Луи Лохнер

Кровавый контракт. Магнаты и тиран: Круппы, Боши, Сименсы и Третий рейх

LOUIS P. L О С H N E R

TYCOONS AND TYRANT

GERMAN INDUSTRY FROM HITLER TO ADENAUER

Оформление художника Е.Ю. Шурлаповой

Предисловие

Цель этой книги – представить по возможности истинную картину отношений между германской индустрией, с одной стороны, и правительством и политическими партиями Германии – с другой, в период, начинающийся с появления на политической арене Адольфа Гитлера и его прихода к власти и заканчивающийся первым сроком правления канцлера Аденауэра.

Основное внимание будет уделено тяжелой промышленности, поскольку она играет жизненно важную роль в экономике Западной Европы. Но при этом здесь дан обзор состояния экономической системы Германии в целом со всеми ее сложностями и противоречиями.

В мире сложились некоторые четкие представления о роли германской индустрии, которые можно сформулировать следующим образом: германская индустрия привела Гитлера к власти; германская индустрия поддерживала Гитлера потому, что он обещал уничтожить рабочие профсоюзы; германская индустрия жаждала войны и вступила в сговор с Гитлером, чтобы ее спровоцировать; германская индустрия не оказывала нацизму никакого сопротивления.

Мне было интересно установить, насколько эти представления соответствуют действительности. Дело в том, что я очень хорошо знал Германию, так как работал сначала корреспондентом, а затем в течение четырнадцати лет шефом Берлинского бюро американского информационно-новостного агентства Ассошиэйтед Пресс. За долгие двадцать три года я оброс обширнейшими связями и встречался с влиятельными персонами во всех областях жизни страны моих предков. Служба в качестве военного корреспондента, а затем участие в экономической миссии Герберта Гувера, направленной в Германию и Австрию в 1947 году президентом Трумэном, помогли мне еще глубже понять и прочувствовать Германию и ее проблемы.

Предварительные расспросы показали, что наиболее полная документация по интересующему меня вопросу хранится в архиве Торгово-промышленной палаты в Эссене. Эта организация охотно предоставила мне неограниченный доступ к своим обширным материалам. Меня также заверили, что мои друзья по предвоенным годам, как и власти молодой Федеративной Республики Германии, готовы оказать мне всяческую помощь.

Первым делом я счел нужным подробно ознакомиться с фактическими данными по моей теме и несколько месяцев провел в эссенских архивах. Они снабдили меня множеством интересных фактов, прежде неизвестных широкой публике. Густой слой пыли, осевший на папках, говорил о том, что они обречены на забвение, если кто-то не возьмет на себя труд использовать их.

По опыту работы газетчиком я придавал огромное значение личному общению с людьми. Поэтому, закончив работу в архивах, я предпринял поездки в крупнейшие германские центры, посетив Бонн, Берлин, Гамбург, Бремен, Кёльн, Крефельд, Франкфурт, Мюнхен, Мангейм, Аугсбург, Нюрнберг, Гельдерберг, Штутгарт, Фридрихсшафен и особенно промышленные города Рура: Дуйсбург, Дюссельдорф, Дортмунд, Мюльхайм, Гельсенкирхен, Вупперталь, не говоря уже о самом Эссене. В 1953 году Госдепартамент США организовал мне лекционное турне по 30 городам Германии, где я выступал в американских культурных центрах. Это турне помогло мне еще глубже понять ситуацию в Германии.

Преимущественное значение для меня имели встречи с представителями двух групп промышленников: во-первых, со стремительно сокращающимся количеством капитанов индустрии преклонного возраста, которые занимали командные посты до и во время гитлеровского режима, и, во-вторых, с лидерами молодого поколения, чье умонастроение определяло курс германской индустрии в последующие годы.

В числе представителей старшего поколения, с которыми я беседовал, были следующие персоны (поскольку в Германии почти все лица, занимающие ответственные посты, имеют ученую степень доктора, читатель понимает, что к ним полагалось обращаться «герр доктор»): Хуго Эккенер, Йон Альфред Эдтэ, Фридрих Флик, Абрахам Фровейн, Тео Гольдшмидт, Людвиг Кастл, Герман Келлерман, Лейслер Кип, Клеменс Ламмерс, Рихард Мертон, Георг Мюллер-Орлингхаузен, Альфред Петерсен, Альберт Пич, Пауль и Герман Ройш, Пауль Вальтер Роланд, Альберт Шафер, Мартин Зогемайер, Фридрих Шпенрат, Хуго Штиннес-мл., Фриц Тер Мер и Густав Винклер, а также еще живущие члены бывшего руководства Круппа Альфрид Крупп фон Болен, Фриц фон Бюлов, Арно Гриссман, Фридрих Янссен, Карл Пфирш и барон Тило фон Вильмовски.

Из молодых руководителей индустрии я встречался с Эриком Блюмменфельдом, Бертольдом фон Боленом, Фикко фон Бюлов-Шванте, Феликсом Эрманном, Готтардом фон Фалкенхаузеном, Фрицем Гуммертом, Фрицем Вильгельмом Хардахом, Германом Хобреккером, Максом Порше-мл., Эмилем Поуплиром, Эрнстом фон Сименсом и Рудольфом фон Вальдтхаузеном.

Во время посещения Бонна мне посчастливилось иметь очень интересные беседы и оживленные дискуссии с президентом Теодором Хойсом, канцлером Конрадом Аденауэром, министром экономики Людвигом Эрхардом, министром финансов Фрицем Шафером, министром иностранных дел Вальтером Хальштайном и с главами различных департаментов, в том числе Феликсом фон Эккардтом, Отто Ленцем и Рюдигером Шмидтом.

Неоценимую помощь в сборе информации мне оказывали политические лидеры, бывшие и действующие, к настоящему моменту уже покинувшие Боннское правительство, – Карл Арнольд, Генрих Брюнинг, Август Дресбах, Вилли Айхлер, Эрнст Леммер, Пауль Лобе, Ганс фон Раумер, Эрнст Рейтер, Карл Христиан Шмид, Карло Шмидт, Фридрих Штампфер и Карл Штролин.

Крайне полезными сведениями меня снабдили специалисты по экономике, экономические обозреватели, юридические советники крупных корпораций, работники архива, исполнительные директора и секретари Торговой палаты, личные секретари и технические руководители промышленных предприятий. Среди них – Гельмут Бауэр, Курт Блей, профессор Гоц Брифс, Ойген Бунцль, Генрих Бутефиш, отец Маркус Корман, пастор Арнольд Даненман, Карл Дривер, Генрих Дросте, Курт Дуйсберг, Ганс Фетцер, профессор Ганс Фиккер, Ганс Флашнер, Фридрих Эрнст, Генрих Гаттино, Фердинанд Харекке, Пауль Хансен, Август Хайнриксбауэр, Якоб Херле, профессор Курт Гессе, Лоренц Хоккер, Вальтер Хоффман, Рольф М. Хоппе, Вальтер Хуммельсхайм, Гюнтер Йель, Мартин Йохансон, Отто Йон, Франц Кауфхольд, Артур Клоцбах, Отто Кранцбулер, Вольфганг Кюстер, Эрих Лихтенштайн, епископ Ханс Лили, Шарлотта Людвиг, Фридрих Вильгельм Мевес, Ойген Мундлер, Максимилиан Мюллер-Ябуш, Хайнц Нагель, Отто Фр. Петерсен, Вольфганг Поле, профессор Альберт Принцинг, Ганс Рехенберг, Эггерт Редер, Фриц Зангер, Эрих Шнайдер, Пауль Зете, Бернард Шкродцки, Йоханнес Шафер, Август Шмидт-Виншух, фон Вицлебен, Гельмут Вольтат, Хуго Врицнер и Манфред Цапп.

Приношу свою глубокую благодарность всем этим замечательным людям, а также тем, кого по случайности забыл упомянуть.

Луи П. Лохнер

Глава 1

Беспорядки и апатия начала 30-х годов

Для правильного представления настроения и деятельности лидеров германской индустрии перед приходом Гитлера к власти и во время его диктаторского правления необходимо вспомнить положение, в каком оказался германский народ в начале 30-х годов XX века.

Финансовый крах, произошедший в Нью-Йорке в октябре 1929 года и вызвавший Великую депрессию в США, особенно тяжело сказался на Германии, поскольку она была тесно связана с американской экономикой. Уолл-стрит предоставляла Германии громадные займы, в основном за счет которых она выплачивала репарационные платежи и осуществляла восстановление хозяйства страны после поражения в Первой мировой войне.

Парламентское правительство и без того находилось в крайне тяжелом положении. Ожесточенные дебаты по вопросу принятия плана Янга для окончательного урегулирования германских репараций доходили до политического фанатизма, когда оппоненты подвергались полному моральному уничтожению. Объектом яростных клеветнических нападок стал даже второй президент Веймарской республики фельдмаршал Пауль фон Гинденбург, которому в это время было уже за восемьдесят. 3 октября 1929 года скончался выдающийся германский экс-министр иностранных дел Густав Штреземан. В надежде предотвратить хаос Гинденбург в начале 1930-го убедил нового лидера католической партии центра доктора Генриха Брюнинга принять пост рейхсканцлера. Этот скромный, аскетичный человек, холостяк в возрасте 44 лет, предпочитавший в редкие часы отдыха изучать научные труды по экономике, подверг страну суровой программе дефляции, чем заслужил жестокий эпитет «канцлер голода».

Чрезмерно напряженная обстановка в рейхстаге затрудняла планомерную законодательную деятельность. Непредсказуемые результаты голосования депутатов, представлявших 12 политических партий[1], опрокидывали все прогнозы. Враждебное отношение к правительству Брюнинга достигало такой остроты, что даже столь непримиримые противники, как правые национал-социалисты и левые коммунисты, объединяли голоса, чтобы провалить меры, предлагаемые канцлером.

Брюнинг не видел иного способа спасти германскую демократию, кроме парадоксального – прибегнуть к диктаторским мерам, лично у него вызывавшим неприятие. Статья 48 Веймарской конституции давала право президенту рейха во времена национальной опасности временно приостанавливать действие некоторых основных прав, гарантированных конституцией. С согласия президента Брюнинг ввел кое-какие крайне необходимые меры президентским указом, обойдясь без одобрения парламента.

Здесь не совсем уместно подробно рассказывать об отвратительных интригах, благодаря которым у старого президента зародилось недоверие к этому достойнейшему и мудрому канцлеру. Достаточно сказать, что 30 мая 1932 года, то есть именно в тот момент, когда Брюнинг был на пороге успеха и в стране и за рубежом, его отправили в отставку. Вместо него в июне стал канцлером Франц фон Папен, а в декабре Курт фон Шлайхер, но ни тот ни другой не сумели справиться с трудной ситуацией.

Пока рейхстаг бестолково бурлил и шумел, топчась на месте, в стране нарастало возмущение и разочарование. Быстро следующие друг за другом выборы и роспуски парламента ни одной партии не приносили бесспорного мандата на лидерство.

По Веймарской конституции, предусматривающей пропорциональную представительскую систему, каждая партия получала число мандатов в соответствии с количеством поданных за нее голосов. Депутаты выбирались не прямым голосованием избирателей; каждая партия вносила в свои списки намного больше кандидатов, чем предполагалось выбрать. Порядок внесения своих кандидатов в бюллетень определяло партийное руководство. Естественно, самые «надежные» места предназначались тем кандидатам, которых партия считала самыми важными. Кандидат мог избираться в качестве представителя всей страны или конкретного географического района либо мог быть внесен в оба списка.

Когда становились известны результаты голосования, партийное руководство решало, какой из двух мандатов должен принять прошедший в парламент ее кандидат и на какое место передвинуть следующего по списку кандидата. Эта чрезвычайно сложная и запутанная система выборов только отдаляла политические партии от электората.

У избирателя имелся широкий выбор кандидатов, но избранный представитель не нес перед ним никакой ответственности. Справедливо будет сказать, что Веймарская республика, несмотря на демократическую конституцию, принятую в 1919 году убежденными либералами с самыми благими намерениями, то есть в тяжелейший момент после поражения в войне, все же не стала образцовой демократией. Эта страна, где бюрократия была такой же влиятельной силой, как в Америке во время президентства Франклина Рузвельта, внезапно и без подготовки перешла к республиканскому строю. Чиновничество продолжало играть решающую роль не только в правительстве, но и в политических партиях, в рабочих профсоюзах и в противостоящих им различных организациях работодателей.

Когда на смену имперскому строю пришла молодая германская республика, слово «амтлих» («официально», «официальный»), к которому немцы с детства питали самое глубокое почтение, обеспечивая их послушание и дисциплину, частично утратило свою магическую власть. Однако и до сих пор оно воспринимается крайне серьезно. Любое заявление со словом amtlich (особенно если оно исходит от человека в форме) со стороны правительственной канцелярии, руководства профсоюза, секретариата клуба филателистов или женского кружка кройки и шитья вызывает если не подчинение, то хотя бы уважение.

Партийных функционеров гораздо больше заботила самоотверженная преданность своей партии ее избранных депутатов, чем их ответственность перед избирателями. Фракцьонсцванг (обязательное голосование всей фракции данной партии в соответствии с решением ее большинства или с мнением руководителя фракции) вынуждало депутата под страхом исключения из партии голосовать против своей совести. Депутат католической партии Центра Адам Штегервальд, бывший премьер-министр Пруссии и министр труда, назвал рейхстаг Интерессантенхауфен, имея в виду, что он защищает не принципы, а интересы особых групп.

Население страны было недовольно работой парламентариев. Оно потеряло веру в способность править страной тех институтов, которые само создавало для защиты своих особых интересов – в частности, для защиты интересов профсоюзов. Они не были коррумпированы, просто стали слишком бюрократичны, а потому и слишком неповоротливы и не умели энергично действовать в критические моменты.

Социал-демократическая и центристская партии больше других чувствовали свою ответственность за руководство молодой Веймарской республики. Но они устали, как устают и американские политические партии, когда слишком долго находятся у власти, и оказались не способны предложить конструктивные идеи, которые обнадежили бы народ. Буржуазные партии справа от центра – демократическая и консервативная – были истощены непрерывной борьбой. Деловой мир видел, что усиливающийся политический хаос наносит страшный вред их интересам, и все чаще и настойчивее требовал «твердой руки».

Промышленность приходила в упадок. Тысячи предприятий либо полностью закрывались, либо сокращали рабочий день и даже неделю. Количество безработных составляло от шести до семи миллионов; вместо созидательной работы люди целыми днями стояли в очередях за жалким пособием по безработице. Это был период безнадежности, апатии и отчаяния. Угрожающе росло сочувствие коммунистическим идеям.

Хуже всего была ситуация в Рурском промышленном районе. В этом центре германской индустрии у шахт скапливались громадные насыпи добытого угля, который не находил сбыта. Владельцы угледобывающих предприятий не могли платить своим кумпелс[2].

Следует помнить, что уголь – основа основ всей промышленной системы Рура. Даже сегодня Западная Германия обладает 35 % всех залежей угля Западной Европы и 70 % коксующегося угля. Больше нигде в Европе не добывается уголь столь высокого качества. Синонимом Рура стала еще одна крупнейшая отрасль промышленности – сталелитейная, основанная на крайне дешевом угле и газе.

В Руре имелись шесть огромных металлургических концернов. Это, во-первых, «Стальной трест», объединение семи больших металлургических предприятий с томасовскими, мартеновскими и электрическими печами. Во-вторых, всемирно известный концерн Круппа, который неправомерно связывают только с производством оружия. В-третьих, акционерное горно-металлургическое товарищество «Гуте Хоффнунгсхютте Акциенферайн фюр Бергбау унд Хюттенбетриб», в дополнение к своей разветвленной деятельности в районе Рура сотрудничавшее с машиностроительными заводами Аугсбурга и Нюрнберга (концерн М.А.Н., расположенный на юге Германии). В-четвертых, акционерная горно-металлургическая компания Хёша в Дортмунде. В-пятых, семейный сталепрокатный концерн наподобие крупповского «Клёкнер-Верке». И наконец, в-шестых, завод «Маннесман Рёренверке», в основном производящий трубы.

Кроме этих шести гигантов, было еще два концерна, у которых имелись значительные заводы в Руре, но основное производство находилось в других районах Германии, – это концерны «Отто Вольф» и «Фридрих Флик».

В начале Второй мировой войны эти восемь предприятий Рурского района в целом производили 16 млн тонн стали. Для обеспечения бесперебойных поставок первоклассного угля и железной руды, необходимых для высококачественной продукции, каждый из них владел большими угольными и железными рудниками.

Но в начале 30-х годов эта мощная индустрия находилась в опасном положении. Из-за отсутствия заказов приходилось закрывать одну домну за другой. Понятно, что с каждым днем и рабочими и хозяевами предприятий все больше овладевало уныние. Вообще вестфальцы народ трудолюбивый, рассудительный, с устоявшимися взглядами на жизнь, не склонный к поспешным заключениям, поэтому они не легко поддаются политической агитации. Теперь же безработные массы, которым нечем было заняться, начали внимательнее прислушиваться к коварным речам коммунистических ораторов, призывающих «прогнать дымящих баронов»[3].

Третьей высокоразвитой и важной отраслью промышленности Рура была химическая. Профессор Норман Дж. Г. Паундс говорил: «Химическая промышленность родилась непосредственно из побочных продуктов перегонки каменного угля. Ресурсы рурских угольных залежей являются богатейшими в Западной и Центральной Европе, кроме, пожалуй, запасов в Верхней Силезии [в настоящее время находится за железным занавесом]»[4].

Бесчисленные химические заводы, многие из которых входили в конгломерат германских концернов «ИГ Фарбен», тоже оказались втянутыми в воронку Великой депрессии.

Если вспомнить, что предприятия этих трех промышленных отраслей Рура были сосредоточены на территории меньше 200 квадратных миль и что на них обычно работали 567 тыс. рабочих, то легко понять, насколько напряженной была в этой области политическая, экономическая и социальная обстановка в описываемый период. Частым явлением стали волнения, подстрекаемые радикалами крайне правого и левого толка.

Тяжелая ситуация в Германии влияла и на весь континент. Еще в 1919 году непримиримый критик Версальского договора Джон Мейнард Кейнс указывал на тесную взаимосвязь Германии с остальными европейскими странами. Он писал: «Вокруг Германии, как вокруг центрального стержня, группируется вся остальная европейская экономика, и благополучие всего континента напрямую зависит от процветания и предприимчивости Германии. Ускоренно развивающаяся Германия дает рынок сбыта для продукции ее соседей, в обмен на которую Германия обеспечивает по низким ценам их основные потребности в сырье. Статистические данные показывают всю глубину взаимной связи и зависимости друг от друга Германии и ее соседей»[5].

Стоит ли удивляться, что иностранные бизнесмены забрасывали германских партнеров озабоченными вопросами, когда же в стране восстановится спокойная политическая обстановка, чтобы можно было возродить прежние экспортно-импортные отношения. Но германская индустрия ничем не могла их обнадежить.

И в этой обстановке всеобщего тупика отчаяния оглушительно раздался голос провокатора и демагога, обладающего поразительной способностью угодить всем и каждому. Он настолько поражал всех своими топорными ораторскими приемами, непоследовательной логикой, чрезмерным употреблением общих фраз, грубыми манерами, отсутствием каких-либо личных достижений, поверхностным образованием и превратным представлением об истории, не говоря уже о чудовищно нелепых ритуалах, придуманных им для своего продвижения, что большинство убежденных демократов, включая интеллектуальную элиту профсоюзов и социал-демократической партии, не принимали его всерьез – пока не стало слишком поздно. К моменту, когда они очнулись от легкомысленного представления о Гитлере как о какой-то комической фигуре в духе Чарли Чаплина, он успел создать самое мощное политическое движение в современной истории.

Алан Буллок всем нам оказал огромную услугу, описав Гитлера как дьявола, кем он и был на самом деле[6].

Мне доводилось разговаривать с Гитлером, наблюдать за ним вблизи и видеть его в действии. Я считаю анализ Буллока в его книге «Дер Фюрер» самым выразительным и убедительным из всех опубликованных до сих пор. Для понимания причин возвышения и правления Гитлера необходимо отбросить все предубеждения и честно признать, что Гитлер был своего рода гением – да, злым и безнравственным гением, чья растущая мания величия привела его к безумию, но тем не менее гением, в ком жил истинный дьявол, вселивший в него энергию и полное отсутствие какой-либо морали. Человеку его типа, обладающему ораторским даром и оказавшемуся в тяжелейшей ситуации, с какой германская нация столкнулась в начале 30-х годов, не стоило труда воспользоваться этим положением молодой Веймарской республики, тем более что она не получила необходимой поддержки со стороны иностранных государств. Отчаявшийся народ всегда ищет мессию, что мы видели на примере штата Луизиана и ее губернатора Хьюи Лонга. И это ожидание захватывает даже интеллектуальную элиту, если во времена нестабильности и неуверенности в завтрашнем дне на политической арене появляется человек, который интуитивно находит нужный психологический подход и объявляет себя спасителем нации. Вообще человек абсолютно уверенный в себе и обладающий неиссякаемой энергией неизменно привлекает к себе интеллектуалов.

Адольф Гитлер рисовал прекрасное будущее объединенной нации, свободной от борьбы политических партий, от классовой борьбы, от угрозы безработицы, от иностранного вмешательства, гордо занимающей «подобающее ей место» среди других народов, признающих ее права и законы.

Глава 2

Отношение к Адольфу Гитлеру

Результаты выборов в рейхстаг в сентябре 1930 года стали сенсацией для многих германских бюргеров. Представители движения, возглавляемого Адольфом Гитлером, которого большинство политиков не принимали всерьез, составили вторую по численности партийную фракцию в республиканском парламенте. Вместо жалких 12 мандатов из 470, которые национал-социалисты получали с 1929 года, теперь у них оказалось 107 мандатов! Этот прорыв особенно впечатляет на фоне того факта, что социал-демократическая партия, только за два года до выборов ставшая влиятельнейшей партией в стране, впервые с момента принятия Веймарской конституции увидела среди депутатов всего одного из своих представителей – Германа Мюллера.

Отныне никто уже не мог отмахнуться от нацистов как от шумного и вздорного меньшинства в парламенте. Стало ясно, что их движение получило широкую поддержку во многих областях Германии. Каждому немцу предстояло определить свое отношение к этому странному ефрейтору, австрийцу по рождению, который делал пробор справа, говорил на баварском диалекте, доходил до исступления во время публичных выступлений и сделал претенциозное приветствие «Хайль Гитлер!» обязательным для 6,5 млн своих приверженцев, а затем и для всей нации, составляющей 65 млн.

Самозваный фюрер, то есть лидер, доказал свое политическое чутье даже названием, которое он дал основанной им партии: национал-социалисты. Блестящее соединение контрастных, взаимоисключающих понятий! Оно сразу привлекло внимание всех классов общества и всех политических групп.

Гитлер предложил идею, привлекающую всех, кого не удовлетворял интернационализм двух главных левых партий. Среди этих примитивных патриотов были миллионы военных ветеранов. К ним он обращался особо: «Я один из вас. Как и вы, я сражался в окопах. Я не из высших чинов, а такой же солдат, ветеран, как и вы. Я – неизвестный солдат».

«Может, он поймет наши проблемы лучше, чем интеллектуалы и аристократы, которые правили нами до сих пор, – думали многие. – Ведь он такой же фронтовик, как и мы».

Для недовольной буржуазии у него тоже находились нужные слова: «Все наши беды происходят от Версальского договора, навязанного нам группой коварных интернационалистов, в основном евреев. Я не только аннулирую Версаль, но и очищу наше общество от предателей».

Его яростная критика Версальского договора гарантированно вызывала в слушателях взрыв безрассудных эмоций. Те же, кто считал для себя неприличным присоединяться к его шумным демонстрациям, потихоньку признавались, что отдадут свои голоса этому смелому и решительному противнику договора, подчеркивающего поражение Германии и приведшего к долговременному унижению всего народа.

Благодаря своему редкому дару угождать всем и всякому, Гитлер сумел привлечь в свой лагерь даже убежденных монархистов, никогда не одобрявших Веймарскую республику. Мне известно о его обещании и германскому принцу Вильгельму, и баварскому кронпринцу Рупрехту восстановить в стране монархию, если он придет к власти. Оба поверили его торжественному обещанию, но, как и многие другие, позднее поняли, что их попросту нагло обманули. А пока в монархических кругах поговаривали, что энергичный молодой лидер нацистской партии сможет сделать то, что оказалось не по силам дряхлому президенту-фельдмаршалу.

До сих пор основная масса населения поддерживала социал-демократов и католическую партию Центра, а также их профсоюзы – Альгемайне Дойче Геверксшафтс-Бунд (Всеобщую конфедерацию профсоюзов) и Христлихе Геверкшафтен (Христианские профсоюзы). Но неустанная гитлеровская агитация внесла разброд в ряды их лидеров.

Фридрих Штампфер, член рейхстага от социал-демократов и главный редактор газеты «Форвартс», осенью 1932 года посетил полномочного представителя Советской России в Германии Льва Хинчука. Он просил его воздействовать на германских коммунистов и убедить их присоединиться к борьбе против Гитлера. Хинчук обещал ему подумать, считая нужным прежде проконсультироваться с Москвой. Через несколько дней его секретарь по связи с прессой принес ответ: «Простите, но прежде, чем победит коммунизм, к власти должны прийти нацисты».

Исполнительный комитет социал-демократической партии направил конфиденциальный запрос Всеобщей конфедерации профсоюзов, спрашивая, не следует ли в целях предотвращения государственного переворота Гитлером объявить всеобщую забастовку, как это было успешно сделано для разгрома капповского путча против Веймарской республики в 1921 году. Ответ был следующий: тщательный анализ показал, что за время Великой депрессии примерно одна треть членов партии перешла на сторону коммунистов; еще одна треть уже марширует в колоннах под знаменами с фашистской свастикой; и только треть осталась верна идеям социал-демократии. Всеобщую забастовку проводить нецелесообразно, ибо для ее успеха необходима солидарность всех членов партии. Если же забастовка провалится, то рухнет последний бастион против рабочего радикализма – умеренных социалистов, которые пока еще занимали главное положение в профсоюзах.

Получив отказ руководства конфедерации, социал-демократы обратились с просьбой о призыве к всеобщей забастовке к профсоюзным лидерам Саксонии, считавшейся самой радикальной из земель федеративной Германии. Но и те отклонили эту идею, мотивируя тем, что при семи миллионах безработных предприниматели без труда наймут штрейкбрехеров, в результате чего ожидания, возлагающиеся на самое мощное оружие рабочего движения, окажутся иллюзорными.

Обе группы, к которым обращались социал-демократы, подчеркивали, что их сторонники не располагают никаким оружием, тогда как, судя по уличным потасовкам нацистов, по нашумевшему убийству в Потемпе[7] и дракам в пивных, они хорошо вооружены. Руководство профсоюзов считало, что борьба в столь неравных условиях равносильна самоубийству.

Для многих лидеров социал-демократов, истощенных длительным противостоянием с левыми и правыми врагами Веймарской республики, отказ рабочего движения от борьбы стал последней каплей. Упав духом, они начали приспосабливаться к фактическому положению дел. Как убежденные демократы, говорили они, мы не можем идти против воли народа. Если им нравится нацизм, пусть Гитлер попробует править страной. Согласно демократической конституции, партия, получившая большинство в рейхстаге, имеет право выдвинуть своего кандидата на пост канцлера. Если верх возьмет партия Гитлера, как истинные демократы, мы вынуждены будем смириться с этим фактом. Такое логическое обоснование позволило позднее Йозефу Геббельсу высокомерно заявить: «Мы воспользовались демократическими принципами, чтобы расправиться с самой демократией!»

Большинство социал-демократов успокаивали свою совесть примерно такими рассуждениями: «Уже через несколько месяцев станет ясно, что нацисты просто не в состоянии править страной», «Пусть Гитлер попробует руководить, скоро он кончит полным провалом» или «Эти нацисты тоже каши не сварят».

Пауль Лобе, убежденный социал-демократ, который непримиримо боролся против нацизма и одним из первых оказался в концлагере, бывший президент рейхстага, то есть его спикер, грустно и вместе с тем с иронией признавался в своих мемуарах: «Вряд ли можно сказать, что в эти недели политические партии, в том числе социал-демократическая, и профсоюзы проявляли бдительность и отвагу. По вопросу, может ли упорное сопротивление предотвратить захват власти нацистами, существовали самые противоречивые мнения. Большинство наших приверженцев ожидали активного сопротивления, но лидеры были убеждены в бесполезности кровавого противостояния. В результате все партии одинаково смирились с поражением»[8].

В разговоре со мной Пауль Лобе вспомнил в качестве характерной черты того периода, как Отто Вельс, председатель германской социал-демократической партии, надеялся, что правый «Стальной шлем» не позволит Гитлеру захватить власть, тогда как Зигфрид фон Кардорф, бывший в то время вице-президентом рейхстага от правых, возлагал надежды на то, что решительный удар по нацистам нанесет орган левых «Рейхсбаннер»![9]

Адам Штегервальд, министр труда в кабинете Брюнинга и бывший премьер-министр Пруссии, всегда был всеми уважаемым председателем Христианских профсоюзов. Его организация, в основном объединяющая рабочих католиков, как и Всеобщая конфедерация профсоюзов, где преобладали социалисты, с каждым днем становилась все малочисленнее, в то время как нацистское движение набирало все больше и больше сторонников. Штегервальд выбрал тактику поведения, полностью отличающуюся от линии социалистов: он считал возможным и даже целесообразным несколько ослабить движение нацистов, внедрив в него людей, не верящих в нацистские идеалы. И дошел до того, что предложил Христианским профсоюзам целиком присоединиться к национал-социалистам.

Последовавшие затем события прекрасно описал Якоб Райхерт, исполнительный директор Экономической группы, представляющей металлургическую промышленность, в своих показаниях на Нюрнбергском процессе[10]:

«Когда архиепископ Бреслау, являющийся в то время кардиналом германской католической церкви, узнал о намерениях Штегервальда, он пригласил его на аудиенцию. Профсоюзного лидера ожидала встреча не только с кардиналом, но и с группой церковных иерархов. Он всеми силами пытался убедить служителей церкви в необходимости присоединиться к сторонникам Гитлера.

Но те оставались при своем мнении. Тогда Штегервальд пустил в ход последний козырь. «Такая возможность предоставляется нам только один раз, – предостерег он. – И если мы сейчас не присоединимся, значит, упустим наш единственный шанс».

На что уязвленный кардинал, по словам Райхерта, сухо молвил: «В таком случае, Адам Штегервальд, мы окажемся в достойной компании. Дьявол искушал Иисуса Христа, приведя его на высокую гору и показав ему все царства мира и славу их. Но он тоже отказался от единения с ним».

Эти слова образумили Штегервальда. С тех пор он стал непримиримым противником Гитлера. Военная администрация американской оккупационной зоны Германии назначила его начальником окружного управления Вирцбурга, где он и служил до своей смерти в декабре 1945 года.

Хотя далеко не все лидеры католической партии Центра готовы были последовать за Штегервальдом, многие считали, что нужно позволить Гитлеру взять на себя ответственность за страну, что, как они надеялись, отрезвит его. Зная об этом, канцлер Брюнинг с одобрения своих товарищей по центристской партии неоднократно заявлял о недопустимости вхождения фюрера в коалиционный кабинет министров. Но его призывы не имели успеха.

Еще одна большая политическая группа, с опасением наблюдавшая за возвышением Гитлера, была немецкая национальная народная партия (Дойч-Нацьонале Фолькспартай). Во время злосчастного руководства Альфреда Гугенберга эта партия стала ослабевать. Одна фракция уже откололась, как и множество других политических групп вроде немецкой консервативной партии (Дойч-Консервативе Партай) во главе с Готфридом Тревиранусом. Остальных грозили поглотить нацисты с их неуемной энергией.

С 1909 по 1918 год Гугенберг был председателем правления директоров концерна Круппа, но к началу 1917 года нарушил его священную традицию держаться в стороне от политики и начал скупать различные газетные издательства и информационные агентства. Его освободили от должности, и он приобрел прозябавшую в нужде берлинскую газету «Локал-Анцфгер». Так началась его карьера в столице Германии, и вскоре он стал влиятельным издателем, владельцем огромной кинокомпании УФА и главой немецкой национальной народной партии. Он был типичным образцом немецкого бизнесмена, поздно вошедшего в политику. Крепкий и коренастый, с седым ежиком волос, он представлял собой довольно нелепую фигуру во фраке и с торчащими в стороны кончиками усов, как у бывшего имперского сержанта по строевой подготовке.

Гугенберг льстил себя надеждой, что сможет подчинить Гитлера. Как и многие наивные состоятельные немцы, он считал, что с деньгами можно добиться всего чего угодно. Он признавал, что у фюрера есть одно необходимое качество для политического успеха: Гитлер был способен завоевать доверие масс, хотя и не обладал обаянием. С другой стороны, Гугенберг глубоко презирал окружающую Гитлера грубую чернь, которая, по его мнению, не способна руководить государством. «Пусть Гитлер обеспечит массы, – говаривал он в кругу доверенных лиц, – а уж мы обеспечим мозги».

Для сомневающихся среди гугенбергских консерваторов у него была наготове такая оценка: «Нацисты как молодое неперебродившее вино; но когда процесс ферментации закончится, они утихомирятся».

Предвосхищая возможную коалицию нацистов с центристами, 11 октября 1931 года он организовал на водном курорте в Гарцбурге, что находится в горах Гарца, совместную встречу националистов всех оттенков, куда пригласил Гитлера с колоннами его марширующих в форме сторонников. Для всех нас, кто присутствовал на Гарцбургской встрече в качестве наблюдателей, было ясно, что Гугенберг просчитался. Гитлер весьма охотно использовал Гугенберга, а вот Гугенбергу не дано было использовать Гитлера. Спустя неделю фюрер устроил собственное шоу в Брауншвейге, которое ясно продемонстрировало, где находится реальная сила лагеря националистов.

Лидеры германской промышленности, в отличие от среднего и рабочего класса, не спешили сходиться с Гитлером и его движением. Правда, за несколькими исключениями. Владелец электрохимического завода в Баварии Альберт Пич еще с 1923 года время от времени ссужал

Гитлеру по 100 марок (250 долларов). Также нацистам оказывали финансовую поддержку Карл Бехштейн, производитель фортепьяно и пианино, коммерческий советник Гуго Брукман из Мюнхена, издатель трудов Хьюстона Стюарта Чемберлена. Но в мире промышленников это были мелкие сошки. В Руре самый богатый акционер «Стального треста» Фриц Тиссен уже в начале 30-х годов проникся сочувствием к нацистам и уговорил местного магната, старика Эмиля Кирдорфа, связать свою судьбу с лидером движения «коричневорубашечников».

Однако в целом крупные промышленники не интересовались Гитлером до выборов в рейхстаг в 1930 году, наглядно показав, что к этому буйному человеку стоит внимательнее приглядеться.

Обычно промышленники игнорировали политику. Для того чтобы быть в курсе политической ситуации, они пользовались услугами своих специальных репортеров или референтов, получающих жалкие гроши. К чему заниматься этим лично? Гораздо важнее управлять предприятиями, приносящими огромные прибыли, чем читать или слушать о бесконечной болтовне в рейхстаге, которая представлялась им из рук вон плохо организованным бизнесом. Политику они воспринимали как необходимое зло. Многие, а может, и большинство формально принадлежали к какой-нибудь партии. Но участвовали в политике лишь для конкретных целей. Однако в принципе им было свойственно полное равнодушие к политике.

Мало кто из них удосужился прочитать «Майн кампф» – и в этой ошибке они были заодно с миллионами немцев и иностранцев[11].

Когда наконец магнаты встревожились, то заинтересовались экономической программой Гитлера. Но в лучшем случае она была просто непонятна. Гитлера экономика не заботила. Хотя он невероятно ловко наживал деньги и любил их тратить, но никогда не вникал в суть экономического процесса. Если против какого-нибудь его любимого проекта раздавались разумные возражения, он отвечал специалистам и другим сомневающимся в практичности его мер: «Это должно быть сделано потому, что должно». Он старался лично не склоняться ни к каким конкретным экономическим взглядам, предпочитал обсуждать финансовые, деловые и производственные проблемы в самых общих чертах. А вот эксцентричному экономисту Готфриду Федеру удалось добиться такого доверия Гитлера, что тот сделал его экономическим теоретиком нацистской партии. Федер придерживался средневековой идеи о том, что взимать проценты аморально. Магнаты опасались, как бы он не занял ответственный пост, позволявший ему осуществить на практике свои планы.

Двое нацистов, один из которых принадлежал к иерархической верхушке, а второй был успешным журналистом, на взгляд деловых людей, отличались сравнительным здравомыслием. Грегор Штрассер – один из организаторов нацистской партии, скромный рабочий лидер, отлично разбирающийся в бизнесе и индустрии. Промышленники сочли необходимым помочь ему и усилить его положение в противовес «дикарям», составляющим окружение Гитлера.

Другой – Вальтер Функ, главный редактор берлинской консервативной газеты «Бёрзенцайтунг», ежедневного издания, посвященного финансам, бизнесу и индустрии. Он втайне вступил в ряды нацистов, продолжая свою работу, как делали многие нацисты, и попутно держал экономическое новостное издание. Приняв многие положения нацизма, в экономике он придерживался более или менее «нормальных» взглядов. Поэтому деловой мир счел его достойным поддержки как еще одного противовеса радикализму Готфрида Федера[12].

И Штрассер, и Функ получали скромные субсидии от промышленников – не слишком большие, но достаточные, чтобы они могли поделиться своими взглядами с товарищами по нацистской партии в расчете повлиять на них и направить экономику в умеренное русло.

В Берлине жил человек, которого знали все промышленные бароны и который считался необыкновенно гибким политиком и экономистом – «финансовый гений» Ялмар Шахт. «Уж он-то знает, что происходит, – говорили промышленники. – У него самые обширные связи. Интересно, что он думает о Гитлере?»

Шахт, основатель немецкой демократической партии и потенциальный кандидат на пост президента рейха, в 1930-м был назначен президентом Рейхсбанка, присутствовал на гарцбургском конклаве «национальной оппозиции», и теперь его часто призывали в штаб Гитлера, расположившийся в берлинском отеле «Кайзерхоф», буквально в нескольких шагах от канцелярии рейха. Этот умный и лукавый экс-президент Центрального эмиссионного банка Германии увидел в Гитлере победителя и поставил на нацистов, неудержимо рвущихся на политическую вершину страны.

Еще 29 августа 1932 года Шахт, в частности, писал Гитлеру:

«Своим письмом хочу заверить Вас в моем неизменном сочувствии в связи с серьезными препятствиями. Я знаю, Вы не нуждаетесь в утешении… Однако в этот тяжелый период Вы оцените признания в искренней дружбе. Ваше движение набирает силу благодаря его крайней справедливости и необходимости, так что победа в том или ином виде просто не может не прийти к Вам.

Где бы мне ни пришлось работать в ближайшем будущем, Вы можете полностью рассчитывать на меня как на Вашего преданного помощника»[13].

12 ноября 1932 года он писал нацистскому лидеру:

«Позвольте мне лично поздравить Вас с тем, что Вы стали придерживаться твердой линии сразу после выборов. Я нисколько не сомневаюсь в том, что такое развитие событий может закончиться только одним – Вашим назначением на пост канцлера…

Я полон уверенности в этом, поскольку вся нынешняя система обречена на гибель».

Видимо, Шахт просто не нашел места для упоминания об этих письмах в своих мемуарах[14].

Те, кто знал Шахта, самой сильной чертой его характера считали присущую ему амбициозность. Он полагал стать спасителем Германии после полного провала нацистов на государственном поприще. Поэтому можно с уверенностью сказать, что его преданность к Гитлеру была не такой наивной, как казалось. И приведенные здесь отрывки из его писем, возможно, следует понимать в свете его амбиций.

Сейчас уже весь мир знает, что позднее Шахт, как и Тиссен, горько жалел, что предал свое прошлое и поставил свои способности и знания на службу антидемократическому движению такого же честолюбивого деспота, как и он сам. Он противостоял нацистской иерархии как президент гитлеровского Рейхсбанка и министр экономики, боролся с финансовыми мерами, которые считал губительными для немецкой экономики, и поддерживал постоянную связь с группой, боровшейся за свержение Гитлера и его сторонников. Конец гитлеровского режима он встретил в концентрационном лагере. Нюрнбергский суд оправдал его.

Но нельзя отрицать, что в тот момент позиция Шахта оказала огромное влияние на мечущийся в поисках опоры деловой мир. То, что он поддержал политику Гитлера, значительно умножило число сторонников нового хозяина.

Некоторые осторожные промышленные магнаты продолжали состоять членами немецкой народной или немецкой национальной партии, но при этом втайне получали удостоверения личности, подтверждающие, что они являются членами национал-социалистического движения. Другие считали достаточным, чтобы в нацистскую партию вступил один из членов правления директоров их предприятия, что позволяло им обоим быть в курсе всех событий, а также – в случае прихода Гитлера к власти – доказать, что «они всегда были за него». Но таких было не так много.

6 ноября 1932 года, во время недолгого пребывания Франца фон Папена на посту канцлера, в результате очередного роспуска рейхстага, характерного для этого беспокойного периода, немецкий народ снова отправился на выборы. Впервые после ошеломляющего успеха Гитлера на выборах в сентябре 1930 года, его партия потерпела серьезный провал. Количество ее делегатов, прошедших тогда в парламент, снизилось с 230 из 680 до 196 из 584, то есть упало с 37,3 до 33,1 %.

Вскоре после выборов Вильгельм Карл Кепплер, один из главных экономических советников Гитлера, в надежде помочь нацистам подняться, составил письмо с рекомендацией назначить Гитлера канцлером. Он предложил крупным промышленникам подписать его и передать президенту Гинденбургу. Это письмо имело непредвиденные последствия: оно сыграло важную роль в главном Нюрнбергском судебном процессе[15] по военным преступлениям и вновь неожиданно всплыло во время выборов в бундестаг 1953 года. В обоих случаях его рассматривали как предполагаемое доказательство того, что германские промышленники решили навязать Гитлера Гинденбургу против его желания.

В предложенном Кепплером тексте письма говорилось следующее:

«Ваше Высокопревосходительство, глубокоуважаемый господин Рейхспрезидент, мы, нижеподписавшиеся, подобно Вашему Высокопревосходительству, вдохновленные страстной любовью к немецкому народу и к родине, с большой надеждой приветствуем фундаментальные изменения в работе правительства, к чему расчистило дорогу Ваше Высокопревосходительство. Совместно с Вашим Высокопревосходительством мы подтверждаем необходимость независимости правительства от парламента, выражающуюся в идее президентского кабинета, сформулированной Вашим Высокопревосходительством[16].

Итоги выборов в рейхстаг, прошедших 6 ноября, показали, что нынешний кабинет, в чьих благородных намерениях немецкий народ не сомневался, не получил достаточной поддержки курса, которому он предполагал следовать, тогда как указанная Вашим Высокопревосходительством цель поддерживается основным большинством немецкого народа, кроме коммунистической партии, отрицающей государство. Против нынешнего парламентского партийного режима выступают не только немецкая национальная партия и близко стоящие к ней небольшие группы, но также и национал-социалистическая рабочая партия. Тем самым все они одобряют цель Вашего Высокопревосходительства.

Мы считаем это событие чрезвычайно отрадным и находим недопустимым, чтобы достижение Ваших целей было сорвано, если позволить правительству и дальше существовать в форме, признанной неэффективной.

Становится ясным, что частые роспуски рейхстага, за которыми следуют новые выборы с еще более ожесточенной борьбой партий, необходимо заменить не только политической, но и экономической устойчивостью и стабильностью. Однако также ясно, что любое изменение конституции, не поддержанное широкими массами, приведет к дальнейшему ухудшению экономической и политической ситуации и к упадку морального духа.

Поэтому мы считаем долгом своей совести верноподданно просить Ваше Высокопревосходительство, чтобы для достижения поддерживаемой всеми нами цели Вашего Высокопревосходительства был создан такой кабинет, в результате деятельности которого правительство обретет наиболее мощную народную силу.

Мы, промышленники, свободны от каких-либо политических пристрастий. В национальном возрождении, охватившем сейчас весь наш народ, мы с надеждой видим зарю того времени, когда благодаря устранению классовых противоречий укрепятся необходимые основы для восстановления немецкой экономики. Мы сознаем, что это восстановление потребует огромных усилий и жертв. Но эти жертвы будут с готовностью принесены лишь в том случае, если руководящие посты в правительстве будут занимать представители самой массовой части народного движения.

Передача лидеру крупнейшей национальной группы ответственного руководства президентским кабинетом, составленным с участием наилучших по своим деловым и личным качествам деятелей, устранит недостатки, свойственные любому массовому движению, и привлечет к сотрудничеству миллионы людей, которые пока что остаются в стороне.

В полном доверии к мудрости и к чувству тесной связи с народом Вашего Высокопревосходительства мы выражаем Вашему Высокопревосходительству наше глубочайшее уважение».

Один американский следователь подтвердил в Нюрнберге, что копия этого документа была обнаружена в руинах здания кёльнского банка Штайна, партнером которого был барон Курт фон Шрёдер. К нему были прикреплены два списка с именами, в одном из которых числилось 40, а в другом 38 воротил делового мира, причем многие находились в обоих списках. Многие имена были помечены крестиком или буквами, после некоторых стоял знак вопроса.

Несомненно, документ подписал Ялмар Шахт. Карл Фридрих фон Сименс и Пауль Силверберг, чьи имена встречаются в обоих списках, высказались против этой идеи и отказались подписать письмо. Однако они были названы в числе тех, кто действительно подписал его. Тщательное изучение архивов Круппа не дало никаких доказательств того, что Густав Крупп фон Болен получил это письмо или подписал его. Фриц Тиссен, Август Роштерг, Фридрих Рейнхардт и Курт фон Шрёдер, чьи имена тоже фигурировали в обоих списках, вполне могли его подписать. Появление большинства других имен в списках трудно объяснить.

Была ли эта петиция отправлена президенту Гинденбургу? Доказательств этому не имеется. А если была, то чьи же подписи под ней стояли? Недавно Шахт на прямо заданный вопрос ответил, что желание подписать ее выразили всего несколько крупных магнатов. Более чем невероятно, чтобы Пауль Ройш, Альберт Фёглер и Роберт и Карл Бош согласились поддержать своим авторитетом идею Кепплера.

Предположим, что петиция была доставлена адресату. Почему в таком случае практичный Йозеф Геббельс не счел нужным использовать этот факт в своей пропаганде? Ведь не побоялся же он заявить, что Гитлера поддерживали все промышленники, хотя петиция была подписана всего тремя или четырьмя именами. Но вот письмо, которое так и не было отправлено рейхспрезиденту, он опубликовать не решился.

Таким образом, составленное Кепплером письмо утратило свою ценность как предполагаемое доказательство позиции немецких промышленников.

Однако остается вопрос: как могло случиться, что Кепплер возымел эту смелую инициативу? Для этого должны быть серьезные причины. Их легко найти в убежденности деловых и промышленных кругов, что

Германию ждет неминуемая катастрофа, которую невозможно предотвратить традиционными мерами, поскольку они не соответствуют масштабам бедствия.

Сегодня, двадцать лет спустя, трудно представить овладевшие немецким обществом уныние и панику. Я спрашивал тех ветеранов германской индустрии, с кем мог встретиться, об их настроении в конце 1932 года. Они утверждали, что никому из них и в голову не приходило сделать Гитлера диктатором; они вовсе не были уверены в том, что нацистский лидер отвечал требованиям момента. Правда, он был непримиримым противником коммунизма, к тому же, казалось, обладал необыкновенным авторитетом в Германии.

Эти люди были уверены, что, когда Гитлер станет канцлером, его буйные сторонники поутихнут и успокоятся. На это указывал пример социал-демократов, которых при кайзере называли не иначе как дикарями: как только Веймарская республика возложила на них ответственность за страну, они стали серьезными государственными деятелями. Промышленникам требовалась политическая стабильность. Необходимо было что-то делать – и Гитлер обещал принять меры. Все что угодно ради перемен – и Гитлер обещал все изменить. Они боялись прихода коммунистов – и Гитлер обещал истребить их.

Жажда перемен в Германии ничем не отличалась от требования перемен в Соединенных Штатах, благодаря чему в 1932 году на первый план вышел Франклин Рузвельт, а в 1952-м – Дуайт Эйзенхауэр.

Президент Гинденбург во время истории с письмом Кепплера был еще не до такой степени дряхлым, чтобы вручить бразды правления этому «богемскому ефрейтору, который в лучшем случае может служить почтмейстером», как он однажды выразился. Поэтому, когда фон Папен потерпел неудачу, он назначил канцлером генерала Курта фон Шлайхера. Только после того, как этот военный политик тоже не справился с задачами, «придворная камарилья», которая и не думала удалять из политической верхушки пронырливого фон Папена, обступила старого президента и убедила его повернуться лицом к нацистам.

Привели ли Гитлера к власти именно промышленные круги? Еще до того, как промышленники стали проявлять интерес к Гитлеру, он уже имел политическое влияние и стремительно рвался к власти, когда они начали помогать ему. До 1933 года его партия в основном была движением «маленьких» людей, а не верхних слоев общества. Гитлер достиг бы своих целей и без промышленных кругов. Истинные размеры их финансовой помощи Гитлеру будут рассмотрены в главе 5.

Глава 3

Главные фигуры германской индустрии

Итак, немецкие промышленники становятся монолитной группой – безжалостной, воинственной, склонной к интригам, чуждой интересам культуры, полностью лишенной идеалов, занимающейся исключительно наращиванием состояния, в чем они истинные мастера.

Прежде чем идти дальше, очень важно проверить справедливость этого стереотипа, для чего имеет смысл ближе ознакомиться с жизнью людей, которые занимали главенствующее место в германской индустрии в рассматриваемый период истории немецкого общества. Именно они несли основное бремя ответственности за промышленный сектор немецкой экономики; и тысячи их менее известных коллег придерживались проводимой ими линии.

Какими были эти лидеры? Каким было их прошлое? Что сделало их такими влиятельными? Как они представляли себе авторитет, лидерство, ответственность за общее благо? Чувствовали ли они свой долг перед обществом? Какие у них были интересы, помимо бизнеса?

Помещенные ниже очерки содержат ответы на эти вопросы. Мой выбор одиннадцати немецких промышленных магнатов определялся выявлением только подлинных документов. Поэтому он далеко не исчерпывающий.

Густав Крупп фон Болен унд Гальбах

Почти автоматически первым вспоминается Густав Крупп фон Болен унд Гальбах. И этому есть причины. Он был супругом Берты Крупп. Три поколения ее предков создали самую мощную промышленную империю Европы. Старший представитель каждого поколения получал титул Пушечного короля (Дер Каноненкёниг). Крупповская сталь, которая шла не только на изготовление орудий, была образцового качества, и фирменная торговая марка в виде трех колец являлась гарантией безупречности продукции.

Твердо убежденный в том, что высокие стандарты крупповской продукции надежнее всего можно обеспечить, только удерживая производство и ответственность в одних руках, Альфред Крупп, глава второго поколения, в 1887 году составил завещание, согласно которому концерн Круппа не подлежит делению и его единственным владельцем становится старший по возрасту (и одновременно берет на себя моральный долг заботиться об остальных членах семейства). Условия этого завещания были подтверждены Адольфом Гитлером в 1943 году в так называемом Законе Круппа.

В 1902 году единственным владельцем концерна стала Берта Крупп, старшая дочь представителя третьего поколения Фридриха Альфреда. У нее была еще младшая сестра, однако братьев не было. Это означало, что со смертью четвертого поколения умрет и имя Круппов. Но на помощь пришел кайзер Вильгельм II: он позволил молодому дворянину Густаву фон Болену унд Гальбаху, чье ухаживание благосклонно принимала Берта, присоединить к своей фамилии знаменитую фамилию жены. Кстати, Густав фон Болен был правнуком генерала Уильяма Генри Чарльза Болена, погибшего в битве у Раппаханок в 1862 году, где он сражался на стороне Конфедерации в нашей Гражданской войне. В 1906 году молодой новобрачный стал называться Густав Крупп фон Болен унд Гальбах, а сегодня уже его старший сын законно именуется Альфрид Крупп фон Болен унд Гальбах.

Густав Крупп фон Болен был необычной фигурой в промышленных кругах Германии. Готовившийся к карьере дипломата, не имеющий никакого опыта в бизнесе, он неожиданно оказался во главе гигантского концерна в отрасли промышленности, где царила жестокая конкуренция. Ему противостояли те, чьи отцы создали свои небольшие промышленные империи, либо научные специалисты, чьи изобретения применялись в индустрии, либо люди, которые хотя бы росли и воспитывались в коммерческой среде.

Болен был не предпринимателем, а администратором доставшегося его супруге состояния. Он упорно учился управлять концерном Круппа, для чего пришлось освоить незнакомые ему производственные процессы и подчинить всю свою жизнь расписанному по минутам графику. В результате он производил впечатление робота, а не обычного человека со свойственными ему слабостями и привязанностями.

Он считал себя всего лишь доверенным лицом своей жены, а никак не предпринимателем, что заставляло его быть очень осмотрительным в принятии каких-либо решений, чреватых нанесением ущерба интересам Круппов. Тот факт, что он происходил не из среды промышленников, заставлял его чувствовать себя несколько неуверенным, даже испытывать комплекс неполноценности, однако огромным усилием воли он тщательно скрывал свое состояние. Привыкший к строгим порядкам гражданской службы Германии, он обладал поразительным, порой необъяснимым почтением к власти и ответственным отношением к своему долгу. Он был одинаково глубоко предан аристократу кайзеру Вильгельму II и социал-демократу Фридриху Эберту; равным образом преклонялся перед консервативным монархистом фельдмаршалом Паулем фон Гинденбургом и перед национал-социалистом Адольфом Гитлером. Когда в начале Веймарской республики один из гостей на его приеме позволил себе пренебрежительно назвать Эберта «седельником», намекая на его бывшую профессию шорника, обычно сдержанный хозяин дома вспыхнул и резко заявил, что он не потерпит оскорбительных высказываний о главе государства. Годы спустя в узком кругу знакомых Карл Бош из «ИГ Фарбен» обвинил нацистский режим в коррупции, и Болен заявил, что он категорически против подобных выпадов по отношению к лидеру Германии, после чего демонстративно вышел. Глубоко укоренившееся в натуре Круппа фон Болена уважение к властям объясняется не только опытом гражданской службы – он старался жить буквально по библейской заповеди: «Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога». Сомнения в целесообразности и справедливости распоряжений властей, вероятно, ему и в голову не приходили. Неспособность понять, что приказы, исходящие от людей и нарушающие Священные Десять заповедей, не имеют законной силы, привела его к трагическим ошибкам. Только зная о его комплексе почитания власти, можно понять его единственный ответ на выраженные ему Фрицем Тиссеном соболезнования в связи с гибелью его сына на поле боя: «Мой сын имел честь отдать свою жизнь за фюрера».

Этому человеку, ставшему предпринимателем волею судеб, невозможно отказать в личном мужестве. В январе 1923 года французы оккупировали Рурский бассейн. 31 марта на заводе концерна Круппа в Эссене произошло столкновение между рабочими и французскими военными. Французский лейтенант с одиннадцатью солдатами начали занимать завод, где производились грузовики, и захватывать автомашины, которые отправлялись развозить конверты с недельной зарплатой для рабочих. Произошла стычка, в ходе которой многие получили ранения, а тринадцать рабочих были убиты. Глава концерна присутствовал на похоронах и дважды давал показания в защиту своих рабочих на слушании дела, которое велось французами. В конце апреля Крупп фон Болен присутствовал на заседании Прусского государственного совета, когда получил третий вызов в суд от французских оккупационных властей. Он решил немедленно вернуться в Эссен. Члены совета не рекомендовали ему ехать, так как он не сомневался в своем аресте.

– Но мой долг – защищать моих рабочих, – возражал Крупп.

Он прибыл в Эссен 1 мая и известил об этом французов, но был арестован и обвинен в подстрекательстве к «мятежу». Французы приговорили его к тринадцати годам тюремного заключения в Дюссельдорфе. Но ему пришлось отсидеть только несколько месяцев, так как в это время германское правительство развернуло пассивное сопротивление. По возвращении на завод он был встречен рабочими как победивший герой.

Безусловная покорность властям сочеталась в нем с глубокой преданностью долгу. Своим первым и наиглавнейшим он полагал долг перед родиной. Горячий патриот, он искренне верил девизу: «Право оно или нет, но это мое Отечество».

Вторым по значению долгом он считал свою преданность семейству Крупп, его традициям, рабочим и служащим, а также знаменитым социальным проектам, то есть обеспечению рабочих жильем, медицинской помощью, страхованием и пенсиями.

Кроме того, он считал своей обязанностью честно служить на почетных постах многочисленных организаций, куда его избирали. Среди них самой важной была должность президента Имперского объединения германской промышленности, которое он возглавлял с 1931 по 1934 год.

Он пользовался глубоким уважением рабочих, число которых составляло около 140 тысяч. Он был для них почти культовой фигурой, как и все члены семьи Крупп. Густав фон Болен, известный своей сдержанностью в проявлении чувств, заплакал, когда его жена Берта первый раз навестила его в дюссельдорфской тюрьме – но не от жалости к себе, а растроганный мыслью, что «он стал полноправным членом семьи Крупп».

Однако его отношения с рабочими вовсе не были непринужденными и панибратскими, это были отношения между преданными рабочими и отцом-руководителем. Он действительно прислушивался к их жалобам и предложениям, но вел себя сдержанно и официально. Невозможно было представить, чтобы кто-то мог запросто хлопнуть его по плечу и сказать: «Привет, старина Гус!» В нем всегда чувствовалась незаурядная личность.

Он скрупулезно соблюдал все контрактные обязательства. Его помощники вспоминают множество случаев, когда он пренебрегал советами своих юристов аннулировать контракт, невыгодный для фирмы. «Для меня контракт священен», – коротко отвечал он, прекращая этим все споры. В представлении четвертого по счету Пушечного короля и Версальский договор был таким же обязательным для исполнения контрактом.

Коллеги ценили в нем справедливость и способность устранять разногласия. Большинство из них были жесткими, упрямыми и бескомпромиссными руководителями, поэтому они были довольны, что во главе их объединения стоит человек, при всех обстоятельствах сохраняющий выдержку и достоинство, умеющий тщательно взвесить каждое предложение и всегда готовый к компромиссам. Он не был по натуре конфликтным, воинственным человеком.

Он вызывал у своих коллег-промышленников глубочайшее уважение. Недаром его называли некоронованным королем Рура. Его приглашение посетить семейный особняк Круппов в пригороде Эссена, виллу Хюгель – величественное здание с двумястами комнатами и залами, – было равносильно королевскому приказу.

В бытность мою германским корреспондентом Ассошиэйтед Пресс я как-то был приглашен на виллу Хюгель на ланч. Наша автомашина прибыла к центральному входу в 13:29. Через минуту нас, журналистов, пригласили в огромный приемный зал, где хозяин и хозяйка дома уделили на знакомство с нами ровно десять минут.

Точно в 13:40 распахнулись высокие двери, ведущие в столовую, и нас пригласили к столу. Во время скромного ланча, на который было отведено всего тридцать минут, гости обменивались с хозяевами короткими замечаниями.

В 14:15 нас провели в гостиную, где были поданы кофе и ликер. Выделенное на них время составляло пятнадцать минут. Затем – гудбай, благодарим и ауф видерзеен. Отъезд в 14:30. Все было в высшей степени корректно.

Промышленники, бывавшие на вилле Хюгель на вечерних приемах, рассказывали мне, что в 22 часа к ним неслышно подходил слуга и докладывал: «Ваш автомобиль ждет вас у парадного». Остававшиеся на ночь гости должны были попросить подать им завтрак в постель или завтракать с хозяевами ровно в 7:15. Если они опаздывали на завтрак, то двери в столовую были уже закрыты.

Но требования, предъявляемые Боленом к своим гостям, были не строже тех, которым подчинялся он сам и его домашние. Он никогда не курил, практически был трезвенником, позволяя себе несколько глотков вина лишь в знак любезности по отношению к своим гостям. Его жизнь была расписана по минутам. Единственный отдых – это короткая пробежка на лошади или время от времени поездка в свое австрийское имение.

Дети воспитывались скорее в уважении, чем в любви к отцу. Старые промышленники уверяли меня, что его старший сын Альфрид становился совсем другим человеком, когда оказывался вне наблюдения со стороны отца. «Дети должны быть на виду, но их не должно быть слышно» – этот постулат действовал на вилле Хюгель по отношению к пяти сыновьям и двум дочерям Берты и Густава.

Когда сыновья выросли и, вернувшись после учебы в университете, отважились выказать интерес к политической жизни страны, глава семьи оборвал их фразой «Здесь политика запрещена» («Хир вирд нихт политизирт»).

Подобно многим монархам, воспринимающим своих сыновей как потенциальных соперников, этот промышленный король тоже не доверял своему «наследному принцу» Альфриду. Поэтому, когда в 1939 году Густав Крупп фон Болен заболел прогрессирующим атеросклерозом, а в 1943 году необходимо было возложить ответственность за соблюдение интересов Круппов на Альфрида, молодой человек оказался недостаточно подготовленным, хотя и работал в концерне с 1935 года.

Отношение Болена к Гитлеру, часто озадачивающее и его друзей и врагов, определялось его характером и прошлым, которые я попытался коротко описать.

Оказалось, что Густав Крупп фон Болен очень не любил обсуждать дела, в отношении которых лично принимал решения. Если бы он советовался с кем-либо, то мог бы избежать ошибок, из-за которых производил впечатление «ребенка, заблудившегося в лесу» сложных политических обстоятельств. И это не потому, что он свято верил в безошибочность своих суждений, просто он предпочитал брать ответственность за подобные решения целиком на себя.

В качестве примера его кажущейся наивности я упомяну, в частности, о таком случае.

Однажды Крупп фон Болен решил принять на вакантное место в своем совете директоров Карла Гёрделера, учитывая его большой административный опыт бывшего мэра Лейпцига и бывшего рейхскомиссара по ценам. Любой, кто хоть немного разбирался в политике, знал, что Гёрделер был не только открытым противником нацизма, но и лидером активного сопротивления. Однако Болен послушно попросил у Гитлера разрешения принять на работу Гёрделера и был поражен решительным возражением фюрера.

Тогда Болен обратился к Гёрделеру за советом, кого бы он порекомендовал вместо себя. Бывший мэр предложил Эвальда Лозера, которого немецкое Сопротивление тайно прочило на пост министра финансов в том случае, если бы мятеж против фюрера увенчался успехом. Болен последовал его совету, пребывая в блаженном неведении относительно антинацистских связей Лозера. 20 июля 1944 года гестапо арестовало Лозера за соучастие в покушении на Гитлера.

По мере того как вездесущее гестапо подчиняло себе всех и вся, понадобилось назначить доверенного служащего, который служил бы буфером между правлением и тайной полицией Гиммлера. И Болен выбрал не кого-нибудь, а Фрица фон Бюлова! Это был мягкий, интеллигентный и очень деликатный человек, в то время служивший директором берлинской конторы Круппа. Было совершенно очевидно, что человек подобного нрава не в состоянии тягаться с обнаглевшими подчиненными Гиммлера. На Нюрнбергском процессе прокуратура представила Бюлова – человека безукоризненной честности и порядочности – одним из самых гнусных преступников среди промышленников только на том основании, что он подписывал распоряжения Круппа, принимавшиеся под давлением гестапо, которому он не имел права отказать и которое категорически настаивало на исполнении всех своих приказов.

Думаю, эти примеры достаточно иллюстрируют мою точку зрения. Следует иметь их в виду, когда в дальнейшем мы узнаем о роли Круппа фон Болена в преобразовании в соответствии с нацистскими требованиями Имперского объединения германской промышленности и в развале уникальной маленькой группы крупнейших промышленников под названием «Рурладе»; когда мы узнаем, как больно он был уязвлен тем, что его назначили руководить лишь одним из семи экономических департаментов, образованных при нацистах, вместо всеобъемлющего Имперского объединения германской промышленности, которому он отдал столько сил на посту ее президента.

Карл Дуйсберг

Вторым среди крупнейших немецких промышленников был Карл Дуйсберг (1861–1945), основатель химического треста «ИГ Фарбен» – полное название Интерессен-Гемайншафт Фарбениндустри Акциенгезельшафт[17].

Карл Дуйсберг, которого английский химик Генри Армстронг в напечатанном в лондонской «Таймс» некрологе по случаю его смерти в возрасте восьмидесяти четырех лет, в 1945 году, назвал «величайшим промышленником современности», родился 29 сентября 1861 года. Он был сыном производителя волокна в Бармене, Вестфалия. Отец хотел, чтобы сын продолжил его дело, но мальчик с раннего детства увлекся химией. Родители не понимали, что это за профессия, но мать верила в способности сына и откладывала всю выручку от продажи овощей с огорода, где усердно трудилась, чтобы он мог посещать школу и изучать химию.

Уже в возрасте 20 лет Карл защитил докторскую диссертацию по химии в Йенском университете и в течение года работал в нем научным сотрудником. Благодаря ходатайству матери перед ее бывшим одноклассником Фридрихом Байером, основателем Химического концерна Байера (байеровский аспирин и пр.), через год его приняли в штат байеровской компании в Эльберфельде.

С этого момента началось его стремительное восхождение. Сделанные им открытия в области химии принесли такую финансовую выгоду, что находящийся на грани выживания концерн Байера настолько окреп, что пришлось даже расширять производство. Дуйсбергу было поручено планирование и надзор за возведением нового завода. Именно тогда и проявился его редкий организаторский талант и ответственность перед обществом. Он выбрал для строительства маленькую рыбацкую деревушку Леверкузен-на-Рейне. Со свойственной ему педантичностью сначала он написал целый трактат о том, каким должен быть новый завод. Этот трактат, написанный в 1895 году, до сих пор является образцом для немецких предпринимателей.

Основное значение Дуйсберг придавал человеку, то есть рабочим и служащим. Работники должны сознавать, что это их завод, где они будут трудиться всю жизнь. Прежде всего необходимо обеспечить химиков прекрасно оснащенной лабораторией, что поможет им объединить свои усилия. Он отказался от принятого порядка, когда каждый химик работал в отдельной маленькой лаборатории, и предложил для них общее помещение, где их будут разделять только лабораторные столы. Его идея состояла в том, что если каждый химик концерна будет заниматься своим конкретным заданием в общем помещении, то вскоре появится живой интерес к работе коллег. Неизбежно возникнут научные дискуссии, которые будут взаимно обогащать друг друга полезными предложениями.

И еще он считал совершенно необходимым сделать место работы привлекательным и приятным. Он очень ценил скульптуру и живопись, декоративное садоводство и парковую архитектуру, благодаря чему завод в Леверкузене стал образцовым по преображению окружающей его территории. «Прикладная наука может быть красивой», – часто говорил он.

Но он не забывал и о многих социальных аспектах, казавшихся революционными в то время: удобных и уютных домах для рабочих, льготных условиях для беременных женщин, спортивных площадках, плавательных бассейнах и социальном страховании. Подобно другим умным немецким промышленникам, он выстроил себе дом на этой же территории, чтобы рабочие, служащие и научные сотрудники всегда могли прийти к нему и понимали, что он действительно считает себя членом рабочего коллектива, а не недоступным боссом.

Дуйсберг часто разъезжал по свету, посещая разные химические предприятия и заимствуя у них полезные идеи. Особенно продуктивной была его поездка в Соединенные Штаты, откуда он привез множество идей и предложений по улучшению производства.

Главное, что он понял во время поездок, – что постоянный и широкий обмен информацией служит научному прогрессу в области химии. «Мир – это поле для взаимодействия химиков» – было его второе излюбленное изречение.

Эта мысль послужила основой для его грандиозного плана объединения как можно большего числа химических производств Германии. Не стремление к власти подтолкнуло его к идее создания огромного треста «ИГ Фарбен». Как ученый, он считал, что если все производства объединить в одно, то это позволит добиться значительного успеха в исследованиях. А как талантливый организатор и администратор, он видел, что на разрозненных предприятиях работа зачастую дублируется, понапрасну расходуются огромные средства, особенно для приобретения сырья, к тому же между ними возникает ненужная конкуренция. Его мечта частично осуществилась до начала Первой мировой войны, когда сделанный им в 1904 году доклад об объединении химических предприятий привел к слиянию концернов БАСФ (Бадише Анилин унд Сода фабрик) из Людвигсхавена, берлинского акционерного общества по производству анилина АГФА и «Фарбенфабрик Байер и Ко» из Леверкузена. Но полностью его план воплотился в жизнь только в 1925 году, когда, усвоив уроки войны, химики поняли, что такие проекты, как гидратация и производство искусственного волокна и пластмассы, могут принести коммерческий успех лишь в том случае, если научные исследования и изучение рынка будут проводиться объединенными силами предприятий.

Дуйсберг и не думал создавать монополию. Напротив, он заявлял, что на каждое предприятие, входящее в большой концерн и производящее конкретную продукцию, необходимо построить еще одно подобное предприятие – во избежание застоя научной мысли, характерной для монополистического производства. Дружеское соперничество обоих предприятий будет способствовать совершенствованию выпускаемой ими продукции.

Дуйсбергу было уже 64 года, когда он решил, что громадный концерн должен возглавить более молодой человек. И главным управляющим был избран Карл Бош, тогда как сам Дуйсберг стал главой совета директоров. Кроме того, он занял почетный пост президента Имперского объединения германской промышленности, где в 1931 году его сменил Крупп фон Болен.

Тео Гольдшмидт, президент Торгово-промышленной палаты Эссена и всемирно известный химик, воздавал честь Дуйсбергу за то, что он «способствовал тесному союзу науки и технического производства в области химической индустрии».

Одной из важнейших услуг, которую Карл Дуйсберг оказал своему народу, было основание Фонда экономической помощи немецкому студенчеству. После Первой мировой войны число студентов в университетах резко уменьшилось в основном из-за обнищания средних классов. Дуйсберг убедил правительство открыть специальный ссудный банк, чтобы молодые люди могли получить высшее образование, а после окончания учебы выплачивать ссуду с приемлемым процентом. Он также хлопотал о частных фондах для установления стипендий, устройства студенческих городков с низкой платой за жилье, организации студенческих кафе с дешевой, но сытной пищей, устройства на работу и даже предоставления немецким студентам двухгодовой практики на заводах в Америке с тем, чтобы затем они могли занимать ответственные должности в Германии. Он неустанно обращался к промышленникам, банкирам, транспортным компаниям и богатым фермерам с просьбой делать взносы в Фонд экономической помощи.

По инициативе Дуйсберга было создано Общество взаимопомощи немецкой науки, центральная всеобъемлющая организация, способствующая дальнейшему развитию немецких научных исследований. Кроме того, он был членом Научного общества прогресса имени кайзера Вильгельма и президентом Ассоциации немецких химиков.

Отношение Дуйсберга к Гитлеру и нацизму характеризовалось глубоким недоверием. Однако, поскольку он больше не участвовал в руководстве, он разделил со своими молодыми коллегами многие трудности, с которыми им пришлось столкнуться.

Карл Бош

Карл Бош (1874–1940), глава концерна «ИГ Фарбен» с 1925-го и до своей кончины в апреле 1940 года, был ученым, а промышленником стал совершенно случайно. В Соединенных Штатах он, вероятно, возглавлял бы какую-нибудь серьезную научную организацию, а не концерн Дюпона, например. Это был неутомимый изобретатель, один из мировых ученых, которому одновременно пришлось заботиться о сотнях проблем практического руководства бизнесом.

Родившись в Кёльне, после окончания школы он перебрался в Силезию, где на крупном металлургическом предприятии «Мариенхютте» работал помощником формовщика, механика и плотника. Затем он поступил в Технологический институт в Шарлоттенбурге, где изучал машиностроение и металлургию. Однако свое признание понял лишь в Лейпцигском университете, где специализировался по химии. В апреле 1899 года после присвоения ему докторской степени он приступил к научным исследованиям в лаборатории своей альма-матер, а затем поступил на службу химиком в концерн БАСФ, находящийся в Людвигсхафене-на-Рейне.

С тех пор и началась его стремительная карьера. Именно он превратил завод синтетического аммиака профессора Фрица Хабера в одно из крупнейших химических предприятий Германии. Завод синтетического азота рядом с Мерзебургом, известный во всем мире как химический комплекс «Лойна-Верке», и азотный завод в Оппау – тоже его детища. После производства синтетического азота ему оставался всего один шаг до производства синтетических удобрений. Он стремился привлечь огромные средства в широкое производство синтетического бензина. Хотя идея получения синтетического каучука принадлежала не Карлу Бошу, но мощный выпуск этой продукции стал возможным благодаря предложенным им экономичным производственным процессам.

Деловые и организационные проблемы не вызывали у Боша особого интереса, однако он неоднократно проявлял недюжинные способности в решении этих крайне важных составляющих сторон индустрии. Он поражал коллег своим точным анализом и уверенными суждениями о коммерческой ситуации.

К моменту слияния концерна БАСФ с другими промышленными концернами Бош пользовался уже настолько выдающейся репутацией, что казалось естественным, чтобы он сменил Карла Дуйсберга на посту главного управляющего «ИГ Фарбен».

Широта интересов и разносторонняя одаренность роднят его с представителями эпохи Возрождения. Он изучал астрономию, ботанику, энтомологию, геологию, конхиологию и музыку.

Карл Бош, как и его дядя Роберт, одним из первых немецких промышленников ввел восьмичасовой рабочий день, и в 1930 году, когда разразилась Великая депрессия и другие концерны вынуждены были отказаться от помощи рабочим, к удивлению делового мира, установил пятидневную рабочую неделю.

Он продолжал политику своего предшественника Дуйсберга, строя рабочие поселки с просторными домами, и ввел специальные премии, которыми к Рождеству награждались все, кто сумел добиться отличных результатов в работе. Он прислушивался и к мнению других, но неуклонно требовал от своих подчиненных строгого исполнения всех должностных обязанностей.

Бош придавал большое значение развитию взаимопонимания между Францией и Германией и способствовал сотрудничеству Аристида Бриана и Густава Штреземана. Он симпатизировал идее создания Европейского сообщества графа Рихарда Куденхове-Калерги и обеспечивал финансовое участие «ИГ Фарбен» в экономическом комитете, поддерживающем это движение.

Однако вообще политика его не интересовала. Но когда нацисты стали преследовать евреев, он всеми силами боролся против высылки из страны еврейских ученых и без колебаний высказал Гитлеру свое мнение о расовой дискриминации. Фюрер раздраженно побарабанил по оконной раме, затем круто развернулся и вышел, оставив Боша одного в канцлерском кабинете. Бош так и не смог преодолеть свое разочарование, когда по настоянию Гитлера его ближайший сподвижник и коллега доктор Эрнст Шварц был уволен по причине «неарийского» происхождения. Также смело он протестовал против увольнения выдающегося немецко-еврейского ученого химика Артура фон Вайнберга, главы «Казелла компани», которая влилась в «ИГ Фарбен».

Как председатель правления Научного общества имени кайзера Вильгельма, Карл Бош сопротивлялся всем попыткам нацистских политиков проникнуть в эту всемирно известную организацию и изо всех сил пытался сохранить в составе общества еврейских ученых Джеймса Франка, Макса Борна и М. фон Голдшмидта, но, к сожалению, ему это не удалось, так как нацисты настаивали на безусловном исполнении своих приказов.

Бош говорил о своем презрении к Гитлеру задолго до того, как нацисты пришли к власти. В разговорах с друзьями он презрительно называл его «этот шарлатан». Один из советников Гитлера по экономике Вильгельм Карл Кепплер начал собирать компрометирующие материалы против него и Германа Бугера, главы Всеобщей электрической компании (AEO, чтобы вышвырнуть их с постов, когда к власти придут нацисты. Но некий член гестапо, по каким-то причинам благоволивший к Бугеру, однажды вечером явился к нему с папкой, содержащей компромат на него и Боша. Бугер сжег досье в собственном доме. Позже Кепплер тщетно разыскивал эти материалы.

Однажды Бошу, как главе правления Немецкого музея в Мюнхене, нужно было произнести приветственную речь с непременным восхвалением Гитлера. Накануне Бош признался друзьям, что он не в состоянии произнести такую речь. Они посоветовали ему сказаться больным, чтобы вместо него к гостям обратился его заместитель. Бош согласился.

И вдруг на следующее утро он явился в музей – явно в состоянии опьянения. Вопреки уговорам друзей Бош поднялся на кафедру. Но вместо того чтобы превозносить фюрера и его замечательные труды, он произнес речь в защиту свободы и независимости науки от правительства. Он лишь мимоходом упомянул Гитлера, и то в пренебрежительном тоне. В знак протеста один за другим нацисты демонстративно покинули зал. От ареста его спасло только замеченное всеми сильное опьянение, а, как известно, пьяный не отвечает за свои слова. Но все отлично понимали, что он озвучил свои истинные представления о режиме.

Он уступил нацистам один-единственный раз, согласившись «одолжить» организации Геринга, занимавшейся разработкой четырехлетнего плана, имевшего цель устранить зависимость Германии от иностранной помощи, одного из блестящих специалистов и своего предшественника на посту главы «ИГ Фарбен» доктора Карла Крауха. Подвигло его на это соображение, свойственное в эти тяжелые времена почти всем немцам, – «во избежание худшего».

Его разочарование в событиях при нацистах вынуждало его все чаще забывать о научной работе и искать утешения в алкоголе.

Горькое сознание, что все его многолетние труды, посвященные решению мирных задач, которые сделали бы жизнь людей более удобной, способствовали бы укреплению их здоровья и более эффективному международному сотрудничеству, оказались на службе тирана, одержимого военной агрессией, лишало его жизнь смысла. Вот как описывал трагедию этого великого ученого его друг Герман Бугер: «Весь год перед своей смертью (1940) его терзала мысль, что он сам, не желая того, способствовал осуществлению гитлеровской политики. Ибо без синтетического азота, без производства бензина и каучука – другими словами, без его личного вклада в науку и производство, который, как он полагал, принесет огромную пользу человечеству, – невозможно было бы развязать эту безумную войну. Он [Бош] работал ради блага людей, а на деле вручил дьяволу [он считал Гитлера воплощением дьявола] его орудия».

Эта мысль причиняла ему огромные страдания, как физические, так и душевные. Сознавая бесполезность всех своих усилий, он потерял интерес к работе, уже не вкладывал в нее былую энергию и энтузиазм. Научные проблемы, над решением которых он так увлеченно трудился прежде, также перестали его волновать. Почти целый год он не появлялся в лабораториях, где раньше проводил каждый день. Душа его вынуждена была искать забвения в алкоголе.

Вскоре Бош замкнулся в себе, перестал общаться с людьми и тяжело заболел. Он скончался в полном одиночестве. Я убежден, что он утратил волю к жизни, поскольку не смог перенести создавшуюся в Германии обстановку и не видел из нее выхода.

Роберт Бош

У Карла Боша был дядя, Роберт Бош из Штутгарта, чье имя всегда будет ассоциироваться со свечами зажигания и другими изобретениями в области автомобилестроения.

Роберт Бош (1861–1942) был сыном хозяина гостиницы в городке Альбек под Ульмом в Вюртемберге, где ему принадлежали также маленькая пивоварня и клочок земли. В 1869 году отец продал свое имущество и переехал в большой город Ульм. По окончании школы Роберт какое-то время работал подмастерьем у механика в Ульме и в Кёльне, после чего его отправили учиться на инженера в Технологический университет Штутгарта.

От матери, которая сочувственно относилась к жизни рабочих, он унаследовал острый интерес к социальным проблемам, благодаря чему позднее (вместе со своим племянником Карлом) он одним из первых ввел на своих заводах восьмичасовой рабочий день и сокращенную рабочую субботу. В детстве он часто слышал в альбекской таверне горячие споры о положении народа, что не могло не сказаться на его взглядах. Его семья присоединилась к восстанию 1848 года, и отец отсидел в тюрьме два года как политический экстремист.

Еще одно решающее влияние оказал на него вечно пьяный механик, у которого он был подмастерьем. Этот мастер, в трезвом состоянии бывший талантливым часовщиком и оптиком, способный починить даже телеграфный и телефонный аппараты, был никуда не годным учителем и никак не мог служить примером для своих подмастерьев. Роберт Бош никогда не забывал эти тяжелые годы и всегда старался обеспечить молодым механикам достойное воспитание и обучение.

Во время военной службы в 1881 году он обнаружил в себе способности к легкой атлетике и с тех пор всю жизнь занимался спортом. Кроме того, у него открылась любовь к охоте, которой увлекался и его отец. Молодой Роберт стал одним из лучших стрелков Вюртемберга.

В 23 года он предпринял первую поездку в Соединенные Штаты. Судя по записям в дневнике, он был очень наблюдателен и впечатлителен. Особенно полезными для молодого человека оказались работа у Зигмунда Бергмана, одного из служащих Томаса А. Эдисона, и встречи с самим Эдисоном. Там же он впервые познакомился с профсоюзами и сочувственно отнесся к социалистическим идеям рабочей организации «Рыцари труда». Позднее он еще много раз приезжал в Америку, особенно когда в Спрингфилде, штат Массачусетс, была основана «Магнето компани Роберт Бош», а также после Первой мировой войны, когда он настойчиво добивался возвращения своего завода, захваченного правительственной организацией по управлению имуществом иностранцев.

Проведя год в США, он еще год работал в Англии на одном из заводов концерна «Сименс». Поработав в Магдебурге и в других городах на севере Германии, в возрасте 25 лет Роберт Бош открыл в Штутгарте собственную фирму под названием «Мастерская точной механики и электротехники». Именно в этой мастерской в 1887 году он и изобрел свою свечу зажигания от магнето, которая вскоре стала продаваться по всему миру, поскольку идея совпала с мощным развитием автомобильной индустрии.

Главным секретом успеха Боша с магнето и последовавшими за ним многими другими изобретениями было его требование соблюдать абсолютную точность при изготовлении различных приборов и приспособлений. Кроме того, он сразу понял, что производство запчастей не менее прибыльно, чем выпуск самих автомобилей. На все предложения заняться автомобилестроением он мудро отвечал: «Уж не думаете ли вы, что я намерен конкурировать с моими клиентами?» Еще один фактор его успеха объяснялся любимыми присловьями: «Лучше потерять деньги, чем доверие своих клиентов» и «Я плачу хорошую зарплату не потому, что у меня много денег, а наоборот – у меня много денег потому, что я плачу хорошую зарплату». Этим последним высказыванием он опередил Генри Форда, одного из своих лучших клиентов.

Бош серьезно заботился о социальном страховании рабочих, безопасных условиях труда и их обучении. Поэтому он с презрением воспринял уверения нацистов, что они открывают новую эру жизни для простых людей. Нововведения нацистов были лишь обещанием, а Бош уже осуществил преобразования на своих предприятиях.

Здесь не место подробно описывать многочисленные изобретения Боша в области автомобильных приспособлений; достаточно будет упомянуть самые принципиальные: клаксон, указатель поворота, разводной гаечный ключ, «дворники», подвижные фары, электрооборудование для «фольксвагена». К 1924 году Бош владел торговыми организациями в 21 стране.

Подобно своему племяннику Карлу, Роберт был заинтересован во франко-германском сотрудничестве, как и в движении за объединение Европы графа Рихарда Куденхове-Калерги, которое он щедро поддерживал. Своей альма-матер, Штутгартскому технологическому университету, он подарил миллион марок и пожертвовал 13 млн земле Вюртемберг на проведение каналов на реке Неккар. Охотно и щедро жертвуя средства на многие благие дела, особенно на образование, он упорно отказывался ссужать деньгами проекты, в которых не видел смысла.

Ему настолько были присущи прямота и резкость выражений, что он считал себя неважным председателем и отклонял многочисленные предложения возглавить то или иное общество. В виде исключения он согласился стать председателем Союза промышленников Вюртемберга, который возглавлял в течение 12 лет. Кроме того, он стал членом президиума Имперского объединения германской промышленности, где часто выступал в защиту социальной справедливости.

Всю жизнь он был противником условностей; он был в полном смысле этого слова индивидуалистом. Из-за своей длинной черной бороды он бросался в глаза в любом обществе. Шваб до мозга костей, он ободрял и поддерживал швабских писателей и страстно любил швабский фольклор. Одним из его любимых занятий было построение макета деревенской фермы.

Между Гитлером и Робертом Бошем установились крайне неприязненные отношения. Во время их первой встречи в сентябре 1933 года фюрер рассердил Боша, спросив его: «А вы чего просите?» – на что Бош ответил: «Я ничего не прошу – это вы просили меня прийти». Последовало растерянное молчание, после чего Бош заметил: «Должно быть, у вас странные ощущения оттого, что вы сидите в кресле Бисмарка». Гитлер отошел к окну и стал барабанить пальцами по подоконнику – типичный признак его гнева, пока не успокоился настолько, чтобы продолжать этот короткий диалог. Впоследствии Бош так охарактеризовал Гитлера по впечатлениям этой единственной встречи с глазу на глаз: «Он мнит себя государственным человеком, а сам понятия не имеет о справедливости». После этой аудиенции их редкие встречи проходили в строго официальной обстановке. Бош неизменно встречал Гитлера баварским приветствием: «Грюсс Готт, Херр Хитлер» (короткий вариант «Благослови вас Господь») вместо обязательного «Хайль Гитлер!» и ни разу не откликнулся на приглашение посетить парад нацистов в Нюрнберге.

Когда разразилась Вторая мировая война, он написал своему другу Йоханнесу Хиберу: «Я рад, что началась война. Это единственный способ избавиться от этих преступников». Он предвидел, что объявленная Гитлером война против Соединенных Штатов приведет к поражению Германии.

Фридрих Флик

Враги прозвали Фридриха Флика, главу концерна Флика (1883 года рождения) «коллекционером промышленных компаний», на что его друзья и соратники возражали, что он – один из величайших стальных королей.

Обе характеристики не лишены основания. В некотором смысле он походил на старого Хуго Штиннеса – был таким же неугомонным, энергичным и инициативным, постоянно приобретал и продавал промышленные предприятия и акции, то входил, то выходил из различных объединений. Однако и отличался от него – и за это удостаивался похвал от своих друзей, – он занимался исключительно железом, сталью и углем, тогда как Штиннес во время великой инфляции готов был покупать все что угодно, кроме металлургических и угледобывающих компаний.

Фридрих Флик, которому теперь за семьдесят и которого не сокрушило заключение в тюрьму как «военного преступника», досконально разбирается в сталелитейном деле. Он родился 10 июля 1883 года в Кройтцтале, маленьком городке области Зигерланд, находящейся в Вестфалии, на юго-востоке Рурского района. Сын фермера, он рано заинтересовался добычей угля, которого было много в округе. Среди друзей и знакомых его отца были и горняки. С раннего возраста Фридрих мечтал заниматься железом и сталью. Однако благодаря ярко выраженным способностям к финансовым операциям его больше привлекала коммерческая сторона этой быстро развивающейся отрасли.

Поэтому после окончания школы, в отличие от других промышленных магнатов, он предпочел учиться не инженерному делу или прикладным научным дисциплинам, а пошел по коммерческой части. Первые навыки в руководстве он получил, работая в администрации «Бремерхютте», сталелитейной компании в Вейденау, Вестфалия, а после военной службы в Касселе стал учиться в Коммерческой школе (университетского уровня) в Кёльне.

В 1907 году он вернулся в «Бремерхютте» уже полноправным служащим и, хотя ему было всего 24 года, проявил такие выдающиеся способности, что в том же году руководство предприятия назначило его своим прокуристом, то есть доверенным лицом с правом подписывать от имени фирмы чеки, контракты и прочие важные документы. В те времена не было принято оказывать такое доверие столь молодому человеку.

Пять лет спустя его пригласили войти в управление компании «Айзениндустри цу Менден унд Шверте А.Г.», тоже невероятное достижение, учитывая его возраст.

Но по-настоящему его действительно невероятная карьера началась в 1915 году, когда он стал членом правления сталелитейного предприятия «А.Г. Шарлоттенхютте» в Нидерсшелдене, одном из крупнейших стальных концернов Зигерланда. Ему позволили действовать полностью самостоятельно. Он уяснил, что, с одной стороны, военная необходимость требует концентрации производства, а с другой – что компаниям Зигерланда угрожала опасность быть поглощенными расширяющейся индустрией Рура. Ему удалось убедить несколько металлургических, железорудных и сталепрокатных предприятий, а также производителей железнодорожных вагонов объединиться с «Шарлоттенхютте», где он продолжал свою деятельность до 1934 года, когда предприятие вошло в состав «Среднегерманских сталелитейных заводов», где он стал уже председателем правления.

Флик стремился приобрести больше железорудных и угледобывающих предприятий, чтобы полностью обеспечивать свое предприятие сырьем, но этому препятствовали более сильные промышленники Рура. Поэтому он обратил внимание на восток страны. В 1919–1920 годах «Шарлоттенхютте» приобрело контрольный пакет акций компании «Бисмаркхютте» в Силезии, которой принадлежали рудники в Зигерланде и в горах Гарца. Немного позже он приобрел Верхнесилезскую промышленную компанию.

В начале 20-х годов в черной металлургии Рура важнейшую роль играл Хуго Штиннес-старший. Теперь же он стал главной фигурой в «Рейн-Эльбе Унион». Каким-то образом Флику удалось купить большую долю акций в «Рейн-Эльбе Унион» и в «Линке-Хофман концерн», благодаря чему он получил доступ к двум самым необходимым товарам: углю и металлическому лому.

Экономический кризис, последовавший за стабилизацией рейхсмарки в 1923 году, потребовал дальнейшей концентрации производства. На востоке путем слияния была создана «Обершлезише Хюттенверке» («Сталелитейные заводы Верхней Силезии»), куда вошло предприятие «Шарлоттенхютте». На западе образовался громадный Объединенный стальной трест, центральным звеном которого стал «Рейн-Эльбе Унион». Флик объединил большинство своих западных компаний со «Стальным трестом».

Однако его деятельную натуру не удовлетворяли лишь заботы о создании громадного состояния и заседания в совете директоров. Он жаждал лично заниматься производством. Поэтому к 1931 году он снова вышел из «Стального треста», приобрел шахты по добыче каменного и бурого угля в Анхальте и рядом с Эссеном, а также еще несколько сталелитейных заводов в Саксонии и Любеке и добывал железную руду в Баварии и Тюрингии, помимо участия в производстве вагонов и машинного оборудования. Так образовался концерн «Фридрих Флик».

Одним из его важнейших вкладов в эту область индустрии стало широкое применение в домнах металлической стружки. Кроме того, он рано осознал целесообразность использования в металлургии металлического лома.

Фридрих Флик с огромным напряжением и самоотдачей занимался всеми проблемами, возникавшими в деятельности столь грандиозного концерна. Его помощники не уставали поражаться его способности справляться с горами документов. Высокий, худощавый, со слегка опущенными уголками рта, что малознакомыми людьми нередко воспринималось как насмешливая улыбка, он строго спрашивал со своих помощников, но отвечал им уважением и щедро отпускал деньги на стоящее дело. Он следил за тем, чтобы его рабочие имели хорошие дома и социальную помощь, поддерживал все политические партии, выступавшие против коммунистов.

От других крупнейших немецких магнатов он отличался отсутствием каких-либо хобби. Даже размышляя о чем-либо, он машинально складывал цифры. Отдыхать он предпочитал со своими внуками, о чем с гордостью рассказывал друзьям.

С десятком других немецких промышленников он провел долгие месяцы предварительного заключения в тюрьме американских оккупационных сил в Ландсберге. Вместе с пятью помощниками его судили за военные преступления и преступления против человечности в связи с использованием рабской силы на его предприятиях. Обвинение в совершении военных преступлений с него было снято, однако его сочли виновным в использовании труда военнопленных. 22 декабря 1947 года его приговорили к семи годам заключения, но 3 февраля 1951 года он и другие германские промышленники были выпущены на свободу верховным комиссаром США Джоном Мак-Клоем. Во время суда над ним несколько свидетелей, в том числе те, которые стали занимать высокие посты в правительстве Аденауэра и кого вряд ли можно обвинить в симпатиях к нацистам, говорили, что Флик откровенно высказывался против нацизма. Его личность произвела такое сильное впечатление на американское тюремное начальство, что они позволяли ему проводить в тюрьме заседания директоров его концерна. Он был единственным предпринимателем, получившим такую привилегию.

После освобождения Флик с редкой энергией продолжал руководить своими компаниями. Он не пал духом и сохранил пытливый и острый ум. Его энциклопедическая память надежно хранила факты и цифры. Густые седые волосы, здоровый цвет лица, живые голубые глаза, крупные уши и выступающий нос в любом окружении привлекали к нему внимание.

Альберт Фёглер

Острый глаз Хуго Штиннеса подметил в инженере Альберте Фёглере (1877–1945), служащем «Георгсмариенхютте», стального концерна в Оснабрюке, многообещающего человека и предложил ему место директора сталелитейного завода «Дортмунд Унион». Назначение молодого человека в возрасте 27 лет на столь ответственный пост было крайней редкостью. Но Штиннес не ошибся – Альберт Фёглер оказался незаурядным организатором и рационализатором и вскоре вытащил «Дортмунд Унион» из многочисленных долгов.

Родившийся в Эссен-Борбеке 8 февраля 1877 года, сын простого горняка, Фёглер изучал машиностроение в Технологическом университете Карлсруэ.

Он так блестяще реорганизовал «Дортмунд Унион», что в 1915 году Штиннес предложил ему пост главного управляющего горно-металлургической компанией «Дойч-Люксембург». Стремительная карьера молодого человека привлекла к нему внимание, в результате чего в 1916 году Имперское объединение германской промышленности избрало его своим президентом. Около двадцати лет Фёглер возглавлял эту мощную организацию технических экспертов германской экономики.

Как уже говорилось, немецкая металлургическая промышленность после проигранной войны 1914–1918 годов находилась в серьезном упадке. Годовое производство стали снизилось с 18 до 6 млн тонн. В техническом отношении германские заводы не соответствовали требованиям, поскольку все усилия направлялись на обеспечение оружием сражающейся армии. Оставался один выход: рационализация путем объединения предприятий. Альберт Фёглер первым отстаивал этот смелый шаг. Он сумел склонить на свою сторону промышленников, и в 1926 году, когда было завершено объединение «Ферайнигте Штальверке», был назначен его первым генеральным директором. Он занимал этот пост 10 лет, после чего уступил его своему другу и заместителю Эрнсту Пёнсгену, а сам стал председателем правления.

Пока шел процесс объединения металлургических компаний, Фёглер в течение года возглавлял Рейнско-Вестфальский угольный синдикат. В 1919-м был созван парламент Германской республики, и Фёглер был избран в него депутатом, прослужив в этом качестве 26 лет. Наряду с Хуго Штиннесом и Карлом Фридрихом фон Сименсом он был одним из промышленников, вошедших в состав парламента после упразднения монархии.

Всю жизнь Фёглер посвятил наведению порядка в пребывающей в упадке металлургической промышленности. Он настолько преуспел в этом деле, что в 1933 году, в самый разгар депрессии, смог сообщить акционерам, что наконец-то через шесть лет целенаправленной реорганизации, сосредоточенной на выпуске приносящей доход продукции, после отказа от убыточных угольных шахт и заводов, «Ферайнигте Штальверке» и его 200 тыс. рабочих добились получения прибыли.

Хотя он никогда не вступал в нацистскую партию, он серьезно скомпрометировал себя тем, что позволил Адольфу Гитлеру включить себя в список кандидатов его соглашательского рейхстага, что, конечно, означало его автоматическое избрание. Похоже, он полагал, что, соглашаясь на этот шаг, он может предотвратить эксцессы нацистов. Фёглер оставался членом рейхстага до самого конца, навлекая на себя подозрения своих «товарищей» по партии тем, что в последние годы нацистского режима он единственный не носил военную форму. Возможно, избрать такую форму протеста его заставили угрызения совести.

В августе 1939 года он явился к Герману Герингу и предъявил ему полученное из Америки сообщение о том, что война Германии с Англией неизбежно втянет в конфликт и Соединенные Штаты, которые выступят на стороне Британии. Далее в сообщении подчеркивалось, что американская промышленность настолько мощнее германской, что рейх будет просто разгромлен ее танками и самолетами. Геринг отказался принимать всерьез это сообщение. «Уж не думаете ли вы, – сказал он, – что американец сможет высадиться на землю, которую охраняют германские солдаты».

Постоянно и горячо поддерживающий Научное общество прогресса имени кайзера Вильгельма, он был удостоен чести быть избранным его четвертым президентом – после теолога Адольфа фон Харнака, физика Макса Планка и химика Карла Боша. На склоне лет он собирался жить в Далеме под Берлином, где располагался институт и где он очень надеялся работать с биохимиком Адольфом Бутенантом, ядерщиком Отто Ханом и физиком-теоретиком Вернером Гейзенбергом.

Кроме того, он думал закончить свои многолетние исследования проблемы участия рабочих в доходах компаний, использующих их труд. Он разработал подробный план получения рабочими и служащими своей части прибыли, который он собирался провести в жизнь после войны.

Но всему этому не суждено было сбыться. 14 апреля 1945 года несколько солдат армии победителей проникли в винный погреб его дома под Дортмундом и устроили там настоящую пьяную оргию. В состоянии тяжелого опьянения они стали приставать к фрау Фёглер. Когда муж попытался защитить ее, они избили его и затащили в свой джип. Фёглер принял яд и вскоре скончался.

Эрнст Пёнсген

Эрнст Пёнсген (1871–1949), генеральный директор и позднее председатель правления «Ферайнигте Штальверке», был одним из самых убежденных либералов и интернационалистов, которые когда-либо оказывались в лидерах германской промышленности. Он был прирожденным предпринимателем. Его предки, жившие в горах Айфель, издавна владели железными мастерскими, волочильными станками, плавильными и прокатными станами и в 1860 году вместе с самыми искусными рабочими перебрались в Дюссельдорф, где основали предприятие «Пёнсген, стальные трубы и стальной прокат».

Старший из десяти детей, Эрнст учился у своего отца Карла, а затем в технологических университетах, мечтая стать его партнером, а впоследствии и преемником. Он был одним из вдохновителей переговоров о создании «Стального треста» и в 1936 году стал его генеральным директором.

Пёнсгену всегда был свойствен широкий перспективный взгляд на свою работу и положение. Некоторые акционеры «Стального треста» в частных беседах нередко критиковали его за слишком честные отношения с конкурентами, которые могли принести ущерб интересам треста. Однако он не изменял своим взглядам и готов был пойти на уступки, если они, по его мнению, могли сохранить стальную промышленность в целом. Точно так же он относился и к международной промышленности.

Поэтому в 1926 году он стал инициатором создания Европейского стального картеля, предшественника международной металлургической кооперации, предусмотренной планом Шумана. Несмотря на несколько напряженные международные отношения в результате Первой мировой войны, ему удалось завоевать доверие своих коллег из Бельгии, Франции и Люксембурга и вызвать такое уважение в стане британских противников, что его избрали почетным членом Британского института металлургии.

«Мы придерживались мнения, – писал он позднее, – что международные картели будут существенно способствовать взаимопониманию и сохранению мира на континенте».

Он крайне редко терял самообладание. Один такой случай был спровоцирован секретной телеграммой Геринга, разосланной нескольким промышленникам, которая запрещала оказывать обещанную ими поддержку Пёнсгену в противодействии сооружению нерентабельного «Герман Геринг Верке» в Зальцгиттере. Узнав о телеграмме, Пёнсген в гневе хлопнул дверью и вышел из кабинета.

Он всегда выступал за примирение и компромисс, выгодный обеим сторонам. Его рейнский юмор помогал снять напряжение во время переговоров, а физической формой и выносливостью он обязан был своему любимому спорту.

Зачастую, когда противоположные интересы переговорщиков затрудняли поиск решения проблемы, он покидал совещание и отправлялся на Рейн, где занимался греблей, чтобы отвлечься и проветриться. И там, в одиночестве, он нередко находил пути к приемлемому компромиссу. А тем временем в прокуренном конференц-зале серого здания «Штальхоф» («Стальной замок») в Дюссельдорфе, штаб-квартире германских стальных промышленников, его коллеги спорили до хрипоты, ожидая, что кто-то укажет им выход. Обычно позже они единодушно голосовали за резолюцию, которую Пёнсген набросал в своей лодке.

Его репутация выдающегося посредника привлекла к нему внимание и за пределами круга промышленников. Пёнсген был избран членом правления Международной торговой палаты, членом Имперской экономической палаты, Общества с Длинным названием[18] для охраны интересов промышленности и других организаций. Он всегда отстаивал свободу личности, был против того, чтобы лидеры организаций строго подчинялись каким-либо правилам, сковывающим инициативу.

В течение многих лет он возглавлял Германскую северо-западную ассоциацию служащих. Здесь он понял большое значение социальных проблем. Он твердо поддерживал взаимное признание профсоюзов и организаций работодателей, которые представляли интересы соответствующих сторон, и в 1933 году выступил с публичным протестом против роспуска нацистами профсоюзов.

Нацистский режим с трудом терпел и долго не решался лишить его влиятельного положения, зная о его независимости. Однако в 1942 году они все-таки вынудили его подать в отставку.

Он оказал множество услуг родному городу. Не одна спортивная площадка Дюссельдорфа обязана своим существованием Эрнсту Пёнсгену, он был страстным поклонником и меценатом Дюссельдорфского театра.

Пауль Ройш

Пауль Ройш, родившийся в Швабии в 1868 году, со временем стал рурским магнатом. Он явился одним из нескольких лидеров немецкой индустрии, чья карьера началась еще во времена Веймарской республики. Старик 86 лет – крепкий и мудрый человек, к которому часто обращались за советом. Достигнув почтенного возраста, он решил передать основное предприятие «Гуте Хоффнунгсхютте» в Оберхаузене своему одаренному сыну Герману, а сам продолжает управлять несколькими подконтрольными предприятиями поблизости от своего дома под Штутгартом.

Не по своей воле он удалился в свое поместье «Катариненхоф». Его резиденция в Оберхаузене была уничтожена во время авиационного налета. После этого ничто не удерживало его в Руре, поскольку в 1942 году нацисты настояли, чтобы он и его сын Герман вышли из состава руководства «Гуте Хоффнунгсхютте» из-за их упорной оппозиции к режиму. Он построил себе в Штутгарте новый дом, но и тот был превращен в развалины. Тогда его постоянным пристанищем стало поместье «Катариненхоф», куда прежде он приезжал только на отдых. Здесь были и обширные луга, и густые леса, и прекрасный парк, украшенный статуями знаменитых людей Германии.

Пауль Ройш родился 9 февраля 1868 года в Кёнигсброне, маленьком городке в Вюртемберге, где его отец был горным инженером. Он учился в Технологической высшей школе Штутгарта, специализируясь в горнодобывающем и сталелитейном деле. Затем он проходил практику, работая инженером в Тироле, Будапеште и в Витковице, Моравия. В 1901 году Крупп пригласил его стать директором предприятия «Фридрих-Вильгельмс-хютте» в Мюльхайме-на-Руре.

Через четыре года он принял заманчивое предложение от «Гуте Хоффнунгсхютте» и к 1908 году занял пост председателя правления, высшую руководящую должность. Его профессионализм характеризует тот факт, что с момента его службы в концерне и до середины 20-х годов количество рабочих и служащих увеличилось с 19 до 80 тысяч. Он пришел в общину Рура чужаком, не имеющим ни знакомых, ни друзей, ни родственников, приглашенным Круппом только из-за его блестящих способностей, но через несколько десятилетий стал одним из самых выдающихся и влиятельных германских фабрикантов.

«Люди мало читают историю», – отвечал он, когда его спрашивали, как ему удалось провести свою компанию через множество экономических кризисов, с которыми сталкивалась Германия после своего поражения в Первой мировой войне. Будучи в свое время прилежным студентом, он понимал, что нужно делать, чтобы выстоять в периоды инфляции, депрессий и искусственно создаваемых подъемов промышленности.

Высокий, худощавый, решительный и поразительно откровенный в выражении своих взглядов и мыслей, Пауль Ройш был и остается человеком, чья прямодушная критика наводит страх на его противников. В отличие от многих промышленников он считал своим долгом участвовать в общественных и полуобщественных организациях, таких как городской совет Оберхаузена, Торговая палата Дуйсбурга, Имперское объединение германской промышленности, Банк международных расчетов в Базеле. В течение многих лет он был президентом влиятельного Общества с Длинным названием и Северо-Западной группы немецких металлургических промышленников.

Убежденный противник объединения рабочих, он тем не менее одобрял старания Хуго Штиннеса-старшего свести вместе лидеров профсоюзов и федерации работодателей.

Ройшу нравилось общество художников, писателей и ученых. Состоятельный фабрикант помогал многим творцам, заказывая им картины или скульптуры.

Он всегда с особой любовью относился к Немецкому музею в Мюнхене, основанному его близким другом Оскаром фон Миллером. В течение многих лет он был членом его правления.

Не будучи по натуре политиком, Пауль Ройш внимательно наблюдал за политическими событиями и с энтузиазмом вступил в Общество возрождения рейха, основанное бывшим канцлером и послом Гансом Лютером. Эта организация потратила много сил на то, чтобы убедить германский народ и политиков в неразумности выборной системы Веймарской республики.

Ройш никогда не скрывал своего неприятия нацизма. Свойственное ему бесстрашие, с которым он принимал ответственные деловые решения, он проявлял и при встречах с нацистами, начиная с Гитлера и кончая его приспешниками. В свою очередь и они к нему не благоволили, но вынуждены были терпеть его до 1942 года, когда связи с западными странами были окончательно разорваны и они удалили его от дел. Отставка была сделана в срочном порядке, без предварительного уведомления, и прессе было строжайше запрещено впредь упоминать его имя.

Герман Бюхер

Фитопатолог назначен главой колоссальной Всеобщей германской электрической компании! Германские промышленники не верили своим ушам, услышав в 1928 году, что ученый и дипломат Герман Бюхер стал преемником Эмиля Ратенау, основателя компании, и его сына Вальтера.

Ничто в ранней юности Германа не предвещало столь крутого поворота. Родившийся 28 августа 1882 года в Кирберге, Висбаден, будучи восьмым ребенком мастерового, Герман, по мнению отца, должен был стать помощником садовника. Однако воображение Германа было поражено историями о дальних странах, которые рассказывали подмастерья его отца. Он мечтал получить образование и путешествовать по всему миру. Поэтому он написал своему дяде Карлу Бюхеру, профессору экономики в Лейпцигском университете, умоляя убедить отца дать ему образование. Дяде удалось помочь племяннику.

Ближайшая гимназия, «Филлипинум», находилась в Вайльбурге, на расстоянии 19 миль. Герману частенько приходилось перед каникулами и по окончании их проделывать пешком весь путь от Вайльбурга до Кирберга и обратно. Когда он приходил домой со стертыми ногами, мать, которая пользовалась у него большим авторитетом, сразу наливала ему большую кружку вкусной простокваши, чтобы придать ему сил.

В гимназии Герман Бюхер показывал блестящие успехи лишь в предметах, которые особенно его интересовали, – в ботанике и географии. Его всегда видели с большой курительной трубкой, испускающим клубы дыма и смело спорящим с преподавателями. В старших классах он даже осмеливался выступать в защиту социалистов. Обладая прекрасным басом, он вступил в «Вопящее, поющее, кашляющее общество», где столько же пели, сколько и пили.

Из Вайльбурга Герман отправился учиться в Лейпцигский университет. Там он отличался страстной любовью к чтению и неоднократным участием в студенческих дуэлях, на студенческом жаргоне – в «мензурках». Тем не менее в 1906 году он с отличием окончил университет, посвятив матери свою докторскую диссертацию о ботанических исследованиях.

Германское министерство колоний направило его как фитопатолога на экспериментальную сельскохозяйственную станцию в Виктории, находившуюся в Камеруне – западноафриканской немецкой колонии. Оттуда его направили на Яву и Суматру изучать местную флору и способы ведения голландцами сельского хозяйства. В связи с 30-летием его произвели в правительственного советника – он оказался самым молодым чиновником на этой должности. Однако тропическая лихорадка вынудила его отказаться от службы в колониях. Его перевели в министерство колоний в Берлине, назначив старшим экспертом по тропической агрокультуре.

В 1914 году нашествие саранчи в Турции угрожало серьезно подорвать поставку продуктов в Германию, которая готовилась к войне, и Бюхера направили в Оттоманскую империю помочь турецкому министерству сельского хозяйства справиться с этим бедствием. Свой опыт позднее он изложил в брошюре «Нашествие саранчи и как с ним бороться». До конца войны Бюхер оказывал серьезную помощь турецкому министерству сельского хозяйства.

В 1919 году была опубликована еще одна его важная работа «Пальмовое масло». Хотя к тому времени Германия проиграла войну и потеряла свои колонии, Бюхер в сотрудничестве со своим давнишним другом доктором Э. Фиккендеем решил опубликовать результаты их исследований и открытий, объясняя, что «это пойдет на пользу бывшему противнику» и «частично ответит на вопрос, знает ли Германия, как колонизировать чужую страну». В 1920 году Бюхеру предложили должность главного специалиста отдела экономики в новом министерстве иностранных дел. Ему приходилось заниматься вопросами иностранной торговой политики и, в частности, экономическими и финансовыми проблемами, порожденными Версальским мирным договором и обязательствами Германии по выплате репараций.

В 1921 году Имперское объединение германской промышленности предложило ему пост исполнительного директора. Его привлекла возможность работать без оглядки на правительство и бюрократию. На новой работе он придавал особенное значение установлению мира и согласия между трудом и капиталом.

В одной из своих первых речей за четыре года службы в объединении он сказал: «Насколько от меня зависит, я всегда буду сторонником идеи, что предприниматели должны стремиться к миру в промышленности… Я горячо поддерживаю профсоюзы, так как на собственном опыте убедился, что лучше сотрудничать с уверенным в себе человеком, чем зависеть от непредсказуемого партнера».

В 1925 году его пригласил на службу химический трест «ИГ Фарбениндустри»; в 1928-м – АЕГ (влиятельная электротехническая компания) предоставила ему руководящий пост, а вскоре он стал членом ее наблюдательного совета. Теперь он был большим боссом – и оставался таковым на протяжении 20 лет – в концерне, занимающемся электричеством, незнакомой для него областью знания.

Скоро благодаря его руководству компания, находящаяся на мели, расплатилась со всеми долгами. Главное, ему удалось внушить рабочим, служащим и партнерам уверенность и гордость за свою компанию.

В течение многих лет АЕГ обменивалась патентами и изобретениями с американской «Дженерал электрик компани». Эти отношения, начатые Эмилем Ратенау в 1883 году, были прерваны во время Первой мировой войны, но возобновлены вскоре после заключения мира. Бюхер помогал и дальше развивать эти взаимовыгодные связи.

Он глубоко интересовался научными исследованиями и с энтузиазмом поддерживал Общество взаимопомощи немецких ученых и Научное общество имени Макса Планка (ранее носившее имя кайзера Вильгельма).

Когда к власти пришли нацисты, он не скрывал своего возмущения их политикой. Друзья часто предостерегали его от откровенных высказываний в обществе незнакомцев. То, что среди них были шпионы, доказывается фактом: после покушения на Гитлера в июле 1944 года Эрнст Кальтенбруннер, правая рука Гиммлера в СС, внес его в списки лиц, подлежащих казни. Имя Бюхера было вычеркнуто из списков мятежников только по ходатайству Альберта Шпеера.

После своей единственной встречи с Гитлером в 1934 году Бюхер сказал: «С этим парнем ничего не поделаешь. Он никого не слушает. И не принимает во внимание разумные доводы».

В ноябре 1938 года, когда шли поголовные аресты немецких евреев, разгром их торговых заведений и сжигались синагоги, Бюхер с возмущением заявил на правлении директоров, что сомневается, может ли еще Германия считаться культурной нацией. Затем он сказал: «Господа, если кто-то на этом предприятии попытается воспользоваться случаем и купить для АЕГ принадлежащую евреям собственность, я уволю его немедленно и без предупреждения».

Когда из-за принятых нацистами законов он больше не мог держать в компании евреев, он проследил за тем, чтобы каждый из них получил приличное вознаграждение в связи с увольнением, и постарался подыскать им работу за границей.

Он имел смелость в публичной речи назвать Гитлера и Геринга авантюристами. А в начале войны выразил мнение, что Германия ее проиграет. Он принимал военные заказы, только когда его принуждал к этому режим, и не приобретал никаких заграничных предприятий, за исключением двух, которые раньше принадлежали АЕГ, и теперь уже выплатил полную их стоимость к удовлетворению продавцов. Несмотря на сильное давление со стороны нацистов, АЕГ под его руководством даже во время войны всего 11 % своих мощностей отдавала военной продукции.

Бюхер был человеком высоким и сильным, очень дружелюбным и улыбчивым, седины его резко контрастировали с черными усами, а руки поражали выразительностью жестов.

Несмотря на единодушные показания всех членов правления АЕГ, что Бюхер никогда не был членом

НСДАП, союзники до 1948 года запрещали ему работать в промышленности. В начале оккупации Германии союзниками, когда в оккупационном военном правительстве господствовали приверженцы плана Моргентау, всех капиталистов подозревали в симпатиях к нацистам.

Скончался Герман Бюхер 14 июля 1951 года.

Карл Фридрих фон Сименс

Карл Фридрих фон Сименс, глава двух гигантских электрических концернов, «Сименс и Хальске» и «Сименс и Шуккерт», чувствовал себя одинаково естественно как в англоговорящем мире, так и в родной Германии. Он родился 5 сентября 1872 года в Шарлоттенбурге, позднее ставшем районом Большого Берлина, и был шестым и последним ребенком знаменитого Вернера фон Сименса, основателя промышленной и финансовой династии.

Молодой Карл Фридрих, как и многие юноши состоятельных родителей, был веселым и беспечным парнем, так что однажды старшему брату пришлось спасать его от авантюрного брака; в 1893 году он отправился в Англию и Соединенные Штаты, чтобы посетить Всемирную выставку в Чикаго и побывать в Йеллоустонском парке; год военной службы провел в престижном Пятнадцатом уланском полку в Страсбурге; учился в Технологическом университете в Мюнхене; в 1898 году женился на дочери богатого берлинского пивовара.

Он сильно изменился, войдя в 1899 году в состав правления концерна «Сименс и Хальске», – стал человеком очень серьезным и ответственным и следующие 45 лет неизменно ассоциировался с деловой империей Сименсов.

Участие в Парижской всемирной выставке 1900 года и членство в 1901 году в совете директоров акционерного общества «Сименс Бразерз» в Лондоне развили его кругозор и вкупе с американским опытом дали глубокое понимание международной обстановки. Он был в восторге от английской архитектуры и прекрасных парков, и впоследствии, когда в пригороде Берлина появился огромный производственный район Сименсштадт, воспользовался британским примером для создания подобного окружения предприятия.

Карьера Карла Фридриха была стремительной: в 1906 году, когда ему было 34 года, он был назначен управляющим новым лондонским концерном «Сименс Бразерс Динамо Воркс, Лтд.».

Частые поездки в Соединенные Штаты, где он внимательно изучал работу электростанции на Ниагаре и в компаниях «Вестингхаус» и «Дженерал электрик», а также на Восток позволили ему понять, какие именно электротехнические товары нужны другим народам и странам. Он одобрял процесс обмена молодыми специалистами, работающими на заграничных предприятиях Сименса, и немецкими служащими.

Несмотря на прекрасно развитое чувство юмора и талант рассказчика, он не любил публичных выступлений и лишь усилием воли заставлял себя произносить речи, только когда этого требовали его положение и ситуация.

На 40-м году жизни он стал главой правления фирмы «Сименс и Шуккерт». После Первой мировой войны он некоторое время служил в армии водителем, после чего правительство назначило его координатором электротехнической промышленности. Несмотря на официальный пост, он резко выступал против захватнических целей партии «Фатерланд» («Отечество»), поддерживаемой Людендорфом и Гугенбергом.

Выполняя свои обязанности координатора, он обнаружил, что лишь небольшая часть немецких фабрикантов имеет какое-либо представление о политической ситуации в стране. С тех пор он стал настойчиво призывать деловых людей активнее участвовать в жизни страны, особенно после того, как империя уступила место Веймарской республике, и лично подал пример, приняв выдвижение своей кандидатуры в рейхстаг от демократической партии Германии. Он был членом послевоенного парламента до 1924 года, пока по просьбе правительства не вошел в состав правления германских железных дорог. Правление единогласно избрало его председателем. Учитывая обстоятельства, для него это было очень высокой честью.

Молодая германская республика только начала функционировать, когда в 1919 году скончался его старший брат Вильгельм, которого он почитал как отца. Карл Фридрих стал его преемником на посту главы предприятий Сименса и в последующие 22 года был одной из выдающихся личностей германской экономики.

Он тщательно старался продолжать и расширять социальную политику отца и брата. Образцовые рабочие поселки с индивидуальными домами, площадками для игр и туберкулезным санаторием для детей, разнообразные клубы и кружки для занятий по интересам для взрослых, рациональная, научно обоснованная система определения достойного жалованья почти шестидесяти тысяч рабочих, введение обязательного медосмотра на предприятиях, продление работы в периоды спада экономики – вот лишь некоторые его достижения за время пребывания на посту руководителя концерна «Сименс».

Не будучи противником профсоюзов, он, однако, возражал против их требований: размер зарплаты и выходного пособия в случае увольнения, продолжительность отпуска и прочие трудовые вопросы должны определяться исключительно на основании трудового стажа, не принимая во внимание добросовестность и качество работы. Он признавал за рабочими право на забастовку, но был против политических выступлений.

Свое отношение к демократии он выразил во время избирательной кампании по выборам в рейхстаг в 1920 году: «В настоящей демократии каждый человек должен уважать другого; должен уважать его достижения и его честное мнение, независимо от того, равны ли они по социальному положению… Право свободно и независимо критиковать даже государство или свою организацию, по моему мнению, является неотъемлемой частью демократии и неразрывно связано со свободой личности и демократическим устройством государства».

Однако на своих предприятиях он считал недопустимым заниматься политикой – даже когда нацисты стремились превратить каждое предприятие в ячейку пропаганды.

В отличие от других немецких промышленников Карл Сименс рано понял сущность нацизма. В 1931 году, выступая в Нью-Йорке на закрытом заседании исполнительных директоров «Дженерал электрик», он назвал Гитлера очень опасным человеком, так как он взывает к бескорыстию, патриотизму и национальному чувству слушателей. «Лишь немногие сознают, что Гитлер собирает под свои знамена идеалистов из всех классов населения», – заметил он. Он ясно дал понять, что такие промышленники, как он, против Гитлера, но при этом нельзя забывать о том, что нацистский лидер обладает большой властью.

Гитлер и Сименс никогда не ладили. Когда Карл Фридрих был главой правления железных дорог и был приглашен к фюреру, Адольф Гитлер произнес часовой монолог о политике, ни словом не обмолвившись о проблемах железнодорожного движения, после чего отпустил его.

Но как только нацисты стали интересоваться железными дорогами, между ними и Сименсом возникли трения. В управление железных дорог политики не допускались, тогда как нацисты стремились установить свой контроль везде и всюду. Три члена правления и директор финансового отдела были евреи, и нацисты приказали их уволить. К 1934 году Сименс ушел в отставку, считая дальнейшее сопротивление бессмысленным. С нацистами невозможно было бороться.

В концерне Сименса на доверенных постах трудилось много евреев. Карл Фридрих по мере сил старался отстоять их; но когда это не удавалось, давал им блестящие рекомендации для заграничных электрохимических концернов и щедрое выходное пособие.

Фон Сименс неизменно отклонял приглашения на ежегодные парады нацистов в Нюрнберге.

Его открытое неприятие Гитлера и нацизма вызывало серьезные расхождения между ним и многими промышленными магнатами Германии, которые считали вполне возможным исподволь использовать Гитлера в своих интересах. Особенно напряженные отношения установились у него с Имперским объединением германской промышленности и его президентом Круппом фон Боленом, которые соблюдали соглашательскую политику с новым режимом, хотя, несмотря на это, со временем и оно было распущено.

Когда нацисты призвали промышленность энергично заняться выпуском военной продукции, Сименс временно организовал несколько дочерних фирм, чтобы не скомпрометировать два основных концерна исполнением «военных заказов» и при первой же возможности возобновить выпуск мирной продукции. Благодаря этому маневру ему удалось ограничить производство военной продукции на концерне «Сименс и Хальске» – 18 % от общего объема, а на концерне «Сименс и Шуккерт» – 11,9 %. Кроме того, он отказался производить у себя что-либо, кроме электромеханических товаров, и не отступил от занятой позиции, даже когда генерал-фельдмаршал Эрхард Мильх пригрозил ему расстрелом за саботаж.

Он писал своему родственнику профессору Георгу Сименсу: «Если бы у нас не было контрактов вермахта! Я в тысячу раз охотнее производил бы моторы, радиоприемники, пылесосы, телефонные аппараты и другие безобидные вещи, необходимые людям в повседневной жизни, искал бы способы более выгодно производить и поставлять электроэнергию, чем производить военную продукцию, которая служит лишь разрушению».

Лей, руководитель нацистского Трудового фронта, посетивший во время войны предприятие Сименса, выразил свою ярость в следующих выражениях: «Это какое-то сборище негодяев: ни один не приветствовал меня возгласом «Хайль Гитлер»! Это настоящее жидовско-демократическое предприятие!»

Хотя Карл Фридрих фон Сименс был не ученым, а скорее талантливым организатором и предпринимателем, он щедро поддерживал Общество взаимопомощи немецких ученых и в течение 14 лет возглавлял организацию его учредителей.

Несмотря на огромную занятость, он всегда находил время для отдыха. «Приобрети себе какое-нибудь хобби», – часто советовал он своему сыну Эрнсту. В Англии он увлеченно занимался поло и хождением на яхте, в Германии во время кратковременного отдыха играл в теннис и охотился. Однако к музыке оставался равнодушным.

Карл Фридрих фон Сименс скончался 7 июля 1941 года. Адольф Гитлер не прислал ни послания с соболезнованием, ни венка; на похоронах не было ни одного члена нацистской партии в качестве представителя Гитлера. Доктору Юлиусу Дорпмюллеру, министру транспорта, позволили произнести краткую надгробную речь, но не как члену кабинета министров нацистского режима, а исключительно как главе Германских железных дорог, председателем правления которых покойный был почти десять лет.

Фриц Тиссен

Фриц Тиссен (1873–1948) запомнился как человек, оказывавший Гитлеру и его партии большую финансовую помощь. Мало кто знает о произошедшем позднее его разрыве с фюрером, что имело для него тяжкие последствия. Равным образом мировой общественности неизвестны причины его горячей приверженности и последующего отступничества от нацистской партии.

Недобрая судьба сделала Фрица Тиссена на протяжении многих лет – до его 53 лет – «наследным принцем» стальной империи Тиссена с центром в Мюльхайме-на-Руре. Он испытал все трудности и разочарования, свойственные сыновьям властных отцов. Его отец Август отправлял его учиться в технологических высших школах Бельгии, Англии и Берлина, отчасти чтобы не допускать его к бизнесу, которым предпочитал лично руководить до последних дней жизни. Вероятно, он был очень рад, когда его сын, чувствуя себя лишним дома, предпринял длительное путешествие в Северную и Южную Америку, Индию, Ближний и Дальний Восток и в Балканские страны.

Его отец, тщедушный человечек, выбившийся в люди из фермеров, был волевым и решительным предпринимателем, для которого его дело составляло смысл жизни. Он умер в 1926 году в возрасте 84 лет. В тот же год произошло образование «Стального треста». В этом объединении принципиальное значение имели интересы Тиссенов, а потому Фриц Тиссен был избран председателем наблюдательного совета и занимал этот пост до 1936 года.

В отличие от своего отца Фриц был скорее созерцателем, а сила его ума не вполне соответствовала массивному телосложению – чего он всегда стеснялся. Он был очень религиозен и, казалось, постоянно искал дело, где мог бы достигнуть успеха. Но, к сожалению, его никак нельзя было назвать человеком проницательным и дальновидным.

Когда в 1923 году французы оккупировали Рур, в отличие от многих других фабрикантов, Тиссен остался в своей должности и принимал участие в организации пассивного сопротивления. Оккупационные власти арестовали его, обвинили в подстрекательстве рабочих к организованному сопротивлению и саботажу и в неподчинении распоряжениям французских военных. В защитном слове он бесстрашно заявил: «Я немец и отказываюсь подчиняться французам на германской земле». Суд оправдал его.

Неудивительно, что Фриц Тиссен, впервые присоединившийся к нацистскому движению через Рудольфа Гесса в 1928 году, подпал под влияние Адольфа Гитлера. На истового католика Тиссена огромное впечатление произвели призывы пап Льва XIII и Пия XI к улучшению общественных отношений. Пий XI выступал за Корпоративное государство (Штендештаат). Гитлер дал понять Тиссену, что поддерживает эту идею, но позднее отказался от нее, как и от многих своих оппортунистических обещаний.

Тиссен был страстным националистом и воспринимал Версальский мирный договор как страшное несчастье. Главным аргументом Гитлера в привлечении сторонников был отказ признавать этот договор с его кабальными для Германии условиями.

Тиссен был убежден, что план Янга по урегулированию германских репараций был ошибочным. Гитлер яростно выступал против него. «Я финансировал национал-социалистическую партию по вполне простой и понятной причине, – позднее писал Тиссен. – Потому что считал план Янга катастрофой для Германии».

Тиссен был убежденным монархистом. Гитлер внушил ему, как и многим другим приверженцам монархии, что он восстановит кайзеровскую империю. Тиссен опасался влияния коммунистических идей в Германии и считал, что парламентская демократия не способна помешать их распространению. Требования Гитлера применить диктаторские методы управления страной, необходимые для запрета коммунистических партий, показались ему обоснованными.

У Тиссена не было дара убеждать в чем-либо собеседника. Зато Гитлер славился своим неуемным красноречием. Эта черта тоже привлекала к нему магната из Мюльхайма.

Одним словом, казалось, Гитлер выступал за идеи близкие Тиссену, которые, как он считал, Веймарская республика не поддерживала. Им руководили ошибочные, но идеалистичные соображения. А поскольку они были идеалистичными, то, как только нацисты захватили власть и стали править не так, как он ожидал, его стали одолевать сомнения.

Бесспорно, он сыграл важную роль, помогая Гитлеру на ранней стадии его стремления к власти. В то время, когда каждый пфенниг был на счету, Тиссен выделял партии нацистов огромные средства. Он помогал Гитлеру наладить контакты с влиятельными промышленниками. Он содействовал выступлению Гитлера в дюссельдорфском Клубе индустрии еще до того, как эта влиятельная организация открыто признала себя сторонницей Адольфа Гитлера[19]. Он убедил Альфреда Гугенберга, что нацистская партия при всем своем радикализме – это движение правых, поэтому вполне может рассчитывать на часть средств, которые Гугенберг получал из разных источников на поддержку выборной кампании консерваторов.

Тиссен, несомненно, сознавал свою ответственность перед обществом. Он выступал против уничтожения профсоюзов, видя в них полномочных представителей рабочего класса, а также против преследования евреев, о чем открыто заявил Гитлеру. Он демонстративно вышел из состава Прусского государственного совета, куда его назначил в 1938 году прусский премьер-министр Герман Геринг, в знак протеста против унизительного обращения с президентом правительства Дюссельдорфа Карлом Христианом Шмидом, которого толпа нацистов силой выгнала из-за того, что его жена была еврейкой. Даже когда Тиссен еще верил Гитлеру, он оказывал финансовую поддержку многим немецким чиновникам, уволенным нацистами за то, что они служили Веймарской республике. Роберт Лер, министр внутренних дел в первом правительстве Аденауэра, был среди многих, кто подтвердил в Комиссии по денацификации в земле Гессен, что Тиссен энергично возражал против ареста Лера в 1933 году, когда он был мэром Дюссельдорфа. Сразу после того, как в 1934 году Лера все-таки уволили, Тиссен устроил у себя прием в честь супружеской четы Лер.

Постепенно Тиссен все больше разочаровывался в нацизме и демонстративно увеличил пожертвования католическим церквям, монастырям и школам.

Этот человек не знал страха, отстаивая то, во что он верил. Его самый отважный поступок – высказывание против нападения Гитлера на Польшу в сентябре 1939 года. Этот окончательный и открытый разрыв с Гитлером описывается далее. Горячий сторонник нацистов превратился в кающегося грешника.

Глава 4

Речь Гитлера в Клубе индустрии

Не каждое публичное выступление известного политика окутано таким количеством легенд и измышлений, каким сопровождалась речь, произнесенная 27 января 1932 года Адольфом Гитлером в Клубе индустрии в Дюссельдорфе, столице земли Рейн-Вестфалия. В основном членами этого клуба были крупные фабриканты Рура, но также банкиры, юристы корпораций, издатели и редакторы, инженеры и правительственные чиновники высшего звена.

Здесь, как и в любом другом клубе, регулярно выступали ораторы, рассматривая широкий спектр вопросов, в основном культурного и экономического характера, после чего в честь их давались обеды или ужины. Однако политические речи были запрещены. Члены клуба не желали, чтобы он превратился в общество политических дискуссий.

Появление Гитлера в этом обществе обычно представляют так, будто члены клуба намеренно предоставили ему трибуну, чтобы поддержать его авторитетом угольных, металлургических и стальных баронов. В результате его ораторского искусства – как гласит легенда – в поддержку его партии стали поступать поистине громадные средства. И знаменитое обращение к президенту фон Гинденбургу, составленное примерно через девять месяцев и подписанное Шахтом и, предположительно, Круппом, Сименсом и другими магнатами, тоже считается одним из следствий этого магического выступления.

Но каковы же истинные факты этого события?

Поздней осенью 1931 года руководство клуба пригласило выступить перед промышленниками Макса Коен-Ройсса, депутата рейхстага от социал-демократической партии. Коен-Ройсс в то время был членом Государственного экономического совета, неофициального совещательного органа правительства, а во время быстро закончившейся революции 1918 года – членом Совета рабочих и солдат. Ожидалось, что он расскажет о работе Государственного экономического совета, где были представлены все политические партии. Вместо этого он развернул настоящую политическую пропаганду.

Обычно копии выступления раздаются всем членам клуба. Но речь Коен-Ройсса избежала этой участи, так как была воспринята как нарушение требований клуба о запрете на политику.

Многие члены клуба выразили свое недовольство, среди них был и Тиссен. Он заявил, что для восстановления равновесия нужно дать возможность и правым высказать свои взгляды, противопоставляя их левой пропаганде. И предложил пригласить одного из основателей национал-социалистической партии Грегора Штрассера, которого многие промышленники уважали как человека, придерживающегося здравого взгляда на экономический кризис в Германии. Никто, даже Фриц Тиссен, не предлагал Гитлера. Распорядители клуба, которых насторожила оплошность Коен-Ройсса, согласились пригласить на 27 января Грегора Штрассера с условием, что это будет последнее выступление на политическую тему.

Через несколько дней Тиссен отправился по делам в Берлин, где оказался и Адольф Гитлер, который стал часто посещать столицу рейха. Как и положено страстному неофиту, Тиссен с гордостью сообщил Гитлеру, что удалось добиться выступления Штрассера в элитном Клубе индустрии.

«Я сам туда приеду и произнесу речь вместо Штрассера», – решил фюрер.

Так и получилось, что всем членам было разослано приглашение присутствовать при произнесении речи Адольфом Гитлером в качестве гостя дюссельдорфского клуба.

В тот день собралось гораздо больше слушателей, чем обычно. Дело в том, что для многих промышленников это была первая возможность увидеть вблизи и в привычной для них обстановке человека, о котором столько говорили в обществе и много писали газеты, правда в основном не очень лестные вещи. Ничего странного в таком притоке любопытных нет. У деловых людей не так много свободного времени, чтобы посещать шумные массовые митинги. Им удобнее и важнее повидаться друг с другом за обедом после выступления приглашенного оратора.

До сих пор большинство членов клуба голосовали за кандидатов немецкой народной партии покойного Густава Штреземана, который поддерживал политику правительства, направленную на выполнение международных обязательств и достижение взаимопонимания с бывшими противниками. Те же, кто не принадлежал к партии Штреземана, поддерживали немецкую национальную партию, демократов, консерваторов, экономическую партию или какую-то из мелких политических организаций правого толка. Некоторые промышленники состояли активными членами франко-германского комитета. Среди четырех или пяти сотен людей, пришедших в клуб вечером 27 января 1932 года, сторонников Гитлера практически не было, если не считать Фрица Тиссена и еще нескольких членов клуба.

С целью восстановить события этого часто описываемого вечера я совершил множество поездок в самые разные области Германии: посетил Эссен и Дюссельдорф в Руре, Мисбах в Верхней Баварии, Штутгарт в Вюртемберге и Берлин, где повидался с некоторыми еще живущими людьми, которые присутствовали на выступлении Гитлера. Я подробно расспрашивал их, приводя утверждения ряда публицистов, которые, как оказалось, не утруждали себя проверкой фактов.

Помимо этого, я прочитал показания, данные под присягой во время Нюрнбергского процесса людьми, известными своей независимостью и высокими нравственными принципами, официально признанными непричастными к нацизму, которые рассказали о своем восприятии речи в Клубе индустрии; изучил множество показаний по этому вопросу самих обвиняемых.

В результате складывается следующая картина.

Собравшиеся были не столько удивлены, сколько оскорблены, когда при появлении Гитлера у входа в зал раздался громкий приказ: «Всем встать!» Некоторые в растерянности действительно встали. Кто-то сделал вид, что медленно привстает, кто-то остался сидеть.

В мертвой тишине Гитлер проследовал к трибуне в сопровождении председателя вечера Фрица Тиссена и десятка нацистов в коричневых рубашках, которые застыли у него за спиной, образуя нечто вроде мрачного фона. На фюрере был смокинг дурного покроя и брюки в полоску, костюм, в котором он всегда выглядел крайне нелепо.

В течение первой половины своего выступления, длившегося два часа, он изрекал какие-то банальные истины, упоминал различные идеи и теории, ни разу не снискав аплодисментов. Общий смысл его речи можно представить по нескольким предложениям, которые Гитлер, способный говорить часами, обычно повторял по нескольку раз:

«Я считаю вопросом первостепенной важности разрушить представление о том, будто наша судьба зависит от хода мировых событий… Нет ничего, выдвинутого волей одного человека, что не могла бы изменить воля другого человека.

Поэтому неправильно утверждать, что народы формируются в зависимости от иностранного окружения. Нет, народы выстраивают свои отношения с окружающим миром в соответствии со своими внутренними силами и в той мере, в какой их развитие позволяет им использовать эти внутренние силы.

Существуют… два… тесно связанных фактора, которые мы должны различать в периоды национального упадка: во-первых, замена уравнительной идеи главенства простого большинства – демократии – идеей ценности личности; и, во-вторых, отрицание значения нации, отрицание какого-либо различия в присущих от рождения способностей, достижений и т. п. отдельным нациям.

Интернационализм и демократия – понятия неразделимые. И только логично, что демократия, которая. отрицает ценность одного человека, выдвигая вместо нее ценность совокупности всех личностей общества – чисто количественную ценность, – должна во всех нациях вылиться в интернационализм. Другими словами, утверждается, что нации не обладают никакими врожденными достоинствами, в крайнем случае признаются лишь временные различия в их культуре. То есть [считается], что нет никаких существенных различий между неграми, арийцами, монголами и краснокожими.

У людей признано, что нация позволяет руководить собой самым способным своим представителям, тем, кто создан для этой миссии, а не доверять руководство всеми сферами своей жизни какому-то случайному большинству, чуждому этой роли. Таким образом [если смотреть с этой точки зрения], на практике демократия приведет к разрушению истинных ценностей нации.

Суммируя приведенные аргументы, я вижу два диаметрально противоположных принципа: принцип демократии, которая, где бы она ни получила возможность практического применения, становится разрушительной; и принцип власти личности, которую я назвал бы созидательной, потому что достижения прошлого – всей человеческой цивилизации – можно понять, только когда признается главенство этого принципа.

Колонизация Северо-Американского континента. не является следствием каких-либо претензий высшего права в демократическом или интернациональном понимании. Она была результатом осознания права, происходящего единственно из убеждения в превосходстве белой расы, а потому и в его правах… Однако белая раса… может сохранять свое положение лишь до тех пор, пока существует различие в стандартах жизни в различных частях земного шара.»

Но хотя Гитлер явно чувствовал себя не в своей тарелке, он не потерял присутствия духа из-за первоначальной холодности слушателей. Он привык преодолевать враждебность аудиторий, даже если это удавалось не сразу.

Когда Клуб индустрии, оценивший это выступление как политическое, принял решение не рассылать, как было принято, его текст членам клуба, официальное издательство нацистов «Ээр Ферлаг» издало речь Гитлера в виде памфлета на 31 странице. Вряд ли в целях экономии издатели исключили примечания «аплодисменты», «восторженные аплодисменты», «бурные аплодисменты» или восклицания «Браво!». Только на 19-й странице памфлета встречается в скобках слово «аплодисменты».

Гитлер изложил свою идею о том, что экономический спад всегда наступает в результате слабости государства, а не наоборот; что экономика может развиваться лишь тогда, когда уже имеется крепкое и сильное государство. Те, кто считает, что «по общему мнению» корнем всех бед Германии является Версальский договор, ошибаются, заявил он.

«Нет! – вскричал он. – Не «по общему мнению», а лишь по мнению тех, кто участвовал в его подписании».

Вот в этот момент ему в первый раз и захлопали. Отказ от признания Версальского договора в те дни был очень популярной темой.

«Этот договор, – продолжал Гитлер, – является не чем иным, как следствием нашего прогрессирующего душевного расстройства и помрачения ума». Далее он начал развивать одну из своих любимых идей о превосходстве нордической расы. Германия, заявил он, обязана своим возвышением тому, что была создана представителями нордической расы. Поэтому для возвращения фатерланду политической мощи необходимо в первую очередь возродить германскую расу».

Эта фраза, подразумевающая необходимость высылки из страны части населения, не принадлежащей к нордической расе, снова была встречена молчанием.

Однако через несколько минут, когда он решительно осудил коммунизм, раздались первые «одобрительные аплодисменты». Вот слова, которые заставили людей аплодировать ему: «Невозможно создать крепкую и здоровую Германию, если половина ее населения ориентирована на большевизм и пятьдесят процентов – на национализм! (Правильно!) Мы просто не можем не решить эту проблему! (Одобрительные аплодисменты)».

Гитлер выдвинул свой беспроигрышный лозунг в этой аудитории, разительно отличавшейся от массовых митингов, которые он так любил. Он постарался удержаться от привычной возбужденной манеры агитатора в пивных и старался произвести на солидных слушателей впечатление человека с такими же, как у них, представлениями об экономике и патриотизме, в то же время ловко избегая одобрения какой-либо экономической программы. Говорил о национальном возрождении без пены у рта, как обычно бывало, когда он доводил себя до исступления, выступая на огромных митингах против евреев. Он не требовал уничтожения профсоюзов и просто призывал установить согласие между трудом и капиталом. Он затрагивал самые чувствительные струны слушателей, представляя им картину братского единения всех немцев, которые дружно трудятся на общее благо и ради возвращения Германии принадлежащего ей по праву места под солнцем.

Но генеральный директор «Стального треста» Альберт Фёглер все же встал, чтобы высказать заранее подготовленные критические замечания. Фриц Тиссен, по иронии судьбы бывший председателем наблюдательного совета «Стального треста», сделал вид, что не узнает его, и поспешил поблагодарить Гитлера от имени клуба в столь лестных выражениях, что ни у кого не осталось сомнений в его измене немецкой демократической партии Альфреда Гугенберга в пользу НСДАП. Будто для того, чтобы все окончательно в этом убедились, он попытался закончить свое заключительное слово приветствием «Heil Hitler!» («Да здравствует Гитлер!»), но язык его подвел, и он промямлил: «Heil, Herr Hitler» («Здоровья вам, господин Гитлер»).

В брошюре, изданной «Ээр Ферлаг», в конце речи в скобках стоит примечание: «Бурные, продолжительные аплодисменты». Большинство тех, с кем я беседовал, отрицают, что аплодисменты были «бурными и продолжительными». Несколько человек подтвердили, что они таковыми были. Обе версии правдоподобны. Гитлер был редкий мастер завораживать своими речами. Ему был свойствен воистину необыкновенный ораторский талант. Я встречался со многими людьми, увлеченными его красноречием, которые потом спрашивали себя: «А что он, собственно, сказал?» И затем обнаруживали множество противоречий, неточностей и признаков путаного мышления, чего они не замечали, пребывая под гипнотическим воздействием его речей.

Но при этом абсолютно все мои собеседники заявили, что пресс-секретарь Гитлера Отто Дитрих, который с обожанием встречал любое высказывание своего хозяина, глубоко заблуждался, когда восторженно описывал восхождение Гитлера к власти и утверждал, что было заметно, «как сердца [слушателей] начинали таять, взгляды были прикованы к устам фюрера и лица краснели от волнения»[20].

Видимо, Гитлер не увидел ни раскрасневшихся лиц, ни пристальных взглядов, так как, в отличие от других приглашенных ораторов, не остался на обед, а сразу после выступления покинул клуб. Он предпочел отобедать в обществе одного Тиссена.

Собравшись за обедом, члены клуба начали трезво анализировать его речь, что присуще здравомыслящим деловым людям. Кто-то оценил идеи Гитлера как весьма смутные и непрактичные с точки зрения бизнеса. Другие считали обоснованной его критику заграничных стран и германского правительства. Кто-то признался, что им было просто скучно. Кто-то находил его необычайно интересной фигурой. Но после тщательного разбирательства большинство слушателей Гитлера согласились признать его довольно редкий талант критика.

Три либеральные, демократические газеты, которые не сочувствовали ни большому бизнесу, ни нацистам, поместили отчеты об этой встрече. Так, «Берлинер Тагеблатт» писала: «Впечатление слушателей от речи было определенно двойственным. В частности, несколько известных лидеров промышленности выразили большое опасение относительно экономических взглядов Гитлера и его подхода к внешней политике».

«Фоссише Цайтунг», тоже берлинская газета, заметила: «В целом реакция на доводы Гитлера была на удивление сдержанной и осторожной».

«Кёльнише Фольксцайтунг» (Кёльн) назвала Гитлера «круглым дураком, но опасным» и далее писала: «Будет недооценкой [уровня интеллекта] дюссельдорфского Клуба индустрии и большинства его членов-промышленников сказать, что выступление Гитлера произвело впечатление. Скорее следует отметить, что большинство было поражено ощущением его пустоты и бессодержательности».

Не проявив ни малейшего желания в результате речи 27 января перейти всем клубом в стан Гитлера, в последующие месяцы промышленники приглашали к себе Карла Гёрделера, мэра Лейпцига, Йоганнеса Попица, прусского министра финансов, Ульриха фон Хасселя, посла Германии в Риме, и Отто Геслера, бывшего рейхсминистра обороны. За участие в заговоре против Гитлера Гёрделер, Попиц и Хассель поплатились жизнью. Геслер впоследствии стал жертвой длительного преследования со стороны нацистов. Так что для членов клуба выступление Гитлера было просто одним из рядовых эпизодов.

Однако сам факт его появления перед столь заслуженной и влиятельной аудиторией бесспорно повысил его престиж. И открыто выраженная Тиссеном преданность фюреру нацистов не могла не произвести впечатления на некоторых его деловых и финансовых партнеров.

Но действительно ли с тех пор в кассу нацистов стали поступать значительные средства от промышленников? Видимо, отчасти Фриц Тиссен так и думал. В приписываемой ему автобиографии[21] мы находим следующее предложение: «В результате этой речи, которая произвела глубокое впечатление, в казну партии нацистов потекли огромные взносы от тяжелой промышленности».

Я намеренно пишу «в автобиографии, приписываемой» Фрицу Тиссену. Как было заявлено во время процесса денацификации Тиссена в Гессе, он надиктовал свои воспоминания американцу Эмери Ривсу, который в первой половине 1940 года приехал в Монте-Карло навестить промышленного магната, бывшего тогда эмигрантом. Между ними было заключено джентльменское соглашение о том, что издание этого сочинения будет предпринято только при условии, что Тиссен его одобрит. В соответствии с этой договоренностью Ривс передал Тиссену первые главы, которые тот внимательно просмотрел. Затем из-за превратностей войны «писатель-невидимка» и автор не имели возможности встретиться. И Ривс опубликовал книгу, не ознакомив автора с большинством глав и не получив его одобрения.

Поэтому Тиссен утверждал, что книга неверно излагает его взгляды и оценки. Когда он был интернирован в Нюрнберг, ему удалось получить один экземпляр книги, который он тщательно проштудировал. Его друг Якоб Райхерт, изучив оставленные им заметки на полях, показал, что напротив утверждения об огромных суммах, поступавших от промышленников после речи в Клубе индустрии, стоял знак вопроса.

Ни один из множества публицистов, утверждавших, что речь Гитлера в Клубе индустрии положила начало потоку денежных средств от промышленников Рура, не привел ни единого доказательства. Зато совершенно точно известно, что к концу 1932 года нацистское движение практически осталось без средств. У Гитлера были миллионные долги.

У находившегося в крайнем затруднении Гитлера родилась блестящая идея, не требующая больших денег, но способная придать ему авторитет: он решил сконцентрировать все силы своего агрессивного движения на территории маленькой земли Липе, где на 15 января 1933 года были назначены выборы в ландтаг, парламент земли. Он точно рассчитал, что многие партии не станут тратить силы и средства на территорию с населением всего 165 тысяч, из которых избирательным правом обладали лишь 90 тысяч. Но его активный пропагандистский аппарат сможет использовать полученный таким незатейливым образом успех и во всеуслышание заявить, что национал-социалистическая партия снова набирает силу. Моральный подъем нацистского движения в результате успеха на выборах в Липе компенсировал наличие огромных долгов.

Глава 5

Германская индустрия и финансы гитлера

Финансовая поддержка деловыми кругами той или иной партии была распространенной практикой во времена Веймарской республики. Начало этой практике положил еврей Вальтер Ратенау, министр иностранных дел, хладнокровно убитый 24 июня 1922 года ультраправыми экстремистами, предшественниками гитлеровских нацистов. Как глава электротехнической компании АЕГ, Ратенау своим примером показал промышленникам целесообразность финансовой поддержки любых политических партий по своему усмотрению, даже относящихся к лагерю социал-демократов, если те доказывают свою решимость противостоять коммунизму.

Размеры финансовых политических взносов промышленников точно установить невозможно. Пожалуй, никто в мире не решится утверждать, что пожертвования в поддержку избирательной кампании того или иного политика являются открытыми и честными. Субсидии могли предоставляться, например, в виде оплаты места для пропаганды в печатном органе данной политической партии, что стоило больших денег. Это могла быть финансовая помощь в создании партии, причем настолько щедрая, что позволяла и создать партию, и провести избирательную кампанию. В бухгалтерских книгах доноров эти взносы могли быть отражены просто как не облагаемая налогом благотворительная помощь.

Так случилось, что обвиняемый по одному из трех Нюрнбергских процессов немецких промышленников

Фридрих Флик был особенно откровенен относительно своих пожертвований политическим партиям. Суд интересовал размер средств, выделяемых им Гитлеру. Обвиняемый не скрывал, что давал деньги нацистам; он вообще охотно жертвовал на всякие благотворительные цели. Тому, кто умел правильно к нему подойти, он выписывал чек, даже не спрашивая, кому пойдут деньги. Однако он утверждал, что жертвовал в пользу нацистов не больше, чем другим партиям. Наоборот – он заявил, что до последнего момента особенно помогал финансами тем партиям, которые, по его мнению, могли помешать Гитлеру прийти к власти.

В доказательство он представил подробный перечень субсидий в пользу партий в течение критического 1932 года. Вот эта таблица:

1500000[22]

Для того чтобы показать соотношение между его взносами различным политическим партиям, Фридрих Флик представил следующий анализ:

Правым партиям:

Кстати, суд установил, что в обсуждаемый период Флик был членом немецкой народной партии, но активного участия в партийной работе не принимал. В письме Альфреду Гугенбергу от 19 июля 1932 года он писал: «Только благодаря сильной национальной буржуазной партии мы сможем помешать НСДАП рано или поздно выйти из-под контроля».

На протяжении всего процесса многие свидетели, в дальнейшем занявшие высокие посты в Боннском правительстве, заявляли, что Флик не скрывал своего неприятия нацизма. Но при этом он отдавал часть своего состояния нацистской партии.

Разумеется, этичность подобных поступков весьма сомнительна. Однако нас больше интересует фактическая помощь промышленников нацистам и другим партиям.

Как уже отмечалось, Фридрих Флик был типичной фигурой среди многих лидеров промышленности того времени. Финансовая поддержка той или иной партии вовсе не означает, что они одобряли политическое кредо получателя средств или глубоко интересовались политическими играми.

Так, легко понять, почему некоторые пивовары поддерживали социал-демократическую партию. Пиво было недорогим напитком «маленького человека». Для них было бы равносильно самоубийству, если бы разнесся слух о том, что пивовары отказываются помогать партии рабочих!

То есть можно говорить о человеческих слабостях, эгоизме, отсутствии принципиальности во взглядах, а вовсе не о политической идентификации себя с тем или иным движением или партией. «Мы не хотим, чтобы нас беспокоили» или «Мы хотим спокойно заниматься своей работой» – так в основном промышленные магнаты объясняли свои политические субсидии. Они считали национал-социалистическую партию одной из многих политических партий, а вовсе не радикальным движением, способным вызвать трагические потрясения в стране.

Продолжая наше исследование, рассмотрим, какую же помощь получали нацисты. Кто из промышленников оказывал им финансовую поддержку?

Первым назовем Фрица Тиссена. Казалось бы, можно не сомневаться, что его разовые взносы Гитлеру превышали пожертвования других. Эмери Ривс в книге «Я финансировал Гитлера» пишет от имени Тиссена, что он дал Гитлеру один миллион марок. Штудируя написанное Ривсом, Тиссен поставил против этой фразы знак вопроса и в письме от 28 февраля 1948 года, адресованном суду в Гессе по денацификации, категорически отрицал, что вносил в казну Гитлера столь большую сумму. Однако на суде он сделал следующие признания.

Он был первым и в течение какого-то времени единственным стальным магнатом, который подпал под магнетизм Адольфа Гитлера и финансово поддерживал его движение. Еще в октябре 1923 года во время визита к генералу Эриху Людендорфу он передал ему 100 тыс. золотых марок (около 23 810 долларов), чтобы тот отдал часть денег нацистскому движению, а другую – «Фрайкорпс Оберланд», агрессивной военизированной баварской организации.

Пятью годами позже нацисты, больше не получавшие от него помощи, установили с ним контакт через Рудольфа Гесса. К этому времени они уже приобрели в Мюнхене для своей штаб-квартиры довольно солидное здание, получившее название Коричневый дом, и рассчитывали, что за него заплатит Тиссен. Он отказался это сделать, но под его ответственность голландский банк предоставил Гитлеру субсидию для оплаты дома. Когда нацисты не смогли полностью выплатить кредит, Тиссен выплатил причитающийся банку остаток, который составил 150 тыс. рейхсмарок (35 715 долларов).

Примерно в это же время – в 1930 или 1931 годах – у Тиссена установились дружеские отношения с Германом Герингом, которому удалось вызвать у него сочувствие и к положению партии, и к собственным финансовым нуждам, в частности на оплату роскошной квартиры. Свидетели показали, что Герингу было выплачено три раза по 50 тыс. марок (всего 35 715 долларов).

В 1932 году он предоставил субсидию в размере 100 тыс. рейхсмарок (23 810 долларов) издателю Вальтеру Функу, рассчитывая, что его относительно консервативная национал-социалистическая газета «Виртшафтсцайтунг» («Новости экономики») сумеет удержать экономическую политику партии от следования вздорным идеям людей типа Готтфрида Федера и Отто Вагенера.

Субсидия имела свою предысторию. Однажды в 1932 году в Дюссельдорф приехал Функ и попросил оказать помощь на сумму 100 тыс. марок. Тиссен, у которого в данный момент не хватало наличных денег, попросил исполнительного директора Союза немецких предпринимателей Людвига Грауэрта выдать Функу нужную сумму – на что Грауэрт согласился после телефонного разговора с заместителем председателя союза. Об этом было доложено правлению, что вызвало бурное возмущение. Грауэрт получил выговор и предупреждение об увольнении; однако оно было отменено, когда Тиссен согласился полностью возместить сумму. В результате была принята резолюция о полном запрете каких-либо пожертвований в пользу политических партий из фондов союза.

В своем рабочем экземпляре книги «Я финансировал Гитлера» Тиссен не поставил знак вопроса напротив приписываемого ему утверждения, что Гитлер с самого начала своего движения «получал помощь от нескольких промышленников, в частности от Миноукса из компании Штиннеса»[23].

Поскольку имя Миноукса не фигурирует в письменных или устных показаниях свидетелей в отношении более позднего периода карьеры Гитлера, очевидно, Тиссен прав, когда говорит, что бывший директор «Штиннеса» помогал нацистам лишь в самом начале. Он также подтвердил, что на ранней стадии движения нацистов финансовыми «ангелами» Гитлера были Карл Бехштейн из Берлина и коммерческий советник Хуго Брукман из Мюнхена.

Тиссен не назвал Альберта Пича, президента и основного владельца «Электрохемише Верке Мюнхен А.Г.» из Холльригельскройта, что вблизи Мюнхена, который одним из первых начал поддерживать Гитлера. Первую тысячу марок Пич дал Гитлеру в декабре 1924 года, когда тот вышел из Ландсбергской тюрьмы после провала «пивного путча». По признанию Пича, его привлекли ораторский талант Гитлера и его непримиримое отношение к социализму и коммунизму. Время от времени он оказывал Гитлеру финансовую поддержку. Общую сумму его пожертвований и сравнивать нельзя с взносами Тиссена, но для человека, покинувшего тюрьму буквально без гроша в кармане, такая поддержка была весьма ощутимой.

Поскольку не имеется доказательств обратного, мы можем считать, что помимо Тиссена лишь один из крупных промышленников с самого начала проникся идеями Гитлера. Это был Эмиль Кирдорф, основатель и исполнительный директор Рейнско-Вестфальского угольного синдиката и друг Вальтера Функа. Кирдорф нетерпимо относился к Веймарской республике, был женским обожателем и обладал желчным, неуживчивым характером – именно таких людей и привлекали агрессивность Гитлера и его враждебность к государственной религии и Веймарской республике. Страстный приверженец нацистов с 1923 года, он впервые встретился с Гитлером только в 1927-м.

Однако в обсуждаемый период 80-летний Кирдорф уже утратил свой авторитет, так что его отношение к нацизму имело гораздо меньше влияния, чем почитание фюрера Тиссеном. Кроме того, он был уже далеко не миллионером, а лишь получал весьма солидное жалованье. Его попытка склонить рурских промышленников к нацизму, для чего он пригласил около 20 фабрикантов к себе в имение «Штрайтхоф» на речь Гитлера, растянувшуюся на четыре с половиной часа, кончилась полным провалом. Аргументы фюрера были безжалостно разбиты его слушателями, в частности Эрнстом Пёнсгеном.

До сих пор жива легенда о Кирдорфе. Она гласит, что Кирдорф сумел убедить правление Рейнско-Вестфальского угольного синдиката (РВУС) откладывать с каждой тонны проданного угля по 50 пфеннигов (около 20 центов) для постоянной поддержки партии нацистов. Если это правда, значит, нацисты получали стабильный годовой доход в размере 60 млн марок (порядка 14,3 млн долларов).

Слухи об этой сделке циркулировали в обществе в течение нескольких лет, и в июле 1947 года, когда перед судом по денацификации предстал Хуго Штиннес-младший, обвинению против синдиката было уделено серьезное внимание. Почти 200 членов Рабочего совета концерна Штиннеса заявили, что их работодатель, как член правления РВУС, голосовал в поддержку предложения Кирдорфа.

Штиннес категорически заявил, что РВУС не дал ни пфеннига нацистскому движению и самому Гитлеру до его прихода к власти в 1933-м.

Штиннеса поддержал Альберт Янус из Эссена, который с 1893 года и до ликвидации угольного синдиката в сентябре 1945 года британским военно-оккупационным правительством служил сначала членом правления, затем генеральным директором, а позднее членом наблюдательного совета. Янус сделал заявление прессе, в котором, ссылаясь на свою длительную службу в РВУС и доскональное знание его деятельности, назвал историю с 50 пфеннигами «полной ложью».

Циники могут возразить: «Естественно, Штиннес и Янус будут отрицать это обвинение. Чего еще вы ожидали?»

Однако Штиннес и Янус получили поддержку с совершенно неожиданной стороны: Рабочий совет Северогерманского ведомства по распределению угля (преемника РВУС, контролируемого военным правительством) понял, что необоснованное обвинение бросает тень на совет, куда входили представители шахтеров, имевшие доступ к бухгалтерским книгам синдиката. Если они не заметили ежегодных отчислений 60 млн марок на поддержку нацистов, значит, недобросовестно исполняли свои обязанности; если же они знали о столь серьезном нарушении, то возникал вопрос, почему они этому не воспротивились. А 5 августа 1947 года в газетах появилось заявление:

«Рабочие и служащие Рейнско-Вестфальского угольного синдиката, который был распущен 1 октября 1945 года, почти в полном составе были переведены в Северогерманское ведомство по распределению угля. Не желая компрометировать добрую репутацию указанного ведомства, Рабочий совет считает необходимым заявить следующее:

Были собраны показания тех рабочих и служащих, которые трудились в РВУС и в теперешнем ведомстве еще до прихода нацистов и по сегодняшний день. Некоторые из них имели беспрепятственный доступ к бухгалтерским книгам, другие по распоряжению тогдашнего руководства РВУС занимались подсчетом поступления денежных средств. Установлено, что постоянно возникающие в прессе слухи о специальных отчислениях средств из РУВС в пользу нацистской партии не имеют под собой абсолютно никаких оснований.

(Подписано)

Рабочий совет СГВРУ».

Можно было подумать, что заявление рабочих, среди которых были два коммуниста, раз и навсегда похоронит эту газетную утку. Но не тут-то было.

Берлинская коммунистическая газета «Нойес Дойчланд» 8 августа 1947 года заявила, что Гитлеру отчисляли не 50, а 5 пфеннигов с каждой проданной тонны угля и что договоренность об этом была достигнута на тайном совещании правления директоров. Однако об этом стало известно – так гласила новая версия – из-за того, что несколько угольных шахт, принадлежавших Прусскому правительству, также призвали вносить свою долю в пожертвования Гитлеру. Эта ситуация, утверждали газеты, в свое время вызвала бурные диспуты в Прусском парламенте.

Янус продолжал категорически отрицать, что до захвата власти Гитлером Угольный синдикат перечислял какие-либо средства нацистам. Два председателя правления РВУС, Герман Келлерман и Герберт Кауэрт, поочередно занимавшие этот пост с 1935-го и до упразднения синдиката, заместитель председателя Вилли Хубер, шесть членов правления и два специалиста разных департаментов тоже клятвенно подтвердили, что все разговоры о предполагаемых отчислениях Гитлеру до 1933 года являются полностью необоснованными.

Доктор Янус потребовал, чтобы «Нойес Дойчланд» представила хотя бы единственное доказательство этого голословного утверждения, чтобы она сообщила, на какой сессии Прусского парламента имели место упомянутые дебаты. Газета хранила молчание.

На первый взгляд обвинение выглядит совершенно нелепым. Прусское правительство почти все время существования Веймарской республики было оплотом социал-демократов. Понятно, что в борьбе между правыми и левыми партиями социал-демократы Прусского парламента не могли получить более ясного объяснения попыток директората РВУС поддерживать средствами, заработанными различными угольными предприятиями, в том числе и прусскими, партию Гитлера путем отчисления 5 либо 50 пфеннигов. Странно, что только в 1947 году, через 15 лет, коммунисты обнаружили это наглое разграбление средств, принадлежащих Пруссии.

Хотя было доказано, что отчисления на сумму 60 млн всего лишь миф, это не означало, что до 1933 года другие угольные промышленники, помимо Тиссена и Кирдорфа, не помогали Гитлеру. По словам Августа Хайнриксбауэра, одного из наиболее известных лиц по связям с общественностью германской тяжелой промышленности, Грегору Штрассеру для нацистской партии ежемесячно передавались субсидии на общую сумму 10 тыс. марок (2,4 тыс. долларов). Деньги поступали не из общей казны РВУС, это были личные взносы отдельных угольных концернов и операторов. Мне не удалось установить конкретные имена.

Как объяснял Хайнриксбауэр[24]:

«Горнодобывающая индустрия сочла нужным поддерживать с партией [нацистов] постоянную связь и решила, что лучше это делать в виде регулярных взносов. Полагали, что из-за углубляющегося экономического кризиса в результате коммунистических призывов к гражданской войне, а также ввиду все более явной несостоятельности парламента, правительства и прочих государственных институтов партия может рассчитывать на значительное увеличение ее членов. Было бы рискованно предоставить партии идти своим курсом, в то время как она располагает большим количеством депутатов в парламенте, которые сильны только в пропаганде, но отнюдь не в созидательной работе…

Никто не возражал против такого участия, поскольку и с другими партиями поддерживались отношения (в том числе и финансовые), да и объявленная НСДАП программа (создание рабочих мест, чувство принадлежности к своей стране, вознаграждение за эффективную работу, мирный пересмотр Версальского договора и пр.) казалась всем вполне приемлемой.

Однако считалось целесообразным не передавать деньги непосредственно партийным функционерам, так как в этом случае невозможно было бы проверить, на какие цели они расходуются, а выбрать человека, обладающего политическим здравым смыслом и честностью, кому можно доверять и с кем при необходимости можно будет поговорить. Таким человеком казался Грегор Штрассер, один из основателей НСДАП, который пользовался в регионе отличной репутацией.

Таким образом, начиная с весны 1931 года Штрассеру стала ежемесячно поступать сумма 10 тыс. марок (2,4 тыс. долларов). Основным аргументом в пользу такой формы субсидий было желание сознательно усилить положение тех членов партии, чьи взгляды противоречили идеям приверженцев Геббельса и Геринга.

Когда стало ясно, что извне практически невозможно ограничить влияние нацизма, не оставалось иного способа, кроме как продолжать сдерживать движение в приемлемых рамках, влияя на него изнутри».

Далее Хайнриксбауэр указал, что горнодобывающие компании видели в нацистском движении мощный противовес коммунизму, который во время депрессии представлял «серьезную опасность». К тому же они считали, что в лице Штрассера они выбирают человека, готового сотрудничать и с другими партиями. Горнодобывающая промышленность никогда не желала, чтобы в стране правила одна-единственная партия.

Мы уже говорили о Функе и его газете «Виртшафтсцайтунг», которую Тиссен финансировал с 1932 года. Примерно за год до этого он основал политико-экономическое новостное агентство. В это предприятие, по словам Хайнриксбауэра, горные магнаты вкладывали от 500 до 750 долларов ежемесячно.

На просьбу Гитлера выплатить 300 тыс. марок за Коричневый дом и организовать специальное училище для нацистов они ответили отказом.

На выборы в рейхстаг 1931 года, вспоминает Хайнриксбауэр, угольные промышленники выплатили Гитлеру 100 тыс. марок (около 24 тыс. долларов), но он уверяет, что это было намного меньше сумм, выданных другим правым партиям. Поскольку влияние Штрассера стало ослабевать, на выборы в следующем, 1932 году никаких субсидий нацистам из тех же источников предоставлено не было.

Какие-то деньги, говорил Хайнриксбауэр, поступали эссенской «Национальцайтунг» и местному отделению нацистов в Эссене. Эти деньги вкладывались местными компаниями-операторами шахт и за 1931–1932 годы не превысили сумму 1700 долларов. Хайнриксбауэр заключает:

«Средства от угольной промышленности в 1930–1932 годах, данными о которых я располагаю, не превышали 500–600 тыс. марок (примерно 120–144 тыс. долларов). Это включает суммы, выплаченные Штрассеру и Функу.

Насколько мне известно, помимо этих выплат в 1931–1932 годах на нужды [нацистской] партии было выделено еще две или три суммы. Они были выданы Северо-Западным союзом предпринимателей (но без одобрения его президента Эрнста Пёнсгена); всего это было 200–300 тыс. марок, из которых 100 тыс. представляли собой кредит газете «Национальцайтунг» и еще какая-то сумма – на выборы 1931 года».

Общий размер выданных угольной промышленностью субсидий был каплей в море для такого массового движения, какой была национал-социалистическая партия, когда индустрия начала принимать ее всерьез. В Германии, как и в Соединенных Штатах, предвыборные кампании обходятся крайне дорого. Людвиг Грауэрт, кандидат в рейхстаг от народной консервативной партии, свидетельствует, в частности, что его расходы на выборную кампанию в высший законодательный орган рейха составили 380 тыс. марок (около 90 тыс. долларов). Помимо проведения выборной кампании партии нацистов нужны были средства и на другие цели: на содержание штурмовиков в коричневых рубашках (СА) и охранников в черных рубашках (СС). Увеличивались и расходы на адвокатов, так как нацисты часто становились участниками судебных разбирательств.

Стальная индустрия, то есть организация, представлявшая ее интересы, не оказывала нацистам финансовой помощи. Это делали Тиссен и в меньшей степени Кирдорф. Эрнст Пёнсген, бывший президент «Стального треста», явный противник нацизма, заявил, что кроме 100 тыс. марок, которые Тиссен потребовал от Грауэрта, металлургическая промышленность не поддерживала Гитлера и его движение в финансовом отношении[25].

Как небольшой штрих, характеризующий отношение к фюреру магнатов стальной промышленности, стоит упомянуть, что в залах «Штальхофа», штаб-квартире «Стального треста» в Дюссельдорфе, не было ни одного портрета Гитлера. После того как Гитлер завладел страной, власти строго потребовали поместить его изображение в зале, где проводились все встречи и собрания членов союза. Правление под руководством Пёнсгена ловко обошло это распоряжение, отделав конференц-зал деревянными панелями, на которых не смотрелись ни картины, ни гравюры.

Еще один любопытный факт. Макс Шленкер, исполнительный директор северогерманской группы «Стального треста», был вынужден покинуть свой пост сразу после захвата власти нацистами в 1933 году на том основании, что «партия не может его терпеть».

Лишь одна необычная группа лиц, известная под разными названиями: «Фройндес-Крайс» («Круг друзей»), «Кепплер-Крайс» («Круг Кепплера») или «Химмлер-Крайс» («Круг Гиммлера»), субсидировала некоторые нацистские мероприятия. Вот ее происхождение и цели.

В 1932 году Гитлер назначил своим экономическим советником Вильгельма Карла Кепплера, в то время не очень крупного промышленника. Гитлер считал, что приближается время, когда он добьется своего и станет канцлером, и тогда ему придется хотя бы немного разбираться в экономике страны. Согласно показаниям, данным под присягой Кепплером, в качестве эксперта по экономике постоянно предлагал себя нацистам Ялмар Шахт, но по каким-то причинам Гитлер не очень с ним ладил (хотя позднее пользовался его услугами) и не желал приблизить к себе. И вместо него выбрал Кепплера.

На Нюрнбергском процессе Кепплер объяснял, что ему самому еще только предстояло многому научиться в области бизнеса, финансов и промышленности. Поэтому он предложил образовать так называемый «Круг друзей» из 12 германских деятелей промышленности и экономики для обсуждения с ними экономических проблем в неформальной обстановке, без определенной программы и без протокола. От имени Гитлера он объяснил этим «друзьям», что они будут обсуждать и советовать ему (Кепплеру), как решить проблему безработицы и возродить бизнес и промышленность.

Первоначально в «Круг друзей» вошли Ялмар Шахт; кёльнский банкир барон Курт фон Шрёдер; магнат калиевой промышленности Август Ростерг; специалист по сельскому хозяйству и внук Железного канцлера Отто Бисмарка граф Готтфрид фон Бисмарк; Отто Штейнбринк из концерна Флика; председатель правления «Стального треста» Альберт Фёглер; юрист Генрих Шмидт, представляющий несколько промышленных фирм Ганновера; Эвальд Хекер из стального концерна «Ильзендер Хютте»; Рудольф Бингель из «Сименс и Хальске»; Эмиль Гельферих, представитель компании «Линии Гамбург – Америка»; Эмиль Мейер из Дрезденского банка и Фридрих Райнхардт из «Коммерц-унд-Приватбанка».

18 мая 1932 года они прибыли в отель «Кайзерхоф» в Берлине по приглашению Гитлера, который обратился к ним с речью. Примерно раз в месяц все они встречались за обедом, а затем за кофе с ликером и обсуждали вопросы, представляющие взаимный интерес. В это время не производилось никаких денежных сборов. Кепплер постоянно подчеркивал, что стремился узнать мнение участников «Круга друзей» по экономическим проблемам, чтобы ознакомить с ним Гитлера.

Фюрер, который встретился с Кепплером только один раз, распорядился, чтобы «друзей» всегда приглашали на большие партийные съезды в Нюрнберге и на поминовение «мучеников» провалившегося нацистского путча 1923 года, которое ежегодно проводилось 9 ноября. Поскольку Гитлер лично приглашал только избранных, он распорядился другие приглашения выдавать от имени рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера.

Сразу после знакомства с «Кругом друзей» Гиммлер предложил им посетить концлагерь в Дахау, естественно не показывая его мрачные стороны. Их ознакомили с гончарным и фаянсовым заводами, основанными Гиммлером, где в сравнительно приличных условиях трудились заключенные, пользовавшиеся особым снисхождением лагерного начальства. Гиммлер хотел показать «друзьям», что жизнь заключенных вовсе не так тяжела и ужасна, как утверждала вражеская пресса. «Я не приверженец террора», – сказал он посетителям.

Кепплер и адъютант Гиммлера Фриц Кранефусс столкнулись с одной трудностью на маршах в Нюрнберге: они постоянно оставляли специальные места для членов «Круга друзей», но на табличку «Зарезервировано» никто не обращал внимания. Тогда Кранефуссу пришла блестящая идея написать на табличке «Круг друзей» рейхсфюрера СС Гиммлера». Это сработало, и именно с тех пор, как объясняет Кепплер, группа стала называться «Круг друзей» Гиммлера».

Гиммлер крайне редко посещал заседания «друзей», но, по словам более позднего члена Круга Кранефусса, явил «свое второе лицо» как совершенно неопасного, заинтересованного гражданина, заботившегося о нуждах и трудностях «друзей»[26]. Хотя Кепплер постоянно привлекал в «Круг друзей» новых людей, количество его членов никогда не превышало 36 человек. В него стремились попасть многие представители экономики, но приглашали только «достойных» этой чести.

Некоторые члены «Круга» позднее говорили, что вступили в него в надежде узнавать то, что невозможно было выяснить иным способом. Однако им суждено было разочароваться. Режим выкачивал из них информацию, но своими тайными планами не делился. Некоторые откликнулись на приглашение в расчете обеспечить себе личную безопасность, как порой в Соединенных Штатах фирмы дают взятки коррумпированным представителям городской администрации, что гарантирует им спокойное существование и деятельность. Другие полагали, что участие в этой неофициальной организации усилит их влияние в экономике.

Среди известных лиц германской экономики, получивших и принявших приглашение вступить в «Круг друзей», были Фридрих Флик, Генрих Бютерфиш из «ИГ Фарбениндустри», Ганс Вальц из «Роберт Бош компани», Карл Линдеман из «Северогерманского Ллойда», Курт Шмит из страхового агентства «Альянс», Рёнерт фон Хальт из «Дойче банка», Гельмут Рёнерт из «Рейн-металл-Борсиг» и Карл Блессинг, представлявший германо-российские нефтяные интересы.

Естественно, членам «Круга друзей» льстило, что каждый сентябрь они занимают привилегированные места во время нацистских праздничных шествий, парадов и демонстраций, которые следовали друг за другом на протяжении целой недели. Они стремились каким-то образом проявить свою благодарность за особое внимание. Поэтому навели справки относительно любимых проектов Гиммлера и узнали, что он организовывал экспедицию в Тибет, возрождал тевтонский культ почитания гробницы императора Генриха I в кафедральном соборе города Кведлинбурга и что вообще археология была его страстным увлечением.

И когда Гиммлер стал еще и министром внутренних дел, они предложили ему средства для увлечений. Каждый год, с 1942-го по 1943-й, эти пожертвования составляли сумму в миллион марок.

Однако Кепплер категорически отрицал, что до прихода Гитлера к власти и в следующие несколько лет при отборе первых 12 членов «Круга друзей» экономики учитывались какие-либо денежные соображения.

Во время своих исследований я так часто встречал в многочисленных источниках имена некоторых угольных, железных и стальных магнатов, что поневоле пришлось сделать следующий вывод: эти люди в разное время и по разным причинам финансировали нацистское движение еще до прихода Гитлера к власти. Вот их имена: Герберт Кауэрт, зять Эмиля Кирдорфа; Эрнст Тенгельман, управляющий «Эссен Штайнколен А.Г.», и его сыновья Вальтер и Вильгельм; Отто Штайнбринк, полномочный представитель «Фридрих Флик компани» в Берлине, а также кёльнский промышленник Отто Вольф. Чаще всего упоминается стальной король Герман Рохлинг из долины Саар, чья поддержка нацистов до 1935 года не была существенной. Мнения относительно Альберта Фёглера, президента Общества собственников металлургических заводов, расходятся. Некоторые считают, что он помогал Гитлеру до 1933 года, другие – что лишь после захвата им власти. Но его реакция на речь Гитлера в Клубе индустрии вызывает сомнения в его помощи до 1933 года.

Вот почти и весь список. Но, учитывая большое количество лидеров германской промышленности, справедливым ли будет утверждение, что все представители германской промышленности определенно поддерживали его и тем самым помогли ему прийти к власти? Ведь указанным лицам можно противопоставить одинаково известные имена Круппа фон Болена, Пауля Ройша и его сына Германа, Питера Клёкнера, Эрнста Пёнсгена, Генриха Бирвеса, генерального директора «Маннесманн» и Людвига Кастла – ни один из них не помогал возвышению Гитлера. Было бы неправильным описывать всех промышленников лишь в черных или белых красках; каждый из них индивидуален.

В частности, практически отсутствуют достоверные сведения относительно появлявшихся в то время в Германии сотен небольших промышленных предприятий. Их удельный вес в промышленности можно оценить по тому факту, что в сегодняшней Федеративной Республике Германии на маленьких заводах и фабриках занята примерно половина рабочих, а вторая – трудится в тяжелой промышленности, в основном в Вестфалии и Рейнланде. Видимо, правительства западных союзников настолько стремились подорвать крупные угольные, металлургические, стальные и химические концерны, для чего, доказывая преступность деяний их руководителей, практически не принимали во внимание более мелкие предприятия.

Вряд ли когда-нибудь мы узнаем, насколько серьезную финансовую помощь оказывали нацистам мелкие предприниматели – так же, как мало надежды узнать правду об оказываемой Гитлеру поддержке из-за границы. В открытом письме, опубликованном в июле 1947 года в журнале «Дойче Рундшау», принадлежащем Рудольфу Пехелю, бывший канцлер Генрих Брюнинг сделал следующее заявление: «Одним из основных факторов, определивших возвышение Гитлера… было то, что в 1923 году и позднее он получал громадные суммы денег из-за границы».

Принято считать, что Гитлер получал большую финансовую помощь от Генри Детердинга, голландского нефтяного короля, владевшего поместьем в Мекленбурге и поддерживавшего все антикоммунистические движения. Предполагается, что за несколько лет он выдал ему 10 млн марок. Мне не удалось найти этому доказательств[27]. Когда я был корреспондентом Ассошиэйтед Пресс в Берлине, ходили слухи, что лорд Ротермер финансово поддерживал гитлеровского шефа иностранной прессы Эрнста Ф.С. (Путци) Ганфштенгля, очевидно для создания отдела по связям с общественностью. Но опять-таки доказательств недостаточно.

Доктор Брюнинг отказался конкретизировать свое заявление 1947 года, не желая на данной стадии международных переговоров поднимать этот спорный вопрос. Однако известно, что он рассчитывал в течение года закончить свои мемуары. Его разоблачения источников доходов Гитлера до 1933 года, о чем он, в то время бывший главой немецкого парламента, имел больше прав говорить, чем любой из ныне живущих деятелей, могут оказаться сенсационными. Ведь в дополнение к обвинению заграничных приверженцев Гитлера в своем открытом письме он также сказал: «Финансирование нацистской партии, в том числе людьми, от которых меньше всего этого можно было ожидать, – это особая тема. До сих пор я не делал по этому поводу никаких публичных заявлений, но, возможно, в интересах Германии придется это сделать».

Особенно, по словам Брюнинга, Гитлеру помогали некоторые банкиры. Говоря о группе влиятельных персон, настаивавших, чтобы Гинденбург в 1932 году включил гитлеровцев в правительство, Брюнинг писал: «Эта последняя группа включала в себя банкиров, оказывавших особое влияние на президента… Известно, что по меньшей мере один из них с октября 1928 года щедро ссужал средствами нацистов и национальные партии. Он умер вскоре после прихода нацистов к власти. Эти же банкиры осенью 1930 года пытались настроить посла Сакетта[28] против моего правительства и в пользу нацистской партии».

Вальтер Функ, последний министр экономики Гитлера и президент Рейхсбанка, на допросах перед судебным заседанием заявил, что с национал-социалистической партией поддерживали тесные связи следующие банкиры: барон Курт фон Шрёдер, совладелец «И.Г. Штайн-банка» в Кёльне, бывший офицер Генерального штаба, член «Херен клуба» и друг Франца фон Папена; Генрих фон Штайн, основной владелец «И.Г. Штайнбанка»; Отто Христиан Фишер из «Рейхскредит-Гессельшафт»; Фридрих Райнхардт из «Коммерцбанка» и Эмиль Георг фон Штаусс из «Дойче банка».

О роли президента Рейхсбанка Ялмара Шахта мы уже говорили.

Интересная ситуация сложилась в химической промышленности. Мы уже знаем об оппозиции к нацизму Карла Дуйсберга и Карла Боша. Однако даже при них в совете директоров «ИГ Фарбен» были люди, которые симпатизировали нацистскому движению. Правда, не имеется доказательств, что им еще до 1933 года удалось убедить своих коллег поддерживать это движение.

Какой бы ни была роль «ИГ Фарбен» после 1933 года, судя по изученным мной документам, можно считать доказанным, что концерн не помогал Гитлеру до его прихода к власти. Посредником, через которого средства из этого фонда поступали на политическую поддержку нацизма в конце 20-х и в начале 30-х годов, был В.Ф. Калле, глава «Калле и Ко» из Висбадена, дочерней компании «ИГ Фарбен». Калле был депутатом и рейхстага и Прусского ландтага и председателем президиума немецкой народной партии. Вот перечень ежегодных взносов «ИГ Фарбен» политическим партиям через Калле:

«ИГ Фарбен» всегда гордился тем, что ни его служащие, ни директора не были в Клубе индустрии во время знаменитой речи Гитлера.

Конрад Хайден заявил, что предвыборная кампания Гинденбурга в основном финансировалась «банкирами, крупными промышленниками и тайным советником Дуйсбергом из «ИГ Фарбен», а также высказал убежденное мнение, что «три крупных промышленника… которые могут похвастаться особенно пышным расцветом и громадными достижениями в послевоенную [имеется в виду Первая мировая война] эпоху, не поддерживали Гитлера, а скорее были к нему в оппозиции: это Карл Дуйсберг и Карл Бош из «ИГ Фарбен» и Карл Фридрих фон Сименс, глава одноименного концерна»[29].

Во время войны, когда к Гитлеру присоединялось все большее количество сторонников, «ИГ Фарбен» помогала либеральной газете «Франкфуртер Цайтунг», выплатив ее огромные долги, что позволило ей отстаивать либеральные взгляды даже при Гитлере – во всяком случае какое-то время. Никоим образом не влияя на эту популярнейшую газету, совет директоров «ИГ Фарбен» считал необходимым поддерживать это издание явно демократического направления, которому придавалось большое значение деловыми и промышленными кругами. Позднее «ИГ Фарбен» помогал и газете «Франкфуртер нахрихтен».

Разумеется, после прихода к власти нацистов «ИГ Фарбен», как и все другие германские промышленные концерны, был вынужден оказывать нацистам финансовую помощь.

Другой важной отраслью германской промышленности была электротехническая. Наиболее известны имена Эрнста Борзига из концерна «Машиностроительные и локомотивные заводы Борзиг», Карла Фридриха фон Сименса из концерна «Сименс», производящего электротовары; Германа Бюхера из Всеобщей электрической компании (АЕГ) – все из Берлина, и знаменитого Роберта Боша из Штутгарта. Ни один из них не примкнул к лагерю Гитлера; все были его убежденными противниками. Громадный Баварский концерн М.А.Н., производящий, в частности, двигатели для морских судов, тоже оставался в стороне от нацистского движения и не оказывал ему помощи. Его глава Отто Мейер был непримиримым противником нацистов.

Многие авторы, занимавшиеся исследованием финансирования Гитлера, утверждали, что немецкие промышленники якобы возобновили свои вливания в нацистскую партию, прекращенные в результате провала Гитлера на выборах в ноябре 1932 года, после загадочной встречи фюрера с бывшим канцлером фон Папеном в доме кёльнского банкира фон Шрёдера. Эта встреча произошла 4 января 1933 года во время короткого канцлерства генерала Курта фон Шлейхера. Но ни один автор не представил доказательств этого. Так что вопрос остается открытым.

Я не исключаю возможности, что помощь промышленников Гитлеру была возобновлена в январе 1933 года, только не готов принять это утверждение без доказательств. Точно так же не готов принять и противоположную точку зрения только потому, что барон фон Шрёдер заявил трибуналу в Нюрнберге, когда рассматривалось дело Фридриха Флика, что на встрече 4 января не обсуждалось ни финансовое положение нацистской партии, ни вопрос финансовой помощи партии со стороны тяжелой индустрии.

Во всяком случае, в январе 1933 года на первом плане стояли вопросы политики. Гораздо важнее финансов был союз, заключенный между Гитлером и Папеном, по которому Папен брал на себя деликатную задачу склонить дряхлого президента фон Гинденбурга в пользу «богемского ефрейтора». Гитлер правильно рассчитал, что, как только он одолеет Старика, его финансовые проблемы разрешатся.

Подведем итоги: некоторые промышленники действительно помогали Гитлеру во время его возвышения – и часть из них весьма щедро. Была ли эта помощь, как принято считать, решающей для достижения фюрером своих целей? Мог ли он прийти к власти без поддержки этих кругов?

На эти вопросы можно было бы дать полный и однозначный ответ, если бы во время обысков штаб-квартир, сейфов и тайников нацистов была сделана самая важная находка: финансовая документация казначея НСДАП Франца Ксавера Шварца. Именно к нему стекались все сведения об источниках доходов национал-социалистической партии. Можно с уверенностью утверждать, что каждый пфенниг и его происхождение были записаны с такой же тщательностью и методичностью, с какими в другом секторе огромного партийного дворца на Кёнигс-плац в Мюнхене учитывались сведения о каждом человеке, вступившем в партию нацистов.

Но казначейские книги Шварца так и не были обнаружены. Это одна из главных загадок последних дней нацистского режима.

Были ли все записи намеренно уничтожены? Вполне вероятно. Известно, что членские билеты и личные дела членов партии были доставлены на мюнхенскую бумажную фабрику с приказом измельчить их и превратить в бумажную массу, однако владелец фабрики просто свалил их горой в большом пустом помещении. А чтобы скрыть их от агентов гестапо, закидал всяким хламом из бракованной продукции. Когда Баварию захватили американские войска, этот человек привлек внимание службы разведки к важным документам, скрывающимся под грудой мусора. Так были обнаружены партийные документы.

Логично предположить, что уничтожение документации Шварца было поручено провести какой-то другой фирме, которая добросовестно выполнила приказ.

Но хотя документация пропала, сам Ксавер Шварц был жив^1. Его посещали один за другим американские следователи, всячески стараясь добыть нужную информацию, которая держалась в строгом секрете и становилась известной обществу только в том случае, если ее предъявляли в качестве доказательства против военных преступников.

Он умер в 1946 году.

Поскольку помощи промышленности в приходе Гитлера к власти было посвящено три процесса, понятно, что следователи старались получить как можно больше сведений об их деятельности, что позволило бы считать промышленных магнатов преступниками. Следователи исполняли свой профессиональный долг с особым пристрастием и упорством. Не будем забывать, что некоторые из этих юных следователей в американской форме были левыми, так называемыми «розовыми» и даже более того[30]. Естественно, они стремились «расколоть» известных представителей «капитализма», оказавшихся на скамье подсудимых.

Примечательно, что среди тысяч страниц допросов, показаний, признаний и писем, которые фигурировали в процессе промышленников, а также во время первого, самого важного процесса военных преступников, не имелось доказательств, свидетельствовавших против промышленников, полученных либо от сотрудников казначейства нацистов, либо от Ксавера Шварца. И ведь все высокопоставленные нацисты, к которым относился и Шварц, стремились переложить на других вину за свои действия. Так что было бы естественным, если бы Шварц постарался завоевать доверие следователей, обвинив кого-то из видных промышленников. Тот факт, что он этого не сделал, видимо, говорит о том, что получаемые от промышленности средства играли не столь важную роль в осуществлении Гитлером своих агрессивных планов, как принято считать.

Профессор Курт Гессе из Академии мировой торговли во Франкфурте-на-Майне, ранее преподававший на факультете Берлинского университета, посвятил много времени выяснению источников финансов Гитлера до 1933 года. В брошюре, описывающей его изыскания[31],

Гессе утверждает: «Согласно показаниям помощника казначея НСДАП, до 1933 года партия главным образом существовала на членские взносы и денежные сборы своих членов».

Должны ли мы верить словам этого помощника?[32]

Гитлер, о чем редко говорят, обладал необыкновенной способностью собирать средства малыми суммами от большого количества людей, подобно тому как благодаря продаже миллионных тиражей наши пятицентовые и десятицентовые книжки дают постоянный солидный доход. Гитлер был уверен, что надежной проверкой убеждений человека является его готовность поделиться деньгами. Поэтому он добывал средства всеми доступными способами: сбором членских взносов, продажей пропусков на митинги и собрания, партийных значков, эмблем, знамен, вымпелов, памфлетов, брошюр, книг, газет и других периодических изданий, нацистской формы, фотографий, гравюр, картин, знаков отличия и всего чего угодно. В частности, партийное ведомство, занимающееся форменной одеждой, со временем выросло в очень крупный бизнес. Кроме того, существовали поборы на различные важные мероприятия всего нацистского движения.

То есть Гитлер был умелым и сообразительным финансистом, не упускающим ни одной возможности конвертировать в наличность вызываемый им энтузиазм немцев.

То, что Гитлер обладал способностью привлекать на свою сторону не только миллионы сторонников и голосов, но и громадные суммы денег, позволило Петеру Друкеру, рожденному в Вене лондонскому экономисту, сказать еще в 1939 году: «По-настоящему сильная поддержка приходила от нижних и средних классов, фермеров и рабочих, которые тяжелее прочих ощущали на себе неспокойную и нездоровую ситуацию в стране. А что касается национал-социалистической партии, есть серьезные основания думать, что по меньшей мере три четверти ее доходов поступали от еженедельных взносов, которые, в частности, платили безработные и фермеры, а также от продажи входных билетов на массовые мероприятия, где наблюдалось заметное отсутствие представителей высших классов»[33].

Курт Штегерт, немецкий публицист, сторонник демократического социализма, поддерживал эту точку зрения в своей книге «Почему это стало возможным?»[34]. В 1945-м он писал: «Широко распространенное мнение, что германская тяжелая индустрия поддерживала партию Гитлера, с объективной точки зрения является заблуждением».

Клеменс Ламмерс из Берлина, член правления директоров Имперского объединения германской промышленности, который до конца противился роспуску этой организации нацистами, находившийся в дружеских отношениях с папой Пием XII, чьи антифашистские взгляды были настолько известны в официальных кругах Америки, что генерал Люсиус Клей сделал его своим советником по экономическим вопросам, показывал на Нюрнбергском процессе 20 января 1948 года: «Утверждение, что германская промышленность, особенно вся тяжелая индустрия, помогала Гитлеру захватить власть, – это легенда»[35].

Вальтер Гёрлиц и Герберт А. Квинт, первыми написавшие полную биографию Гитлера на немецком языке, пришли к заключению, что «на самом деле нельзя сказать, что лидеры крупных промышленных концернов Германии «сделали» Гитлера, чтобы реализовать свои захватнические планы»[36].

Норман Паундс счел необходимым написать: «Вообще долги Гитлера немецким промышленникам сильно преувеличены».

В дневнике Йозефа Геббельса 11 ноября и 22 декабря 1932 года записано:

«Получил отчет о финансовом положении Берлинской организации. Оно безнадежно. Ничего, кроме долгов и обязательств, к тому же полная невозможность получить более или менее приличные суммы денег после этого поражения…

Придется урезать жалованье нашим гауляйтерам, в противном случае с нашими финансами ничего не получится»[37].

Алан Буллок писал: «Это было время, когда члены СА выходили на улицу просить денег, они гремели мелочью в кружках и просили прохожих пожертвовать что-нибудь «грешным националистам». Конрад Хайден говорит о долгах в 12 млн марок, другие – о 20».

И наконец, бывший канцлер Брюнинг 24 августа 1948 года заявил в Мюнстере, Вестфалия: «Суммы, предоставлявшиеся в распоряжение НСДАП из этих источников [имеются в виду промышленники Рура], не могут рассматриваться решающим средством роста числа членов НСДАП, поскольку после предвыборной президентской кампании 1933 года у нее имелись долги на несколько миллионов рейхсмарок».

Все эти заявления показывают, что финансовые субсидии германских фабрикантов не были решающим фактором в приходе Гитлера к власти. Какой бы ни была эта поддержка, размер ее никак не соответствовал суммам, постоянно собираемым нацистами среди простого народа, как было отмечено, или помощи, которую промышленность оказывала другим политическим партиям.

Кроме того, эта помощь никак не могла способствовать политическому возвышению Гитлера. Без вдохновляющей идеи и энергичного лидера народное движение не способно достигнуть успеха. Национал-социалисты взывали к национальным и социальным инстинктам германского народа, а их лидер обладал исключительным магнетизмом и неограниченной энергией.

В то время, когда народная молва утверждала, что магнаты жертвуют в пользу нацистов громадные суммы, часть этих промышленников, по словам Хайнриксбауэра, предоставляла такие средства новой консервативной партии Готфрида Тревирануса, «какие невозможно и сравнивать с тем, что получали другие партии до или после». Эта партия потерпела фиаско, так как ни ее программа, ни лидеры не предложили широким массам никакой привлекательной идеи.

Когда речь идет об обращении к народу, не деньги становятся определяющим фактором. Имеется множество примеров американской политической жизни, когда широкая общественная и народная поддержка обеспечивали успех какого-либо движения, хотя ему противостояли мощные финансовые факторы.

Цель этой главы – установить действительное положение с финансовой поддержкой Гитлера германской промышленностью до прихода к власти нацистов, то есть когда она оказывалась еще добровольно.

Картина резко изменилась после января 1933 года. Теперь постоянные требования нацистов о финансах подкреплялись сильным давлением правительства. Все большее количество нацистских организаций донимали промышленников просьбами о помощи. «Добровольные» пожертвования сменились принудительными взносами. Ситуация стремительно вырывалась из-под контроля.

Наконец, Роланд Браувайлер, исполнительный директор Общества германских работодателей, предложил положить этому конец. Он заверил гитлеровцев, что промышленность будет ежемесячно вносить определенные средства на их благотворительные и подобные цели – но при условии, что уже через год будут прекращены всякие индивидуальные просьбы, а также любые поборы и ходатайства. Партия согласилась.

Так родился Фонд Адольфа Гитлера. Все участники деловой жизни Германии – индустрия, торговля, страхование и сельское хозяйство – отдавали нацистам 0,5 % от денежных средств, выплаченных в 1932 году каждым бизнесменом в качестве жалованья и заработной платы своим работникам. В результате в казну национал-социалистической партии поступило 30 млн марок. Были приняты соответствующие постановления, и главой правления фонда был назначен Крупп фон Болен. Заместитель фюрера Рудольф Гесс приказал всем партийным организациям воздержаться от дальнейших обращений за помощью к участникам фонда.

Однако сохранившиеся в архиве Круппа многочисленные письма свидетельствуют, что предприниматели буквально забрасывали его жалобами на то, что самые разные нацистские организации изо дня в день осаждают их требованиями денег. Гитлерюгенд, Трудовой фронт, СА и СС, Благотворительная организация национал-социалистов, – словом, все вели себя так, будто приказа Гессе и не было.

Концерн «ИГ Фарбениндустри» собрал статистические данные о соотношении между его «политическими субсидиями», то есть участием в Фонде Адольфа Гитлера, взносами в Общественный фонд оказания помощи безработным и бедноте и своим торговым оборотом. Он сделал это с целью защитить себя от обвинений в серьезном пособничестве нацистам, ибо, если брать абсолютные цифры взносов, которые в период с 1933 по 1944 год составляли от 1 млн 367 тыс. до 3 млн 968 тыс. марок, они казались огромными, однако на деле они представляли лишь 0,42 % от товарооборота в 1933 году, 0,24 % – в 1934 и к 1944 году постепенно выросли всего до 0,1 %.

Предложение Браувайлера, которое в первые критические годы правления нацистов промышленники считали лишь способом защиты, оказалось западней, в которую они невольно загнали сами себя. Нацисты, видя, с какой легкостью с помощью «добровольных» пожертвований можно выжать из промышленности 30 млн марок, сразу забыли о своем торжественном обещании ограничить деятельность фонда одним годом. Из года в год они требовали продления принципа его «добровольности» и увеличения взносов. По оценке Эрнста Пёнсгена, под давлением нацистов Фонд Адольфа Гитлера постепенно достиг суммы 6 млн марок.

«Добровольный» характер пожертвований в фонд был аннулирован Мартином Борманом, ближайшим помощником Гитлера в партийных делах. Так случилось, что в октябре 1939 года из-за расходов, которые германская промышленность понесла в связи с ее переходом на военные рельсы, она не смогла своевременно перевести ежемесячный платеж в 4 млн марок. 7 ноября Борман сообщил правлению Круппа: «Мое решительное мнение: если эта сумма не будет внесена добровольно, ее необходимо взыскать в принудительном порядке».

Глава 6

Германские промышленники и профсоюзы

На первый взгляд вопрос отношения германской промышленности к профсоюзам может показаться неуместным в книге, посвященной взаимоотношениям магнатов с диктатором. Но как было замечено в предисловии, критики стараются создать впечатление, что германские рабочие союзы были для них как бельмо на глазу, вот они и потянулись к Гитлеру в надежде, что он их устранит. Однако так ли это было?

Во время Веймарской республики германские капиталисты и рабочие поддерживали между собой вполне мирные отношения, во всяком случае по сравнению с другими странами с большим количеством промышленных рабочих. Профсоюзы не проводили тактику фезербеддинга[38], не шантажировали предпринимателей, не требовали принимать на работу только членов профсоюзов. Взаимные перебранки в партийных газетах и органах печати профсоюзов и союзов работодателей не стоит принимать всерьез. Обеим сторонам приходилось сдерживать своих членов, уверяя, что противоположная сторона постоянно замышляет против них агрессивные меры.

Революция 1918 года, свергнувшая монархию, привела наверх социал-демократов. Первым президентом Веймарской республики стал социалист Фридрих Эберт. Социал-демократическая партия занимала важные позиции в нескольких кабинетах. Профсоюзы, в которых также преобладали социал-демократы, играли важную роль в молодой республике, оказавшейся в тяжелом положении. Сначала фабриканты оценивали ситуацию весьма настороженно. Их опасения усиливались созданием в 1919 году внепарламентского Комитета по национализации, который должен был предложить пути и способы передачи угольной, а затем металлургической и стальной промышленности из частных рук в собственность государства. К счастью для них, вскоре комитет благополучно «скончался».

Однако социал-демократы оказались не такими революционными, как опасалась германская буржуазия. Президент Эберт был надежным стабилизирующим фактором. Министр обороны Густав Носке, министр внутренних дел Карл Северинг и другие члены кабинета с одинаковой энергией сдерживали левых политиков и защищали права рабочих. Президент рейхстага Пауль Лобе, тоже социал-демократ, на редкость умело и объективно вел бурные заседания молодого республиканского парламента.

Среди лидеров рабочего движения умом, проницательностью и талантом государственного деятеля выделялся Карл Легин, председатель Федерации германских профсоюзов, в 1920 году объединявшей 4 млн человек. Легин был Сэмюэлом Гомперсом[39] германских рабочих.

Привлекал к себе внимание промышленник Хуго Штиннес, создавший необычным способом индустриальную империю. Концерн Штиннеса стал колоссальным предприятием, границы которого не знал никто, казалось, даже сам его владелец. Штиннес постоянно был в движении, полный энергии, амбиций и идей. Его густая черная курчавая борода и скромная дешевая одежда делали его прекрасным объектом для карикатур.

И Легин и Штиннес были членами рейхстага. За обоими с живым интересом наблюдал Ганс фон Раумер, мудрый, всесторонне образованный человек, прекрасно знающий политику и промышленность и давно занимавшийся проблемой улучшения отношений между рабочими и предпринимателями. Раумер был секретарем Центральной федерации германской электротехнической индустрии, в которой у него были крупные интересы. Он представлял в рейхстаге германскую народную партию и позднее, в 1923 году, стал министром экономики.

Во время долгого разговора, который я имел с Раумером в 1953 году, он сказал, что выделил Легина и Штиннеса, видя в них людей, которые вместе могли бы стать мощной силой для установления мирных отношений в промышленности. Поэтому он пригласил их к себе для откровенного разговора.

К изумлению социал-демократов и промышленных лидеров, оба приняли его приглашение. Подобные вещи в то время обычно не практиковались. Классовые различия и политические разногласия были столь сильны, что, к примеру, издатель демократической газеты никогда бы не пригласил к себе домой коллегу из консервативной газеты. В лучшем случае они могли бы встретиться в пресс-клубе, но и тогда вряд ли сели бы за один стол. Если человек, путешествующий первым классом, доставал из кармана социал-демократическую газету «Форвертс» («Вперед»), его попутчики вполне могли сделать ему какое-либо оскорбительное замечание. Точно такое же отношение к себе мог вызвать пассажир третьего класса, если его заставали за чтением ультраконсервативной «Прайссиш Кройццайтунг» («Прусская газета железного креста»).

Так что можно было считать большим достижением Раумера то, что ему удалось свести вместе этих двух независимых по характеру политических оппонентов. Но дело того стоило: в результате беседы Легин и Штиннес ознакомились с взглядами друг друга, осознали справедливость требований классов, которые они представляли, и прониклись взаимным уважением, поскольку оба честно и откровенно высказывали свою точку зрения на сложившуюся ситуацию. За первой встречей этих пионеров, стремящихся к лучшему взаимопониманию и отношениям предпринимателей и рабочих, последовало много других.

Во время одной такой встречи Штиннес пригласил Легина на освящение только что построенного корабля в Гамбургских верфях. Легин принял приглашение. По прибытии на пристань он был торжественно препровожден на высокую трибуну, где собрались ораторы и особо важные гости. Представьте себе его удивление, когда о борт корабля ударилась и разлетелась вдребезги бутылка шампанского и он услышал: «Нарекаю тебя Карлом Легином!»

Но самым главным было то, что примеру этих двоих, сумевших прийти к согласию, последовали и другие. В октябре 1918 года на совещании «Стального треста» Штиннес предложил прекратить борьбу с профсоюзами и создать организацию по сотрудничеству с одинаковым количеством представителей от труда и капитала – и это предложение было встречено с огромным энтузиазмом. Эта организация стала известна как Общество сотрудничества (ее официальное название – Централь-Арбайтсгемайншафт дер Геверблихен унд индустриллен Арбайтгебер унд Арбайтнемер Дойчландс)[40].

Подписанное 15 ноября 1918 года соглашение было радостно встречено обществом как гарант мирных отношений в промышленности. Оно признавало профсоюзы в качестве полномочных представителей рабочих, объявляло недопустимым ограничение свободы организаций, провозгласило восьмичасовой рабочий день, потребовало у предпринимателей распустить так называемые союзы компании и обязало обе стороны рассматривать ставки недельной заработной платы, устанавливаемые профсоюзами, как основу для урегулирования условий работы.

Даже Пауль Ройш, несмотря на свои опасения в отношении рабочих объединений, в октябре 1952 года сказал автору, что «Штиннес и Легин заставили меня полностью согласиться с принципами их Общества сотрудничества. Это был настоящий подвиг».

Особенно важным защитником Общества сотрудничества был Эрнст фон Борзиг из вагоностроительного концерна, который во время Первой мировой войны часто служил посредником между правлением и рабочими. В течение многих лет он был президентом Союза немецких работодателей.

Несмотря на то что у Общества сотрудничества не было четко прописанных функций, оно оказывало огромное нравственное влияние. То, что здесь рабочие и руководство встречались на равных, позволяло им вести свободный и откровенный обмен мнениями по общим проблемам.

К сожалению, разногласия по поводу длительности рабочего дня в угледобывающей и тяжелой индустрии Рейн-Вестфалии, возникшие в 1924 году, привели к выходу из Общества сотрудничества Общего трудового союза, в результате чего оно перестало приносить практическую пользу.

Тем не менее совместная работа в Обществе сотрудничества плодотворно сказывалась в течение довольно долгого периода и даже способствовала созданию Имперского экономического совета, совещательного органа при правительстве, в котором присутствовало одинаковое количество представителей труда и капитала. Совет начал собираться в июне 1920 года еще до своего официального учреждения. По каким-то причинам правительство так и не удосужилось придать этому совету юридический статус, однако на протяжении всего существования Веймарской республики он продолжал собираться и консультировать правительство по экономическим проблемам.

Так была вписана новая страница в историю отношений между трудом и капиталом, и со временем профсоюзы и организации работодателей привыкли воспринимать друг друга как равноправных партнеров.

Вполне естественно, что между ними велись ожесточенные споры по поводу ставок заработной платы, продолжительности рабочего дня и условий работы, размера пенсий, страхования и подобных проблем. Но они проходили в обстановке полного понимания, и противоположные стороны квалифицированно и независимо выражали интересы своей группы.

Вскоре внимательные лидеры промышленности заметили, что подавляющее большинство руководства профсоюзов представляет собой мощный бастион против радикализма коммунистов. Представители союза были настроены в пользу разумного компромисса. Благодаря депутатам своих рабочих советов они хорошо знали условия и проблемы, возникавшие у руководства предприятий. Эта осведомленность помогала им занимать умеренную позицию по отношению к работодателям.

После Первой мировой войны в Европе проводилось множество международных конференций по вопросам экономического положения, в результате которых возникли планы Дауэса и Янга. На каждую из таких конференций германское правительство направляло делегации из представителей рабочих и предпринимателей. Движимые заботой о благополучии своей страны, эти представители работали в полном согласии. Особое уважение завоевал социал-демократ Петер Грассман, заместитель председателя Федерации профсоюзов, за его острый интерес к проблемам репараций.

Немецкому рабочему всегда были свойственны понятия порядка и дисциплины. Провоцируемые вопреки решениям руководства профсоюзов широкомасштабные стачки в Германии были более редким явлением, чем, например, в этот же период в нашей стране. Это происходило потому, что наниматели рабочей силы, подписывая с профсоюзами соглашение о зарплате, были уверены, что те тоже будут соблюдать данные ими обязательства.

Среди предпринимателей, разумеется, были и непримиримые противники профсоюзов. Уже упомянутый Пауль Ройш так же упорно противостоял профсоюзам, как позднее и Гитлеру. Эмиль Кирдорф был также против рабочих союзов. А Фриц Тиссен считал профсоюзы необходимым инструментом для урегулирования проблем в германской промышленности.

Однако, какую бы позицию ни занимал тот или иной ведущий предприниматель, факт оставался фактом: никто не требовал распустить какую-либо официальную организацию работодателей. Ни в один департамент правительства не поступало просьбы об их ликвидации.

Это не мешало промышленникам жаловаться на то, что переговоры с рабочими профсоюзами отнимают слишком много времени. Они не учитывали необходимости полномочных представителей рабочих в современной промышленности.

Если среди предпринимателей и существовало сочувствие к нацистам, то больше всего оно объяснялось их надеждой на то, что, если демократическое самоуправление уступит место правлению директоров, им станет легче руководить предприятием. Но эти скрытые, порой неосознаваемые настроения выражались лишь в недовольном ворчанье. Они не имели четкого оформления, не говоря уже о том, что не вели к согласованным действиям промышленников. Тем не менее о них необходимо сказать, так как они ослабляли борьбу против Гитлера, мешали своевременно понять всю опасность нацизма.

Как промышленники, так и мы, журналисты, которые в это время работали в Германии, прекрасно понимали, что коммунисты считали социал-демократов своими принципиальными противниками. 16 ноября 1932 года газета «Роте Фане» («Красный флаг»), официальный орган коммунистической партии Германии, в ответ на приглашение социал-демократов объединиться в борьбе против фашизма заявила: «Наша главная борьба направлена против социал-демократии»[41].

Резонно спросить: какой, собственно, интерес могли иметь промышленные магнаты в ликвидации социал-демократических профсоюзов, если коммунисты считали социал-демократию своим главным врагом?

Помимо бастиона против коммунистов, профсоюзы воспринимались руководством компаний как организации, позволяющие экономить время. Эмиль Поуплир, владелец небольшого сталелитейного завода, объяснил это, когда мы с ним сидели в компании 30 рабочих в пивной маленького городка Бург, который находится в долине реки Эннепе, что в Вестфалии: «На наших современных предприятиях владелец или директор практически не может встречаться с каждым рабочим и обсуждать с ним его зарплату, условия работы и тому подобные вопросы. Поэтому мы, наниматели, очень рады, что существует представительная рабочая организация, чьи делегаты могут выступать от целой группы рабочих».

Рабочие с одобрением кивнули. Эти выносливые загорелые люди с сильными руками пришли все вместе на свой традиционный праздник песни. Всю неделю они нетерпеливо ждали субботнего вечера, чтобы слить свои голоса в самозабвенном и, могу от себя сказать, прекрасном мужском хоре, которым руководил любитель Эмиль Поуплир. Эти жизнерадостные люди показались мне отличным примером идеальных отношений между рабочими и работодателями.

Насколько отчетливо разумные руководители предприятий понимали, что в моменты экономических кризисов профсоюзы являются их самыми надежными союзниками, можно судить по двум инцидентам.

В апреле 1933 года, вскоре после опубликования лживого заявления нацистов, что Союз германских промышленников согласился принять двух нацистских комиссаров для наблюдения за их работой, Густав Крупп фон Болен предложил установить связи с руководством профсоюзов, чтобы не дать нацистам подчинить себе организации рабочих и предпринимателей. Среди тех, кого он консультировал, были Альберт Фёглер и Эрнст Бранди, директора дортмундского концерна «Хёш». Крупп предложил, чтобы Общество сотрудничества, действующее на территории всего государства, имело свое специальное отделение в Руре. Фёглер и Бранди в принципе согласились с ним, но, наведя справки, обнаружили, что профсоюзы настолько ослаблены проникновением в них нацистов, что время для осуществления такого проекта уже упущено[42].

Это произошло всего за несколько недель до государственного переворота, организованного Робертом Леем, руководителем Германского трудового фронта, который 2 мая 1933 года со своими приспешниками арестовал тысячи профсоюзных лидеров по всей Германии, захватил их штаб-квартиры и все средства в размере 100 млн марок и ликвидировал Федерацию немецких профсоюзов.

Эта бесцеремонная акция ужаснула лидеров промышленности. Они справедливо опасались, что за уничтожением профсоюзов последует также насильственный разгон и захват имущества организаций предпринимателей.

Карл Фридрих фон Сименс срочно собрал совещание. Очевидно, его участники не обладали полной информацией о действиях Лея, так как коммерческий советник Герман Бюхер предложил установить связи с преемником Карла Легина Теодором Лайпартом и Фрицем Тарновом, экспертом по экономике Общей федерации труда и председателем профсоюза рабочих деревообрабатывающей промышленности. Участники совещания считали, что созданные организации предпринимателей и рабочих должны продолжать свою партнерскую работу вопреки Гитлеру и Лею. После окончания совещания Бюхер с ужасом узнал, что его предложение опоздало – руководители профсоюзов уже находились за решеткой.

Сами профсоюзы тоже не ведали о готовящейся операции по их ликвидации. Более того, они надеялись, что их организации пригодятся при новых порядках. Поэтому они призвали рабочих принять участие в традиционном первомайском празднике по всей Германии, во время которого миллионы рабочих были согнаны на огромные плац-парады, где они слушали по трансляции речь Гитлера, произнесенную в Берлине.

Уже на следующий день они были потрясены вестью о том, что нацисты захватили все профсоюзы и их казну. Самоуправление в промышленности закончилось.

На фабриках и заводах теперь заправляли политические комиссары нацистов, отдававшие нелепые приказы и вмешивавшиеся в бизнес. Теперь заслуги предприятия оценивались по количеству вывешенных на нем нацистских флагов или по дружным приветствиям «Хайль Гитлер!». Вскоре рабочие и предприниматели оказались в смирительной рубашке тоталитарного Германского трудового фронта.

Глава 7

Кратковременное политическое согласие

Январь 1933 года был роковым как для Германии, да и для всего мира. 59 дней канцлер Курт фон Шлейхер делал все возможное, чтобы спровоцировать раскол среди нацистов, пытаясь ввести в свой кабинет Грегора Штрассера на пост заместителя канцлера. Это ему не удалось. Гитлер узнал об этом прежде, чем Штрассер смог действовать, и «в результате Гитлер подверг провинившегося подчиненного наказанию, лишив всех партийных должностей, хотя он был одним из старейших участников движения»[43].

Коварный фон Папен предвидел падение Шлейхера и, как уже упоминалось, 4 января тайно встретился с Гитлером в доме кёльнского банкира фон Шрёдера. Как отметил фон Папен в своих мемуарах, он опасался, что раскол внутри нацистского движения заставит радикалов вступить в коалицию с крайними левыми. Он считал более целесообразным содействовать единству нацистов и обременить их ответственностью перед обществом, для чего ввести в правительство[44].

Фон Папен заблуждался, полагая, что сумеет подчинить себе Гитлера, который искусно притворялся умеренным и скромным. Фюрер готов был согласиться на то, чтобы в возглавляемом им правительстве фон Папен или даже Шлейхер занял пост вице-канцлера. Он удовлетворился «всего лишь» тем, что назначил членов своей партии на посты министра внутренних дел рейха и министра внутренних дел Пруссии. Казалось, ему совершенно безразлично, кто занимает другие министерские посты.

Фон Папен с торжеством заявил своим друзьям: «Мы наняли Гитлера!» Он и Альфред Гугенберг, вошедший в конце января в коалиционный кабинет министров, считали себя старыми и опытными политиками. Но Гитлер с легкостью провел обоих. Он прямо спросил, в чьих руках будет сосредоточена реальная власть, когда он станет канцлером. Ответ был: пост рейхсминистра внутренних дел означает контроль над всем административным аппаратом страны; пост министра внутренних дел Пруссии обеспечивает контроль над политикой двух третей территории Германии. Когда Гугенберга пригласили войти в коалиционный кабинет, он считал необходимым возглавить министерство экономики, что позволило бы ему – как он полагал – проводить разумную экономическую политику. Гитлер не стал возражать; он знал, что, имея три ключевых поста в правительстве, он сможет заблокировать любое предложение Гугенберга, которое ему не подходит.

В правительстве был еще один важный пост – министра обороны. На встрече в Кёльне, как свидетельствует Пауль Зете из газеты «Франкфуртер Альгемайне Цайтунг»[45], фон Папен предложил назначить министром обороны генерала Вернера фон Фрича, главнокомандующего сухопутными войсками. Гитлер проигнорировал это предложение, и Папен не настаивал. 30 января был объявлен состав первого кабинета министров Гитлера, и оказалось, что министром обороны стал ничем особенно не прославившийся генерал Вернер фон Бломберг. Гитлер познакомился с ним через неистового приверженца нацистов капеллана Людвига Мюллера, бывшего епископа рейха, и легко обратил в свою веру генерала с неопределенными политическими взглядами. Назначив

Бломберга, Гитлер захватил последний бастион реальной власти в Веймарской республике. Не моргнув глазом Гитлер торжественно поклялся защищать республиканскую конституцию и с низким поклоном пожал руку президента фон Гинденбурга в гарнизонной церкви Потсдама.

Играла ли германская промышленность важную роль в потрясшем весь мир событии 4 января 1933 года? Доказательства подтверждают обратное. Барон Шрёдер исключительно по своей воле и в личных интересах организовал встречу фон Папена с Гитлером. Она должна была держаться в строгом секрете. Даже разведка канцлера фон Шлейхера ничего не знала об этой встрече. Однако один предприимчивый журналист из берлинской газеты «Теглише Рундшау», каким-то образом прознав о предстоящей встрече, спрятался с фотокамерой где-то напротив особняка Шрёдера и на следующий день опубликовал статью об этой встрече, сопроводив ее снимками Гитлера и Папена, входивших и выходивших из места их судьбоносного совещания.

И в своих воспоминаниях, и во время суда в Нюрнберге фон Папен отрицал справедливость утверждения, будто бы благодаря именно его влиянию рейнско-вестфальские промышленники оплатили огромные долги НСДАП в обмен на уступки в их пользу, которые Гитлер обещал сделать в случае своего прихода к власти.

Однако оптимистичное заявление фон Папена «Мы наняли Гитлера» быстро распространилось по информационным издательствам, которые контролировали промышленники, и наверняка из-за этого они более или менее спокойно отнеслись к согласию Гинденбурга назначить Гитлера канцлером и ввести в новое правительство еще двух нацистов – Вильгельма Фрика на пост министра внутренних дел и Германа Геринга на пост имперского министра без портфеля, а также на пост внутренних дел Пруссии.

И все-таки одна из самых важных фигур в индустрии осмелилась предупредить президента буквально накануне назначения Гитлера канцлером о его замыслах – это был Густав Крупп фон Болен унд Гальбах.

Фриц Тиссен в книге «Я финансировал Гитлера» писал: «До захвата Гитлером власти господин фон Крупп был его яростным противником. Буквально накануне того дня, когда президент фон Гинденбург назначил Адольфа Гитлера канцлером, он настойчиво предостерегал старого фельдмаршала от этого шага».

Герман Бюхер также утверждал, что фон Болен «не помогал Гитлеру» в годы, предшествующие его приходу к власти».

Учитывая сложную ситуацию в стране, промышленники, как и многие немцы, а также иностранцы самых разных классов, с надеждой смотрели на первый кабинет министров Гитлера. В нем было всего три нациста, да и то в окружении вице-канцлера Франца фон Папена, министра иностранных дел, дипломата старой школы барона Константина фон Нойрата, министра финансов, отпрыска древней фамилии графа Лютца фон Шверин-Крозига, который верно служил Брюнингу и Папену; министра обороны, генерала Вернера фон Бломберга с его безупречными манерами; министра транспорта, католика Эльца фон Рюбенаха; министра труда, председателя монархической организации военных ветеранов «Стальной шлем» Франца Зельте; министра юстиции Франца Гюртнера – баварского юриста консервативных убеждений; и тайного советника Альфреда Гугенберга, не очень популярного, но все же уважаемого деловым сообществом Германии, который занимал пост министра экономики и сельского хозяйства. Неужели эти люди, спрашивали себя магнаты, позволят молодому политическому выскочке Гитлеру захватить власть? И разве он не поклялся свято чтить демократическую Веймарскую конституцию? А главное, Великий Старец правых, фельдмаршал Гинденбург по-прежнему оставался Верховным главнокомандующим и одним приказом мог подавить любой выпад нацистов.

Поэтому не стоит удивляться тому, что промышленники склонны были воспринимать события в Берлине как очередную смену кабинета министров – вот только обстоятельства его назначения были несколько необычны, да и человек, уполномоченный им руководить, оказался более колоритной фигурой, чем прежние канцлеры. Во всяком случае, они видели в нем человека, готового взять на себя личную ответственность за благополучие страны и ожидавшего того же от всех членов его кабинета министров. Наступил конец безликому правлению бюрократов политических партий. Этот человек, казалось, готов был энергично решить проблему безработицы. «Дайте мне четыре года, – заявил он 31 января в своем первом выступлении в качестве канцлера, которое транслировалось по радио на всю страну, – и безработица останется в прошлом». Работа для всех – какое благо для промышленности, находящейся в отчаянном положении!

В этом выступлении Гитлер назвал и другие пункты своей программы. Новое правительство, заявил он, осуществит истинно духовное единство германского народа. Оно будет руководствоваться христианской верой как основой его нравственности, восстановит семью как основу жизни граждан, вернет уважение к традициям. Предлагаемый четырехлетний план уничтожения безработицы касается и промышленности, и сельского хозяйства. А коммунизм будет полностью изгнан из Германии.

По поводу международных отношений Гитлер выразил надежду, что всеобщее разоружение устранит необходимость увеличения вооруженных сил Германии, вместе с тем армия должна стать более сильной, чтобы надежно охранять отечество. Германия должна вернуть себе свободу и снова стать равной среди равных в сообществе наций.

Уже в первом выступлении он использовал один из своих ловких приемов демагогии: подчеркнул миролюбивые устремления своего режима. Это подчеркивание мира, повторяемое Гитлером к месту и не к месту, часто упускается из виду, точнее, недооценивается его влияние на германский народ.

Озвученная по радио программа Гитлера в целом представлялась разумной немецкому политику любого направления. Новый министр внутренних дел Вильгельм Фрик заверил прессу, что ее свобода не будет ограниченна. Это обещание вкупе с отсутствием признаков жесткой антисемитской политики убедило многих, включая немецких промышленников, что, в конце концов, Гитлер не такой уж радикал, как они боялись.

Многие из нас, американцев, будут вспоминать, с каким восторгом аплодировали Франклину Делано Рузвельту, когда в начале своего долгого президентства он описывал казавшееся чудом прекращение банкротства банков, тяжело отразившееся на экономической жизни страны. И только спустя многие годы мы узнали, что новый президент просто воспользовался планом спасения Соединенных Штатов, который оставил ему его предшественник Герберт Гувер.

Адольф Гитлер тоже собирался совершить чудо при помощи плана правительства по ликвидации безработицы. На самом деле автором этого плана было правительство Брюнинга. Точнее, это непостоянный в своих политических взглядах Фридрих Миноукс в ноябре 1930 года представил канцлеру Брюнингу по его просьбе программу из 12 пунктов под названием «Предложения для ликвидации безработицы». Эта программа вместе с дополнениями других авторов почти полностью была принята кабинетом Брюнинга и нашла выражение в серии декретов, которые канцлер ввиду чрезвычайных полномочий, предоставленных ему с согласия президента и предусмотренных статьей 48 Веймарской конституции, собирался воплотить в жизнь, когда впал в немилость и был вынужден подать в отставку.

Германские промышленники знали, что автором этой программы был Миноукс. То, что Гитлер принял план одного из них, мог только успокоить их и устранить любые опасения в отношении фюрера.

Как никто прежде в Германии, Гитлер понимал важность использования средств массовой информации. Народу самыми разными способами представляли Гитлера в образе современного святого Георгия, вышедшего сразиться с Драконом безработицы. Громкоговорители, установленные на каждом предприятии и на всех больших площадях, еженедельные выпуски новостей, подготовленные лично Гитлером и Геббельсом, транспаранты с лозунгами «Всем этим мы обязаны нашему фюреру!», вывешенные на каждом новом здании, плакаты, листовки, брошюры, даже аэропланы, несущие в воздухе полотнища с агитационным текстом, – все прославляло новый режим. И если угольные и стальные магнаты осмеливались критиковать Гитлера или какие-либо его меры, общество с возмущением обрушивалось на них.

Гитлер только приступил к исполнению присвоенной программы, когда Герман Геринг пригласил в Берлин 20 февраля 1933 года группу из 20 самых известных промышленников. Место встречи – дворец президента рейхстага; когда нацистов в парламенте стало больше, чем социал-демократов, на смену Паулю Лобе пришел Герман Геринг. Хозяином церемонии стал Ялмар Шахт, который был лично знаком со всеми королями индустрии; Адольф Гитлер и Герман Геринг беседовали с гостями. Среди приглашенных были Густав Крупп фон Болен, Альберт Фёглер, Георг фон Шницлер и другие представители «ИГ Фарбениндустри», угольный магнат из Эссена Эрнст Тенгельман, Герман Беренс, представляющий интересы добытчиков бурого угля, по одному представителю от «Дженерал электрик» и «Сименс», а также несколько крупнейших банкиров и высокопоставленных представителей металлургической и текстильной промышленности. Это была первая встреча Круппа фон Болена с Гитлером.

Речь Гитлера должна была успокоить деловых людей. Он обещал, что новый режим будет поддерживать частные предприятия, заверял, что признает частную собственность. Но ни словом не обмолвился о намерении правительства разогнать профсоюзы, вытеснить из бизнеса евреев, провести перевооружение. Я процитирую несколько фраз из его получасовой речи:

«Демократия не в состоянии защищать и поддерживать частное предпринимательство. Это возможно лишь тогда, когда власть и личность формируют в обществе понимание его необходимости и поддержки. Все, что создано в мире позитивного, полезного и значительного для блага общества в экономике и искусстве, появилось исключительно благодаря пониманию ценности личности. И время, когда защита и политическое управление всеми этими достижениями отдаются в руки большинства, безвозвратно прошло…

Когда одна часть общества признает частную собственность, а другая ее отвергает, создается тяжелейшая ситуация. Борьба между ними разъединяет людей и продолжается до тех пор, пока не победит одна из сторон.

Давно замечено, что один человек работает более эффективно, чем другой; из установления этого факта и выросла идея частной собственности, <…> Люди сильно отличаются друг от друга, и, если ими не руководить, они снова возвращаются в первобытное состояние.

Что касается бизнеса и индустрии, у меня есть единственное желание, а именно: чтобы с возрождением нашего отечества они вошли в мирное будущее. Однако мира в отечестве не будет, если не покончить с марксизмом. Какой бы жесткой ни была борьба, это дело нужно довести до конца».

Если принять во внимание, что люди, приглашенные Герингом, были тщательно отобраны в соответствии с их финансовыми возможностями, можно прийти к выводу, что, даже несмотря на выпад против демократии, эти слова звучали для них музыкой. Но Гитлер закончил свои размышления такими заявлениями, которые непременно должны были насторожить их, предвещая в недалеком будущем нечто зловещее, опасное и принципиально иное: то, чего не желал никто из них, за исключением нескольких правых радикалов, то, с чем они до сих пор энергично боролись, нечто ужасное и столь же чуждое частному предпринимательству, как и другим формам свободы, – диктатуру.

Вот что сказал Гитлер ближе к концу своего монолога:

«Сейчас мы готовимся к проведению последних выборов. Каков бы ни был их результат, возврата к прежнему не будет, даже если предстоящие выборы ничего не решат. Так или иначе, если выборы не принесут решения, дело должно будет улажено другим способом. Я предложил предоставить народу еще одну возможность определить свою судьбу… Но если выборы не дадут определенного результата, все равно Германия не рухнет.

Существует только две возможности: либо победить противника конституционными методами (для чего и проводятся эти выборы), либо придется вести борьбу другими средствами, которые могут потребовать больших жертв. Мне хотелось бы этого избежать. Я верю, что германский народ осознает все величие и значение этого часа, который определит наше будущее на следующие десятки, а может, и сотни лет».

Когда это говорил человек, всего 22 дня назад торжественно поклявшийся соблюдать Веймарскую конституцию, слушатели должны были воспринять их как грубейшее нарушение его клятвы. Но снова Гитлер будто околдовал присутствующих. Никто не выразил возмущения. Никто не возразил против его заявления, что он останется у власти, независимо от результатов выборов в рейхстаг. Крупп фон Болен даже приготовил кое-какие критические замечания, чтобы высказать их во время встречи. Но вместо этого он поблагодарил нового главу правительства и выразил одобрение его планам.

Почти за 25 лет моей журналистской работы в Германии мне приходилось посещать многочисленные массовые митинги и сравнительно небольшие собрания, где выступал Адольф Гитлер. Я возвращался домой и частенько говорил, что не могу понять, как это происходит, но невозможно отрицать, что Гитлеру удается произвести на толпу такое впечатление, которое без преувеличения можно назвать гипнотическим. Грубый, часто срывающийся голос, неграмотная речь, несправедливость яростных нападок на оппонентов, отсутствие логики в аргументах, бесконечное повторение избитых фраз – все это забывалось, как только Гитлер расходился по-настоящему. И эту же способность он продемонстрировал в тот вечер 20 февраля.

Если заявления Гитлера не навели магнатов на тревожные размышления относительно истинных намерений нацистов, то это должно было сделать выступление Германа Геринга, который говорил после своего босса.

Он тоже начал с умеренных заявлений, даже в большей степени, чем Гитлер. Высказал убежденность в том, что бизнес и промышленность ожидает период спокойного развития. Обещал, что в области экономики не будет никаких радикальных перемен. Но для обеспечения этого спокойного развития на выборах 5 марта должно победить новое коалиционное правительство. Поскольку оно не намерено использовать на политические цели деньги налогоплательщиков, нужно изыскать средства на предстоящую кампанию каким-то иным способом.

А затем наступил момент истины. Геринг закончил свою речь следующими словами: «Индустрии будет легче принести необходимые жертвы, если она поймет, что выборы 5 марта будут последними на десять лет, а скорее всего и на предстоящие сто лет».

Не уловив зловещего смысла этой фразы, лидеры финансового и промышленного мира, видимо, испытали облегчение при мысли, что это означает конец бесконечным взносам на выборы. Казалось, они не отдавали себе отчета, что, уступив требованиям этих клятвопреступников, поправших Веймарскую конституцию, они создали прецедент для шантажа со стороны нацистов, которые будут терзать их ближайшие 30 лет.

Не успел Геринг сесть, как раздался голос Ялмара Шахта. Это была самая короткая, но самая дорогостоящая речь за весь вечер: «А теперь, господа, прошу деньги на стол!»

Обманутые таким коварным образом, после консультации с Шахтом бизнесмены договорились, что 3 млн марок (720 тыс. долларов) на предвыборную кампанию будут выделены промышленниками из национал-социалистической, немецкой национальной и немецкой народной партий в суммах, пропорциональных количеству занимаемых в данный момент их представителями мест в рейхстаге. Вот откуда возник этот взнос германских промышленников на предвыборную кампанию в 3 млн марок.

Но Геринг лгал промышленникам, когда заверял, что деньги налогоплательщиков не будут расходоваться на кампанию. Теперь каждый политический митинг, который устраивали нацисты, назывался «государственным актом» (Штатсакт), расходы на которые оплачивались за счет государственной казны. Время вещания по радио тоже оплачивалось государством, поскольку радиостанции принадлежали государству.

Министр внутренних дел Фрик тоже не замедлил разоблачить лживость своего обещания не подвергать каким-либо ограничениям свободу слова и печати. Уже 6 февраля был опубликован закон, запрещающий оппозиции проводить митинги и демонстрации, а также иметь свои печатные органы.

Через семь дней после совещания у Геринга запылал Рейхстаг. Помню этот вечер, будто это было только вчера. Так случилось, что в тот вечер шефы крупных американских, британских, французских и японских новостных агентств были приглашены на обед к главе официального германского пресс-агентства Вольфше Телеграфен Бюро. Мы сидели еще за столом, когда хозяина приема доктора Германа Дитца позвали к телефону. Оживленный человек вернулся смертельно бледным:

– Горит Рейхстаг. Очевидно, поджог.

– Cui bono?[46] – сразу спросил кто-то из моих коллег.

Действительно, кому был выгоден этот поджог? Все единодушно согласились, что только нацистам. Наше мнение разделяли жители Германии – было ясно, что нацисты устроили этот поджог, чтобы обвинить в этом коммунистов и разогнать все их организации.

Однако Гитлер пошел еще дальше. На следующий день он заставил Гинденбурга подписать декрет «Во имя защиты народа и государства», который временно прекращал действие гарантий личной свободы, подтвержденных Веймарской конституцией, предоставлял правительству право взять на себя в случае необходимости всю полноту власти в любой области жизни страны и вводил смертную казнь и пожизненную каторгу за заговоры против членов правительства и даже за «серьезное нарушение покоя» – весьма туманная формулировка, которую можно трактовать как угодно. Декрет гласил: «Статьи 114, 115, 117, 118, 123, 124 и 153 имперской конституции впредь до дальнейших распоряжений отменяются. Поэтому ограничения свободы личности, свободы выражения мнений, включая свободу печати, право союзов и собраний, нарушение тайны почтовотелеграфной корреспонденции и телефонных разговоров, производство обысков и конфискаций, а также ограничения права собственности, допускаются независимо от пределов, обычно установленных законом».

Германский народ безропотно принял этот запретительный декрет, отчасти не сразу осознав его значение, отчасти продолжая верить оголтелой пропаганде нового министра народного просвещения и пропаганды доктора Йозефа Геббельса, отчасти лелея надежду на скорое наступление лучшей жизни, отчасти посчитав его всего лишь предвыборными мероприятиями, которые после 6 марта будут отменены, а нормальные условия восстановлены.

Есть старая поговорка, которой большинство людей успокаивали свою совесть, наблюдая за эксцессами нацистов: «Во гехобелт вирд, да фаллен шпене» (буквально: «Когда строгают, стружка летит»)[47]. Она выражала смущение умов в тот период. Потому что, орудуя рубанком, плотник обрабатывает грубый кусок дерева, чтобы сделать его пригодным для чего-то полезного, а не уничтожает его. Однако каждая стружка, снятая нацистами, представлялась драгоценным аспектом свободы личности и справедливости.

Тающие надежды промышленников и других представителей делового мира, начавших осознавать, что они были грубо обмануты гитлеровцами, несколько оживились в связи с итогами выборов 6 марта. Несмотря на самую дорогостоящую, агрессивную и энергичную предвыборную кампанию, которые когда-либо проводились политическими партиями в Германии, когда средства массовой информации контролировались преимущественно нацистами, Гитлер и его кандидаты получили всего 43,9 % голосов, или 288 депутатских мандатов из 647 мест в рейхстаге. Однако из-за политической недальновидности Альфреда Гугенберга Гитлер сумел добавить к своим мандатам 52 мандата Немецкой национальной народной партии, благодаря чему получил в парламенте голосующее большинство.

Чего не понял Гугенберг, но быстро сообразил хитрый политик Гитлер, – что если коммунистическая партия будет объявлена вне закона и ее 81 мандат будет аннулирован, то нацисты получат в рейхстаге парламентское большинство и без депутатов от национальной партии. Депутаты коммунистов в количестве 81 человека были немедленно изгнаны из рейхстага.

Обладая парламентским большинством, Гитлер мог спокойно проводить любые свои законы. Но он хотел как можно быстрее присвоить себе всю полноту власти и издал закон «Об устранении бедственного положения народа и государства» (известный под кратким названием Закон о чрезвычайных полномочиях), фактически отменявший Веймарскую конституцию и вводивший диктаторское правление без юридического акта аннуляции основного закона страны.

Однако, поскольку закон предусматривал изменение конституции, его должны были одобрить две трети депутатов рейхстага. На парламентской сессии 23 марта 1933 года[48] только социал-демократы осмелились противостоять Гитлеру и в количестве 94 человек (из 120 депутатов социал-демократов часть уже была арестована полицией Геринга) проголосовали против закона.

Оставалась еще одна партия, которая могла помешать Гитлеру набрать две трети голосов. Это была католическая партия Центра, обладавшая 73 мандатами. Теперь мы знаем, что именно неуверенность или наивность председателя фракции прелата Людвига Кааса склонила чашу весов в пользу Гитлера. Мы рассказываем здесь более подробно историю Кааса, потому что она показывает, насколько сомнительными средствами пользовались нацисты для ускорения захвата власти.

Партия Центра согласилась поддержать Закон о чрезвычайных полномочиях при условии, что Гитлер письменно подтвердит свое устное обещание не использовать власть, предоставляемую ему этим законом, без предварительной консультации с президентом Гинденбургом.

Когда наступило время голосования, Каас спросил, где обещанное письмо. Фюрер ответил, что оно уже отправлено из его кабинета и находится у министра внутренних дел Фрика, который обеспечит его передачу фракции Центра. В свою очередь Фрик немедленно заверил Кааса, что посыльный уже доставил письмо в его (Кааса) фракцию.

Но письмо так и не было им получено. Закону о чрезвычайных полномочиях предстояло пройти третье, и последнее чтение. Отто Вельс, лидер фракции социал-демократов, заявил об оппозиции своей партии, тогда как окружившие здание Рейхстага штурмовики скандировали: «Мы требуем закон о чрезвычайных полномочиях, иначе начнутся пожары и убийства!»

Среди мертвой тишины лидер центристов сказал, что его партия проголосует за закон. Так Гитлер получил нужные две трети голосов.

Как объяснить поступок Кааса? Очевидно, он надеялся, что у рейхстага останется хотя бы часть его конституционных прав. На в тот момент еще не все осознали полное отсутствие порядочности у Гитлера и его оголтелых единомышленников. К тому же католик Каас слышал, как в начале обсуждения закона Гитлер заявил: «Национальное правительство считает две христианские конфессии главнейшими факторами сохранения нашего национального характера». Поэтому он в очередной раз выступил в роли примирителя: «Правительство будет пользоваться этими полномочиями лишь до тех пор, пока будет сохраняться необходимость применять жизненно важные мероприятия. Ничто не угрожает ни рейхстагу, ни имперскому совету. Права и положение президента остаются неприкосновенными. Правительство всегда будет стремиться действовать в согласии с целями президента. Отдельные земли будут по-прежнему существовать самостоятельно. Права церкви остаются без изменений, и их взаимоотношения с государством не подвергаются никаким изменениям. Количество случаев, настоятельно требующих применения такого закона, весьма ограниченно. И тем не менее правительство настаивает на принятии закона. Оно предпочитает ясное, однозначное решение»[49].

Теперь Гитлер получил полную, неограниченную власть, то есть диктатуру. Короткий период политического согласия закончился.

Глава 8

Насильственное приобщение индустрии к господствующей идеологии

С момента захвата власти нацистами в речах, указах, декретах, редакционных статьях и письмах замелькало непривычное слово «гляйхшаултунг» (насильственное приобщение к господствующей идеологии). Нацисты были буквально одержимы этой идеей. Скоро все поняли ее смысл. Вся жизнь и деятельность жителей Германии, чем бы они ни занимались, состояли ли в обществе филателистов или любителей птиц, должны быть подчинены одной идее. Сам фюрер, еще недавно заверявший промышленников, что на смену «коллективизму» Веймарской республики должны прийти личность и индивидуальная инициатива, теперь заявлял, что в обществе допустим лишь один образ мыслей, лишь одно понимание призвания и работы, утвержденные нацистами. Все должно быть подчинено господствующей идеологии.

Помню, меня пригласили на открытие нацистского клуба художников в Берлине, во время которого новый фюрер и для музыкантов обрушился с яростной критикой на старый французский лозунг «Искусство для искусства». Искусство, заявил он, как и любая другая деятельность человека, не имеет права существовать для самого себя; оно должно существовать только для нацизма и потому должно работать только на господствующую идею.

Когда оратор умолк, я не выдержал и спросил у сидевшего рядом одного из членов партии: «Вы думаете, гения можно подогнать под общий стандарт как обычного человека? Мыслимо ли представить себе Бетховена, подчиненного господствующей идее?»

И этот человек, который вскоре стал судьей Высшего дисциплинарного суда, ответил: «Что ж, значит, мы просто откажемся от Бетховена».

В первые три месяца своего правления нацисты проявляли осторожность по отношению к германским промышленникам. Казалось, они понимали, что нельзя просто уничтожить структуру, создававшуюся десятилетиями упорного и успешного труда. К тому же они не могли не знать, что германская индустрия пользуется огромным уважением и обладает ценными связями во всех уголках земного шара. Успех канцлерства Гитлера зависел от стабильности немецкого экспорта. В связи с этим нацисты включили некоторых магнатов – не спрашивая их согласия – в списки кандидатов в рейхстаг. Им нужно было создать впечатление, что между ними и представителями германской экономики нет никаких разногласий.

Главной организацией германских промышленников было Имперское объединение немецкой промышленности (для краткости – Имперское объединение). Оно имело партнерские связи с Национальной ассоциацией промышленников Америки и Федерацией британской индустрии. 36 директоров его правления представляли не свои фирмы, а соответствующие области индустрии, в том числе семь – тяжелую промышленность.

В тот период главой Имперского объединения был Густав Крупп фон Болен. Еще в 1931 году его попросили поддержать авторитетом своего имени и концерна почетный пост президента. Все единодушно свидетельствуют, что он не хотел принимать это предложение. «Это не по мне, – сказал он. – Я не люблю выступать с речами. Я не готов быть председателем такой серьезной и ответственной организации».

Очевидно, он знал себя лучше, чем те, кто, подобно Карлу Дуйсбергу из «ИГ Фарбениндустри», убедили его принять этот пост, воззвав к свойственному ему чувству долга. Позднее он частенько говорил близким друзьям: «И зачем только я согласился!»

Он был потрясен, узнав о том, что Гинденбург назначил Гитлера канцлером. Но затем вновь проявилось его врожденное уважение к закону и власти. Ведь Гинденбург действовал в соответствии с конституцией, вручая высшую политическую власть лидеру самой массовой политической партии. Отныне Крупп воспринимал Адольфа Гитлера как конституционную власть и, следовательно, считал своим долгом подчиняться ей. Для него это было не переворотом, а скорее естественным следствием изменения политической ситуации, которая требовала и изменения объекта лояльности. Теперь он обязан был хранить верность Гитлеру – на этот счет у него не было ни малейших сомнений.

Директора Имперского объединения придерживались самых разных политических взглядов. Среди них были принципиальные противники нацистов, например Клеменс Ламмерс, представляющий бумажную промышленность, и Георг Мюллер-Орлингхаузен из текстильщиков; сторонники компромиссов вроде Альберта Фёглера из «Стального треста» и Круппа фон Болена; сторонники нацистов Фриц Тиссен и Альберт Пич. Но все они с одинаковым опасением относились к социалистическим и коммунистическим идеям.

На первой же после прихода Гитлера к власти встрече директоров Имперского объединения, состоявшейся 17 февраля 1933 года, никто еще не мог оценить ни смысл, ни последствия его назначения канцлером. Новое правительство по-прежнему воспринималось как парламентское, просто большинство в нем занимали нацисты. Поскольку некоторые директора получили от Геринга приглашение на совещание «для обсуждения вопросов экономики», которое должно было состояться через 10 дней в Берлине, было принято решение повременить, пока не прояснится ситуация.

Второе заседание Имперского объединения было назначено на 23 марта, как раз на тот день, когда был принят Закон о чрезвычайных полномочиях. Поэтому в самом начале заседания Фриц Тиссен обрушился с яростной критикой на Болена и исполнительного директора Имперского объединения тайного советника Людвига Кастла, обвиняя их в поразительной ограниченности, заставлявшей их все эти годы сторониться нацистов. На что Клеменс Ламмерс возразил, что в данный момент вопрос идет о свободе предпринимательства и что долг Имперского объединения – изыскать способ, как сохранить эту свободу.

В результате ожесточенных споров удалось договориться, что комитет под председательством Ламмерса выработает программу, которой Имперское объединение и будет руководствоваться в изменившейся политической обстановке, а Крупп фон Болен и Карл Фридрих фон Сименс постараются добиться у Гитлера личной аудиенции.

Доктору Кастлу и его заместителю Якобу Герле было поручено составить для Гитлера письмо о готовности участия Имперского объединения в деле возрождения Германии. В письме, констатирующем фактическое положение дел, говорилось: «Выборы создали для работы правительства надежный фундамент, устранив неуверенность, происходившую в результате постоянных политических колебаний в прошлом, которые сковывали деловую инициативу. Для энергичного и интенсивного восстановления нашей страны необходима координация и взаимное сотрудничество всех сил, готовых участвовать в достижении этой цели. Германская индустрия, рассматривающая себя важным и существенным фактором нашего национального возрождения, готова эффективно помогать в этом направлении, и Имперское объединение германской индустрии как ее политический представитель сделает все возможное, чтобы оказать правительству рейха помощь в этой тяжелой работе».

За пять дней до встречи фюрера с Круппом и Сименсом представители нового правительства провели заранее запланированную встречу с большой группой лидеров промышленности, на которой обсуждали вопросы политики и организации экономики. Правительственная делегация убеждала собравшихся в необходимости объединения многочисленных экономических организаций. Это казалось довольно разумным предложением, которое бизнес и индустрия могли осуществить через свои органы самоуправления.

Во время встречи Болена и Сименса с Гитлером, как обычно, говорил он один, не дав им возможности затронуть волнующие их проблемы. Никаких конкретных результатов эта аудиенция не дала, разве что Крупп фон Болен в очередной раз ощутил на себе гипнотическое влияние личности фюрера.

Но пока он слушал монолог канцлера, был нанесен первый удар по евреям – полный бойкот магазинов и предприятий, принадлежащих евреям, правда на этот раз без применения насилия, тем не менее показавший серьезные намерения Гитлера осуществлять свою антисемитскую программу.

В Кёльне толпа призывала к отставке Пауля Силверберга, председателя Торговой палаты Кёльна, который представлял в правлении Имперского объединения интересы разработчиков залежей бурого угля. В Берлине потребовали убрать члена правления объединения Эдмунда Питрковски, представителя химической индустрии, Ганса Крамера, представляющего интересы многокрасочной печатной продукции, и Эрнста фон Сименса из «ИГ Фарбениндустри». Одновременно Имперскому объединению было предъявлено категорическое требование исключить тайного советника Людвига Кастла, поскольку он был «реакционером»: в день открытия рейхстага он отказался вывесить флаг со свастикой.

В кабинет Кастла явились Отто Вагенер, которому Гитлер поручил выполнение экономических мероприятий, не указав, к чему конкретно они сводятся, со своим ближайшим помощником Гансом фон Люке и лидером национального бизнеса Альфредом Мёллерсом. Они потребовали, чтобы Имперское объединение подтвердило свою готовность соответствовать новой ситуации. На вопрос Кастла, каким образом следует это подтвердить, визитеры выдвинули три конкретных требования: увольнение из правления всех евреев, отставка самого Кастла и установление постоянной связи с «национальным движением».

Кастл заявил, что не имеет права сам решать эти вопросы, и попытался созвониться с фон Боленом, который в тот момент находился у Гитлера. Тогда три эмиссара пригрозили оккупировать штаб-квартиру Имперского объединения. Желая выиграть время, Кастл пообещал, что не будет действовать до очередного заседания правления директоров. Чуть позднее в этот же день он посетил министра экономики Альфреда Гугенберга, который встревожился, но не стал ничего предпринимать. Когда же он наконец связался с Боленом, тот спокойно сказал, что со временем все придет в норму, одобрил решение Кастла временно отстраниться от участия в руководстве Имперским объединением и согласился на то, чтобы связь с нацистами осуществлялась через фон Люке и Мёллерса. В тот же день он возвратился в Эссен.

Задним числом критики яростно заявляли, что, как только Кастл информировал Круппа о случившемся, тому следовало немедленно вернуться в резиденцию канцлера и потребовать нового разговора с Гитлером, который наверняка закончился бы отставкой Болена в случае неблагоприятного исхода. А благодаря его отставке весь мир осознал бы опасность политического курса Третьего рейха.

Однако его защитники заявляют, что деликатная ситуация требовала терпения и выдержки и что один Болен ничего не мог сделать, тогда как объединенные усилия всего правления директоров могли бы спасти положение.

Положение фон Болена было усугублено и лживым коммюнике, опубликованным в прессе отделом пропаганды НСДАП. В нем было заявлено, что совет директоров Имперского объединения принял следующее решение: «Доктор Ганс фон Люке, как доверенное лицо НСДАП, и Альфред Мёллерс, член рейхстага и глава Организации национальной экономики и рабочего единства как доверенное лицо экономических кругов Германии, временно приняты в руководство Имперского объединения. Президиум и совет директоров Имперского объединения должны сменить штат. Просьба об отставке тайного советника Кастла, члена президиума и исполнительного директора, удовлетворена».

Это заявление, которым нацисты в очередной раз поставили всех перед «свершившимся фактом», было подслащено распоряжением, гласившим, что отдельные группы нацистов должны согласовывать все свои действия с фон Люке. Но это было всего лишь жалкой подачкой. Отдельные выпады, особенно против еврейских предпринимателей, продолжались, и вскоре стало понятно, что Вагенер вовсе не так близок к Гитлеру, как он уверял. В частности, он не смог повлиять на прессу, контролируемую Геббельсом, которая называла Имперское объединение «либеральной, зараженной евреями, капиталистической и реакционной» организацией.

6 апреля Болен поспешно созвал совещание совета директоров. Он рассказал им о сложившемся положении, а также о том, что был вынужден назначить Люке и Мёллерса ответственными за связь с нацистами.

К всеобщему удивлению, против этого возразил самый истый приверженец нацистов Фриц Тиссен. Он заявил, что Вагенер и его люди не имеют права вмешиваться в деятельность Имперского объединения и что индустрия должна осудить подобные «безумные действия». Как один из присутствовавших на встрече промышленников 27 марта, он подчеркнул, что правительство согласилось отложить окончательные меры в отношении промышленных организаций до тех пор, пока официальная комиссия тщательно не изучит этот вопрос, на что отведено ближайшие полгода. Его поддержали Альберт Фёглер и Карл Кётген.

Это поставило Круппа фон Болена в тупиковое положение. Он уже сделал определенные уступки Вагенеру, и честь не позволяла ему взять свои слова обратно. Отвечая Тиссену, он признался в своей неосведомленности о фактах, изложенных его коллегами, а потому неверно оценил происходящее, что и заставило его принять неправильное решение. «Мне остается одно, – заявил он, – это уйти с поста президента объединения».

Но в сложившейся обстановке коллеги меньше всего хотели его отставки. Они объяснили ему, что его отставка будет воспринята как согласие с незаконными действиями Вагенера и его клики, тогда как 35 директоров пытаются им сопротивляться. Только совместными силами Мюллеру-Орлингхаузену, Сименсу, Ламмерсу, Тиссену, Бюхеру и Фридриху Шпрингоруму удалось убедить Болена, который порой бывал очень упрямым, отказаться от мысли об отставке.

В результате было опубликовано коммюнике о соглашении с правительством от 27 марта, согласно которому Крупп фон Болен был единодушно уполномочен «поддерживать необходимую связь с канцлером, правительством и с назначенными канцлером или правительством ответственными лицами». Все вопросы, касающиеся организационных проблем, включая состав штата, будут решаться в соответствии с соглашением от 27 марта.

Казалось, это коммюнике поставило на место Вагенера, Люке и Мёллерса. Спустя некоторое время Якоб Герле доложил, что эти двое эмиссаров-нацистов, появляясь в штаб-квартире Имперского объединения, «занимаются исключительно своими личными делами». Однако они продолжали там оставаться.

Тем временем комитет под руководством Ламмерса закончил свою работу и доложил Болену о результатах.

25 апреля Болен представил Гитлеру свои идеи по реорганизации самоуправления германской промышленности. В основном он исходил из предложений комитета Ламмерса. В сопроводительном письме он указал, что

Имперское объединение с пониманием относится к идее реорганизации предприятий промышленности и «внедрению принципа фюрерства». Здесь, замечают критики, он превысил свои полномочия; он не имел права навязывать своим коллегам директорам этот принцип.

Вот основные пункты его предложения:

1. Реорганизация правительственной администрации путем сокращения бюрократического аппарата должна проводиться параллельно с подобной реорганизацией руководства промышленных организаций.

2. Экономические принципы и политические потребности должны взаимно согласовываться.

3. Новая организация германской индустрии должна стать эффективным инструментом промышленного предпринимательства. Для этого она должна оставаться свободной и самоуправляемой.

Через три дня Адольф Гитлер снова принял у себя Густава Круппа фон Болена. Вряд ли мы когда-нибудь узнаем, что именно произошло во время этой встречи с глазу на глаз. Подпал ли Болен снова под гипнотическое влияние фюрера? Утратил ли он из-за этого полную способность критически мыслить? Была ли у него возможность высказать свое мнение о директорах Имперского объединения? Пытался ли он ее высказать? И если пытался, то не угрожал ли ему Гитлер, как позднее канцлеру Австрии Курту фон Шушнигу, президенту Чехословакии Эмилю Гаху или королю Бельгии Леопольду III? В это время уже был принят Закон о чрезвычайных полномочиях, и Гитлер мог спокойно угрожать кому угодно.

И если Гитлер действительно угрожал ему, то чем именно? Арестом? Главу концерна Круппа это не испугало бы. Как мы уже видели, после окончания Второй мировой войны он добровольно вернулся в Эссен, когда тот был оккупирован французами, хотя не сомневался в своем аресте. Конфискацией всех предприятий Круппа? Это, конечно, было серьезной угрозой. Практически всю свою жизнь Болен посвятил сохранению промышленной империи Круппа для семейства, с которым он породнился через свою жену. Роспуском Имперского объединения? Болен был так же предан этой организации, как и фирме «Фридрих Крупп Ко, Лтд.». Он скорее дал бы отрубить себе руку, чем умышленно предать доверие своих коллег промышленников. Национализацией индустрии? Что ж, во имя предотвращения катастрофы он счел бы себя вправе пойти на далекоидущие уступки.

Или Болен, как и многие другие, предпочитал переждать бурю, в надежде, что вскоре она пронесется мимо? Считал ли он, как, например, министр иностранных дел Константин фон Нойрат и прочие, что важнее оставаться на своем посту, хотя это и означало идти на компромиссы и сделки со своей совестью, чем позволить захватить его радикалам?[50] «Во избежание худшего» – не эта ли мысль руководила эссенским магнатом, когда он один стоял перед могущественнейшим человеком Западной Европы?

Мы никогда не узнаем правду. Я всеми силами пытался пролить свет на эту тайну, но тщетно. Болен был невероятно скрытным человеком.

Однако нам известно, что 4 мая в газетах появилось очень важное сообщение, опубликованное без одобрения Круппа фон Болена и руководства Имперского объединения. Вот его текст:

«В связи с аудиенцией, предоставленной рейхсканцлером президенту Имперского объединения германских промышленников доктору Круппу фон Болену унд Гальбаху; в связи с назначением министром имперской экономики доктором Гугенбергом господ Отто Вагенера и Альфреда Мёллерса, члена рейхстага, имперскими комиссарами над Имперским объединением германских промышленников, а также над остальной германской экономикой, за исключением сельского хозяйства, и в связи с назначением доктором Вагенером заместителем по делам Имперского объединения доктора фон Люке упомянутое объединение доводит до общего сведения следующее заявление:

Руководствуясь принципами национального правительства и в интересах выполнения задач, стоящих перед Имперским объединением в унифицированном и укрепленном виде, что в дальнейшем будет препятствовать разрозненным действиям в промышленности, принцип фюрерства проявит свою эффективность в организации всех промышленных союзов следующим образом:

В соответствии с решением Президиума от 6 апреля, единодушно уполномочившим президента доктора Круппа фон Болена унд Гальбаха подготовить и осуществить меры для упрощения и реорганизации промышленных объединений, господин фон Болен будет использовать предоставленные ему исключительные полномочия с тем, чтобы сочетать экономические интересы промышленных организаций с политическими нуждами; приспособить деятельность преобразованной организации к потребностям политики имперского правительства и одновременно превратить ее в столь рациональный и мощный инструмент промышленной экономики, чтобы в соответствии с важной ролью индустрии она смогла эффективно способствовать национальному, социальному и экономическому восстановлению.

Эта двойная цель касается не только создания нового Имперского объединения германских промышленников (а именно выполнения всех необходимых мероприятий в отношении организации и подбора персонала), но и включает в себя большой комплекс вопросов, связанных с определением отраслей экономики. В связи с этим принципиальная цель экономики и индустрии должна состоять в ликвидации всеохватывающей организации и в создании новой организации, более простой по структуре и более эффективной, в то же время использующей все ценные преимущества существующего независимого самоуправления. Необходимо создать специальные комитеты экспертов для изучения различных вопросов, а именно форм организации, структуры промышленности по отраслевому принципу, этических концепций (необходимых и в экономике), фискальной и кредитной политики, а также налогообложения.

Признавая принцип фюрерства, господин фон Болен лично станет председателем всех комитетов с правом назначать своих заместителей и с принятием на себя ответственности за все решения.

По окончании дальнейших переговоров с имперскими комиссарами и выработке окончательного плана для реорганизации промышленных организаций упомянутые официальные лица будут созваны на специальное совещание».

Я дословно привел это длинное официальное коммюнике, поскольку оно имеет далекоидущий смысл, а также для того, чтобы показать, что все эти годы главным оружием нацистов была заведомая ложь.

Утверждение о том, что Имперское объединение опубликовало заявление, которое стало основной частью этого коммюнике, полностью противоречило истине. Ни президиум совета, ни его правление не проводили никаких совещаний. И впервые они узнали об этом из данного коммюнике.

Такой же ложью было утверждение, что Круппу фон Болену «были единодушно предоставлены полномочия подготовить и осуществить» реорганизацию. Ему было позволено лишь «поддерживать необходимый контакт» с властями. Ни один директор совета никогда не говорил, что ему было дано право предать свое объединение. В любом случае, прежде чем началась какая-либо реорганизация, предоставлялось шесть месяцев на изучение вопроса и выработку плана мероприятий.

А далекоидущие последствия были таковы.

1. «Предусмотренные для связи люди» были официально назначены постоянными комиссарами. С точки зрения нацистов, это означало, что отныне они были настоящими хозяевами Имперского объединения. Совет директоров не имел права удалить их.

2. Крупп фон Болен вынужден был согласиться ввести в индустрию диктаторский принцип фюрерства (фюрерпринцип) в полном противоречии с традицией и в нарушение полномочий, переданных ему коллегами, то есть презрев принцип самоуправления, которым до сих пор руководствовалась эта представительная организация промышленности.

3. Капитуляция одной из самых влиятельных организаций в Германии перед рвущимися к власти нацистами угнетающе подействовала на менее сильные организации, представляющие интересы других сторон жизни германской общественной жизни. Эти организации все еще верили, что сообща они смогут избежать насильственного приобщения к господствующей идеологии. Напомним, что еще жив был президент Гинденбург, который мог поставить предел тирании нацистов. А кабинет министров по-прежнему состоял в основном из противников нацистов.

Только 2 мая без малейшего сопротивления прекратили свое существование мощные германские профсоюзы рабочих; и всего через два дня было объявлено, что крупнейшая организация их работодателей тоже на пороге смерти.

Больше уже совету директоров Имперского объединения не суждено было собраться вместе. 22 мая Болен как новый фюрер индустрии предложил его членам подать прошения об отставке. Якоб Герле, заменивший на посту исполнительного директора тайного советника Кастла, заявил о запрете дальнейших собраний прежнего состава совета директоров. Интересно, что произошло, если бы они, невзирая на запрет, все-таки встретились и заявили, что коммюнике от 4 мая является обманом и что Крупп действовал по принуждению. Но они этого не сделали, что означало конец президиума, совета директоров, большого совета и главного комитета.

План реорганизации, составленный Круппом фон Боленом, так и не был приведен в исполнение. По распоряжению министерства экономики, откуда доктор Гугенберг был уволен 27 января 1933 года[51], Крупп создал новую организацию – Имперское сословие немецкой промышленности (Рейхсштанд дер дойчен индустри), в которой прежнее Имперское объединение должно было составлять политико-экономический отдел, а старый Союз немецких организаций предпринимателей (Ферайнигунг дер дойчен арбайтгебер-фербенде) – политико-социальный отдел. Но не успел он, с одобрения Гитлера, объявить о ее создании, как комиссар Вагенер заявил, что новая организация не будет признана, если в нее не будут включены организации рабочих. Следует заметить, что старые профсоюзы после их захвата Робертом Леем все еще действовали под наблюдением попечительского совета рабочих. До урегулирования этой проблемы новый гитлеровский министр экономики Курт Шмит уволил комиссара Вагенера. А созданный Леем Германский трудовой фронт, находившийся в то время в стадии становления, вскоре должен был полностью уничтожить и профсоюзы, и организации предпринимателей, которые вынуждены были примкнуть к этой громадной и неуклюжей организации уже как отдельные лица.

27 февраля 1934 года, всего через 13 месяцев после захвата власти нацистами, исчезли и последние следы концепции реорганизации Имперского союза. Гитлеровское правительство провозгласило Закон о подготовке органического строения экономики. Шмиту были предоставлены исключительные полномочия на ее создание. Он решил полностью распустить все существующие организации и разбить всю имперскую экономику, то есть все его области, включая бизнес, торговлю, легкую и тяжелую индустрию, на 12 основных групп, из которых первые семь подгрупп должны были представлять индустрию. Первой из этих подгрупп предстояло объединить угольную, стальную и металлургическую промышленность. Крупп фон Болен был назначен фюрером только этой первой группы.

В результате президенту и последнему фюреру самой мощной промышленной организации в Германии, если не во всей Европе, была уготована судьба, какую диктаторы обычно предназначают тем, кто «не принадлежит близкому кругу», но кого они находят удобным использовать какое-то время. Ему оставили всего одну из семи промышленных групп, которые стали всего лишь большей частью организации, объединяющей 12 промышленных групп. Каждый из фюреров 12 групп подчинялся фюреру более высокого ранга, который руководил всеми промышленными организациями. Это был Филипп Кесслер, глава Национальной корпорации электротехнической промышленности, а его заместителем – граф Рюдигер фон дер Гольц. Для обоих вышестоящим фюрером был министр экономики Шмит.

Болен был сильно уязвлен своим назначением. Приняв на себя обязанности фюрера германской промышленности, он всеми силами стремился поддерживать ее независимость. Но вместо этого обнаружил, что тоталитарная власть полностью подчиняет себе промышленность. Вскоре он ушел в отставку, и 17 декабря 1934 года на его месте оказался другой.

Каковы бы ни были заслуги Круппа фон Болена, оказавшегося в ситуации, с какой не сталкивался ни один немецкий или иной промышленник, мы можем утверждать только одно: его подчинение приказам Гитлера и неумение объединить президиум Имперского объединения в протестном движении, пусть даже под угрозой ареста, подвели черту под независимостью германской индустрии.

Герман Бюхер из Объединенной электрической компании, близко знавший Круппа фон Болена много лет, писал 12 марта 1948 года:

«Густав Крупп фон Болен был президентом Имперского объединения германской промышленности в критическое время. Он пользовался всеобщим уважением не только как его глава, но и как глубоко порядочный человек.

Ему были свойственны обостренное чувство долга, дружелюбие, вежливость, учтивость, справедливость, неспособность к интригам – словом, все человеческие достоинства, по которым мы узнаем человека чести.

В нормальное время он был выдающимся руководителем. Однако он не соответствовал политической обстановке, создавшейся в 1932–1933 годах. Он не был типичным предпринимателем. Он не сумел изменить своему воспитанию ни в обригкайтсштаат[52], ни в своей прежней карьере [дипломата]. Вместо этого он считал себя – как частенько говорил – доверенным лицом, управляющим состоянием его жены и хранителем традиций Круппов. Хотя порой бывал довольно упрям и несговорчив, по натуре он не был борцом. Когда Гитлер захватил власть, он подчинился ему, несмотря на то что, как я знаю, до этого не оказывал ему никакой помощи. Его судьба была трагична».

Глава 9

Разочарование в Германии, одобрение за границей

Неограниченная власть, которой Адольф Гитлер добился ошеломляюще быстро с помощью Закона о чрезвычайных полномочиях, вскоре вызвала всеобщее разочарование. Новая власть нарушала все данные ею обещания.

Так, нацисты не раз заявляли, что ни один государственный служащий не будет получать зарплату выше тысячи рейхсмарок (около 240 долларов) в месяц. Но теперь руководители высокого ранга получали не только большое жалованье, но и огромные суммы на расходы, а также пользовались служебными машинами и роскошными домами.

Гитлер обещал не вмешиваться в дела двух христианских конфессий – протестантскую и католическую. Но уже через несколько месяцев тысяча священников оказалась в концлагерях, а многие церкви закрыты.

Нацистские ораторы поносили гильдии и профсоюзы за то, что они не занимаются обучением молодежи, из-за чего якобы немецкие ремесленники утратили свою репутацию высококвалифицированных работников. Помню, как мой берлинский парикмахер, который всегда гордился обучением своих молодых помощников, вернулся в приподнятом настроении с собрания своей гильдии в начале 1933 года, где нацистский оратор обещал, что при Гитлере ремесленничество достигнет нового расцвета. Понадобилось всего несколько недель, чтобы он понял, что его надежды обмануты.

«Представьте себе, – с возмущением рассказал он мне, – что главу нашей гильдии, человека, который, как и все мы, был из парикмахеров, вдруг уволили, а на его месте оказался нацист! Я бы не возражал, если бы он был лучше, чем наш прежний председатель. Но он всего-навсего бывший шофер, который почему-то стал нашим фюрером!»

Свое первое заседание рейхстага Гитлер закончил призывом ко всем людям доброй воли поддержать новую Германию. Тысячи немцев поверили ему на слово и лишь позже поняли, что не они сами были ему нужны – он стремился привлечь как можно больше людей в партию и завоевать сочувствие простых немцев к ее идеям только ради укрепления своего политического авторитета.

Кабинет министров Гитлера был сформирован как коалиционный. Все были уверены, что существующие политические партии продолжат свою работу. Первый удар Гитлер нанес по коммунистам, обвинив их в поджоге Рейхстага, он запретил коммунистическую партию. В июне 1933 года была объявлена врагом народа и государства уже социал-демократическая партия. Постоянное давление, оказываемое на демократическую, народную и центристскую партии, привело к тому, что в июне и июле того же года они вынуждены были прекратить свою работу. Многочисленные аресты национальных германских лидеров заставили даже Альфреда Гугенберга, состоявшего членом коалиционного кабинета, осознать, что происходит, и его партия тоже ушла в небытие. 14 июля Гитлер подписал закон, который устанавливал, что единственной политической партией в Германии является НСДАП, и под страхом сурового наказания запрещал создание каких-либо других партий.

Список нарушенных обещаний можно было бы продолжать бесконечно. Все они зафиксированы историками. Достаточно сказать, что это вероломство в виде таких незаконных действий, как поджог Рейхстага, бойкот еврейских магазинов и мастерских, несанкционированный судебными властями арест тысяч несогласных по самым ничтожным поводам, закрытие многих газет, преследование профсоюзов и наглое вмешательство нацистов во все сферы жизни, заставило содрогнуться широкие слои населения. 1933 год ознаменовался не только приходом к власти нацистского режима, но и возникновением движения Сопротивления, кульминацией которого было неудачное покушение на Гитлера, совершенное 20 июля 1944 года.

Было бы ошибочным утверждать, что это разочарование было всеобщим. Как уже говорилось, Гитлер ловко воспользовался планами своих предшественников по созданию рабочих мест. Сотни тысяч людей, существовавших на скудное пособие по безработице, вновь получили работу. Была создана огромная организация «Сила через радость», которая занималась организацией отдыха рабочих, предлагала дешевые развлечения, поездки по сниженным ценам за границу с ознакомлением достопримечательностей, а также недорогие путевки в дома отдыха на территории страны по выбору рабочего. И хотя люди постоянно жаловались, что их досуг излишне регламентируется властями, для тех, кто никогда не бывал за пределами своих городов, нацистские скидки на поездки по стране определенно были большим благом.

Позже всех осознали чудовищную сущность нацизма представители технической интеллигенции. Оно и понятно. Когда власть располагает большими средствами, архитекторы, инженеры, изобретатели и ученые тех отраслей науки, в развитии которых заинтересован режим, сразу становятся объектом его внимания и заботы и получают возможность наконец-то реализовать свои мечты и проекты. Эти специалисты готовы примириться с любой формой правления, лишь бы она обеспечивала им условия для работы над делом, которое составляет для них смысл всей жизни. То же можно сказать и о военных – финансовая поддержка вызывала у них сочувствие и даже преданность нацистской партии.

Парадоксально, но два промышленных магната, которые были самыми горячими сторонниками Гитлера еще во время его борьбы за власть, первыми же в нем и разочаровались. Эмиль Кирдорф пришел в такое негодование в связи с увольнением своего друга еврея Пауля Силверберга, состоявшего членом исполнительного совета кёльнской Торговой палаты, что в знак протеста против антисемитизма властей демонстративно отправился гостить в дом Силверберга. Свой поступок он сопроводил письмом в эссенскую газету «Рейниш-Вест-фалише Цайтунг», откуда мы приводим следующий отрывок: «Я считаю преступлением продолжение бесчеловечной антисемитской политики. Огромное количество людей, верой и правдой служившие Германии и бывшие ее гражданами на протяжении веков, подвергаются грубейшему обращению, лишаются своих законных прав… Предательский удар, нанесенный по этим ценным для общества людям, и для меня является предательством. Я надеюсь дожить до того дня, когда Германия станет страной, которой мы сможем гордиться».

Как уже говорилось, Фриц Тиссен стал истовым союзником нацистов, так как верил, что Гитлер создаст корпоративное государство, депутаты которого будут представлять не свои земли или политические партии, а свои сословия и профессиональные гильдии. Папа Пий XI еще в своей энциклике от 15 мая 1931 года дал понять, что поддержит такое корпоративное государство. Как верный католик, Тиссен не сомневался, что Гитлер осуществит пожелание папы.

Гитлер подкрепил ожидания промышленника, поручив ему осуществить его идею создания в Дюссельдорфе Института сословий и назначив директором по совету Рудольфа Гесса, заместителя фюрера. Институт должен был выработать научное обоснование для создания корпоративного государства. Однако, придя к власти, Гитлер утратил интерес к этой теме, и его министр экономики Курт Шмит публично отрекся от идеи такого государства. Вскоре директор тиссенского института был отправлен в концлагерь Дахау.

Разочарование Тиссена, естественно, вылилось в активное сопротивление нацистам, что закончилось его бегством из Германии и конфискацией его огромного состояния человеком, которому за прошедшие годы он передал около миллиона рейхсмарок[53].

Другим крупным промышленником, рано осознавшим коварную игру фюрера, был Эрнст Пёнсген, председатель правления «Стального треста». Он никогда не поддавался магии Гитлера, признаваясь, что «этот человек оставляет меня совершенно равнодушным». Но он считал, что промышленникам имеет смысл занимать предлагаемые должности в нацистском управлении германской экономики до тех пор, пока это будет возможно.

Когда же он понял, что на Имперское объединение немецких промышленников оказывается сильнейшее давление с целью насильственного приобщения к идеологии нацизма, то без лишнего шума организовал группу из семи управляющих крупных стальных концернов в Рурской области, которую назвал «Кляйне Крайц», то есть «Малый круг». Помимо него, представляющего «Стальной трест», туда вошли Вильгельм Цанген от «Маннесман Рёренверке», Питер Клёкнер (и позднее его зять Гюнтер Генле) от концерна «Клёкнер», Фридрих Флик от «Фридрих Флик Коммандит-Гесельшафт», Герман Ройш (позднее Георг Любсен) от «Гуте Хоффнунгсхютте», Артур Клоцбах (позднее Эвальд Лозер) от Круппа и Эрих Тгарт от Концерна «Хёш».

«Кляйне Крайц» собирался раз в месяц и обсуждал вопросы, представляющие общие интересы. Из-за вмешательства в работу промышленности некомпетентных нацистских комиссаров возникало множество проблем, которые необходимо было решать для сохранности хотя бы жалких остатков былой независимости стальной индустрии. При этом не велось никаких записей, не выносились резолюции, не подписывались соглашения. Членам группы, объединенным разумными и рациональными принципами управления промышленностью, порой удавалось помешать нацистам осуществить их дикие и бестолковые проекты.

Все единодушно считали безумной с экономической точки зрения идею Германа Геринга создать сталелитейный концерн в Зальцгиттере. Рурские промышленники обладали громадным опытом работы, поэтому знали, что можно сделать из довольно бедной железной руды, залегавшей в районе Зальцгиттера. Германии приходится импортировать большую часть необходимой для производства стали железной руды, так что все ее залежи в Руре давно уже изучены на предмет качества. Пауль Плейгер, которому Гитлер поручил заниматься созданием «Герман Геринг Верке», считал, что плавка местной руды низкого качества будет приносить выгоду. Геринг нанял американского инженера Германа Александра Брассерта, чтобы тот помог наладить широко применяемый в английском Корбине процесс обогащения бедной руды. Члены «Кляйне Крайц» возражали против этого, объясняя несоразмерность капитальных вложений в этот процесс финансовым возможностям страны. И тогда Геринг нашел очень простое решение проблемы. Он велел всем стальным концернам приобрести акции «Герман Геринг Верке», а позднее заставил продать их с огромными убытками.

Неудивительно, что после этого конфликта с группой «Кляйне Крайц» партия не испытывала особого благоволения к его членам. Поэтому сначала был отправлен в отставку Пёнсген, а вскоре вслед за ним и Ройш, Генле и Тгарт.

Случай с Зальцгиттером показывает наличие серьезных разногласий между промышленниками и нацистами. Предъявленное к промышленности требование Гитлера безусловного подчинения нуждам правительства противоречило стремлению ее лидеров сохранять традиции продуманного управления и здорового, честного финансирования.

Пёнсген был членом еще одной группы, которая не менее болезненно воспринимала усиление нацизма. Это была так называемый «Рурладе»[54] («Рурский сундук»), организация, объединяющая не только производителей стали. Она была создана в конце 20-х годов по инициативе Пауля Ройша. Ройш считал полезными для лидеров промышленности неформальные встречи, позволяющие лучше узнать друг друга и в случае необходимости согласовывать совместные действия.

Членами «Рурладе» в момент прихода нацистов к власти были Пауль Ройш, Фриц Тиссен, Густав Крупп фон Болен, Альберт Фёглер, Эрнст Пёнсген, Питер Клёкнер, Фриц Шпрингорум, Артур Клоцбах, Пауль Силверберг, Герман Винкхаус и Карл Бош. Иногда на его собрания приглашались берлинские промышленники Герман Бюхер и Карл Фридрих фон Сименс.

Группа была неофициальная, но ее решения пользовались огромным влиянием. Естественно, что различные действия нацистов подвергались тщательному и критическому анализу людьми, знавшими экономическую ситуацию Германии не понаслышке.

Стоит отметить, что группа перестала существовать в 1938 году из-за парадоксальной лояльности Круппа фон Болена к любому правительству, находившемуся у власти. Однажды на встрече, происходившей в доме Карла Боша, кто-то заговорил о коррупции в нацистских кругах, принявшей невероятные масштабы.

Болен не желал верить, что в партии, возглавляемой Адольфом Гитлером, возможна коррупция. Он поднялся и в гневе заявил, что не намерен слушать обвинения такого рода, после чего покинул собрание. Оставшиеся поняли бессмысленность дальнейших встреч, поскольку больше не могли свободно высказывать свое мнение. Так клуб «Рурский сундук» прекратил свое существование.

Среди ведущих промышленных концернов Германии было несколько особенно передовых в смысле социальных отношений. Вскоре между ними и новым режимом возникли разногласия относительно благополучия общества. Типичным стал случай на заводе Боша в Штутгарте. В 1953 году я посетил завод Боша по производству аксессуаров для автомобилей, и многие рабочие поделились со мной живыми воспоминаниями об охватившем их возмущении, когда на завод явились делегаты Германского трудового фронта и стали учить руководство, как следует обращаться с рабочими.

«Мы не нуждались в их советах, – говорили рабочие. – Ведь все, о чем они говорили, у нас давно уже было. Эти чужаки только мешали».

Такое же отношение к новой власти разделяли рабочие многих промышленных предприятий Германии, а также их владельцы и управляющие. Первоначальный энтузиазм, вызванный обещанием нацистов и дальше развивать и укреплять единство нации, под которым все понимали дружное сотрудничество хозяев производства и его наемных работников, уступил место всеобщему разочарованию, когда хорошие отношения, до сих пор развивавшиеся естественным образом благодаря добровольному желанию обеих сторон, стали навязываться вышестоящими руководителями, которые выкрикивают свои команды как ефрейторы на строевых учениях.

Я сам слышал, как во время одной из речей Роберта Лея в Берлине он именно так и выразился: «Дух общности необходимо насаждать, приучать к нему».

Гитлер и его сторонники приняли все меры к сосредоточению в своих руках всей полноты власти, не дожидаясь появления первых признаков разочарования и недовольства народа. С каждым днем становилось все труднее противостоять режиму. Вездесущее гестапо осуществляло полный контроль над всеми областями жизни людей. В результате большинство немцев сочли за лучшее вести себя тихо, «не высовываться». Им приходилось, внешне соглашаясь с новой идеологией, держать при себе свое мнение, скрывая его даже от домашних, не забывая, что и у стен есть уши, а их телефоны прослушиваются службой Гиммлера.

Однако иногда им удавалось провести гитлеровцев. Хотя фон Болен объявил о введении в руководство промышленностью «принципа фюрерства», он внедрялся далеко не на всех предприятиях. Так, члены «Кляйне Крайц» договорились, что руководство их предприятий будет проводить некоторые мероприятия без оглядки на директивы, поступающие сверху. Помимо сталеплавильных, и на других промышленных предприятиях люди пришли к такой же негласной установке, доставлявшей нацистской бюрократии немалые хлопоты. В штаб-квартире Германского трудового фронта Лея ходило выражение, ставшее крылатым: «Эти промышленники – шайка сопротивленцев!», что мне лично приходилось слышать, когда я появлялся там по своему долгу журналиста.

Хотя нацистской идеологии был свойствен антисемитизм, следует помнить, что до конца 1938 года крайние меры против евреев не предпринимались. Евреи еще имели возможность уехать за границу. Поэтому в первый период правления нацистов многие евреи начали покидать страну, предвидя невероятно жестокие преследования, ставшие реальностью через несколько лет. Как было убедительно доказано на Нюрнбергском процессе, многие промышленники и не думали наживаться на печальной судьбе своих еврейских коллег, вынужденных продавать свои предприятия, а приобретали их по справедливой цене и даже переводили через Рейхсбанк стоимость покупки в иностранной валюте.

Вопреки требованиям нацистов, Карлу Бошу, Фридриху Флику, Вальтеру Роланду, Паулю и Герману Ройшам и директору шинной компании «Фёникс» Альберту Шаферу какое-то время удавалось сохранить в своем штате еврейских помощников и специалистов. В Аугсбурге в администрации здания компании М.А.Н. («Машиненфабрик Аугсбург-Нюрнберг»), известной производством моторов для морских судов, на протяжении всего правления нацистов продолжала работать еврейка, занимавшая весьма щепетильный пост доверенного секретаря. Правда, это было исключением.

Благодаря Закону о чрезвычайных полномочиях Гитлер официально стал всевластным диктатором Германии. Но даже теперь он еще не развернулся в полную силу. Некоторое время он продолжал идти на компромиссы ради функционирования сложного промышленного организма рейха. Такой тактики он придерживался даже после того, как подавил предполагаемый мятеж, организованный против него ближайшим другом и сподвижником Эрнстом Рёмом, лидером коричневорубашечников, СА, то есть штурмовиков. Собравшимся в рейхстаге депутатам он заявил, что берет в свои руки законодательную и исполнительную власть, что было прямым нарушением данной им присяги на верность конституции.

Видимо, германский народ был настолько потрясен этой наглостью, что всего месяц спустя безропотно воспринял еще более возмутительное проявление диктаторства. Смерть президента Гинденбурга (2 августа 1934 года) позволила фюреру объявить себя одновременно президентом и канцлером страны и заставить вооруженные силы, ошеломленные этим невиданным поступком, присягнуть ему в верности.

Под декретом, узаконивающим узурпацию власти Гитлером, стоят подписи не только его партийных соратников, в то время членов кабинета министров, но и консерваторов, на помощь которых в деле избавления от деспотизма надеялись промышленники: Франца фон Папена, Константина фон Нойрата, графа Лютца Шверина фон Крозига, генерала Вернера фон Бломберга и Ялмара Шахта.

Так добропорядочные немцы, в том числе огромное количество промышленников, попали в западню, откуда не было выхода. В особенно тяжелом положении оказались те, кто в короткий период политического согласия, наступившего после назначения Гитлера канцлером, вступили в нацистскую партию, поверив его лживым обещаниям. Только теперь они поняли, что покинуть ее ряды практически невозможно, ибо за это можно было оказаться в концлагере. Сколько честных и порядочных немцев оказались опутанными чудовищной паутиной лжи, в которую их вовлекли призрачные надежды и идеалы!

Свое истинное отношение к германским промышленникам Гитлер показал в декабре 1936 года. Он созвал их в бывшем Законодательном собрании в Берлине, чтобы заручиться их поддержкой четырехлетнего плана обеспечения экономической независимости Германии, предложенного Германом Герингом. По сути, его речь была предъявленным промышленникам ультиматумом разрабатывать природные ресурсы Германии, как бы бедны они ни были и сколько бы средств это ни требовало, чтобы страна перестала зависеть от импорта сырьевых материалов.

Народ, заявил Гитлер, может обеспечить свое существование только тем, что может сам получить от природы благодаря собственным усилиям. Таким образом он предоставлял предпринимателям шанс добровольно эксплуатировать природные ресурсы, до сих пор считавшиеся нерентабельными – в противном случае! «Для нас нет слова «невозможно!» – истерически выкрикнул он.

«Я больше не потерплю капиталистической практики признания каких-либо полезных ископаемых невыгодными, из-за чего их оставляют заброшенными вместо того, чтобы добывать для общего блага. Если понадобится, я прикажу конфисковать их в пользу государства, чтобы оно могло ими воспользоваться».

Он разговаривал с людьми в раздраженном тоне, будто предводитель воровской шайки, недовольный действиями своих подельников.

Перед Гитлером выступал уполномоченный по управлению четырехлетним планом Герман Геринг. Два часа увешанный медалями маршал призывал, упрашивал, упрекал собрание. Он заявил: «Бизнес и индустрия не могут существовать сами по себе, а должны служить политическим интересам государства. Целью национал-социалистической партии является благосостояние всего народа. Это, конечно, означает, что устаревшие либеральные взгляды не имеют места в нацистской Германии».

Он закончил призывом к германским промышленникам «уткнуться в землю носом, как свиньи, разыскивающие трюфели, и вынюхивать сырье».

Следует обратить внимание на дату нотации, прочитанной Гитлером лидерам промышленности и ученым, – 17 декабря 1936 года. Гитлера уже не беспокоило, каким он предстанет в глазах мирового сообщества.

Несколько ранее в том же году он получил твердые доказательства того, что за границей не разделяют недовольства и разочарования большинства населения страны. Наоборот, акции Гитлера только повысились.

Изо всех уголков земного шара в Берлин на самую успешную Олимпиаду устремились спортсмены и любители спорта. Теодору Левальду, полуеврею, бывшему заместителю министра внутренних дел, позволили стать председателем организационного комитета. Таким образом, создавалось впечатление, что мы, иностранные корреспонденты, слишком преувеличиваем разгул антисемитизма в Германии. На время проведения Олимпиады наиболее ярые антисемиты были ограниченны в действиях. Также временно приостановились и нападки на церковь. Олимпийские игры 1936 года называли образцово организованными. Гитлер завоевал доверие и – иностранную валюту, которую щедро тратили гости и которую направляли на вооружение страны.

Среди высоких гостей Олимпиады, которых Гитлер лично принимал и развлекал, были болгарский царь Борис III, наследные принцы Швеции Густав Адольф, Италии Умберто и Греции Павел, британский заместитель иностранных дел сэр Роберт Ванситарт, бывший британский министр флота лорд Монселл, издатели газет виконт Кимли и лорд Кэмроух из лондонской «Дейли телеграф», государственный секретарь Польши граф Шембек, итальянский министр пропаганды Дино Альфьери и два старших сына Муссолини. Председатель Международного олимпийского комитета граф Байе-Латур заявил прессе, что Игры 1936 года характеризуют «великолепная организация и атмосфера всеобщей благожелательности, не нарушенная никакими политическими проблемами».

Но мало того. В конце 1935-го и в начале олимпийского года Гитлер принял бывшего личного секретаря Ллойд Джорджа маркиза Лотиана Филиппа Керра, бывшего министра военно-воздушных сил Британии маркиза Лондоберри, известного историка Арнольда Тойнби и делегацию американских банкиров. Визит вежливости нанесли ему также египетские и греческие ученые.

Кроме того, Гитлеру удалось вбить клин между Великобританией и Францией, подписав за год до этого морское соглашение с Англией. А всего за несколько месяцев до открытия Олимпиады он начал восстанавливать военную промышленность на демилитаризованном левом берегу Рейна, что вызвало лишь устные протесты со стороны партнеров Германии по Локарнским соглашениям.

Вскоре после окончания Олимпийских игр внимание международных средств информации привлек визит Ллойд Джорджа в горное имение Гитлера в Берхтесгадене, который длился целых три часа. Пожилой британский политик был очарован хозяином. Он заявил, что считает фюрера нацистов великим человеком и готов был сам воскликнуть «Хайль Гитлер!»[55]. По возвращении в Лондон он дал восторженные интервью различным газетам. Представителю «Санди таймс» он сказал, что «германский канцлер человек большого ума и поразительного ораторского таланта, который произвел на меня очень сильное впечатление». Корреспонденту «Дейли экспресс» он заметил, что считает Гитлера Джорджем Вашингтоном Германии, затем продолжал: «Это чудо совершил один человек. Он прирожденный лидер, магнетическая, невероятно энергичная личность». Корреспонденту копенгагенской «Берлинске Тиденде» он сообщил, что «прежде страной безграничных возможностей считалась Америка, теперь этой страной стала Германия»[56].

Не прошло и года, как Уинстон Черчилль написал Гитлеру открытое письмо, опубликованное в «Лондон таймс»[57]: «Если когда-нибудь на Англию обрушится национальная катастрофа, сравнимая с той, что постигла Германию в 1918 году, я буду молить Бога, чтобы Он послал нам человека Вашей силы воли и духа».

За поездкой Ллойд Джорджа в Германию вскоре последовал первый государственный визит Италии – министра иностранных дел графа Галеаццо Чиано, зятя Муссолини, и официальный визит министра иностранных дел Австрии Гвидо Шмидта. В ту же осень гостями нацистской организации ветеранов войны стали французские военные ветераны во главе с Анри Пичо. Весной следующего, 1937 года бизнесмены всего мира собрались в Берлине на конференцию Международной торговой палаты. Нацистское правительство устроило гостям самый роскошный прием со времен кайзера Вильгельма II. Знатные посетители пришли в неописуемый восторг от праздничного представления по мотивам «Тысячи и одной ночи», которое министр пропаганды Йозеф Геббельс устроил на Павлиньем острове рядом с Берлином. Американец Томас Ватсон, президент этой всемирной конференции, и Фентерер Ван Влиссинген, его голландский преемник, получили из рук фюрера высокие награды. (Когда Гитлер объявил войну Соединенным Штатам, Ватсон поспешил возвратить награду.)

Когда стало известно, что в ноябре 1937 года лорд Галифакс прибудет в Берлин исключительно как частное лицо, собираясь присутствовать на ежегодной Охотничьей выставке и участвовать в охоте с Германом Герингом, мировая общественность и особенно германская обратили внимание на то, что он ездил в Берхтесгаден, где долго совещался с Гитлером в присутствии министра иностранных дел Константина фон Нойрата, а позднее посетил Германа Геринга и Йозефа Геббельса и имел с ними длительные переговоры. Британское правительство вынуждено было сообщить прессе, что переговоры носили «исключительно ознакомительный характер». Но признало, что перед поездкой лорда Галифакса в Германию он был тщательно проинструктирован премьер-министром Чемберленом и министром иностранных дел Энтони Иденом.

Поспешили засвидетельствовать свое уважение гитлеровскому Третьему рейху и другие не менее знатные лица. Герцог Виндзорский с супругой посетили страну нацистов в качестве личных гостей Роберта Лея. Социалист Бернард Шоу нашел добрые слова в адрес человека, изгнавшего из Германии его единомышленников.

В тот же 1938 год все послы крупнейших стран, аккредитованные в Берлине, приняли приглашение Гитлера посетить в ноябре ежегодное партийное торжество в Нюрнберге – все, кроме посла Соединенных Штатов Уильяма Додда, который направил вместо себя меньшего по чину представителя посольства. Британскому послу сэру Невиллу Хендерсону, аккредитованному в Берлине только весной 1938 года, довелось испытать сильное унижение: его просьбу о встрече с Гитлером откладывали со дня на день, хотя у него было распоряжение обсудить с Гитлером кризис с Чехией, который в это время достиг своего апогея. Ему объясняли, что фюрер слишком занят. И это проделывалось по отношению к личному представителю ее королевского величества!

Невозможно переоценить угнетающий эффект, какой производили внимание и уважение к Гитлеру со стороны официальных лиц и знаменитостей иностранных государств на разрозненных, но присутствующих во всей стране оппозиционно настроенных к режиму немцев, встревоженных невиданным усилением его власти. Этим людям приводились мощные возражения и помимо ссылок на лестные отзывы иностранцев: постоянные торжественные заверения Гитлера в его миролюбивых устремлениях, его решимость добиться независимости и величия Германии без кровопролития, успехи в международных отношениях. Казалось, все это снова и снова доказывало его правоту. Одобрение его политики иностранцами вызывало упадок духа оппонентов Гитлера в родной стране, временами заставляя усомниться в своем здравом рассудке. Восторги мирового сообщества, казалось, подтверждали, что Гитлер был величайшим лидером, возможно, избранником судьбы, посланным для спасения Европы.

Последние надежды на смягчение и отрезвление гитлеровского режима были сметены, когда Гитлер убедил британского премьер-министра Невилла Чемберлена, французского премьера Эдуарда Даладье и диктатора Бенито Муссолини согласиться на раздел Чехословакии 30 сентября 1938 года – в день, который стал известен как Мюнхенское умиротворение. «Я привез мир нашему времени!» – воскликнул Чемберлен, вернувшись в Лондон, размахивая договором.

На фоне международного одобрения Гитлера разочарование народа уступило место тупой покорности неотвратимой судьбе.

Глава 10

Хотели ли войны германские промышленники?

До Первой мировой войны, начавшейся в 1914 году, в мире не считали, что война не приносит выгоду. Сэр Норман Энджелл обращался к «глухим», прозорливо утверждая в своей революционной книге «Великая иллюзия», что следующая война принесет разорение как победителю, так и побежденному. И когда ему с насмешкой указывали на тщетность его усилий, он только вздыхал и говорил: «Что ж, нас не слушали, но мы были правы».

Однако война 1914–1918 годов доказала всем предпринимателям, что стране и бизнесу намного выгоднее мир, а не война, что современная война слишком дорого обходится. Даже победитель несет тяжелые потери и длительную финансовую нестабильность.

Пугающие темпы изобретения, усовершенствования и наращивание оружия уничтожения заставили всех осознать, что укрепления перестали быть неприступными, что в наш моторизованный век расстояния не являются помехой, что современные огневые орудия способны стереть с лица земли целые города.

Более того, во время Первой мировой войны было применено новое оружие, которое в последующие годы получило дальнейшее развитие, так что слово «безопасность», по сути, стало бессмысленным. Этим оружием была авиация. До того как воздух тоже стал служить богу войны Марсу, военные заводы размещались в стране таким образом, чтобы даже стремительно наступающая вражеская армия не могла помешать производству. Рабочие спокойно ходили на работу, боеприпасы и новое вооружение безопасно доставлялись по железной дороге и водными путями. Все изменилось с появлением у воюющих стран военной авиации.

Во время Второй мировой войны и после ее окончания было изобретено еще более страшное оружие – атомная и водородная бомбы. Одно упоминание о них вызывает дрожь.

Сказать, что германские промышленники желали войны и поэтому поддерживали режим Адольфа Гитлера, равносильно утверждению, что все они отличались беспросветной глупостью. Если страшный опыт Первой мировой войны не смог открыть им глаза, то хотя бы наблюдения за гражданской войной в Испании, когда в небе над ней кружили военные самолеты шести стран, в том числе Германии, используя его как испытательный полигон, должны были преподать им серьезный урок об опасности воздушной бомбардировки как для армии, так и для мирного населения.

Для понимания позиции германской индустрии после поражения 1918 года следует иметь в виду основные факты:

1. Громадный концерн «ИГ Фарбениндустри», объединяющий германские химические предприятия, экспортировал за границу 57 % своей продукции. Объем торговли виден из следующих типичных показателей (мы взяли наугад 1928 год): всего продаж на сумму 1420 млн марок (около 340 млн долларов), из них продажи на экспорт – на 810 млн марок (около 193,8 млн долларов).

Концерн стал держателем контрольного пакета акций или единоличным владельцем следующих предприятий: американских «Уинтроп Кемикал Ко, Инк.», «Дженерал Анилин Воркс, Инк.» и «АГФА-Анско Ко»; норвежской «Гидро-Электрик Квелстоф Актизельскаб», швейцарской «ИГ Хеми Базель» и американской «ИГ Кемикал Корпорейшен оф Нью-Йорк». Он получал огромные доходы от лицензий, которые выдавал компании «Стандарт Ойл Девелопмент» на производство различных синтетических продуктов из угля, смол и нефти на основе процессов, разработанных «ИГ Фарбен». Концерн вошел в картельное соглашение со швейцарскими и французскими промышленными объединениями, в результате чего каждый участник картеля продавал свою продукцию в определенных соглашением странах, не подвергаясь конкуренции со стороны остальных двух ее участников. Позднее в этот картель вступила лондонская компания «Империал Кемикал Индастриз, Лтд.». Велись переговоры о заключении взаимно выгодных контрактов с химическими производителями в Италии, Польше и Чехословакии.

И если какой-либо концерн в Германии можно было назвать интернациональным по охвату и перспективам, то это был именно «ИГ Фарбен». В случае начала войны это сразу привело бы к захвату заграничных холдингов в странах, воюющих с Германией, прекращению поступления доходов от лицензий и резкому сокращению экспорта в эти страны.

2. Германские производители стали объединились со сталелитейными заводами Европы, особенно Франции, Великобритании, Австрии, Чехословакии, Люксембурга, Бельгии и земли Саар в Континентальный стальной картель с целью определения квот производства для всех групп – членов картеля и устранения губительной конкуренции.

Этот международный картель поддерживал деловые отношения с производителями стали в Соединенных Штатах. Американские наблюдатели присутствовали на европейских совещаниях в конце 30-х годов как почетные и желанные гости.

Со времени основания картеля в 1926 году и до его последнего совещания в Льеже Бельгия, как и упомянутые страны, не выражала опасений, что германские члены картеля могут быть заинтересованы в войне. Напротив, после встречи Гитлера и Чемберлена в Бад-

Годесберге, а затем прошедшей в Мюнхене встречи Чемберлена, Гитлера, Муссолини и Даладье германская, британская и французская группы картеля обменялись телеграммами, поздравляя друг друга с тем, что снова удалось предотвратить войну. А еще через несколько дней в особняке Карла Боша собрались 12 ведущих немецких промышленников, и все присутствующие единодушно праздновали ликвидацию угрозы войны.

3. Лидеры германской тяжелой промышленности лучше других соотечественников могли оценить шансы на победу или поражение с точки зрения производства стали для орудий. Руководствуясь этими соображениями, Эрнст Пёнсген, генеральный директор «Стального треста», воспользовался первой же возможностью, предоставленной промышленникам в январе 1940 года для выражения своей точки зрения, выступил перед группой правительственных экспертов во главе с министром экономики Вальтером Ландфредом. Не вина Пёнсгена, что эта возможность представилась ему лишь через пять месяцев после того, как Гитлер начал Вторую мировую войну; составляя свои планы агрессии, Гитлер полностью игнорировал мнение индустрии.

Пёнсген заявил, что, по его мнению, рано или поздно в военный конфликт непременно вступят Соединенные Штаты. Следовательно, при оценке вооружения необходимо иметь это в виду. Америка ежегодно производила 80 млн тонн стали, и по сравнению с этим объемом производство Германией всего 21,5 млн тонн выглядело смехотворным. Он указал и на нехватку магния, вольфрама, хрома и других металлов, необходимых Германии для производства высококачественной стали. Его слушателям пришлось сделать единственный вывод: Германия не сможет победить в начатой ею войне.

Его предостережением пренебрегли. Большинство коллег Пёнсгена поддерживали его мнение, из правительства же его сторонником был лишь генерал Георг Томас, глава экономического отдела высшего командования вермахта[58].

4. Лидеры германской промышленности лучше других понимали, что для успешного ведения войны необходимы запасы стратегического сырья. Но Гитлера, не разбиравшегося в экономике, эта проблема не волновала. Он был уверен, что блицкриг закончится блиц-зигом (то есть за молниеносным ударом последует молниеносная победа).

Если бы немецкие магнаты промышленности, как принято думать, стремились к войне, разумеется, они бы сами позаботились запасти сырье, постарались бы убедить Гитлера, что он должен обратить особое внимание на этот аспект и с готовностью отозвались бы на требования генерала Томаса увеличить производство военной продукции.

Однако дело обстояло совершенно иначе.

В лекции, прочитанной 15 октября 1937 года в Академии вооруженных сил в берлинском районе Кладов, генерал Томас пожаловался своим товарищам офицерам, что до 1933 года ему стоило огромного труда вызвать у германских промышленников какой-либо интерес к подготовке к обороне. Они отлично знали, что это потребует огромных издержек.

Затем он нарисовал мрачную картину готовности Германии к войне. Никаких запасов золота и иностранной валюты, заявил он, поскольку Гитлер утверждал, что важна только работа, а деньги – это фикция. Планы обрести независимость снабжения населения пищевыми продуктами от иностранных поставщиков – одна из любимых идей Гитлера – обречены на провал, так как Германия никогда не сможет прокормить себя сама. Вместо 760 тыс. тонн стали, ежегодно требуемых вермахтом для нужд обороны, имеется только 300 тыс. тонн; зато не прекращается строительство монументальных зданий, прославляющих величие Третьего рейха. В стране чинятся препятствия свободному предпринимательству и независимым исследованиям, хотя и то и другое совершенно необходимо в интересах обороны. Не составляются планы размещения производственных мощностей на случай войны. В заключение он убедительно просил тщательно изучить состояние экономики потенциальных противников и дал высокую оценку отлично поставленной системе экономического шпионажа Великобритании.

Все это свидетельствует против того, что германские промышленники готовились к грядущей войне.

Из заявления Томаса в 1945 году мы также узнаем, что после Мюнхенского соглашения 30 сентября 1938 года генерал встречался со всеми лидерами промышленного и делового мира и убедился, что был прав в своих пессимистических взглядах на войну.

«В те дни я сталкивался только с единодушной поддержкой моих взглядов, – писал он и продолжал обвинять: – К сожалению, сегодня я вынужден заявить, что, когда Гитлер начал благоволить к доктору Тодту и господину Шпееру[59], многие известные промышленники и банкиры полностью изменили свою позицию, поддались этим новым партийным заправилам и с энтузиазмом отозвались на их военную пропаганду и истерические призывы держаться до конца. И если сейчас германский народ требует правдивого отчета от военных руководителей, то это касается и многих лидеров промышленности, которым не хватило мужества, зная, что я прав, поддержать меня и открыто сказать, что они считают эту войну бессмысленной и безнадежной для Германии».

Обвинение очень серьезное, и мы оценим его позднее, когда будем рассматривать обвинение немцев в непротивлении нацизму. А сейчас заметим, что нравственное разложение этих промышленников произошло в середине войны, а не в начале нацистского режима, когда Гитлер еще не открыл свое истинное лицо и оппозиция могла действовать более решительно и энергично. А вот в 1942–1943 годах бизнесменам и рабочим ничего не оставалось, как только поступать по поговорке «С волками жить – по-волчьи выть», приспосабливаясь к обстоятельствам, на которые они уже никак не могли повлиять.

Обратимся к другому вопросу, а именно: хотели ли германские промышленники войны, и приложили ли они руку к ее развязыванию?

Томас снимает с них это обвинение. В книге «По вопросу о вине германской экономики» (1946) он писал:

«Германская промышленность понимала, что только мир и согласие с Западом может обеспечить процветание… У них не было ни малейшего желания войны. У представителей индустрии не было захватнических планов. Они никогда не желали столкновения.

Геринг и Гитлер были настроены против лидеров промышленности. Они считали, что те не умеют хранить секреты. Но поскольку промышленники обладали основной продукцией и капиталом, Гитлер изменил свое отношение.

В 1937 году Гитлер уверял, что Германия ведет только подготовку к обороне. У них [промышленников] были основания верить ему….

Германия вступила в войну, будучи весьма слабо подготовленной, и капитулировала бы еще раньше, если бы не ресурсы захваченных ею стран».

Телфорд Тейлор косвенно подтверждал, что германские промышленники не вели накопления стратегических запасов на случай войны[60]: «Удивительно, но, как показывают воспоминания генерала Томаса и многие источники, в течение четырех лет велась лишь частичная мобилизация экономики, то есть ее перевод на военные рельсы, а всеобщая мобилизация началась лишь в 1943 году, когда рейхсминистром вооружения стал Альберт Шпеер».

Летом 1938 года, за год до развязывания Гитлером Второй мировой войны, Инспекция по надзору за металлургией и сталелитейной промышленностью, тайная организация, работающая на министерство экономики, своего рода экономическое гестапо, представила два отчета, до сих пор не опубликованные. В первом, от 25 июля 1938 года, речь шла о возможности производства чугуна в плашках и стали в слитках на случай, если уменьшится импорт руды из других стран; во втором, от 31 августа, говорилось о мобилизации запасов железа.

Эти два отчета свидетельствуют о том, что тяжелая промышленность Германии не делала никаких запасов в подготовке к войне.

В докладе от 25 июля говорилось: «В случае прекращения поставок сырья из-за границы производство чугуна в плашках, которого сейчас производится ежемесячно в среднем 1,5 млн тонн, и стали в слитках, которой производится в среднем 1,85 млн тонн, может упасть на 300 тыс. тонн в месяц и продолжаться лишь около четырех месяцев. По истечении этого срока будут полностью исчерпаны все запасы руды и шлака, находящиеся на территории всего рейха у различных сталеплавильных заводов… Поэтому после четвертого месяца можно будет рассчитывать только на 324 тыс. тонн чугуна в плашках. А стали в слитках будет производиться только 550–600 тыс. тонн».

В другом отчете, где ставился вопрос о резервах самородных руд, которые можно будет мобилизовать в том случае, если Германия будет лишена возможности импортировать их, отмечено: «.включая все наличные резервы, в случае войны необходимые 1,3 млн тонн могут быть использованы в течение 6,5 месяца. По истечении этого срока германские резервы могут обеспечить только половину этого количества».

Однако, подчеркивается в отчете, это только в лучшем случае, то есть если военные действия противника не помешают их добыче.

Оба отчета определенно указывают на сильнейшую зависимость Германии от иностранных держав в поставках сырья для производства стали и чугуна. Как свидетельствовал на Нюрнбергском процессе Якоб В. Райхерт, исполнительный директор Объединения металлургической промышленности: «Если индустрия, чьи потребности в железе и магнии на 80 % обеспечиваются поставками из других стран, ставит своей целью войну, она совершает самоубийство».

5. Сам Гитлер старался держать лидеров промышленности в неведении относительно своих агрессивных планов. Первый намек о намерении начать войну он сделал на секретном совещании 15 ноября 1937 года, содержание которого стало известно благодаря появлению в печати Протокола Госсбаха. Фридриху Госсбаху, в то время майору, было поручено вести протокол этого совещания, куда Гитлер пригласил только министра иностранных дел фон Нойрата, министра обороны генерала фон Бломберга, а также глав армии, флота и военно-воздушных сил генерала фон Фрича, адмирала Эриха Редера и генерала Геринга.

Примечательно, что ни один представитель делового мира приглашен не был. Помимо Гитлера, только шесть человек, пять из которых были военными, услышали из уст фюрера, что все его заявления о мире были ложью.

Следующий инцидент показывает, насколько тщательно Гитлер скрывал свои агрессивные намерения.

Фердинанд Порше, сконструировавший компактный автомобиль «фольксваген», народный автомобиль, на приобретение которого копили деньги сотни тысяч немцев, явился к Гитлеру в октябре 1937 года, до сооружения огромного завода в Вольфбурге рядом с Брунсвиком по приказу нацистского режима. Порше знал, что Германия усиленно готовится к войне.

Он задал Гитлеру прямой вопрос: есть ли вероятность, что завод «Фольксваген» будет переведен на военное производство? Затем объяснил причину своего вопроса. Во-первых, он планирует соорудить дороги для испытания автомобилей из деревянных брусьев, а не из бетона или асфальта. Если завод будет переведен на производство оборонной продукции, он станет завидной целью для авиации противника, которая наверняка будет сбрасывать на деревянные дороги зажигательные бомбы. Однако, если Гитлер заверит его, что на заводе не будет производиться ничего, кроме дешевых автомашин для населения, и что он не ожидает войны, то он, Порше, приступит к выполнению своего плана, то есть строительству дорог для испытаний с деревянным покрытием.

Во-вторых, сказал он, на заводе мирного назначения окна устанавливаются перпендикулярно земле. А на оборонных заводах их следует устанавливать под углом, чтобы шпионы, летающие на вражеских самолетах, не видели, какими механизмами и оборудованием оснащено данное предприятие.

Адольф Гитлер решительно отрицал опасность какой-либо войны; он и не думает ее начинать, так что Порше может спокойно приступить к осуществлению своих планов.

Но когда в сентябре 1939 года началась война, Герман Геринг сразу реквизировал «Фольксваген» для нужд люфтваффе. Тысячи простых людей, копивших деньги на «фольксваген», так и не получили своих машин, а деньги, депонированные на специальном банковском счете, были переведены в военный заем. Вместо «фольксвагена» был разработан и построен немецкий вездеход, аналог американского джипа.

6. Тот факт, что производство оборонной промышленности стало расти после того, как в 1935 году Гитлер начал перевооружение, промышленники рассматривали не как подготовку к войне, а как естественный результат безнаказанного нарушения Гитлером условий Версальского договора и восстановления полной независимости Германии.

Генерал Томас утверждал[61]: «Было бы несправедливо не согласиться с лидерами германской индустрии в том, что у них были все основания верить обещаниям Гитлера, что они понимали перевооружение только как меры для защиты отечества и считали своим патриотическим долгом помогать этой цели».

Эрнст Пёнсген в заявлении от августа 1945 года так объяснял отношение «Стального треста» к увеличению оборонных заказов:

«По условиям Версальского договора «Стальному тресту» разрешалось производство оружия в Бохуме. Представлялось естественным увеличить производство в связи с увеличением армии со 100 до 400 тыс. человек. Во исполнение решения соорудить напротив линии Мажино Западный вал, известный в Соединенных Штатах как линия Зигфрида, наш завод «Хёрде» развернул производство бронированных покрытий без никеля, которые, ко всеобщему удивлению, оказались намного надежнее сплава с никелем. Затем исполнительный директор Вальтер Борбет получил указание приступить к производству орудий. Поскольку местоположение завода «Хёрде» и его оборудование не соответствовали этим задачам, он приобрел локомотивный завод «Ганомаг» в Ганновере, который практически бездействовал, за исключением небольшого цеха, где собирались автомобили. Насколько я помню, до начала войны там производились только зенитки и, может быть, несколько полевых пушек по чертежам, полученным от Круппа…

Не думаю, что перед войной там изготовлялись бомбы[62]. Завод для производства бомб в Лангендрере, который не был оккупирован, начал действовать только во время Второй мировой войны и выпускал бомбы массой сто фунтов; более тяжелые бомбы стали делать позднее где-то в другом месте. К сооружению танков приступили в Хёрде в 1941 году, как и мин в Дюссельдорфе. Все остальное, например броня для танков, оборудование для субмарин, увеличенное производство снарядов, началось еще позднее, для чего во время войны частично на средства вермахта были сооружены необходимые военные предприятия.

Повторяю, до начала войны я считал, что увеличение производства вооружения осуществляется лишь с целью обороны. Кроме того, я полагал, что Гитлер и Риббентроп только блефуют с этим перевооружением и надеются достичь политического успеха без кровопролития – что им вполне удалось в Мюнхене и Годесберге».

7. После окончания Второй мировой войны ученые мужи союзников всеми силами стремились доказать, что ведущие немецкие промышленники финансировали подготовку, планирование и ведение агрессивной войны и с этой целью вступили в сговор с Гитлером.

Первая попытка доказать это была предпринята в начале суда над Герингом, Гессом, Риббентропом и прочими, среди которых должен был присутствовать и Густав Крупп фон Болен как представитель индустрии. Однако тяжелое состояние здоровья не позволило ему явиться в суд.

Затем последовали суды над Фликом, «ИГ Фарбен» и Круппом и во всех случаях фигурировало обвинение в заговоре о развязывании войны.

В списке прокуроров, помощников и следователей, которые старались доказать наличие у промышленников стремления к войне, были такие авторитетные люди, как судья Верховного суда Соединенных Штатов Х. Джексон, бригадный генерал Телфорд Тейлор, Джосия Дюбуа, Джозеф Кауман, Рассел Тейер, Дрексел Шпрехер, Томас Эрвин и Чарльз Лайонс.

На всех судах обвинение немецких промышленников в подстрекательстве к войне подавалось как доказанное.

Эта глава была бы неполной, если бы я не сказал об особой роли концерна Круппа в период между двумя мировыми войнами.

Почему именно Круппа? Потому что во всем мире его знают как Пушечного короля. Объяснение этого эпитета можно найти в том, что фирма Круппа привлекла международное внимание своими громадными пушечными стволами, изготовленными из литой стали во время Международных выставок в Лондоне 1851 года и в Париже 1855 года.

«Почему при разговорах о производстве пушек всегда упоминается имя Круппа?» – спросил при мне давний работник фирмы известного британского журналиста.

«Да просто имя Крупп короткое и легко произносится», – ответил англичанин.

Разумеется, этот ответ ничего не объясняет. Политической пропаганде удалось прочно внедрить в сознание западных народов представление о том, что Крупп олицетворяет прусскую агрессивность.

Нынешний глава фирмы Альфрид Крупп фон Болен отказался от попыток избавиться от этой одиозности и лишь беспомощно усмехался.

В интервью, которое он дал Яну Колвину для лондонской «Санди экспресс» 22 марта 1953 года, включен следующий диалог между супругами:

«Неожиданно Вера (миссис Альфрид фон Болен) не удержалась и прервала наш разговор:

– Неужели нельзя объяснить, что Крупп выпускает не только оружие?

– Нет, – отвечает Крупп. – Все, даже немцы, связывают имя Круппа только с оружием».

Все, говоря о Круппе, обычно упускают из виду два факта.

Во-первых, после Первой мировой войны и до приказа Гитлера о перевооружении оружие составляло лишь 7 % всего объема продукции концерна.

Во-вторых, даже до 1914 года, когда оружие занимало большое место в производстве Круппа, оно все равно было не основным. Главное внимание Крупп уделял производству локомотивов, подвижного состава, рельсов, колес и прочего оборудования для железной дороги.

По условиям Версальского договора после 1918 года Германии разрешалось иметь очень небольшую армию и производить ограниченное количество оружия только на предприятиях, названных Контрольной комиссией союзников. По просьбе тогдашнего правительства социал-демократов Контрольная комиссия уполномочила концерн Круппа производить тяжелое оружие калибром более 17 см. Служащие комиссии регулярно посещали предприятия Круппа, не допуская нарушения условий Версаля.

Остальные предприятия огромного концерна стали заниматься производством товаров народного потребления, от локомотивов до зубных протезов. Как объясняет профессор Паундс[63]: «Концерн Круппа выпускал высококачественную сталь и занимался научными исследованиями стали и стальных конструкций. Сталь, производимая Круппом[64], использовалась и для других целей, помимо оружия и броневых листов, а научные исследования в области металлургии так же важны для производства железнодорожных рельсов, как и для танков. Весьма вероятно, что исследования Круппа будут продолжаться независимо от того, существуют перспективы перевооружения Германии или нет».

Переход германской промышленности с военного на мирное производство, проводившийся в начале 20-х годов, конечно, давался не просто. Временами даже концерн Круппа испытывал острые финансовые затруднения. В разное время мне доводилось встречаться то с одним, то с другим бывшим членом правления концерна, честность которых не вызывала у меня сомнения, и все они утверждали, что в конце Первой мировой войны Крупп фон Болен серьезно подумывал вообще отказаться от производства оружия. Однако снова взяла верх его верность традициям Круппов. В концерне трудились тысячи квалифицированных мастеров, умеющих производить оружие, как нигде больше в Германии. Что же, выбросить их всех на улицу?

Он решил продолжать выпуск оружия, но в гораздо меньшем объеме и, как всегда, высокого качества, распорядился, чтобы на предприятиях строго соблюдались требования Версальского договора.

Сменявшие друг друга кабинеты министров помнили, что Версальский договор разрешает выпускать только определенные категории вооружения, но не запрещает разрабатывать и конструировать другие виды оружия. Поэтому правительство уполномочило эссенскую фирму заняться разработкой вооружения, которое пока нельзя было производить, в частности подводные лодки и некоторые виды оружия. Густав Крупп фон Болен со свойственной ему дисциплинированностью обрадовался возможности дать работу огромному количеству своих квалифицированных рабочих и служащих и стал заниматься исследованиями по баллистике и создавать современное вооружение, утешая себя тем, что в конце концов он выполняет свой долг патриота. У него установились очень тесные отношения с германским флотом. Тот факт, что западные державы, зная о данном Круппу поручении правительства, не выразили свой протест, видимо, показывал, что германские власти правильно поняли ситуацию. По чертежам Круппа Голландия, Испания, Финляндия и Турция строили собственные подводные лодки на своих верфях.

Официальные лица правительства и промышленности также обратили внимание, что в Версальском договоре нет запрета на приготовления к тому моменту, когда будут сняты установленные им ограничения. Другими словами, концерн Круппа считал себя вправе планировать дальнейшую деятельность по восстановлению производства военной продукции после снятия ограничений. Это объясняет причину письма, адресованного Круппом фон Боленом правительству в апреле 1941 года: «Все во мне, как и в каждом немце, восстает при мысли, что германский народ навеки останется порабощенным… Я никогда не сомневался в том, что однажды все изменится. Я стремился и считал своим долгом, несмотря на все препятствия, сохранять концерн Круппа как военное предприятие, пусть и для далекого будущего».

Иначе говоря, пока Крупп воздерживался от производства запрещенных видов оружия, он чувствовал себя обязанным сохранять свой военный потенциал в лице рабочих высокой квалификации и оснащал свои предприятия современным оборудованием, несмотря на то что это означало временные финансовые убытки, – и все это ради будущего.

Германские власти нашли в Версальском договоре лазейку, позволяющую Круппу и другим германским фирмам, не нарушая условия договора, вести торговлю оружием за пределами своей страны. Они обнаружили, что ничто не мешало Круппу установить связи с заграничными концернами как для приобретения акций, так и для продажи им лицензий на использование технологий и патентов Круппа. Однако иностранные контрагенты Круппа никогда не поставляли оружие германским вооруженным силам.

Вероятно, самой выгодной была сделка со шведской фирмой «Бофорс компани, Лтд.». Со временем эссенская фирма стала основным держателем ее акций и главным поставщиком лицензий. Крупп мог использовать предприятия Бофора для испытания своих военных изобретений. Представители Круппа имели право беспрепятственно посещать предприятия Бофора и получать всю необходимую информацию.

Насколько серьезно Крупп готов был соблюдать условия Версальского договора, как их понимали германские власти, показывают два инцидента. Арно Гриссман, глава крупповского завода «Грузон» в Магдебурге, в 1927 году был вызван в Эссен принимать цеха военного производства. Позднее он рассказывал о своей встрече с Пушечным королем:

«Когда я собирался приступить к своим обязанностям, мистер Крупп фон Болен сказал мне буквально следующее: «Герр Гриссман, я официально назначаю вас ответственным за военное производство, чтобы вы лично не допускали ни малейших нарушений требований Версальского договора. Точные инструкции вы получите от господина Баура».

Георг Карл Фридрих Баур, член правления Круппа, представлявший концерн в Китае, Индии и на судостроительных верфях в Киле, получил задание тщательно изучить Версальский договор и его соответствие Закону о боевых средствах Германии во избежание каких-либо нарушений на предприятиях Круппа.

Второй случай произошел в 1935 году, когда Гитлер приступил к программе перевооружения. И я снова процитирую воспоминания Арно Гриссмана:

«Когда при Гитлере началось перевооружение, меры, принятые им и его правительством, вскоре стали вынуждать компанию Круппа производить оружие, запрещенное Версальским договором. Я помню проходившие на протяжении нескольких лет бесконечно трудные переговоры в Берлине, во время которых на Круппа все больше оказывали давление с тем, чтобы он «уступил воле фюрера». Ему постоянно указывали на то, что другие фирмы «не столь упрямы» и выражают больше готовности «пойти навстречу нуждам отечества» в этих вопросах. Я не могу судить, насколько эти ссылки на другие фирмы соответствовали действительности; во всяком случае, я исправно сообщал о них господину Круппу фон Болену. Он оставался твердым и говорил: «Поведение других меня не касается. Мы можем обеспечить наших рабочих и служащих работой и едой и без производства запрещенных позиций оружия».

Ситуация постепенно ухудшалась, пока не произошло следующее. Генерал [Курт] Лизе однажды признался мне, что «терпение фюрера лопнуло». Мне дадут приказ, сказал он, посетить генерала фон Бломберга, который от имени фюрера заявит, что тот решил принять самые решительные меры, если господин фон Болен и дальше будет отказываться выполнять поручения правительства. Для всех информированных это означало, что он добьется подчинения и без Круппа фон Болена.

Я немедленно отправился в Эссен и доложил об этом разговоре господину фон Болену, которого возмутило принуждение под страхом наказания. Мы обсудили положение. Что было делать? Если, несмотря на столь грозный ультиматум, господин фон Болен продолжит сопротивляться, мы, зная ситуацию, могли не сомневаться, что в итоге господина фон Болена лишат права решать судьбу концерна и передадут ее Гитлеру или его послушным помощникам. И тогда будут осуществлены не только те требования, которые предъявляются к концерну в данный момент, но и поистине безумные планы, о которых я знал благодаря семилетним переговорам в Берлине.

Если господин фон Болен пойдет на уступки, он сохранит за собой право контроля и предотвратит захват концерна Гитлером. Тогда он хотя бы сможет помешать осуществлению безумных проектов и осторожно сдерживать выполнение требований фюрера.

Мне было поручено сообщить господину фон Бломбергу, что господин фон Болен готов отказаться от сопротивления требованиям артиллерийского управления на следующих условиях: он будет производить орудия калибром менее 17 см, в соответствии с производственными возможностями, существующими на данный момент на его предприятиях [курсив Гриссмана].

И господин фон Болен упорно придерживался своего решения».

Вполне естественно задуматься, как же фон Болен мог сопротивляться требованиям нацистов. Как и в случае с Имперским объединением германских промышленников, сказав «а», фон Болен должен был сказать и «б». Вскоре последовало категорическое требование военного начальства расширить предприятия Круппа, превышая пределы их рентабельности.

«К сожалению, принуждение под страхом захвата предприятия становилось все настойчивее, – заключает Гриссман. – И господин фон Болен, уступая давлению, вынужден был согласиться на расширение предприятий, что, как он справедливо оценивал, было ошибочным».

22 августа 1946 года во время Нюрнбергского процесса Герман Геринг показал, что за отказ Круппа подчиниться требованиям Гитлера его намеревались подвергнуть наказанию за саботаж. «Никто не имел права отказываться», – заявил он. По его словам, господин фон Болен всеми силами уклонялся от принятия военных заказов и согласился на это исключительно из патриотизма. Он пояснил, что после Первой мировой войны Крупп с огромным трудом перевел предприятия на выпуск мирной продукции и не желал снова испытывать подобные проблемы.

Вряд ли Геринга можно считать другом фон Болена. Раздосадованный упорным нежеланием эссенского промышленника принимать военные заказы, он заявил одному из директоров Круппа вульгарным языком, который так любил: «Ваш выживший из ума тайный советник скорее готов делать ночные горшки, чем оружие!»

Правление директоров концерна Круппа открыто воспротивилось нацистскому правительству, которое потребовало перевести на выпуск исключительно военной продукции крупповские верфи в Киле и локомотивный завод в Эссене. Верфи фактически уже были захвачены нацистами, а локомотивному заводу было запрещено производить мирную продукцию. На этот раз оба приказа были аннулированы.

Но это был единичный случай успеха. Давление усиливалось, и, как мы уже знаем из показаний Гриссмана, Густав Крупп фон Болен вынужден был уступить.

Но как бы ни воспринимать уступки фон Болена – как позорную капитуляцию или неизбежное подчинение существующим условиям, – нет сомнений, что глава концерна не желал нарушать международный договор. Это подтверждает генерал Томас, писавший об отношении германской индустрии к Версалю:

«В эти дни крупный бизнес особенно обвиняется в помощи приготовлениям к войне, тогда как он всегда подчеркивал необходимость выполнять военные и политические условия Версальского договора.

Я лично по приказу тогдашнего военного министерства рейха дважды посещал тайного советника Дуйсберга, главу «ИГ Фарбен», с целью заинтересовать его концерн производством газовых снарядов. Оба раза тайный советник Дуйсберг отклонял мое предложение под тем предлогом, что крупные концерны с их широкими международными связями просто не могут себе позволить открыто нарушать требования договора. Той же точки зрения придерживались и большие электротехнические концерны».

Свое отношение к оружию Болен ясно изложил в речи, которую он произнес в ноябре 1933 года, когда Гитлер уже назначил его фюрером германской промышленности. Он сказал: «Германская индустрия убеждена, что мирное существование, реально обеспеченное взаимным и одновременным разоружением всех государств, способно дать такой толчок развитию экономики всех народов, какого даже близко не даст выполнение заказов на производство оружия»[65].

Я сознаю, что это высказывание сразу будет подвергнуто сомнению тех, кто внимательно следил за Нюрнбергским процессом. На нем в качестве документального доказательства была представлена лекция, приписываемая Густаву Круппу, в которой пропагандировалась война, милитаризм и производство вооружения. В лекции содержалось и многословное восхваление Адольфа Гитлера, что заставляет недоумевать, как человеку, известному своей сдержанностью на язык, удалось сочинить столь пышный панегирик.

Лекция должна была читаться в Берлинском университете в конце 1943 года, но она так и не состоялась. Почему же? А потому, что начиная с 1938 года здоровье фон Болена стремительно ухудшалось, сначала ему отказали слух и зрение, а затем и мозг. Такое состояние здоровья Круппа вынудило Международный военный трибунал отказаться от его судебного преследования. К тому времени он уже был психически невменяемым.

Мало кто знал о его расстроенном здоровье. Один посетитель, ныне занимающий высокий пост в правительстве Бонна, сказал мне, что навестил его в 1941 году в Бад Гастейне и уже тогда у него создалось впечатление, что фон Болен весьма сдал в умственном отношении и его состояние производило еще более угнетающее впечатление, когда он приезжал к нему в 1944 году на виллу Хюгель в Эссене. Могущественный хозяин империи Круппа являл собой жалкое зрелище: он бродил по территории поместья и собирал в корзину металлические осколки вражеских снарядов – помогал правительству собирать металлолом.

Когда Круппа попросили произнести лекцию перед студентами Берлинского университета, он рассчитывал, что сумеет прочитать текст, написанный кем-то из его служащих. Но к тому времени нацисты уже до такой степени подчинили себе образ мыслей немцев, что ни один мелкий чиновник не осмелился бы написать текст без общепринятых шаблонов, превозносящих достоинства милитаризма и деяния, совершенные Адольфом Гитлером. Лекция, написанная подчиненным Круппа, действительно существует в письменной форме, вот только он ее так и не читал.

Считаю уместным привести здесь отрывок из работы генерала Томаса: «Необходимо поставить общественность в известность, что Германия вступила в войну, будучи совершенно не готовой к ней с точки зрения экономики, и что ее коллапс наступил бы еще раньше, если бы кампании Гитлера по захвату чужих территорий не снабдили вермахт огромными трофеями в виде сырья и топлива. Энергичные экономические приготовления к войне, которых требовал новый мировой конфликт, в частности создание запасов синтетического топлива и каучука, добыча природных металлов, увеличение продукции калийной селитры и сернистой кислоты, обеспечение запасов алюминия, увеличение выпуска коленчатых валов и шарикоподшипников, расширение громадных заводов по выпуску высококачественной стали, а также все подобные меры подготовки практически не предпринимались, а осуществлялись по большей части спонтанно только во время войны. Это отсутствие широкой программы подготовки, по моему мнению, является доказательством того, что германская промышленность и ее лидеры в целом не только не предвидели, но и не намеревались развязать новую мировую войну».

Глава 11

Соглашательство и сопротивление

Как мы видели, поначалу германские промышленники воспринимали восхождение Гитлера к власти просто как очередное изменение правительства в неспокойные 30-е годы. Практически им было некогда осознать истинную сущность нацизма. Постоянно выдвигались все новые идеи и концепции развития страны, выражавшиеся в очередных законах, декретах и постановлениях, тогда как растерянные бизнесмены еще не успевали уяснить себе смысл предыдущих. Это была тактика, заранее продуманная узурпаторами власти, с целью вызвать смятение жителей, принуждая их к подчинению из-за страха нарушить какой-либо из непонятных законов.

Озабоченность людей выстраиванием отношений с новой властью сочеталась с их традиционным равнодушием к политической жизни. В общем, они знали о существовании концлагерей и понимали, что эти концлагеря, конечно, не курорты. Но их не очень интересовало, что именно происходило в Дахау, Ораниенбурге, Бухенвальде и других местах, где люди подвергались унижению и запугиванию. Большинство людей думали, что концентрационными лагерями были только Дахау и Ораниенбург. Лидеры делового и промышленного мира арестовывались довольно редко – если не говорить о ситуации, сложившейся ближе к концу режима, – поскольку для осуществления своих планов Гитлеру нужна была действующая экономика. Крупным концернам удавалось вызволить из лап гестапо своих рабочих или служащих, объясняя, что по своей высокой квалификации они незаменимы на производстве.

Промышленники, как и многие немцы, были застигнуты врасплох энергичными мерами, при помощи которых Гитлер стремился укрепить свою власть. Они не проявили солидарности даже по отношению к судьбам своих коллег. Я уже упоминал о внезапном увольнении тайного советника Людвига Кастла с поста исполнительного директора Имперского объединения германской промышленности. Оно не вызвало никакого протеста, лишь горечь и сожаление.

Кроме того, я говорил об отстранении от должности исполнительного директора Северной группы германских металлургических и сталелитейных промышленников Макса Мартина Шленкера из-за того, что «партия не могла его переносить». Помимо этого Шленкер был еще и исполнительным директором Общества с Длинным названием.

Когда комиссия во главе с Гансом Геббельсом, братом министра пропаганды нацистов, не смогла инкриминировать Шленкеру ничего, кроме того, что он не является членом НСДАП, он решил бороться за свой пост. Но магнаты не оказали ему поддержки. В феврале 1948 года он объяснял суду французского военного правительства: «Однако во время личной встречи выяснилось, что ведущие промышленники не обладают мужеством – или не находят возможным – выступить против партии».

Правда, Пауль Ройш, почетный президент Общества с Длинным названием, забрал Шленкера в свое поместье под Штутгартом, чтобы «отпраздновать» отставку, но это было лишь личным дружеским поступком одного члена всего совета директоров; отстранение Шленкера не вызвало у них официального протеста. Точно так же, как отставка Пауля Силверберга, президента кёльнской Торговой палаты и члена правления Имперского объединения германской промышленности.

Если вспомнить, какое количество политических партий было в Германии до прихода Гитлера, и понять, что это было проявлением типичного для немцев желания каждому идти своим собственным путем, то становится понятным отсутствие солидарности у промышленников. Они были так же разъединены, как и все население Германии.

Некоторые магнаты вроде Августа Ростерга из «Калийного синдиката», Отто Вольфа из Кёльна или угольного короля Эссена Эрнста Тенгельмана пришли в лагерь Гитлера сразу, как только убедились, что он прочно захватил власть. Другие же, например Альберт Фёглер из «Стального треста» и Фридрих Шпрингорум из концерна «Хёш», ради спасения своего бизнеса пытались, хотя и против воли, приноровиться к меняющейся обстановке.

В иных крупных концернах типа «ИГ Фарбен» люди занимали по отношению к власти различные позиции. Его главный руководитель Карл Бош был настроен явно против Гитлера, тогда как директор Генрих Бютефиш, Генрих Гаттинау и Георг фон Шницлер занимали высокие должности в различных нацистских организациях. Они оправдывали это тем, что высшие должностные лица концерна, вынужденные иметь дело с германским Трудовым фронтом, обязаны были либо вступить в партию, либо уйти в отставку.

К автомобильной промышленности нацисты в целом проявляли благорасположение. Гитлер решил сделать Германию страной автомобилистов и всячески помогать этой отрасли, чтобы она развивалась невиданными ранее темпами.

Теодор Хойс, в данное время являющийся президентом ФРГ, говорил, что к апрелю 1933 года фирмы «Даймлер-Бенц» (выпускавшая «мерседес»), «Ауто-Юнион», «Опель» и «Бош» имели полный штат работников[66]. Только в концерне Боша количество служащих и рабочих за год увеличилось с 8332 до 13 тысяч.

Даже такие иностранные компании, как «Форд» и «Дженерал моторс», считали целесообразным, чтобы подконтрольные им германские компании подчинялись все более строгому регулированию их деятельности со стороны властей, уничтожающей их независимость. И они были не единственными концернами за пределами Германии, которые требовали от своих представителей в рейхе выполнения приказов и постановлений режима нацистов. Расскажу о своем опыте. В наше германское отделение Ассошиэйтед Пресс входила германская компания с ограниченной ответственностью, которая занималась продажей фото, сделанных корреспондентами агентства. Управляющим этим агентством числился ваш покорный слуга, но между нашим головным офисом в Нью-Йорке и мной существовала договоренность, что я буду занимать эту должность лишь номинально, поскольку гораздо важнее была моя работа в качестве корреспондента.

Мы условились об этом незадолго до того, как министерство пропаганды попросило меня заполнить анкету, чтобы убедиться в том, что я не еврей. Возмущенный этим проявлением расовой дискриминации, я спросил свое начальство, как мне быть. Они ответили, что, поскольку действующее правительство приняло этот антисемитский акт как закон, а наша фирма является немецкой компанией, я обязан подчиниться их требованиям.

Так получилось, что фактический управляющий этой фирмой, наш блестящий фотограф, а также фрау, занимавшаяся продажами и знавшая всех и вся в издательском мире, были евреями. Мне ничего не оставалось делать, как уволить этих опытных, способных и добросовестных работников; а наш головной офис не был готов в знак протеста прекратить свою деятельность в Германии. Единственное, чем я смог помочь уволенным сотрудникам, – это организовать им эмиграцию в Соединенные Штаты, где они благополучно устроились, и, к счастью, наши дружеские отношения не пострадали.

Некоторые банкиры, если рассматривать их как участников промышленности, в частности Ялмар Шахт, Генрих фон Штейн, Курт фон Шрёдер, Эмиль Георг фон Штаусс, Отто Христиан Фишер и Фридрих Райнхардт, активно поддерживали Гитлера. Однако они были в меньшинстве. В целом банкирское сообщество с возмущением наблюдало за экономическим курсом Гитлера, но не считало возможным активно выступать против, разве только серьезно предупреждало о неблагоприятных последствиях многих налоговых мер, которые рассматривались режимом. Ряды банкиров, враждебно настроенных к Гитлеру, быстро редели в результате устранения из банковского бизнеса всех евреев.

Что касается технических специалистов, то, как уже говорилось, они были довольны режимом, который не жалел средств на развитие техники.

Прекрасным примером специалиста, который получил возможность заниматься своим любимым делом, был Вальтер Роланд, известный в промышленных кругах как Панцер-Роланд из-за его особенного интереса к броне и танкам. Когда Гитлер пришел к власти, Роланд был техническим директором «Дойче Эдельштал-верке» в Крефельде. Решение Гитлера расторгнуть в одностороннем порядке Версальский договор и приступить к перевооружению дало Роланду возможность показать свои блестящие способности.

У него сложились прекрасные отношения с нацистами. Сам Гитлер приглашал его к себе для консультаций. В 1942 году министр вооружений и боеприпасов Альберт Шпеер, еще один технический специалист, которого радовала готовность Гитлера всячески помогать его коллегам, назначил Роланда заместителем руководителя Группы металлургической промышленности, одной из новых организаций, основанных по настоянию нацистов.

Роланд объяснял мне свое согласие принять этот ответственный пост следующим образом: «Шпеер потребовал, чтобы я занял его, и предупредил, что в противном случае меня лишат работы в области промышленности. Мне ничего не оставалось, как только согласиться. Назначенный руководителем Группы Герман Рёхлинг и я были уверены, что если мы откажемся принять назначение, то наши должности займут какие-нибудь политики. А это значительно усложнило бы ситуацию в промышленности».

Роланд подчеркнул, что технические специалисты свободно выражали свое мнение Гитлеру, к которому он прислушивался, чего нельзя было сказать о его отношении к политикам, бюрократам, дипломатам и бизнесменам. В то же время, по его словам, и специалистам приходилось выполнять зачастую бестолковые приказы различных министров.

Стоит отметить, что во время войны Роланд написал энергичное заявление, в котором высказался против принудительного использования иностранных рабочих в Германии. Позднее мы вернемся к этому заявлению.

Интересна причина, которой специалист по производству танков объяснил мне свое решение вступить в 1933 году в национал-социалистическую партию: «В марте этого года Грегор Штрассер сказал мне: «Это начало конца. Партией овладели преступники. Вы и вам подобные будете виновны в этой катастрофе, если немедленно не вступите в партию и не поможете устранить этих преторианцев. Неужели мы будем спокойно стоять в стороне и позволим, чтобы они нас захватили? Ваш долг – вступить в партию». Вот я и стал ее членом».

Под «преторианцами» Штрассер, видимо, подразумевал вооруженные отряды нацистов, особенно штурмовиков Рёма.

Еще один пример технического специалиста, готового сотрудничать с нацистским режимом, был Фердинанд Порше, о котором речь пойдет дальше. И Роланд, и Порше определенно принадлежали к тем профессионалам, которые действовали из лучших побуждений.

Куда более опасной, хотя и малочисленной была группа, о которой писал генерал Томас: «Еще был небольшой круг людей, которые либо из преданности к технике, либо по каким-то эгоистическим соображениям с готовностью предложили свою помощь Герингу в осуществлении его планов подготовки к войне[67] и сознательно их поддерживали. Эти люди должны нести ответственность наравне с нацистами. Вместо того чтобы удержать Гитлера и Геринга от новой войны с превосходящим англо-американским экономическим потенциалом, они поддерживали их нереальные планы и постоянно подстегивали этих поджигателей войны создавать все новые [военно-технические] проекты, направленные на объекты, которые вскоре оказались расположенными в странах, подлежащих завоеванию. Эти лица, среди которых были и лидеры больших концернов, участвуя в выполнении четырехлетнего плана и принуждая к этому свои концерны, тем самым навлекли на них обвинения в преступной деятельности, возможно, даже против своих намерений»[68].

Томас не назвал имена этих людей, в конце концов, это был «небольшой круг».

Но была ли возможность сопротивления режиму и в чем оно выражалось? Список наказуемых преступлений был очень широк, включая критику, неподчинение приказу и так далее, вплоть до заговора о насильственном свержении режима. Учитывая методы современного тоталитарного государства, малейшее проявление сопротивления должно было быть «жестоко» подавлено – излюбленное выражение нацистов. Помимо строжайших мер, затрудняющих сопротивление, Германия стала жертвой любопытного феномена, типичного для диктаторского режима, известного под названием распыления сил. Имеется в виду отдаление людей друг от друга из-за вездесущего, реального или мнимого надзора полиции.

Обзор затрагивающих промышленность законов, принятых за период с 1933 по 1938 год, показывает, насколько трудно было сопротивляться режиму.

Акт рейхстага о чрезвычайных полномочиях от 24 марта 1933 года позволил Гитлеру пренебречь конституцией: насильственное приобщение к идеологии нацистов положило конец либерализму в индустрии.

Декрет министерства экономики от 27 февраля 1934 года распускал существующие экономические организации, тем самым подписав приговор самоуправлению промышленности.

Закон о защите государства от 21 мая 1935 года вкупе с секретным декретом вынудил промышленность перейти на военные рельсы, и малейшее неповиновение рассматривалось как предательский саботаж.

Четырехлетний план, принятый 13 октября 1936 года, устанавливал главенство Геринга над Шахтом в экономике, тем самым устраняя этот последний тормоз на пути экономической тирании нацистов[69].

Закон от 26 июня 1938 года, предоставивший правительству право распоряжаться рабочей силой по своему усмотрению, создал предпосылку для жестокой эксплуатации военнопленных, за что победившие союзники подвергли наказанию многих лидеров промышленности.

Тем не менее люди изыскивали средства сопротивления власти, осуществляющей тотальный контроль.

Чаще всего удавалось уклониться от участия в нацистских проектах по выпуску требуемой ими продукции под разными предлогами: то отсутствует необходимое оборудование, то не хватает рабочих рук, то для финансирования данного проекта недостаточно средств, то данное предприятие не приспособлено для производства данной продукции.

Но как 20 января 1948 года во время суда над «ИГ Фарбен» заявил Клеменс Ламмерс: «Контролирующие органы нацистов постоянно следили за всеми этими возражениями и устраняли их: например, требовали предоставить нужные средства, сырье либо материалы, либо привлекали специалистов… Я имел возможность наблюдать за этой борьбой».

Все гамбургские судовладельцы, встревоженные тем, что происходит с Имперским объединением германских промышленников и с отдельными промышленными концернами, приняли решение вступить в партию нацистов. Это давало возможность устранить обычный предлог для внедрения комиссара на верфи, так как присутствие комиссара считалось необходимым только на предприятиях, не охваченных нацистским влиянием, с тем чтобы он направлял их деятельность в нужном власти направлении.

«И нас никогда не беспокоили», – сказал мне глава старейшего судостроительного концерна Гамбурга. Он продолжал:

«Нас предоставили самим себе – ведь официально все мы были членами партии, – и мы могли выражать свое мнение, не опасаясь, что нас выдаст подсадная утка.

Капитаны наших судов единодушно нас поддерживали – они были возмущены тем, что у них на кораблях торчат комиссары и шпионят за ними. Капитаны народ не пугливый. Они держали этих ищеек под контролем и сообщали нам обо всем, что они делают».

Время от времени управляющие берлинскими предприятиями выступали перед рабочими – разумеется, по требованию нацистов – и произносили патриотические речи, призывая их еще усерднее трудиться на войну. Они ухитрялись до такой степени пересыпать патриотические речи похвалами в адрес Гитлера, что у слушателей создавалось впечатление, что фюрер способен совершить чудо. Вот что говорили ораторы: «Среди нас есть люди, которые устали от войны и начинают колебаться. Разве они не помнят обещание нашего фюрера закончить войну уже через несколько месяцев? Разве им неизвестно, что вскоре у него появится чудо-оружие, которое вселит такой ужас в наших врагов, что они сразу сдадутся? Предоставьте все нашему фюреру; он знает, что делает».

Слушая такие речи, партийные шпионы ничего не могли возразить. Но постоянное повторение этих заклинаний по каждому случаю вызывало у слушателей утомление и раздражение от обещаний, которые не выполнялись. Однако никто из главных лиц партии не решался критиковать эти хитроумные речи промышленных руководителей, ведь предположить, что фюрер вовсе не был сверхчеловеком, каким его представляли, было равносильно самоубийству.

Прекрасный пример действенного сопротивления являли собой директора «Гуте Хоффнунгсхютте», мощного стального концерна в Оберхаузене, даже после отстранения нацистами его неуступчивого шефа Пауля Ройша и его сына Германа. В то время как многие другие предприятия во исполнение приказов сверху частично или полностью приобретали предприятия на оккупированных территориях или заменяли вражеским оборудованием разрушенное или выведенное из строя налетами авиации оборудование на своих заводах, «Гуте Хоффнунгсхютте» категорически отказался брать хотя бы один станок из захваченных вражеских предприятий. Кроме того, директора этой компании даже после увольнений Ройшей упорно отказывались вступать в нацистскую партию.

В 1943 году министр вооружений и боеприпасов Альберт Шпеер потребовал, чтобы один из заводов концерна Круппа был переведен в Аушвиц, отчасти из-за участившихся налетов авиации на Западную Германию (поэтому все важные предприятия эвакуировались в глубь страны), отчасти потому, что несчастные обитатели печально известного концлагеря Аушвиц представляли собой бесплатную рабочую силу. Крупп всеми силами задерживал исполнение этого приказа. Министерство четыре раза предлагало конкретные планы по переводу предприятия на новое место. Наконец оно издало категорический приказ, которому Крупп уже не мог не подчиниться. Вспоминая те времена, я особо выделяю Карла Груббера, министра иностранных дел Австрии, позднее ставшего послом в Соединенных Штатах, который во время Второй мировой войны служил инженером-электриком на АЕГ в Берлине. Груббер с огромными предосторожностями выносил со склада АЕГ запасные части и собрал дома радиоприемник, с помощью которого поддерживал связь с австрийским движением Сопротивления. Если бы его поймали, то непременно приговорили бы к виселице.

Как и при всех тоталитарных режимах, чудовищный размах получили доносы, часто в целях мести или ради собственной выгоды. Многие неудавшиеся карьеристы стали ярыми сторонниками нацистов. Поэтому было бы справедливо рассматривать как форму сопротивления солидарность директоров правлений и верность служащих, среди которых могли скрываться нацистские шпионы, не доносивших властям о критических замечаниях, делавшихся во время заседаний правления директоров.

Карл Бош особенно яростно обличал Гитлера, награждая его нелестными эпитетами. Хотя многие из его директоров официально числились членами партии (сам он им даже формально не был) и потому обязаны были информировать обо всех подрывных высказываниях, никто не проявил подлости и не выдал его.

Между прочим, «ИГ Фарбен» уже в 1936 году, когда не поддерживающие нацистов газеты начали испытывать огромные трудности, жертвовал сотни тысяч марок на поддержку «Франкфуртер Нахрихтен», которая до прихода Гитлера была близко связана с немецкой народной партией. Такая поддержка означала открытое неприятие нацистского режима.

Товарищи по правлению директоров часто советовали Герману Бюхеру не высказываться столь открыто и громко, чтобы его не услышали за дверями конференц-зала и не донесли на него. Однажды, когда кто-то из директоров позволил себе с одобрением отозваться о Гитлере, Бюхер взревел: «Не смейте говорить об этом преступнике!» Но его никто не выдал.

И другие высшие представители промышленности открыто высказывали свое мнение в кругу своих директоров. Но приведенных примеров вполне достаточно для доказательства того факта, что противников режима поддерживало гораздо более значительное количество деловых людей, чем принято считать. Тот факт, что среди директоров крупных концернов не оказалось предателей, определенно положительно характеризует германскую индустрию.

Во время суда над «ИГ Фарбен» было отмечено, что обвиняемые и их концерны не подчинялись некоторым требованиям нацистов: «Имеются исчерпывающие доказательства того, что «ИГ Фарбен» предъявлялось требование постоянно собирать и предоставлять правительству сведения о его заграничных предприятиях и количестве производимой ими продукции. Несмотря на имевшуюся у концерна полную информацию, оно отказывалось исполнять это требование, что свидетельствует об отсутствии его сотрудничества и опровергает его осведомленность о планах Гитлера развязать захватническую войну, а также его участии в этих планах».

Теперь я перейду к истории, хотя доказательств отдельных ее фактов привести не могу, так как, несмотря на обширную переписку с людьми, которые могли бы представить необходимые подтверждения, требуемый документ так и не удалось обнаружить. Однако мой главный источник настолько уверен в имеющихся у него сведениях, что я не побоюсь включить эту историю как доказанную. Этим источником является Рихард Мертон, глава «Металлгесельшафт», Франкфурт-на-Майне, который со своим другом и помощником Альфредом Петерсеном вынужден был покинуть Германию по причинам расового преследования (так что вряд ли его можно заподозрить в симпатиях к нацистам). Находясь в Англии, он по просьбе британского правительства написал отчет на восьми страницах о германской промышленности. Привожу следующий отрывок: «Я читал (кажется, это было в 1935 году) секретный, недвусмысленный и очень критичный многостраничный машинописный меморандум, подписанный от имени ведущих промышленных групп Круппом, Бошем («ИГ Фарбен»), Сименсом и другими, представленный ими Гитлеру, в котором, насколько я помню, было упомянуто все, что только заслуживало критики».

В настоящее время доктор Мертон возвратился в Германию и снова занял свой пост в «Металлгесельшафт». Учитывая важность меморандума, о котором я за время своих изысканий ничего не читал и не слышал, я встретился с промышленником из Франкфурта-на-Майне и затем несколько месяцев переписывался с ним. Мы оба пытались найти человека, у которого могла сохраниться копия меморандума.

В том числе мы обратились и к Альфриду Круппу фон Болену, но он ничего не знал о меморандуме. Я сообщил об этом доктору Мертону, на что он ответил, что документу был присвоен гриф высшей секретности и, естественно, Густав Крупп фон Болен не говорил о нем своему сыну.

И вот однажды я получил из Франкфурта письмо, в котором господин Мертон, в частности, писал: «Я написал одному из совладельцев банковского дома Икс, в чьем кабинете я читал меморандум, и спросил, помнит ли он этот разоблачительный документ. Он ответил, что помнит, и сказал, что, возможно, сам и дал его мне для ознакомления. Он предположил, что его экземпляр меморандума был передан одному из его партнеров, ныне покойных, последнему заместителю председателя совета директоров «Сименс и Хальске» Фридриху Сименсу».

Этот банкир начал искать документ, который он видел, но тоже безрезультатно.

Возможно, когда-нибудь он обнаружится в Пентагоне среди тонн нацистских документов, захваченных американскими вооруженными силами. Со своей стороны я могу только пересказать эту историю в том виде, как мне ее передали. Если этот меморандум действительно был написан и представлен Гитлеру – а у меня нет ни малейших оснований сомневаться в словах доктора Мертона, – то это бесспорно был отважный поступок.

Важные доказательства активного сопротивления нацистам я обнаружил в Южной Германии.

Интересный пример такого сопротивления являет «Машиненфабрик Аугсбург-Нюрнберг», известный как М.А.Н. То, что этот концерн добился успеха там, где потерпели неудачу большинство других, отчасти объясняется большим значением, которое нацистское министерство военного флота придавало производству военных судов, из-за чего поддерживало руководство концерна в его стремлении к независимости от нацистов. Но определенную роль в этом сыграло и личное мужество всех участников этой борьбы, начиная с генерального директора доктора Отто Мейера, женатого на еврейке.

Нацисты потребовали, чтобы он развелся с женой. Но Мейер только рассмеялся им в лицо. Они потребовали, чтобы он уволил секретаршу концерна, тоже еврейку. Он наотрез отказался это сделать. Как уже упоминалось, в ноябре 1952 года, когда я приехал в этот концерн, уже поседевшая секретарша по-прежнему занимала свою должность. Многие предприятия, даже те, главы которых были против нацистов, добивались, чтобы их включили в списки «образцовых предприятий». М.А.Н. не предпринимал к этому никаких попыток. Это стало возможным потому, что германский Трудовой фронт Лея вызывал одинаковое презрение как у рабочих, так и у их нанимателей.

Трудно поверить, но факт остается фактом – только 4 % из 12 тыс. рабочих М.А.Н. стали членами НСДАП. Рабочий совет решительно поддержал управление в его отказе уволить секретаря еврейской национальности. Когда Лей явился на предприятие, чтобы призвать рабочих присоединиться к германскому Трудовому фронту, рабочие с усмешкой говорили: «Надо же иметь глупость агитировать за такую чушь!»

Если какой-нибудь рабочий попадал в лапы гестапо из-за неосторожного замечания, руководство немедленно выступало в его защиту под предлогом того, что данный рабочий совершенно необходим для производства военной продукции. Обычно его отпускали. Управление также без колебаний принимало на работу людей, забракованных управлением имперской рабочей силы как политически неблагонадежные. Когда правительство пригнало на работу в концерн иностранных пленных, руководство назначило им такую же зарплату, как и немецким рабочим. Но категорически отказалось принимать в качестве бесплатной рабочей силы узников концлагерей.

М.А.Н. пользовался доброй поддержкой со стороны Баварского союза предпринимателей, находившегося в Мюнхене, столице нацистского движения. Его председатель, тайный советник Ойген Бёрингер, был непримиримым противником нацистов. Исполнительный директор Ойген Бунцль из-за своего еврейского происхождения попал в списки «нежелательных» элементов. Бёрингер сопротивлялся увольнению Бунцля. Как ни странно, его поддержал один из старейших нацистов в промышленности Альберт Пич, о чем рассказал мне сам Бунцль. Позднее, когда были распущены все организации предпринимателей, Пич позаботился о том, чтобы Бунцль получил солидное пособие по увольнению.

На автозаводе Порше в Штутгарте я оказался свидетелем интересного эпизода, показывающего, как профессор Фердинанд Порше, конструктор «фольксвагена», оказывал пассивное сопротивление эсэсовцам Гиммлера.

В свой 65-летний юбилей, который Порше отмечал в 1943 году, ему было присвоено звание оберфюрера СС – честь, нередко оказываемая нацистами тем магнатам, в сотрудничестве которых они нуждались. Предприниматель даже не потрудился подтвердить получение этого звания. Учитывая политическую обстановку в стране, само по себе это было мужественным поступком.

Вместе с приказом о присвоении звания полагался и подарок Генриха Гиммлера – кольцо СС с эмблемой «Мертвая голова» с выгравированным на нем личным посвящением Гиммлера. Но для изготовления кольца ювелиру нужно было узнать размер пальца Порше. Четыре запроса СС по этому предмету Порше оставил без ответа. Пятое письмо представляло собой смесь мольбы и угрозы – в нем говорилось, что, несмотря на его крайнюю занятость, которую нацисты вполне понимают и ценят по достоинству, они все же настоятельно рекомендуют ему сообщить требуемые сведения. Только учитывая угрожающий смысл этой просьбы, Порше наконец уступил их требованиям.

Затем встал вопрос об эсэсовском мундире. Порше вовсе не хотелось, чтобы его связывали с гиммлеровской организацией, а потому под разными предлогами уклонялся от посещения портного. Местный лидер СС, на которого давили из штаб-квартиры в Берлине, в конце концов уговорил Вацли, личного портного Порше, втайне сшить для него эсэсовскую шинель, которую профессор мог надевать поверх штатского костюма. «Не смотрите на расходы, постарайтесь сшить шинель как можно лучше», – умолял он Вацли. Тот воспользовался имевшимися у него мерками Порше, сшил шинель и отправил ее Порше.

Спустя несколько недель Геббельс обратился к народу с призывом пожертвовать армии шерстяные вещи. И Порше немедленно внес свой посильный вклад – новенькую, с иголочки эсэсовскую шинель, которую ни разу не надел!

Я своими глазами видел все документы, связанные с этим делом.

В начальный период нацистского режима Порше имел доступ к Гитлеру и свободно критиковал поступки некоторых партийных боссов. Однако со временем фюрер все больше отдалялся от посторонних, а его зловещая тень Мартин Борман тщательно оберегал его от общения с людьми, имевшими независимое мнение о проводимой в стране политике.

Когда на завод Порше, как и на прочие германские предприятия во время войны, пригнали военнопленных, профессор потребовал гуманного обращения с этими рабочими. О его отношении к русским военнопленным мы поговорим в следующей главе.

В знак протеста против дискриминационных законов в отношении евреев, согласно которым молодым евреям запрещалось посещать школы, Роберт Бош открыл множество вакансий подмастерьев на своих предприятиях в Штутгарте. По случаю 15-летнего юбилея основания фирмы Боша был выпущен специальный буклет, до такой степени оскорбивший официальные лица Вюртемберга и представителей НСДАП отсутствием прославлений фюрера, что они возвратили полученные приглашения на торжество. В 1938 году, вскоре после захвата Австрии, Гитлер посетил Штутгарт, но Бош демонстративно уклонился от участия в поздравлении его с успехом.

Тоталитарная власть оказалась сильнее личных предпочтений Роберта Боша, и во время войны его концерн вошел в число самых мощных военных предприятий Германии. С 80-летием, отмечавшимся 23 сентября 1941 года, его поздравляли самые разные ораторы: с одной стороны, выступили Роберт Лей, который объявил, что Гитлер назвал Боша Новатором труда, и представители нацистского правительства Вюртемберга, а с другой – близкий друг Боша и известный оппонент режима Пауль Ройш, видный руководитель Сопротивления Карл Гёрделер и Ялмар Шахт, ставший участником заговора против режима. Смерть Боша в начале 1942 года избавила его от горестного зрелища – в результате вражеских бомбардировок большинство его предприятий превратились в жалкие развалины. Но не только. Он был избавлен от длительного преследования, которому после неудавшегося покушения на Гитлера 20 июля 1944 года подвергались его помощники. Нацисты были прекрасно осведомлены о неприятии правящего режима как ими, так и их покойным боссом, и, поскольку Гёрделера часто видели входящим в здание администрации, они предполагали их причастность к заговору против фюрера.

Хуго Эккенер, которого Америка с любовью называла Колумбом воздуха, не смягчал выражений, высказываясь на заводе дирижаблей в Фридрихшафене в адрес Гитлера и его режима. Как многие лидеры промышленности, он убедил своего сына Кнута Эккенера вступить в НСДАП, чтобы избавить завод «Цеппелин» от присутствия нацистских комиссаров. В результате Кнут Эккенер оставался главным управляющим предприятием вместе со своим отцом и преданными рабочими и служащими переживал все подъемы и спады проектов «Цеппелина», продолжавшего свою деятельность до тех пор, пока Герман Геринг не отомстил старому доктору за его откровенные высказывания, приказав разобрать на части единственный уцелевший дирижабль под названием «Граф Цеппелин».

Может показаться странным, но к числу активных борцов против Адольфа Гитлера и его соратников стоит добавить и Фрица Тиссена.

1 сентября 1939 года Гитлер созвал на совещание полностью подчиненный ему рейхстаг и объявил, что он намерен «ответить силой на силу» в Польше. И Тиссен, единственный среди шести сотен с лишним делегатов, имел мужество телеграфировать, что он против войны. Он готов был прилететь в Берлин, чтобы высказаться против войны, если бы тяжелое состояние его здоровья и необходимость надзора врачей не удерживали его в Бад Гастейне под Зальцбургом.

Вслед за телеграммой он отправил письмо Герингу, в котором, помимо прочего, заявил:

«Я не только имею право, а просто обязан выразить свое мнение, тем более что я убежден в том, что Германию ведут к серьезнейшей катастрофе… Сейчас, как и прежде, я выступаю против войны. И поскольку война уже началась, Германия должна как можно скорее прекратить ее, ибо чем дольше она длится, тем более тяжкими будут для Германии условия мира. Не Польша разорвала договор с Германией.

На заседании рейхстага 1 сентября отсутствовали примерно сто членов. Их места заняли партийные чиновники. Я рассматриваю это как насмешку над конституцией и выражаю свой протест. Я требую, чтобы германскому народу сообщили, что я, как член парламента, голосовал против войны. И если были и другие члены парламента, проголосовавшие подобно мне, о них тоже необходимо информировать население».

К этому времени Тиссен находился уже за пределами Германии, вне досягаемости гестапо. Как он объяснил в дополнительном письме гауляйтеру Тербовену, по событиям 30 июня 1934 года (так называемого мятежа Рёма) он узнал, какая судьба ожидает любого, кто посмеет высказаться против режима. Нацисты отомстили Тиссену конфискацией всего его имущества и других активов в Германии. Управляющим имуществом Тиссена был назначен тот самый барон Курт фон Шрёдер, который свел у себя в доме Гитлера и фон Папена.

В своем последнем длинном письме Гитлеру Тиссен, в частности, писал:

«Хочу Вам напомнить, что, когда Вы отправляли Вашего господина Геринга к Святому Отцу в Рим и к кайзеру в Дорн, его миссией определенно не была подготовка их обоих к Вашему неизбежному договору с коммунизмом. И, однако, Вы неожиданно вступили в этот альянс, таким образом совершив акт, за который сами же будете строго судить себя. Загляните на страницы 740–750 Вашей же книги «Майн кампф».

Ваша новая политика, господин Гитлер, ведет Германию в пропасть, а германский народ к гибели. Остановитесь, пока еще не поздно. Ваша политика закончится концом Германии. Вспомните клятву, произнесенную Вами в Потсдаме. Возвратите Рейху свободный парламент, верните германскому народу свободу совести, свободу мнения и свободу слова. Создайте заново фундамент, необходимый для восстановления законности и справедливости, что снова позволит доверять любому договору с Германией. Прекратите ненужное кровопролитие, и Германия получит почетный мир, благодаря которому сохранит свое единство».

Гитлер отреагировал лишением Тиссена гражданства. Позднее, когда немцы оккупировали всю Францию, Тиссена схватили на Ривьере и поместили в концлагерь. По иронии судьбы, он вновь был арестован как преданный нацист. Какой бы ни была его вина в приведении Гитлера к власти, он сумел осознать свою ошибку и дорого за нее заплатил.

Многие промышленники, бывшие сначала горячими последователями Гитлера, к концу войны старались противодействовать его политике уничтожения, которую он осуществлял по отношению к промышленным предприятиям. Об этом мы поговорим в следующей главе.

Наиболее смелые промышленники порой успешно противодействовали зловещему курсу Гитлера. Многих евреев защитили или помогли покинуть страну их христианские коллеги и служащие. Руководители и друзья всеми силами старались освободить из застенков гестапо арестованных, что им зачастую удавалось. Многие магнаты симулировали покорность, тогда как на самом деле успешно тормозили или полностью саботировали выполнение различных бесчеловечных приказов нацистов.

Эти отдельные истории сопротивления показывают, что только наиболее влиятельные и опытные лидеры промышленности могли позволить себе открыто протестовать против гитлеровской политики. Однако в основном из-за вездесущего гестапо сопротивление вынуждено было действовать подпольно. Властями пресекались его самые малейшие проявления. Бош, Бюхер или Крупп, занимая высокое положение, могли пойти на риск, надеясь, что не подвергнутся казни. Однако для их менее влиятельных коллег единственной альтернативой было физическое уничтожение.

Понятно, что в данных условиях герои сопротивления должны были оставаться неизвестными. Так что недостаток или отсутствие прямых доказательств наличия либо отсутствия активного сопротивления режиму не должны служить основанием для оценки умонастроений населения в тоталитарном государстве.

То, что люди, вольно или невольно навлекшие на себя ярость режима, получали многочисленную поддержку и помощь, позволяет предположить, что Гитлеру противостояли широкие круги промышленников и рабочих. Нельзя оценивать весь этот период только в белых и черных красках. В меняющихся обстоятельствах проявлялись различные черты психологии человека. Следует отдать должное проявленной твердости в противостоянии режиму и готовности к его страшным последствиям. Свидетельства неприятия нацизма в кругах германской промышленности невозможно отрицать.

В связи с приведенными фактами особое значение имеет комментарий должностного лица в Вашингтоне, с которым я консультировался перед отъездом в Германию в июле 1952 года. Этот человек служил своей стране на высоком посту в администрации Рузвельта и Трумэна, и президент Эйзенхауэр тоже оставил его в своем правительстве. Он очень хорошо знал ситуацию в Германии. Он сказал мне: «Я считаю, что в общем руководство германской промышленности вело себя так же, как в подобных обстоятельствах поступало бы американское, британское, французское и др. Лидеры германской индустрии были не хуже иностранных, но они оказались в ситуации, с которой те не сталкивались ни в одной стране. И они делали все, что было в их силах».

Глава 12

Рабская рабочая сила, разрушение и политика выжженной земли

К моменту, когда Гитлер объявил войну Польше, была одна-единственная сила, которая могла свергнуть гитлеровский режим, – а именно вермахт. Изучая историю заговоров с целью убийства фюрера, закончившуюся 20 июля 1944 года неудачной попыткой полковника Клауса Шенка фон Штауффенберга, поражаешься тому, что участвовавшие в заговоре штатские лица стремились убедить офицеров вермахта, занимавших важные посты, в том, что их долг спасти Отечество, что, кроме них, это не может сделать никто другой.

Мы уже обращали внимание на то, что обнародование в мае 1935 года Закона о защите рейха сопровождалось секретным декретом, который не был опубликован. Согласно этому декрету, индустрия должна была соотноситься с экономической политикой рейха, а все гражданские институты – подчиняться руководству страны. Однако это условие действовало недолго, поскольку уже на следующий год уполномоченным по четырехлетнему плану был назначен Герман Геринг. Он был наделен правами «издавать декреты и общие административные постановления, а также приказы правительственным министерствам, в том числе высшим государственным органам».

Через два года Декрет от 6 июня 1938 года предоставил Герингу дополнительные полномочия – теперь он отвечал за обеспечение рабочей силой предприятий, на которые возлагалось исполнение важнейших заказов государства. Теперь он мог по собственному усмотрению распоряжаться рабочими, занятыми в производстве на всей территории Германии, подчинить себе любого предпринимателя, пытавшегося уклониться от исполнения военных заказов, просто забрав у него рабочих, не говоря уже о других методах.

И как будто этого было недостаточно! 27 августа 1939 года, за пять дней до объявления войны, Гитлер издал указ, согласно которому все экономические меры должны определяться центральной властью, действовавшей в регионах через своих функционеров, известных как комиссары обороны. Затем последовал декрет от 30 августа, предоставляющий комитету министров по обороне рейха право издавать постановления, равносильные законам.

Можно предположить, что благодаря столь сложной системе руководства режим полностью избавил себя от любых попыток сопротивления. Однако худшее было впереди. Следует помнить, что Гитлер уже подчинил себе все военные силы нацистского рейха. А 26 апреля 1942 года он потребовал от рейхстага предоставить ему полномочия решать судьбы – жизни и смерти – всего германского населения. Гитлер старался придать каждому своему акту вид законности. И этот последний закон, который был принят без единого возражения, гласил: «Фюрер должен обладать всей полнотой власти, необходимой ему для достижения победы. Не будучи связанным существующими законными ограничениями… [он] должен иметь в своем распоряжении все необходимые средства для принуждения каждого немца к исполнению своего долга, будь он рядовой или офицер, мелкий или крупный чиновник либо судья, руководящий или рядовой член партии, рабочий или предприниматель. В случае нарушения людьми своего долга фюрер имеет право, невзирая на существующие законы, наказать провинившегося и лишить его поста, ранга или положения без предписанных законом процедур»[70].

В современном мире откровенный деспотизм не так часто прибегал к маскировке своих намерений при помощи специальных юридических терминов. Гитлер был слишком занят ведущейся войной, скрываясь в своих логовах, куда допускались лишь особо доверенные лица, чтобы уделять внимание жизни граждан. А потому его приближенные присвоили себе полномочия, предоставленные лишь фюреру. И правили они жестоко.

Промышленники чувствовали на себе властную руку абсолютной диктатуры не меньше всех остальных немцев. Комиссары обороны следили за тем, чтобы представители СД (тайной разведки гестапо) присутствовали на каждом предприятии, предупреждая возможный саботаж. По мере того как мировая война набирала темпы и все больше немцев погибало на полях сражений, участились проверки на предприятиях с целью выявления дополнительного человеческого материала для отправки в действующую армию. Владельцы и управляющие предприятий ломали голову, как выполнить установленный план производства (его невыполнение грозило серьезным наказанием) без мобилизованных на фронт кадровых рабочих. В начале войны им еще удавалось вызволять из концлагерей своих рабочих, но теперь они ничем не могли помешать массовой мобилизации, лишавшей их необходимых рабочих рук.

Затем начался период, о котором один из самых блестящих адвокатов германской обороны Рудольф Дикс, участвующий в различных судах Нюрнберга, сказал в одном из своих обращений к суду: «Третий рейх всех и каждого вынуждал к безбожным действиям». Главным образом под этими «безбожными действиями», названными военным судом в Нюрнберге преступлениями, были использование «рабской силы», жестокое обращение с пленными и уничтожение предприятий в побежденных странах.

Я ни в коем случае не оправдываю принудительный победителями труд пленных или их бесчеловечное обращение с людьми, будь то друг или враг, а также захват промышленных предприятий противника в виде военных трофеев. Но считаю справедливым описать ситуацию, в какой оказались германские промышленники начиная с сентября 1939 года и до конца войны, чтобы мы могли понять – но не простить – жестокость этого мрачного периода и явное стремление нацистского режима укрепить свою мощь за счет побежденных конкурентов.

В первые два года войны военные успехи Гитлера следовали один за другим с такой стремительностью и с такими мизерными людскими потерями, что еще остро не вставала проблема восполнения мобилизованных на фронт рабочих. Однако после первых неудач в Советской России, последовавших зимой 1941/42 года, пришлось по-новому взглянуть на эту проблему.

Новый министр вооружений и боеприпасов Альберт Шпеер оказался в очень тяжелом положении из-за того, что гауляйтеры в различных землях по-дружески или за взятки помогали владельцам предприятий, не связанных с военным производством, сохранять своих рабочих, тем самым не выполняя предписанных им квот по мобилизации людей в военную промышленность. Шпеер предложил Гитлеру назначить уполномоченным по трудовым ресурсам кого-нибудь из гауляйтеров. Такого «крутого парня» нашли в лице человека с бычьей шеей Фрица Зауккеля, гауляйтера Тюрингии. В марте 1942 года Зауккель получил задание мобилизовать жителей оккупированных стран на военную промышленность Германии, чтобы они заняли место германских рабочих, необходимых фронту в качестве солдат.

Началась новая фаза истории Германии, о которой Альфрид Крупп фон Болен сказал в своем интервью лондонской «Санди экспресс» 22 марта 1953 года: «Это была ужасная глава. Но нас, как и других германских промышленников, заставили принимать пленных рабочих. В результате происходили ужасные вещи».

Что оставалось промышленникам, как только принимать иностранных рабочих? Декрет Гиммлера, обязывающий применение рабской силы, лаконично пояснял, что ко всем, кто не подчинится этому декрету, «будут приниматься особые меры». Каждый немец понимал, что это означает «ликвидацию». Декрет на 20 страницах, изданный от имени Гитлера, был многозначительно помечен штампом «Не для печати».

Если предприниматель не хотел быть расстрелянным за неподчинение, он «становился простым исполнителем главного распорядителя (то есть Альберта Шпеера), руководившего производством… Управляющий не имел никакого влияния на составление программы производства», как свидетельствовал Франц Хайлер на суде над Фридрихом Фликом. Далее доктор Хайлер сказал: «Ни степень эксплуатации рабочей силы, ни вопросы использования иностранных рабочих ни в коей мере не зависели от правления директоров любого предприятия».

Точно так же определенно ответил выступавший в качестве свидетеля Якоб Райхерт в суде над Фликом, когда его спросили, могли ли промышленники его группы решать вопросы размещения рабочей силы: «Нет, не могли, они не имели для этого абсолютно никакой возможности».

Вальтер Роланд, Танковый король, отмечал, что рабочие распределялись по предприятиям непосредственно государственным Управлением трудовых ресурсов и комиссарами по обороне (под контролем Зауккеля).

Эрнст Тенгельман, генеральный директор многочисленных рурских шахт, дал показания под присягой, что распределение иностранных рабочих по предприятиям было прерогативой исключительно Зауккеля и его службы. Каждая шахта обязана была сообщать, сколько рабочих ему требуется, и ему присылали нужное количество пленных рабочих. Операторы шахт могли лишь указать, из какого контингента они хотят получить рабочих – из военнопленных или из гражданских пленников.

Одним словом, нет оснований сомневаться в том, что иностранные рабочие насильно навязывались режимом. У промышленников просто не было выбора.

В этой связи очень важен следующий отрывок из приговора судьи по делу «ИГ Фарбен»:

«Обвиняемые по настоящему делу ссылаются на обстоятельства, освобождающие от ответственности. Они утверждают, что использование рабской силы на предприятиях «Фарбен» было неизбежным следствием плана производства, который правительство обязывало их выполнять, с одной стороны, и одинаково категорическим требованием использовать рабскую силу для выполнения этого плана – с другой. Нас проинформировали о многочисленных декретах, приказах и директивах Управления трудовыми ресурсами, из которых следует, что управление взяло на себя исключительные полномочия по сбору, предоставлению и наблюдению за всеми имеющимися трудовыми ресурсами в пределах рейха. Строгие правила регулировали почти все аспекты отношений между нанимателями и рабочими. Без согласия управления промышленникам запрещалось нанимать или увольнять рабочих. За нарушение этих правил было установлено жестокое наказание, вплоть до помещения в концентрационный лагерь и даже казни…

Трибунал не готов был сказать, что эти обвиняемые говорили неправду, утверждая, что из-за строгого регламентирования Управлением трудовыми ресурсами иностранных пленных им ничего не оставалось, как исполнять распоряжения гитлеровского правительства. Не остается также сомнений и в том, что отказ служащих «Фарбен» выполнять планы производства, установленные рейхом, или использовать рабскую силу для выполнения этих планов расценивалось как предательский саботаж и влекло за собой немедленное и жестокое возмездие. В самом деле, есть достоверные свидетельства того, что Гитлер одобрял предложение в качестве примера должным образом наказать кого-нибудь из директоров «Фарбениндустри».

Таким образом, при рассмотрении дел «ИГ Фарбен» и Флика были приняты во внимание обстоятельства, освобождающие от ответственности, и с некоторых осужденных было снято обвинение в использовании рабской силы.

Трудно понять, почему аналогичное решение не было принято в отношении Круппа фон Болена. Правда, судьями в трех судах над промышленниками были разные люди.

Но, приняв во внимание обстоятельства, освобождающие от ответственности, судьи не оправдывали жестокость, проявленную на предприятиях «ИГ Фарбен» под Аушвицем. Они установили, что отношение к рабочим «не обошлось без проявления жестокости. Порой полиция предприятия и надзиратели, отвечающие за пленников, избивали их, когда те находились на работе. Некоторые рабочие теряли на работе сознание. Нет сомнений, что в основном из-за недоедания и истощения в результате длительного и тяжелого рабочего дня. Были широко распространены слухи о том, что тех, кто не мог работать, отправляли в газовые камеры. Боязнь такой судьбы наверняка побуждала многих рабочих, особенно евреев, работать до обморока».

В соответствии с этим суд признал виновными в преступлении против человечности троих обвиняемых по делу «ИГ Фарбен».

Навязывание «рабской силы» германской промышленности не обходилось без сопротивления. Герман Рёхлинг и Вальтер Роланд были соответственно фюрером и заместителем фюрера Металлургической промышленной группы. Оба энергично сопротивлялись использованию рабской силы в Германии[71]. Они требовали, чтобы иностранные рабочие ввозились из оккупированных стран только на добровольной основе.

Роланд пошел еще дальше. В каждой беседе с Альбертом Шпеером он старался убедить того в правильности своей точки зрения. Затем он изложил все доводы в докладе, который был представлен гауляйтером, а затем помощнику Гитлера Мартину Борману.

Во время суда над Фридрихом Фликом Вальтер Роланд коротко передал содержание своего доклада. В частности, он сказал:

«Еще в 1941-м и затем в 1942 году я привлек внимание господ Тодта и Шпеера к тому факту, что в данных обстоятельствах необходимо поступать так, как это делалось в Англии, Америке и России, а именно использовать на производстве только своих рабочих – в данном случае немцев, поскольку только благодаря этому можно будет привести войну к относительно благополучному окончанию. На основе статистических данных я показал, что за период с 1935 по 1939 год количество гражданских служащих увеличилось на 1,9 млн, так что только в этом секторе имелись в наличии огромные человеческие ресурсы… К сожалению, мои предложения, единодушно одобренные коллегами, не были приняты во внимание.

Когда в 1943 году стало очевидно, что жители Германии не желают добровольно работать на производстве и когда начали приглашать иностранных рабочих, я еще более решительно высказался против этого, в чем меня поддерживали коллеги. Ни одно совещание со Шпеером не обходилось без моего обращения к этой проблеме.

Мой доклад делился на три части. В первой я недвусмысленно возражал против использования иностранных рабочих, приводя моральные, этические и экономические обоснования. Я готов был согласиться с приемом иностранных рабочих только в том случае, если они нанимались на полностью добровольной основе. Ни морально, ни этически невозможно оправдать принудительный труд иностранцев, потому что, по моему убеждению, не должно заставлять граждан вражеского государства трудиться против своего отечества. Против их использования говорили и различные экономические соображения.

Во второй части моего доклада я пытался доказать тем, кто использует труд военнопленных, что на самом деле в Германии достаточно рабочих и вообще гражданского населения, которое при разумном распределении и допуске к производству товаров народного потребления способно полностью удовлетворить потребность промышленности в трудовых ресурсах…

В третьей части. я внес конкретные предложения относительно того, в каких секторах экономики можно мобилизовать на производство немецкое население и как его использовать.

Экземпляры доклада были разосланы Зауккелю, Лею и Геббельсу. По совету Шпеера в декабре 1943 и в январе 1944 года я встречался с Зауккелем и Леем. Но и здесь не достиг никаких результатов. Зауккель назвал мои планы утопическими. Лей потребовал моей немедленной отставки со всех постов и отстранения от работы. Только вмешательство Шпеера помогло мне сохранить свое положение.

Несмотря на эту реакцию, я направил доклад Борману и Герингу.

Позвольте добавить, что мой доклад был также разослан по меньшей мере 20 моим коллегам, что мы подробнейшим образом обсудили его с ними в Руре, что все эти люди без исключений одобрили мою позицию и всячески поддерживали меня в моих весьма рискованных предприятиях».

Во время допроса адвокат обвиняемого задал следующий вопрос: «Могу я понимать, что [немецкая] индустрия не только не просила присылать иностранных рабочих, но, напротив, через вас обратилась к правительству с конкретными предложениями, помогающими обойтись без рабской силы, и что эти предложения были отвергнуты личным решением Гитлера?»

Роланд ответил: «Ваша интерпретация полностью соответствует фактам».

Роланд потерпел неудачу, Борман решительно отверг его доклад. Гауляйтеры, отвечавшие за безусловное выполнение плана предприятий, находившихся в их ведении, считали невозможным обойтись без принудительного труда иностранных рабочих. Гитлер поддержал Бормана и гауляйтеров. Так судьба пошла своим дьявольским курсом.

Понятно, что германские промышленники воспринимали военнопленных и насильно пригнанных на работу гражданских лиц как меньшее зло по сравнению с полным отсутствием рабочих рук. Для большей ясности необходимо представить себе структуру германской промышленности. Она заслужила репутацию высокого качества своей продукции отчасти и благодаря тому факту, что текучесть рабочей силы в Германии была гораздо меньше, чем в других развитых странах. Германские концерны гордились своими кадровыми рабочими, составлявшими ядро наемных рабочих. Разумеется, они были крайне недовольны, когда эти кадровые рабочие и даже пришедшие позднее на предприятия германские рабочие призывались в армию, а на их место вагонами присылали чужаков-иностранцев, говоривших на разных непонятных языках, которых мастеру приходилось расставлять на работу.

Безусловно, были и такие предприниматели, которые жестоко эксплуатировали этих несчастных иностранцев. Этого трудно было избежать как в Германии, так и в любой другой стране. Однако многие немецкие промышленники старались облегчить положение своих братьев по разуму, не виноватых в том, что их гонят на заводы в Германии, как невиновны и их владельцы, вынужденные принимать пленных.

Например, когда на завод «Фольксваген» в Вольфсбурге была прислана первая партия советских военнопленных, Фердинанд Порше пришел в ужас от их состояния. Он велел врачам концерна обследовать каждого человека, затем собрал отчеты медиков в папку и явился с ними в штаб Гитлера.

«Вы действительно хотите, чтобы человеческое существо было доведено до такого состояния?!» – спросил он ошеломленного фюрера. Он фактически выбил у него приказ, согласно которому завод «Фольксваген» обязывали кормить русских рабочих так же сытно, как и германских.

Я разговаривал с рабочими Круппа в Эссене в то время, когда там трудились иностранцы, присланные Зауккелем. Они заверили меня, что к иностранцам здесь относятся так же хорошо, как к своим рабочим. Защитники Круппа собрали объемный материал, подтверждающий этот факт, но судьи Х.К. Андерсон из Теннесси, Эдвард Дейли из Коннектикута и Уильям Дж. Уилкинс из штата Вашингтон отказали обвиняемым в лице исполнительных директоров Круппа в праве ссылаться на обстоятельства, освобождающие от ответственности, и в своем приговоре даже не упомянули о том, что они всячески старались облегчить участь иностранных рабочих.

В качестве примера можно привести случай Фридриха Инна, члена правления Круппа, отвечающего за кадры. Гестапо обвиняло его в приобретении у фермеров овощей для питания иностранных рабочих. Только личное вмешательство Альфрида Круппа спасло его от ареста.

Использование узников концлагерей в качестве шахтеров вызвало общий протест в угольной промышленности Верхней Силезии. Стоит напомнить, что в концлагерях содержались не только политически неблагонадежные люди и представители «нежелательной» расы, но и гомосексуалисты, преступники и просто отпетые бездельники и тунеядцы. Угольные промышленники считали позором для почетной немецкой профессии заставлять сомнительные элементы работать плечом к плечу с достойными представителями населения Силезии. Операторы шахт победили, и в результате на угольных копях осталось немного заключенных. Но добычу угля им не доверяли, а использовали только на подсобных работах, в частности при сооружении электростанции.

Во время суда над Фликом было представлено множество доказательств, что угольные предприниматели Рура старались относиться к иностранным рабочим, будь то военнопленные или гражданское население, как можно более справедливо в сложившихся обстоятельствах. В качестве примера приведу показания Эрнста Тенгельмана:

«Все иностранцы были размещены в каменных или деревянных бараках. При сооружении этих жилищ большое значение придавалось гигиене и удобствам. Во всех бараках имелись туалеты и умывальные комнаты. Продукты поставляли эссенские битумно-угольные компании. Пища подавалась в общие столовые. Рацион определялся правительством, и ответственные лица следили за тем, чтобы иностранные рабочие и военнопленные полностью получали предназначенные для них продукты. В дополнение к официальному рациону готовились овощи и картофель. Для обеспечения постоянного питания была сооружена установка для сушки овощей, которая никогда не простаивала.

Лагерные доктора осуществляли медицинскую помощь. Во всех барачных лагерях имелись комнаты для медицинского осмотра, оснащенные всем необходимым оборудованием, где работали немецкие ассистенты и медсестры. Русских военнопленных лечил русский медицинский персонал. В случае серьезного заболевания человека помещали в больницу.

Среди иностранных рабочих было много семейных. Семьям, состоящим из мужа, жены и детей, позволяли оставаться вместе и работать на одной шахте. Огромное внимание уделялось надлежащему уходу за беременными женщинами. За маленькими детьми заботливо следили. Дети получали свежее молоко и такую же пищу, как и немецкие дети того же возраста.

Женщины использовались только на легких работах на поверхности земли. Администрация всегда подчеркивала и даже издавала инструкции о достойном и человечном отношении к военнопленным и иностранным рабочим».

Это и другие подобные свидетельства убедили судей в том, что на концерне Флика не применялись «жестокие и бесчеловечные меры» и что Фридрих Флик и его служащие на самом деле постарались создать условия, «рассчитанные на обеспечение гуманного обращения и хороших условий труда». В решении суда говорилось: «Факты доказывают, что управляющие предприятия, с которыми общались обвиняемые, были готовы сделать все от них зависящее, чтобы предоставить этим рабочим удобное жилье, обеспечить их не только качественной, но и разнообразной пищей, чем было предусмотрено правительственными распоряжениями, дать достаточное время для отдыха и досуга, а также оказывать им соответствующую медицинскую помощь».

Тем не менее нельзя отрицать, что сохранились свидетельства о многих случаях, которые подтверждали слова Альфрида Круппа: «Это была ужасная глава… Совершались ужасные вещи». Но мне больше хочется воздать должное тем представителям германской индустрии, которые стремились облегчить несчастную долю иностранных рабочих, навязанную им режимом. Истории предпринимателей и управляющих, на чьих предприятиях совершались «безбожные вещи», уже много раз рассказывались во время судов и в печати, так что мне нет необходимости повторять их.

Следующий приказ Фрица Зауккеля от 20 апреля 1942 года помогает понять, насколько сильное давление применялось к промышленникам: «Всех людей необходимо кормить, размещать и использовать таким образом, чтобы получить от них как можно больше пользы при минимальных затратах».

К «рабской силе» относили не только военнопленных противников Германии. Так, американское правительство без колебаний передало французскому правительству 320 тыс. германских военнопленных для принудительных работ во Франции. Они работали там в таких условиях, что американское правительство сочло необходимым привлечь к этому внимание парижских властей. В заявлении № 2 Контрольного совета, опубликованном 20 сентября 1945 года, в статье VI пункт 19а говорилось: «Германские власти будут исполнять в интересах Объединенных наций все мероприятия по возмещению убытков, приведению в порядок, восстановлению, репарациям, реконструкции, помощи и ремонту, какие предпишут представители союзников. Для этих целей германские власти… предоставят транспорт, заводы, оборудование и всяческие материалы, рабочую силу, персонал и специалистов, а также другие услуги, для использования в Германии и в каких-либо других местах, согласно решению представителей союзников». (Курсив мой. – Авт.)

Русские немедленно воспользовались этим заявлением и отправили 200 тыс. немецких рабочих на принудительный труд в Советском Союзе.

Захватом иностранных предприятий не может гордиться ни один режим, который издает об этом приказ, и ни один концерн, который исполняет этот приказ. «Обстоятельства, освобождающие от ответственности» не были признаны на трех судах в Нюрнберге над обвиняемыми, принимающими участие в этом грабеже. Во время суда над «ИГ Фарбен» 10 из 13 обвиняемых были признаны виновными в нарушении Гаагской конференции 1907 года; в суде над Круппом – 6 из 12, и над Фликом – 1 из 6 обвиняемых.

Многие немцы, с которыми я встречался во время моих изысканий, с горечью и возмущением отзывались об этих приговорах. Не потому, что они одобряли захват иностранных заводов и фабрик. Если бы это преступление осуждалось в целом, приговоры американских военных судов в Нюрнберге рассматривались бы как полностью справедливые согласно статье 46 Гаагской конференции («Частная собственность уважается. Частная собственность не может быть конфискована») и статье 47 («Разграбление официально запрещено».)

Но вот что они просили объяснить американцев:

1. Если «частная собственность уважается», то почему Агентство по управлению трофейным имуществом в Вашингтоне так активно распродавало германские предприятия и другую собственность – патенты, литературные права и коммерческие секреты – и прекратило это только в 1953 году в результате визита канцлера Конрада Аденауэра?

2. Если «разграбление официально запрещено», как объяснить, что победителям было разрешено распродавать оборудование германских предприятий, которые не являются военными?

Почему американцы отвечают на это лишь пословицей «Два заблуждения еще не правда»?

Особенный удар по престижу американцев нанес тот факт, что из всех германских промышленников только у Альфрида Круппа фон Болена было полностью конфисковано имущество. Казалось невероятным, что такой вердикт вынесли судьи страны, которая хвасталась тем, что она является последним твердым защитником частного предпринимательства и частной собственности. К чести председательствующего судьи Х.К. Андерсона, он возражал против конфискации. Но он был один против двух голосов его коллег.

Джон Мак-Клой, сменивший генерала Льюсиуса Клея на посту Главного уполномоченного Америки в Германии, вскоре понял несправедливость американской позиции. Он сознавал, что приговоры по трем промышленным судам были небезупречны. Поэтому 3 февраля 1951 года он принял мужественное решение освободить осужденных промышленников и приказал возвратить имущество Альфриду Круппу фон Болену.

И сразу поднялась волна негодования, особенно в Англии. Мак-Клоя обвиняли в пособничестве нацистам. Но его поступок не имел ничего общего с пособничеством нацистам. Точно так же и верховный комиссар не мог быть более решительным в своем стремлении поддержать демократические силы в Германии и помочь устранить последние следы нацизма, чем Джон Мак-Клой. Его аргументы были понятны и неоспоримы. Он заявлял:

«Это единственный случай конфискации имущества обвиняемого, принятого приговором нюрнбергских судов. Даже виновные в личном участии в самых злостных преступлениях не подвергались конфискации их собственности, и я считаю, что конфискация в этом единственном деле является дискриминационной мерой в отношении обвиняемого, что не может быть оправдано вниманием, по каким-либо причинам привлеченным именно к нему. Полная конфискация собственности – весьма необычная мера в нашей системе правосудия и обычно противоречит американскому представлению о справедливости…

Я бы подчеркнул, что. я не выношу никакого суждения относительно права на иск в отношении бывшей собственности Круппа. Собственность «Фирмы Фридрих Крупп» будет оцениваться в соответствии со статьей 27 Закона АНС «Реорганизация германской угольной, металлургической и сталелитейной промышленности» и не зависит от этого решения».

В апреле 1953 года Альфриду Круппу была возвращена его собственность, но прежде от него потребовали подписать заявление в адрес оккупационных властей, в котором он отказывался от участия в угольной, металлургической и сталелитейной промышленности Германии, брал на себя обязательство в течение пяти лет продать свои акции в этих отраслях промышленности и в дальнейшем заниматься лишь производством готовой продукции, строительством кораблей, локомотивов и грузовиков и участвовать в любой отрасли бизнеса, кроме угольной, металлургической и сталелитейной промышленности.

Типичным образцом британской критики действий Мак-Клоя были письма к издателю в английских газетах, в которых, в частности, говорилось, что решение «возместить убытки господина Круппа из-за проигранной Германией войны является смертельным оскорблением тех миллионов людей, которые пострадали и погибли в двух мировых войнах». Или «это доказывает, что союзнические власти в Западной Германии теперь решили сделать господина Круппа одним из богатейших… людей Европы».

Оба заявления демонстрируют путаницу в понимании ситуации. Мак-Клой не «компенсировал» потери господина Круппа. Он лишь вернул эссенскому магнату то, что было у него отнято несправедливым и дискриминационным путем. И он вовсе не решил «сделать господина Круппа одним из богатейших людей Европы». Можно себе представить, насколько богатым стал Альфрид Крупп фон Болен, если учесть, что он заплатил все налоги германскому налоговому ведомству, выплатил обязательства по аккумулированной прибыли, обеспечил пенсии 18 тыс. своих уволенных рабочих, за собственный счет восстанавливал и модернизировал свои предприятия, причем убытки, которые он понес в результате принудительной продажи его акций в стальной и угольной промышленности, не принимались в учет. Но американского верховного комиссара это не волновало.

Альфрид Крупп фон Болен по-прежнему оставался весьма состоятельным промышленником. Хорошо, что ему удалось хоть что-то сохранить от империи Круппа. В этом отношении ему повезло больше, чем сотням тысяч немцев, эвакуированных или сбежавших из потерянных восточных областей и советской зоны оккупации, которые добрались до запада в одной одежде и с жалким скарбом. Но Джон Мак-Клой не имеет никакого отношения к накоплению или позднейшему уменьшению состояния Круппа. Он возвратил это состояние, потому что так велела ему совесть и американские представления о справедливости. Ответственность за управление состоянием Круппов снова принадлежала господину Альфриду. И это очень тяжелый нравственный долг.

Когда война подходила к концу, Адольф Гитлер, одержимый идеей увлечь за собой в пропасть всю Германию, издал несколько безумных декретов. 19 марта 1945 года он приказал уничтожить все электростанции и энергетические предприятия. Если бы этот приказ был исполнен, вся Германия погрузилась бы во тьму, остановилось бы железнодорожное сообщение и прекратилось производство на всех предприятиях, зависимых от электрического тока. Кроме того, он «издал категорические и подробные приказы уничтожить все коммуникации, железнодорожный и автомобильный транспорт, мосты, плотины, заводы и фабрики, а также продовольственные запасы на пути следования неприятельских сил»[72].

Альберт Шпеер неоднократно пытался отговорить своего хозяина от столь катастрофических решений и даже изложил свои аргументы в меморандуме, который Гитлер не читая запер в сейфе. Фюрер вызвал его к себе и заявил: «Если война будет проиграна, наша нация тоже погибнет. Это неизбежно. Больше нельзя рассчитывать даже на примитивное существование основ народного хозяйства. Напротив, лучше его уничтожить, и сделать это самим. Нация доказала свою слабость, и будущее принадлежит только более сильным восточным народам. Кроме того, выжившие после войны не представляют собой ценности, ибо добро оказалось побежденным»[73].

Шпеер проявил огромное мужество, приняв меры к предотвращению гитлеровской политики выжженной земли. Его поддержали Вальтер Роланд, эксперт по вооружению, и Отто Штейнбрик, занимавший тогда влиятельное положение в «Стальном тресте». Другие тоже последовали их примеру и саботировали гитлеровские указы.

Еще один безумный приказ Гитлера предусматривал уничтожение всех угольных шахт в долине Рура. Это означало бы невосполнимые потери не только для Германии, но и для всей Западной Европы, зависимой от рурского угля. Уничтожение шахт превратило бы в нищих тысячи шахтеров.

Для предотвращения этого безумства Мартин Зогемайер, директор Северо-Западной организации представителей экономики, рискнул своей жизнью. Он ехал в машине из Берлина в Рур вместе с Паулем Плейгером, который пользовался благоволением режима в качестве директора-генерала концерна «Герман Геринг Верке» в Зальцгиттере.

Зогемайер помнил, что Плейгер был сыном шахтера, и раздумывал: стоит ли рискнуть и откровенно все ему сказать? Ведь Плейгер был истовым нацистом. Если слово фюрера, даже безумное, для него является законом, он может донести в гестапо на Зогемайера за неподчинение и пораженческие мысли, то есть отправить на виселицу. Зогемайер решил рискнуть.

– Вы представляете, что значит взорвать все шахты? – спросил он Плейгера, когда они остановились для дозаправки. – К чему это приведет? Вы не меньше моего понимаете, что их невозможно будет восстановить.

– В самом деле? – только и сказал Плейгер, после чего обратился к шоферу: – Едемте.

Зогемайер провел бессонную ночь, гадая, что означает реакция Плейгера. Утром Плейгер признался, что он тоже почти не спал. Затем они объехали все шахты, собрали всех инспекторов, после чего Плейгер известил, что Гитлер приказал гауляйтерам взорвать шахты, и закончил следующими словами:

– Но этого не должно произойти. Я запрещаю вам передавать динамит какому-либо партийному функционеру. А сейчас я немедленно возвращаюсь в Берлин.

Так два смелых человека предотвратили колоссальную катастрофу для Европы.

И я снова уступаю слово генералу Томасу. В своей статье под названием «Относительно военных преступлений германской экономики» он писал:

«Когда разразилась война, подвергнув отечество величайшей опасности, естественно, промышленности ничего не оставалось, как исполнять свой патриотический долг и снабжать вермахт до последней возможности. В Германии, как ни в одном другом государстве, невозможно было отказаться от исполнения приказов правительства, так как за это полагалась виселица…

Оппозиция стремилась к одному, а именно: положить конец войне, для чего намеревалась силой устранить правительство. В этой попытке она рассчитывала на сотрудничество лидеров экономики, но, к сожалению, не нашла среди них полного понимания. Остается загадкой, почему эти лидеры, за редким исключением, не признавали или не хотели признать поражение в этой войне и не делали буквально ничего, чтобы убедить высшее руководство в полной бессмысленности военного конфликта с экономической мощью Англии, Америки и России.

Точно так же необъяснимо, как могли промышленники и высшие военные чины поверить в наличие «чудо-оружия», якобы способного привести к стремительной победе, даже не попытавшись убедиться в его действительном существовании. Я подтверждаю, что в данном случае промышленность была введена в чудовищное заблуждение людьми из министерства Шпеера, особенно его главными помощниками [Карлом Отто] Зауром и Шибером.

Отношение германских промышленников к заводам оккупированных стран нуждается в специальном изучении. В сложившейся в Германии ситуации германские предприятия практически не могли отказаться от использования технического оборудования с захваченных иностранных предприятий для возобновления своего производства. Однако невозможно оправдать стремление некоторых фирм и концернов не покупать эти предприятия, а захватывать их в соответствии с приказом Геринга. Каждого предпринимателя, который спрашивал у меня совета, я предостерегал от этого. Кто-то внимал советам, кто-то поддавался искушению или позволял Герингу или другим партийным функционерам убедить себя в справедливости этого шага.

Обвинения, выдвинутые против некоторых фирм по поводу их отношения к иностранным рабочим, также требуют более глубокого рассмотрения, поскольку зачастую предприятия были просто не в состоянии создать им сносные условия из-за безответственных приказов Заура и других чиновников…

Целью написания этой статьи является желание содействовать прокурорам германским и союзническим в решении вопроса, действительно ли достойные круги германской экономики необходимо как можно скорее освободить от подозрений и позволить им возобновить работу… Следует подвергнуть наказанию лишь тех, кто при помощи коррупции поддерживали нацистский режим и его исполнителей, неправедно обогащались и, ведомые эгоизмом и алчностью, подстрекали к войне и призывали держаться до конца».

Глава 13

Куда идет германская промышленность?

После поражения в 1945 году германской промышленности пришлось буквально заново восстанавливаться. Закон № 10 Контрольного совета «Наказание лиц, виновных в военных преступлениях, преступлениях против мира и человечности» давал оккупационным властям широкие полномочия для отставки руководящих кадров. Он гласил: «Любой человек независимо от национальности или компетенции считается совершившим преступление, как определено в параграфе 1 данной статьи, если он был а) руководителем или б) участником любого подобного преступления или приказал или подстрекал к таковым преступлениям или в) добровольно участвовал в них или г) был связан с планами либо с предприятиями, участвующими в их исполнении, или д) был членом какой-либо организации или группы, связанной с исполнением любого такого преступления, или е) в соответствии с параграфом 1(а) [преступление против мира], если он занимал высокое политическое, гражданское или военное [включая Генеральный штаб] положение в Германии или в одной из ее союзниц, принимающих участие в военных действиях, или ее сателлитах или имел высокое положение в финансовой, промышленной или экономической жизни любой из этих стран».

Особенно много руководителей и предпринимателей, отстраненных от управления, было в тяжелой промышленности. Концерны Круппа и Клёкнера лишились всех директоров своих предприятий; «Маннесман Рёренверке» всех, кроме одного; компания «Хёш» всех, кроме одного заместителя директора. Из ведущих предприятий Рура неприкосновенным остался лишь директорат «Гуте Хоффнунгсхютте».

Предприятиям приходилось удовлетворяться новыми, зачастую совершенно неопытными людьми. Например, во главе руководства концерна Круппа из-за ареста Альфрида Круппа фон Болена и семи директоров и их заместителей пришлось встать брату Альфрида Бертольду.

Концерну Клёкнера предстояло нанять 75 новых руководителей. Из-за огромного дефицита опытных руководящих кадров к моменту написания этой главы было заполнено только 47 вакансий.

Декартелизация и совместное управление значительно сократили ряды промышленников высокого ранга. Исчез стимул стать промышленным королем, поскольку сами королевства стали гораздо меньше, чем в «золотой век» семейных предприятий с их патерналистским подходом, а права предпринимателя были сильно урезаны действующим в Германии законом о «совместном управлении» в угольной, металлургической и сталелитейной промышленности. Вместо бывшего полновластного владельца-предпринимателя или генерального директора теперь руководство заводом осуществлял триумвират, который включал в себя предпринимателя или управляющего, технического директора и управляющего кадрами из рядов профсоюза. Помимо этого триумвирата, в руководстве принимал участие Рабочий совет, куда входили представители рабочих и служащих предприятия. Половину правления в названных областях промышленности занимают выборные лица от рабочего коллектива.

Этот обзор состояния германской промышленности имел бы лишь историческое значение, если бы не касался жизненно важного вопроса: куда пойдет германская индустрия? Возможно ли, что в случае очередного экономического кризиса ее соблазнит своими лживыми обещаниями новый Гитлер? Извлекло ли урок из ошибок прошлого сегодняшнее поколение предпринимателей, в основном молодых людей?

Поскольку сразу после поражения рейха в 1945 году оккупационные власти полностью приняли на себя все руководство экономикой Германии, участие германской индустрии в установлении демократического порядка может проявляться только постепенно, но даже и тогда лишь в странно измененном виде. Учитывая кадровые чистки, демонтаж, демонополизацию и децентрализацию управления, новые руководящие кадры могут действовать лишь в духе осторожного эксперимента. Пытаясь оценить новую историческую эпоху, человек может руководствоваться лишь знаками и симптомами. Экономическая депрессия является серьезным испытанием. Прежде всего поговорим об этих знаках и симптомах, проявляющихся в резко суженном мире непосредственных интересов промышленников, а затем проследим в более широкой перспективе их значение по отношению к государству и всеобщему благосостоянию.

Молодое поколение германских промышленных лидеров имеет бесспорного учителя и наставника в лице Йозефа Виншуха, одного из самых известных немецких писателей на темы экономики, недавно ставшего предпринимателем в войлочной индустрии. Они прислушиваются к нему с необыкновенным вниманием, тем более что ему не только есть что сказать, но что он – один из них. Написанную им и часто переиздаваемую книгу «Шесть тезисов для молодого предпринимателя» они воспринимают как руководство в своей деятельности. Вот их краткое описание:

«1. Молодой предприниматель должен обладать желанием стать предпринимателем, понимая и принимая все последствия, вытекающие из его призвания и работы… Без свободного предпринимательства не может быть политической свободы. Нарушение свободы предпринимательства означает начало процесса, в результате которого появляется тоталитарное государство, которое уничтожит даже профсоюзы…

2. Молодой предприниматель должен постоянно учиться для того, чтобы уметь объяснить народу свои цели. Существует уже шесть профсоюзных школ и множество социологических школ, но пока что у нас отсутствуют учебные заведения для предпринимателей, такие как в Соединенных Штатах.

3. Молодые предприниматели должны устанавливать между собой товарищеские отношения. Чувство товарищества должно преобладать над узкой преданностью исключительно своей отрасли [промышленности].

4. Молодому предпринимателю следует как можно раньше войти в состав комитетов и правления организаций, представляющих их интересы, и активно сотрудничать в них. Разумеется, он должен обладать критическим чутьем, что поможет ему выбрать наиболее серьезную и ответственную организацию, а не удовлетворяться шаблонной деятельностью различных обществ, ассоциаций и кружков.

5. Молодой предприниматель не должен быть отделенным от рабочего. Многие предприниматели допустили политическую и социальную ошибку, когда не попытались извлечь пользу из закона о Рабочем совете [Веймарской республики] и позволили выхолостить из него все положительные стороны. [Новый] закон о Рабочем совете необходимо всячески поддерживать и использовать для укрепления постоянно растущего социального партнерства на конкретных предприятиях.

6. Молодой предприниматель должен искать связи с Третьей силой. Под Третьей силой подразумеваются [ «белые воротнички»] служащие и чиновники, профессиональные рабочие и мастеровые, фермеры, педагоги и портные; словом, широкий и разнообразный средний класс, в недрах которого развились прекрасные немецкие качества. Не может быть ничего хуже, чем современный кастовый дух новоявленных удачливых предпринимателей… Молодой предприниматель. должен быть полон желания принимать участие в жизни своего родного города или земли. Участие в общинном парламенте, в общинном и городском советах дает превосходное образование в области социальных отношений.

Сегодняшние предприниматели послушно восприняли совместное управление в трех важнейших отраслях промышленности. Не один я заметил их готовность честно приспособиться к такому радикальному новшеству; со мной согласны все американцы, посещавшие Рур во время моего пребывания в Германии. Благодаря совместному управлению представители рабочих имеют возможность быть в курсе финансовой деятельности крупных концернов. Сегодня ни один промышленный магнат не посмеет направить деньги компании потенциальному Гитлеру, поскольку рабочие сразу это заметят и воспрепятствуют осуществлению этого замысла.

Национальный союз объединений германских предпринимателей, одна из самых важных экономических организаций новой Германии, в марте 1953 года издал документ, содержащий 60 страниц и озаглавленный «Размышления о социальном порядке». В кратком предисловии ее президент Вальтер Раймонд указывает, что «Национальный союз надеется и убежден, что подавляющее большинство германского населения поймет и одобрит наши принципы».

Я привожу несколько положений этого документа, чтобы показать умонастроение людей, руководящих этой влиятельной организацией:

«Наша западнохристианская культура основана на признании дуалистической природы человека – это индивид, ответственный перед собой, но также осознающий свои социальные обязанности, проистекающие из непреложного миропорядка. Это понимание указывает путь к справедливому общественному устройству.

Немецкий предприниматель, являясь важной составной частью общественного порядка, верит в фундаментальное политическое право каждого гражданина на свободу: на защиту личности, свободу мнений, свободу прессы, свободу собраний, равенство всех перед законом…

Немецкий предприниматель также убежден в незыблемости социальных и экономических прав личности: права на работу, отпуск и отдых, защиту материнства, экономическое обеспечение в старости, в случае безработицы или профессиональной инвалидности.

Предприниматель стремится посильно помогать особо одаренным людям, помогать приобретению личной собственности все большему количеству людей, оказывать активную поддержку в строительстве комфортного жилья.

Закон о Рабочем совете 1952 года создал юридическую базу для здорового сотрудничества между управлением, рабочими и сотрудниками, которое уже широко развернулось. Этот закон обладает огромными возможностями при условии, что обе стороны применяют его в том духе, в каком он создавался. Немецкий предприниматель исполнен желания превратить закон о рабочих советах в конструктивную реальность. Сотрудничество в духе солидарности всех заинтересованных сторон способствует установлению спокойствия и понимания в промышленности. Мы горячо поддерживаем такое сотрудничество.

Социальное самоуправление предлагает организациям нанимателей и профсоюзам плодотворное сотрудничество в объективном решении всех проблем и в установлении общественного согласия».

Визиты многих немецких бизнесменов в Соединенные Штаты в соответствии с программой обмена показали их интерес к социальным и психологическим взаимоотношениям между работодателями и рабочими в Америке.

Идея проводить анонимные социологические опросы среди рабочих компаний, так чтобы управленцы были в курсе настроений и действий рабочих, пока еще довольно непривычна в Германии. Так, «Ди Вельт», одна из самых читаемых газет в Северо-Западной Германии, 22 апреля 1953 года посвятила целых три колонки интервью с социологом, выступающим под псевдонимом фрау Эрики, в котором она рассказывает, как она пришла к своим выводам.

Значительное количество предпринимателей в настоящее время пытаются объяснить рабочим и служащим важность владения акциями их предприятия, чтобы затем предложить им эти акции взамен других бонусов. Американскому читателю будет странно услышать о необходимости таких «объяснений о продаже акций». Но дело в том, что в Германии «маленький человек» практически ничего не знает о рынке акций и даже опасается их приобретать из-за непостоянной цены. Они предпочитают держать свои накопления в банке или покупать на них страховку и получать от руководства различные премии и доплаты в наличных.

Предприниматели хотели бы, чтобы рабочий ощущал свое участие в прибылях, учитывающих и его работу. Постепенно рабочие начинают это понимать. Весьма интересно, что профессиональные союзы не стремились оказать помощь в обучении рабочих «капиталистическим» принципам экономики. Казалось, они опасались утратить свой основной социалистический капитал, если их члены станут совладельцами компаний, на которые они работают. Большие концерны открыли на имя каждого рабочего специальные сберегательные счета для покупки дома и регулярными взносами со стороны компании помогают желающим приобрести такие дома.

Один из управляющих «Гуте Хоффнунгсхютте» как-то заметил: «Я приветствую энтузиазм, с которым наши рабочие приобретают мотоциклы. «Невестомобиль» – лучшее средство против забастовок»[74].

Движение за нравственное возрождение, известное также как Оксфордское движение, оказало серьезное влияние на германских промышленников. Сначала представлялось, что это больше имеет отношение к магнатам Рура. Но этот процесс затронул и рабочих, как показывает следующий инцидент.

В октябре 1952 года около 222 членов германских рабочих союзов подписали «Обращение ко всем» с соответствующим лозунгом «Мы [люди] должны найти фундамент для единства, приемлемый для всех». В обращении говорилось: «Основываясь на опыте наших предприятий, мы убеждены, что фундаментом для такого единства может стать нравственное возрождение нашего народа… Движение абсолютной честности, чистоты помыслов, заботы и любви к ближнему придаст новый смысл нашей демократии и подарит нашему народу новые надежды».

Рабочий союз независимых предпринимателей напечатал это воззвание в своем официальном органе газете «Аусшпрахе», и ее президент Эрнст Шлейфенбаум немедленно отозвался на призыв: «Публикуя «Обращение ко всем» на видном месте в «Аусшпрахе», мы хотим сказать мужественным людям из Рабочих советов крупных предприятий, что мы поддерживаем их призыв. Мы признаем и одобряем идею, что фундаментом человеческих отношений в индустриальном обществе должны быть нравственные ценности».

Другие газеты вторили ему.

Во время съездов и встреч предпринимателей нередко происходят обсуждения религиозных проблем, выступают активные представители церкви. Насколько я мог убедиться, эта практика получила начало в угольной индустрии, где своими прогрессивными взглядами особенно отличались Генрих Кост, генеральный директор Управления германской угледобывающей промышленности, и его помощник Мартин Зогенмайер, бывший имперский уполномоченный по углю.

Сначала владельцы шахт поражались, увидев в списке ораторов съездов католических или протестантских пасторов. Это было просто неслыханно. Но обоснованные утверждения представителей церкви, что христианская этика может и должна играть свою роль в управлении современной индустрии, производила на них сильное впечатление. Сейчас угольная промышленность постоянно обращается к служителям церкви за советом и помощью в решении своих проблем.

Постепенно представление о церкви как о нейтральном посреднике захватило и другие сферы жизни Германии. Евангелическая академия в Локкуме, близ Ганновера, постоянно предоставляла свои помещения для собраний преподавателей, лидеров молодежи, рабочих, фермеров, юристов, докторов медицины, художников, спортсменов, государственных чиновников и промышленников, где открыто и доверительно обсуждались назревшие проблемы. Возобновив свою деятельность сразу после войны, эта академия помогла провести 166 собраний упомянутых групп населения Германии, на которых в целом присутствовали 10 596 человек. Из них не менее 1361 человека участвовали в дискуссиях о промышленности[75]. Часто выступал лютеранский епископ Ганс Лили из Ганновера.

Мне пришлось присутствовать на 200-м собрании в академии. Ее целью было внушить молодым предпринимателям мысль о необходимости взять на себя ответственность за будущее Германии. Председатель собрания пастор Йоханнес Дёринг объяснял, что современное поколение молодых и пожилых людей должно трудиться ради общего блага, не думая о собственной славе, и, возможно, ему не суждено дождаться скорых результатов. Поскольку, говорил он, разруха, оставленная нацистами, столь велика, а работа по восстановлению народного хозяйства тяжела, то создание новой Германии будет закончено только следующим поколением.

«Но, – воскликнул он, – это не должно делать нас пессимистами. Напротив, мы должны благодарить Господа Бога за великий шанс, который Он дал нам!»

Помимо академии в Локкуме, сейчас еще 11 евангелических академий принимают порядка ста тысяч участников обсуждения острых вопросов современности. В городке Бад Болл, что в Швабских Альпах, где расположена одна из академий, молодые члены Рабочей ассоциации независимых предпринимателей собрались на встречу еще в 1953 году. В своем докладе совету директоров они подчеркнули, что считают очень удачным выбор академии для данной встречи, поскольку она являлась нейтральным посредником.

Параллельно с протестантскими конференциями проходили встречи под эгидой католической церкви. Стоит особо упомянуть собрания директоров шахт и шахтеров в Комменде. Комменде во времена Католического ордена был землей, управлявшейся рыцарем-командором этого ордена. Такое поместье, ныне являющееся собственностью католической церкви, существует сегодня в Браккле, расположенном в окрестностях Ганновера. Здания на его территории превращены в дискуссионные залы; столовые, гостиные и номера предназначены для католиков, приезжающих на встречи.

Председателем собраний, на которых обмениваются своими проблемами управляющие и рабочие угольных предприятий, является доминиканский монах пастор Маркус Корман, который разбирается в угольном деле не хуже, чем в социологии. Блестящий аналитик и оратор, он обладает способностью найти точки соприкосновения для противоположных мнений. Он действует как христианин, а не как сектант, что справедливо и для евангелических академий. Во время моего присутствия на одной из встреч в Комменде речь шла об установлении более гуманных и личных отношений между трудом и капиталом, и обе стороны проявляли полную серьезность намерений и демонстрировали понимание важности таких отношений. Все воздерживались от резких выражений, и в то же время никто не подвергал сомнению искренность мотивов выступающих.

Наибольшее внимание послевоенная угольная индустрия уделяет созданию молодежных деревень, где живут тысячи молодых людей, сбежавших на запад из Восточной Германии, среди которых много детей-сирот, которые не знают, встретятся ли они когда-нибудь со своими родителями, тогда как другие вместе с родителями жили в Западной Германии в бараках и не могли найти работу.

Нам с женой посчастливилось посетить одну из таких деревень в обществе доктора Мартина Зогемайера и его супруги. Мы приехали в рурский «Югендорф» в Кастроп-Раукселе. Более трехсот молодых людей в возрасте от 14 до 21 года жили там в таких условиях, которым позавидовали бы подростки любой страны.

«Поселяне», ребята от 14 до 16 лет, работали помощниками шахтеров, а парни в возрасте от 17 лет до 21 года – младшими шахтерами. И те и другие происходили из семей беженцев. Молодые шахтеры обучались своему ремеслу в Восточной Германии, оккупированной русскими, и сбежали с родителями на запад, когда коммунизм сделал их жизнь невыносимой. Ребята находились здесь максимум до 25 лет, порой ютились в относительной тесноте, когда в деревню поступали новые группы беженцев.

Деревня была построена угледобывающей компанией, которая и предоставляет работу младшим шахтерам и подмастерьям. Просторные, удобные двухэтажные домики спланированы так, чтобы в каждой из двух небольших квартир могли разместиться трое молодых ребят. В каждой квартире имеется спальня, гостиная и ванная с тремя умывальниками и горячей и холодной водой.

Особенно интересно было видеть, как каждый жилец украсил полки над своей кроватью. На некоторых стояли недорогие сувениры, привезенные из коллективных путешествий по Германии, а также из Голландии и Бельгии. У одного мальчика на стене были приколоты все поздравления, которые он получил в день своей конфирмации. У кого-то красовались в рамках фотографии родителей. Другие хранили на полке любимые книги, повесили репродукции известных картин, кто-то явно увлекался комнатными растениями. Все говорило о том, что здесь поощряют вкусы каждого обитателя.

Хозяйство каждого домика ведут молодые супруги, исполняющие роль приемных родителей юношей. Им рекомендовано поддерживать с ребятами живые дружеские отношения, не проявляя формализма. Направляет их сюда Благотворительная христианская федерация, субсидируемая руководством угольной компании. Молодые люди живут здесь по пять лет, затем приезжает новая смена; на каждого человека федерация расходует по 5 марок в день (примерно 1,25 доллара). Подмастерье выплачивает половину этой суммы, вторую половину вносит владелец шахты. С молодого шахтера взимается уже 3,70 марки, так что владельцу остается внести разницу в 1,30 марки. По мере увеличения зарплаты растет оплата за пребывание, но не более чем 5 марок в день.

Свет, вода и отопление оплачиваются владельцем шахты. Христианская благотворительная федерация обеспечивает обслуживание, штат и еду.

Совместными усилиями владельца угольных предприятий и церковного совета осуществляются новые проекты. Жители деревни сами благоустраивают ее, например сооружают плавательный бассейн. При нас ребята только что вернулись с работы, разделись до пояса и тщательно вымылись. Возле каждого дома имеется площадка для игр и спорта.

Всеми важными вопросами занимается деревенская управа, состоящая из самих ребят. Ее основными элементами являются общее собрание жителей деревни, заседания совета, куда входит по одному представителю от шести обитателей каждого двухэтажного дома, а также суда, имеющего право приговорить нарушителей к штрафу и даже к аресту. Администратор деревни сохраняет за собой только право вето на какие-либо действия или решения органов самоуправления.

Благотворительная организация предоставляет молодежи возможность хранить деньги в банке, оставшиеся от зарплаты после вычета небольшой суммы на содержание и на карманные расходы. Если парень хочет купить радиоприемник, велосипед или фотоаппарат, он может снять деньги со своего счета с одобрения «приемных родителей» домика и администратора деревни. В подвале каждого дома предусмотрено сухое помещение для хранения велосипедов.

Молодежь призывают по воскресеньям посещать церковь, но никто их к этому не принуждает. В одном из деревенских зданий имеется большое помещение для дискуссионного клуба, и, хотя никто не заставляет ребят являться туда, они сами любят собираться в этом уютном зале, чтобы обсудить какие-то важные события или религиозные вопросы.

«Мы объясняем ребятам, что каждый должен иметь и отстаивать свою точку зрения, но при этом терпимо относиться к мнению других», – сказал администратор. Эти ребята так бы и оставались беспризорниками, если бы не попали в молодежную деревню. Вредные идеи нацизма, с малого возраста внушавшиеся этим молодым людям, быстро забываются, если совсем не забылись.

Генерал Генрих Кост, занимающий влиятельное положение, крайне озабочен судьбой миллионов беженцев с востока. Он автор проекта, известного в Руре как план Коста. Его христианский долг заставил его посетить лагеря для беженцев в Руре, после чего он и разработал план по их обеспечению жильем и работой. Он насчитал там 30 тыс. трудоспособных людей, к которым следует прибавить членов их семей.

Кост решил, что этой проблемой должна заняться промышленность. Его план состоял в том, чтобы расселить 30 тыс. беженцев по общинам Рура, учитывая их профессии и призвания. Кост подсчитал, что для осуществления его проекта на каждые 500 рабочих мест необходимо создать еще одно рабочее место. Это означало, что каждое предприятие, где трудится 1500 человек, должно принять на работу троих беженцев и подыскать для них жилье. Строительство домов должно финансироваться частично правительством, частично банковскими ссудами и частично за счет ссуд самого предприятия. Беженцам должны быть предоставлены приемлемые условия для постепенного погашения ссуд и соответствующего выкупа своего жилья.

Правительство уже одобрило этот план. Когда я уезжал из Германии, Кост занимался вовлечением в свою идею промышленников Рура, полный уверенности в успехе.

Это все признаки того, что прогрессивные взгляды вдохновляют молодых предпринимателей на создание так называемого микрокосмоса индустрии. Что касается обустройства жизни государства, то там еще предстояло найти резервы и преодолеть нежелание людей активно участвовать в политической жизни общества. Я пытался понять причины этого нежелания, опрашивая многих промышленников. Их ответы говорят о многом.

Одни промышленники напоминали детишек, обжегшихся огнем: «Заниматься политикой? С чего бы это? Последний раз, когда мы в ней участвовали, мы здорово пострадали. Если кто-то из нас был членом нацистской партии, даже из идеалистических представлений, то союзники его арестовали. А кто может сказать, что еще произойдет в этом неспокойном мире? А если нас захватят русские? Тогда горе тем, кто принадлежал антикоммунистической партии. Нет уж, от политики лучше держаться подальше».

Другие жаловались на то, что война настолько разрушила их бизнес, что им приходится направлять все силы на то, чтобы выдержать острую послевоенную конкуренцию. «Фабрика или завод поглощают все силы», – говорили мне люди, у которых нет времени даже на общение с семьей. Другие из этой же группы утверждали, что из-за полной перестройки всей структуры хозяйственной жизни Германии директорам предприятий приходится вникать во все тонкости производственного процесса, что в настоящее время принимается столько новых законов, касающихся производства и вообще бизнеса, что у них просто нет времени активно участвовать в управлении страной. «Потом, мы примемся за это потом, когда восстановятся нормальные условия для жизни и работы».

Была еще и третья группа, считавшая, что люди вроде Хуго Штиннеса-старшего могли позволить себе заседать в старом рейхстаге, потому что даже на расстоянии он держал под контролем многообразную деятельность своей промышленной империи. А вот новому бундестагу необходимо еще избавиться от последствий нацизма, заложить основы новой демократической федеральной республики и построить ее с самого начала. Все это требует полной самоотдачи и сосредоточенности. Теперь членство в парламенте обязывает трудиться полный рабочий день, а зачастую и задерживаться до ночи на заседаниях различных комитетов, что не оставляет времени для личных дел.

Но и это еще не все. Четвертая группа указывала на далеко простирающуюся власть, данную начальникам отдела кадров и представителям профсоюзов Законом о совместном управлении, и заявляла, что предпринимателю приходится постоянно оберегать свои интересы. А противостоящие им рабочие получили прекрасную выучку в профсоюзных школах, обладающих давними традициями обучения искусству рабочей политики.

Понять доводы каждой из этих групп, конечно, можно. Бизнесмены – люди действий. Они предпочитают делать дело, не тратя лишних слов. А в парламенте приходится вести бесконечные разговоры. Работа в комитетах очень скучна, тогда как на предприятии хозяин буквально разрывается на части, едва успевая следить за производством. Для людей такого типа политика – дело весьма затратное по силам и времени.

И правительство, и вдумчивые лидеры промышленности остро сознают опасность политической апатии, типичной для этих четырех групп, и стремятся стимулировать в своих собратьях активную заинтересованность в правильном руководстве страной.

Министр экономики Людвиг Эрхард, убежденный защитник частного предпринимательства в новой Германии, использует каждую возможность призвать промышленников внимательно следить за политической ситуацией. По случаю 70-летия Тео Гольдшмидта, президента эссенской Торговой и промышленной палаты, а также одного из самых известных ученых-химиков Рура, профессор Эрхард обратился к собравшимся промышленникам со следующей речью, которую мне посчастливилось слышать лично:

«Ваша миссия не может исчерпываться производством и продажей продукции; за вами остается долг высоко нести знамя свободы, чтобы в будущем все осознали… что нет ничего более ценного, чем личность…

Однако нет сомнений в том, что сегодня свободный мир вовлечен в борьбу против коллективизма. Вот в чем заключается действительно важнейшая миссия, проистекающая не из идеи самосохранения, а из более высоких соображений. Предприниматель призван сохранить и оберегать наш общественный строй и даже всю цивилизацию и культуру Запада. Если предприниматель не воспользуется своим шансом, не сумеет решить задачи сегодняшнего и завтрашнего дня, наше общество будет поражено духом коллективизма, проникнувшего в образованную им брешь….

Без свободного предпринимателя не может быть свободного потребителя, не может быть свободных людей…»

Август Дресбах, член бундестага, в статье, опубликованной 7 июля 1952 года во «Франкфуртер Альгемайне Цайтунг», а затем распространенной в брошюрах, упрекал некоторых промышленников за их снисходительное согласие участвовать в качестве экспертов в Экономическом совете и за то, что они отказываются стать кандидатами в парламент: «В наше время люди не желают работать в парламенте: они не желают проходить кошмары предвыборных кампаний. Они предпочитают, чтобы президент федерации, выбрав кого-то из их профессиональной организации или гильдии, пригласил его заседать в Экономическом совете, где он сможет вести беззаботную жизнь политически нейтрального эксперта в экономических и социальных вопросах, другими словами, практически во всех областях федерального законодательства…

Мы предлагаем любому, кто захочет предоставить свои знания в распоряжение законодательного органа правительства, посетить соответствующие комитеты обеих палат правительства в Бонне. Инструмент парламентских слушаний еще не исчерпал своих возможностей, у него есть перспективы развития. Но можно без всякого преувеличения сказать, что [некоторые] высокомерные особы. считают унизительным для себя участвовать в работе комитетов парламента в качестве экспертов. Впрочем, кое-кто, вероятно, отдает себе отчет в том, что он не обладает глубокими знаниями предмета, и поэтому направляет вместо себя своих заместителей, которые прекрасно знают свое дело».

Йозеф Виншух постоянно подчеркивает необходимость активного участия управляющего класса в государственных делах. Поэтому он заявил в статье, опубликованной сразу во многих газетах от 24 октября 1952 года:

«Современная история преподала нам горький урок и ежедневно учит, что нашу судьбу определяют не бизнес и не промышленность, а политика. Предприниматель больше не может оставаться в стороне от политики и рассчитывать на биологическое и социальное развитие буржуазии… Никто – ни Бисмарк, ни кайзер, ни один авторитарный лидер – уже не может единолично осуществлять свою политику. Если он не создаст органы для выражения политических взглядов, его профессия исчерпает себя».

Есть много обнадеживающих признаков, что такие деятели, как Эрхард, Дресбах и Виншух, обращаются не к глухим стенам. Конференция 1953 года Рабочей ассоциации независимых предпринимателей была многозначительно названа Государственно-политической конференцией, подразумевая, что ее целью было «вовлечение предпринимателей в активную политическую деятельность»[76]. Я был приглашен наблюдать за работой 200 делегатов, которые были в возрасте от 30 до 50 лет.

Главным лейтмотивом речи Витала Далена, владельца завода по производству черепицы, был страстный призыв к промышленникам активно участвовать в построении демократической Германии. Он подчеркнул, что сегодня немцы живут в молодом государстве, которое еще не установило определенного экономического порядка, поэтому долг каждого предпринимателя – энергично помогать в его создании. Но, призывая своих коллег подтвердить свои права в политике как представителей индустрии, он резко осудил высказывание Вальтера Фрайтага, президента Германской федерации труда, «Государство – это мы!» и заявление его предшественника Христиана Фете «Мы имеем право на лидерство в государстве». В демократическом государстве ни один человек, ни одна группа людей, заявил он, не обладает исключительным правом на лидерство.

В качестве альтернативы личному участию предпринимателя в политической жизни общества, если он по уважительным причинам не может покинуть свое предприятие, он предложил ему присылать для участия в выборах хотя бы одного из членов правления предприятия.

Ежемесячный печатный орган Рабочей ассоциации независимых предпринимателей имеет название «Аусшпрахе»[77], то есть орган свободного обмена мнениями. Основное место в нем уделяется таким проблемам, как влияние американской концепции человеческих отношений на германскую индустрию, развитие сотрудничества нанимателей и рабочих, улучшение условий жилья рабочих и роль школ промышленного управления в Соединенных Штатах.

Конкретные доказательства растущего понимания того, что служение обществу важнее интересов собственного предприятия, я получил во время моих разъездов по Германии.

В Гамбурге Эрик Блюменфельд, пожилой энергетик, занимающийся экспортом и импортом угля и его отгрузками, стал председателем гамбургской секции Христианско-демократического союза (партии Аденауэра). При нацистах он дважды сидел в концлагере и потому убежден, что любой бизнесмен просто обязан предотвратить возвращение радикализма в любой форме. Он считает, что в этом смысле наилучшие дивиденды принесет личная политическая деятельность.

«Промышленники должны более активно участвовать в политической жизни страны, – часто говорил он мне. – Только многие опасаются, что их бизнес пострадает, если станет известно, что они члены какой-либо партии. Это неправильно. В наше время, когда многое поставлено на карту, каждый должен заявить о своей позиции».

В Дуйсбурге я познакомился с 45-летним Гансом Гельмутом Кунке из большого стального концерна «Кунке», человеком с широкими взглядами, который считает, что сейчас необходимо участвовать в различных видах общественной деятельности и внимательно следить за внутренними и международными событиями. В своем родном городе он служит в городском совете членом финансового и бюджетного комитета.

На международном уровне он ясно видит опасность для Германии в том, что она слишком долго опирается на щедро предоставляемую иностранную помощь, что заставило некоторых его соотечественников с самодовольством воспринимать феноменальное возрождение страны, приписывая это исключительно высокой квалификации и трудолюбию немцев. Еще он опасается, что слишком усердные уговоры Германии стать членом Европейского сообщества обороны могут увеличить число сторонников небольших групп закоренелых нацистов, которые считают, что явная неспособность Европы обойтись без германской армии доказывает правоту Гитлера.

Подобно тысячам других образованных немцев, он осуждает нынешнюю систему пропорционального представительства в бундестаге, в результате которой в нем преобладают партийные аппаратчики.

Поскольку Кунке не боится публично защищать свою точку зрения, он стал в Руре признанным лидером.

В статье, опубликованной 31 июля 1952 года в «Эссенер Альгемайне Цайтунг», Кунке размышляет над тремя проблемами, с которыми предстоит столкнуться руководству угольных и стальных предприятий Рура, в основном состоящему из новых людей.

Первая проблема, по его мнению, происходит из-за того, что производство стали в Соединенных Штатах и в советских государствах за железным занавесом достигло ошеломительного роста. И в результате: «Рур перестал быть старшим братом, за руки которого цепляются младшие братишки и сестренки; сегодня Рур ковыляет, как только что начавший ходить сынок между молодыми и сильными родителями, которые, к несчастью, серьезно ссорятся, если уже не развелись».

Вторая проблема, продолжает Кунке, состоит в необходимости найти серьезную альтернативу коллективизму: «На больших предприятиях проблема уже не в противостоянии коллективизма и индивидуализма, а исключительно в выборе между коллективизмом и ощущением принадлежности своей общине… Коллективизм заканчивается диктатурой; ощущение принадлежности своей общине или обществу – демократией».

Третью проблему Кунке видит в следующем: «[Необходимо] придать нашим организациям более гуманный характер. По моему мнению, все усилия, направленные на установление приемлемых человеческих отношений, обречены на неудачу, если одновременно не будет разумно ограничено количество организаций, представляющих области промышленности на профессиональной или региональной основе, которые поставят себе более благородные и понятные людям цели».

Как видим, Ганс Гельмут Кунке озабочен снижением значения Рура в мировой экономике. Есть и другие доказательства того, что почти истерический страх возрождения в Руре нацизма совершенно неоправдан.

Например, наблюдается явное равнодушие стальных концернов Рура к перспективе получения контрактов на военную продукцию, когда Германия была принята в Европейское оборонное сообщество. Это вовсе не означает, что концерны занимают антиамериканскую или антизападную позицию. Они бесспорно настроены в пользу Запада, если не по другим причинам, то из соображений самосохранения, поскольку знают, что альянс с Востоком, в котором сегодняшняя Германия является младшим партнером, неизбежно приведет к утрате их собственности.

Основная причина мрачного понимания того, что Рур в силу обстоятельств может превратиться, во всяком случае на какой-то период, в арсенал защиты свободного мира, лежит в убеждении всей германской индустрии, что расходы на войну и на подготовку к ней не возмещаются. Это особенно остро сознает молодое поколение.

Во время посещения локомотивных заводов концерна Круппа я познакомился с молодым инженером Францем Клуге, который с гордостью показывал мне выпускаемые концерном паровозы для Индонезии, Южной Африки, Алжира и Бразилии. Постепенно, расспрашивая его о жизни, я узнал, что в Восточной Германии он был юристом. Поскольку его семья помогла спастись многим евреям, нацисты часто являлись в дом его родителей с обыском и арестовывали много людей. Потом пришли русские и убили 30 его ближайших родственников. Франц Клуге сбежал на Запад, сначала устроился на работу механиком, а теперь работает начальником цеха в концерне Круппа.

– А если Круппу снова пришлось бы заняться производством оружия? – спросил я.

– Тогда я сразу уволюсь, – без колебаний ответил Клуге. – И точно так же считают и многие мои коллеги.

Вечером я обедал за одним столом с несколькими здешними директорами. Когда мы немного познакомились, я спросил:

– Когда вы снова начнете делать пушки?

– Из чего? – добродушно усмехнувшись, поинтересовался один из них, подразумевая, что Альфрид Крупп фон Болен обязался воздерживаться от производства стали. Затем он серьезно сказал: – Думаете, кому-то из нас хочется попасть в Ландсберг?

В данном случае он имел в виду судьбу 12 должностных лиц, занимавших ответственные посты у Круппа, включая Альфрида, которые были заключены в Ландсбергскую тюрьму на много месяцев в ожидании суда и позднее, за одним исключением, отсидели в ней различные сроки по приговору Нюрнбергского суда. Он продолжал:

– Все мы считаем военные контракты плохим бизнесом. Они только на время дают толчок промышленности. Уж очень велики затраты на перевод завода на военные рельсы, особенно для производства вооружения, а потом на его обратный перевод на мирную продукцию – это если он пережил воздушные бомбардировки. Если бы это зависело от нас, больше мы никогда не занимались бы оружием. В этом мы заодно с нашими рабочими.

Другой директор рассказал, как один британский генерал, назначенный ответственным за демонтаж 40 % всех предприятий концерна Круппа (30 % было уничтожено авиацией), с сожалением сказал:

– Знаете, мне кажется, что мы, британцы, приняли ошибочное решение снять военное оборудование с ваших заводов. Нужно было сделать наоборот: снять оборудование со всех ваших предприятий, которые производят мирные товары, и потребовать, чтобы вы продолжали производить пушки, танки и другую военную продукцию – но уже для нас.

Сколько британских заводов, которые хотели бы полностью перейти на мирную продукцию, вынуждены обслуживать военные контракты, пока вы, немцы, захватываете мировые рынки.

К тому же теперь вы поставите новейшее оборудование и восстановите заводы по самым современным технологиям.

Через две недели один из участников этого обеда директор Фриц Вильгельм Хардах сделал следующее заявление во время обсуждения его лекции в Бонне на тему «Борьба за сталь и уголь»: «Лично я считаю необходимым для Германии внести свой вклад в Европейское оборонное сообщество. Но прошу вас понять, что мы, работники концерна Круппа, не жаждем снова производить оружие, а предпочитаем выпускать вместо пушек локомотивы, оборудование, грузовики, экскаваторы и, если хотите, бидоны для молока. Предприятия Круппа больше всего подвергались бомбардировкам союзников, а после войны перенесли демонтаж, суды в Нюрнберге и пр. Владельцы, директора и рабочие нашей фирмы – все единодушно поддерживают наше отношение к производству военной продукции».

Некоторые публицисты подняли большой шум из-за несогласия лидеров промышленности на национализацию их предприятий, то есть на уничтожение частной собственности. Британские оккупационные власти во время Лейбористского правительства стремились национализировать как можно больше предприятий в своей зоне. И рабочая пресса возмущенно комментировала поведение владельцев, которые противились этим мерам.

Стоит напомнить, что в нашем мире редко кто готов выпустить из рук то, что он создал собственным трудом и чем он, по его мнению, способен распорядиться лучше, чем кто-либо другой. Другими словами, те, кто признает право на частную собственность, будут за нее бороться.

Но еще более убедительный довод приводили мне в разговорах многие мои знакомые промышленники, обладающие дальновидностью и широтой мышления: чем больше власти в руках правительства, тем легче и быстрее человек с диктаторскими замашками, захватив власть, превращается в абсолютного диктатора.

Правда, наличие в Германии частного предпринимательства, как и профсоюзного движения, не помешало Гитлеру стать властителем их судеб. Однако, говорят эти промышленники, он был временным феноменом, применившим совершенно новые методы и технологии. Он пошел на Грандиозный Обман, и ему это удалось, потому что никто и подумать не мог, что человек способен так нагло изрекать чистую ложь. Однако сейчас и рабочие, и предприниматели получили жестокий урок, и до тех пор, пока будет существовать частное предпринимательство, они берут на себя смелость заявить, что больше ни один диктатор не сможет овладеть Германией. Почему, спрашивают они, сторонники коллективизма воспринимают частное предпринимательство как величайший тормоз на своем пути? И сами же отвечают: потому что коллективизм, подобно нацизму, не может быть успешным без диктатуры, и коллективисты понимают, что индустрия – самое мощное препятствие на пути их достижений.

Куда бы я ни поехал в Германии, повсюду я находил, что идея Европейского сообщества вызывает огромный энтузиазм у молодых предпринимателей и вообще у молодого поколения немцев. У людей, которые только создают семью или успели обзавестись детьми, постоянно присутствует страх, что детей могут однажды забрать на войну, которая будет намного ужаснее, поскольку изобретение и производство средств массового уничтожения не стоят на месте, а стремительно развиваются. Люди, в большинстве своем пережившие ужасы войны, неустанно ищут какой-то надежный способ предотвратить опасность нового военного конфликта.

Европейская Федерация, которая сейчас, кажется, оформляется в Страсбурге, и есть тот идеал, который молодому поколению немцев кажется и практичным, и этически достойным.

Германской индустрией руководит новое поколение. Эти люди в период своего формирования пережили опыт, который, несмотря на весь свой ужас, преподал им тяжелый объективный урок. Этот опыт научил их не поддаваться политическим двусмысленностям, демагогии и нетерпимости. Их опыт образует ценное наследие, которое не забывается, когда размышляют о событиях прошлого, об ошибках и неудачах, которые помнит прежнее поколение.

Молодые промышленники Германии честно стараются идти в ногу с современным миром, как мы его представляем. Они надеются на Европейскую Федерацию, а не вспоминают с тоской империализм и нацизм. Было бы грубой ошибкой применять к ним бессмысленные штампы вроде «история повторяется» и «они снова это проделают». Мир на земле во многом зависит от понимания тех сил, которые действуют в Германии и которые предсказывают лучшее будущее.

Насколько я мог заметить, новое поколение германских промышленников надеется на объединение всех стран Европы ради великой, искупительной идеи. Страстная надежда на новую объединенную Европу, вдохновляющая молодых немцев во всех сферах жизни, обеспечивает позитивный ответ на деструктивные опасения, что возрождение Германии может стать прелюдией к новой войне.

Глава 14

Америка и ФРГ

Приведенные в этом обозрении факты показывают, что большую часть лидеров германской промышленности скорее можно обвинить в преступном попустительстве, чем в сознательном пособничестве преступлениям Гитлера. Воистину, дорога в ад вымощена благими намерениями!

Пребывая в самодовольной уверенности, что уж мыто самоотверженно боролись бы с бесчеловечным режимом, случись такое в нашей стране, мы позволяем себе возложить моральную вину на тех промышленников, что помогали Гитлеру или проявили недостаток твердости, чтобы противостоять ему, когда это было еще возможно. Однако упомянутые здесь факты не дают нам права утверждать, что германские промышленники сознательно и намеренно помогали Гитлеру захватить власть; что они видели в Гитлере нового Железного канцлера, который разгромит профсоюзы; что германские короли железа и стали жаждали войны и вступили в сговор с Гитлером с целью ее развязывания и что они не сопротивлялись произволу нацистов.

Не будет лишним еще и еще раз напомнить, что в 1932–1933 годах заявления и действия Гитлера сильно отличались от тех, которые он высказывал и осуществлял в 1934 году, после путча Рёма и особенно после кончины Гинденбурга, не говоря уже о злосчастном правлении фюрера. Мало кто из исторических личностей мог сравниться с Гитлером в его способности столь коварно и виртуозно обмануть стольких людей и направить добрые намерения по «худой дорожке».

Как нам, американцам, относиться к стране, с которой мы дважды сходились в смертельной борьбе, но которой удалось дважды возродиться из пепла? Как оценивать германскую индустрию и ее лидеров?

Прежде чем ответить на эти вопросы, следует назвать препятствия, стоящие на пути к искреннему примирению Соединенных Штатов с Западной Германией. Эти препятствия можно обозначить следующим образом:

различные подходы к оценке действий немцев и к политике других стран Запада;

ложное представление о том, что до падения кайзеровской империи в 1918 году Германия совершенно не знала демократии;

акцент на преступлениях Германии в прошлом вместо привлечения внимания к ее взглядам на будущее, внушающим оптимизм;

непонимание страхов и сомнений немцев.

Мерила оценки Германии, применяемые самозваными борцами против третьей мировой войны и им подобными, настолько отличаются от тех, с помощью которых оценивают другие страны, что по сравнению с предполагаемой угрозой, исходящей от Германии, опасность коммунизма представляется ничтожной. То, что в некоторых странах проявление патриотизма считается достойным восхищения, в Германии воспринимается как опасное доказательство национализма. Антикоммунистов называют фашистами. Правые партии, которые где-то именуются «консервативными», на немецкой почве становятся «националистическими». Производство оружия, химических и взрывчатых веществ фирмами «Дюпон», «Ремингтон Армс», «Шнейдер-Креозотс», «Виккерс энд Армстронгс» и «Империал Кемикал Индастриз» удостаивается одобрения и похвал. Когда же изучением химии занимаются немецкие ученые, все кричат, что «проклятые химики» снова приступили к работе!

Почему стало возможным применение этих двойных стандартов? Если мы возьмем на себя труд обернуться назад, во времена Первой мировой войны, то обнаружим, что лорд Нортклиф, бесспорно талантливый пропагандист своего времени, в 1915 году ввел стереотип, которому с тех пор бездумно следовали многие публицисты. Вот что он утверждал: характер и духовные особенности немцев таковы, что Германия никогда не станет истинно демократическим государством; Германия столь долго шла путем абсолютизма и военной агрессии, что ей никогда – во всяком случае, на протяжении ближайших десятков лет – не убедить всех в своем искреннем намерении принять демократию. Более того, до 1918 года Германия попросту не имела ни малейшего понятия о демократии.

А что же говорят нам исторические факты?

В 1871 году Германский рейх был конституционной монархией, подобной, в частности, Бельгии, Италии и Австро-Венгрии. Она была гораздо более демократичной, чем русский царский режим, в союзе с которым Запад сражался против Германии в Первой мировой войне.

Реформа барона фон Штейна 1808 года предоставила германским городам обширные права самоуправления, которые действовали до 1933 года. Земли, в то время бывшие самостоятельными королевствами, представляли собой конституционные монархии с тех пор, как демократическое движение 1848 года подарило американскому народу Карла Шурца. Ганзейские города Гамбург, Бремен и Любек веками имели демократическую конституцию. В рейхстаге и в рейхсрате, то есть в парламенте земли, они имели статус городов-государств, как и другие 19 государств, в которых правили короли, принцы, великие герцоги и другие наследные властители. Все правители, от короля Пруссии (который одновременно являлся императором Германии) до принца маленького городка Липе, имели свои законодательные органы.

Волевым и энергичным президентам Америки случалось иметь слабых премьер-министров. Точно так же и в Германии властный князь Отто фон Бисмарк, прозванный Железным канцлером, был более убедительным статс-секретарем своего монарха в обращении с рейхстагом, чем Теобальд фон Бетман-Голльвег или граф Георг фон Хертлинг. Но даже Бисмарк действовал лишь в рамках конституции. В течение 20 лет он вел жесткую борьбу с рейхстагом империи, обязанной своим появлением и его усилиям. За этими ожесточенными идеологическими дискуссиями пристально следила германская нация. Даже сегодня мир помнит имена Людвига Виндтхорста, Августа Бебеля, Рудольфа Вирхова, Фридриха Даниэля Бассермана и Вильгельма Либкнехта благодаря тому, что они блестяще отбивали нападки Отто фон Бисмарка.

В Южной Германии имелись такие же признаки демократии, как в Дании, Норвегии, Швеции или Голландии. Вместе с тем Пруссия была известна как строго регламентированное государство, государство закона и порядка, чья бюрократия славилась своей компетентностью и отсутствием коррупции, а граждане воспитывались в духе железной дисциплины. Но при этом Пруссия была и колыбелью сильной социал-демократической партии, выдающиеся представители которой становились депутатами рейхстага и прусского парламента.

Таким образом, мы видим, что в Германии, как и в других европейских странах после Французской революции, действовали сильные демократические течения. Германский переворот 1848 года совпал по времени с переворотами в Бельгии, Франции и Австрии. Движение в сторону политического единомыслия в Германии происходило в то же десятилетие, что и в Италии.

Поэтому было бы неверно утверждать, что немецкий народ впервые узнал, что такое демократия, только после одновременного распада Германской и Австро-Венгерской империй. На самом деле немцы еще до 1918 года были прекрасно знакомы с парламентскими институтами и процедурами, хотя в практическом применении законов имелись определенные различия с принципами Америки и Британии. Однако многие страны, которые мы уверенно называем демократическими, на деле являются автократиями.

Демократические принципы настолько прочно укоренились в сознании немцев, что даже Гитлер не осмеливался открыто пренебрегать ими. Он только резко критиковал коррупцию и некомпетентность, которые, как он убеждал, достались народу в наследство от Веймарской республики. И стремился убедить население, что его режим представляет собой истинную демократию.

Мы должны избавиться от устойчивого представления о немцах как о нации, которой свойственна наследственная, врожденная, а потому и неистребимая неспособность к самоуправлению. Гитлеровский режим нельзя рассматривать как естественное историческое развитие германского общества, в основе которого лежат дурные и неискоренимые свойства нации. Скорее это был злосчастный период истории, вызванный экономическими трудностями и растущей угрозой коммунизма, во время которого демократии пришлось уйти в подполье, но лишь для того, чтобы возродиться сразу, как только рухнет авторитарный режим.

Для определения нашего отношения к Германии здравый смысл советует сосредоточить внимание на живых силах в федеративной республике, с которыми мы сможем сотрудничать во имя лучшего и более мирного будущего. У германской демократии солидное прошлое. Наше дело – признать этот факт без каких-либо предубеждений. Такое признание окажет огромную поддержку федеративной республике. Подавляющее большинство немцев стремятся к дружбе с Соединенными Штатами. Прием Конрада Аденауэра в США в 1953 году в качестве первого германского канцлера, посетившего нашу страну с официальным визитом, показывает, что это желание дружбы поддерживается и американцами. Давайте же скреплять эту дружбу, постоянно поддерживая конструктивные силы новой Германии.

Длительные дружеские отношения немыслимы без взаимного доверия. Поэтому необходимо раз и навсегда отречься от пессимистического взгляда на Германию, что внушается нам страхом и досадой. Не пессимизм, а оптимизм в сочетании с мужеством, решительностью и находчивостью – вот что нужно, чтобы между нашими странами установились прочные дружеские отношения. По-настоящему мы еще не подвергали испытанию силу оптимизма.

Что можно сказать о немецкой молодежи и ее надеждах на европейское единство? Разве в ней нет черт, внушающих оптимизм? Германская молодежь возмущается прославлением войны. Она энергично ищет связи с другими странами и народами. Молодые люди, приезжающие из Германии в нашу страну по культурному обмену, заслуживают самых высоких похвал. Разве это отрицательный факт для нашей оценки способности немцев к демократии? Мне известно, что наше неумение по достоинству оценить германскую молодежь с сожалением воспринимается немецкими промышленными магнатами, как и всеми теми, кто надеется на укрепление Федеративной Германии.

В нашем отношении к новой Германии, по моему мнению, слишком много различных оговорок. Такое впечатление, что мы готовы пойти на уступки Германии только в том случае, если она будет предоставлять все новые доказательства своего «обращения» в демократическую веру, если мы увидим явные изменения в умах и сердцах немцев. А после выполнения этих условий снова напомним немцам о совершенных ими в прошлом агрессиях и преступлениях против человечности и объясним, что мы можем лишь с трудом и на определенных условиях принять эти доказательства их демократического духа. Будто мы настроены вечно возвращать немцев на школьную скамью для дальнейшего обучения демократии.

Мы считаем себя христианским народом. Наша христианская вера повелевает нам проявлять терпение, понимать, что наш недавний противник пытается встать на ноги после сокрушительного удара. То, что за это короткое время уничтожены еще не все остатки нацизма, еще не значит, что мы должны потерять веру в новую Германию. Несправедливо ожидать столь быстрого и полного возврата к демократии после деспотического режима, когда тотальный и жесткий контроль подавлял общественное мнение. И недопустимо, чтобы пресса широко освещала малейшее отклонение от демократической морали, в то же время не уделяя внимания преданности и рядовых граждан принятой демократической форме правления.

Чем постоянно напоминать о проявлениях антисемитизма в Германии, было бы конструктивнее обратить внимание на договор, заключенный ФРГ с правительством Израиля, хотя он включает тяжелые финансовые обязательства со стороны Германии, и продолжающиеся усилия внутри Германии вернуть собственность евреев их законным владельцам.

Официальная политика новой Германии направлена на то, чтобы на деле доказать свое неприятие расовой вражды. 30 ноября 1952 года президент Теодор Хойс освятил мемориал в Белсене, где было замучено множество евреев. Вся Германия аплодировала его проникновенной речи, когда он, в частности, сказал:

«Мы, немцы, должны и научимся смело смотреть правде в глаза, особенно на земле, опустошенной и оскверненной человеческой трусостью. Наглая жестокость всегда трусливо увешивает себя карабинами, пистолетами и кнутами… когда надменно шествует, грозная и безжалостная, в окружении беззащитной бедности, болезни и голода.

Любой выступающий здесь немец должен. признать крайнюю жестокость преступлений, совершенных немцами в этом месте. Тот, кто вздумает их смягчить, приуменьшить или даже оправдать неправильно понятыми мерами в защиту интересов государства, будет сочтен дерзким оскорбителем.

В прошлом евреи подвергались различным преследованиям, что было следствием либо религиозного фанатизма, либо враждой и алчностью, порожденными социальной и экономической конкуренцией. После 1933 года вопрос о религиозном фанатизме не стоял… Социальные и экономические причины также не являлись основанием для жестоких убийств… И то, что подобные вещи происходили на территории нации, давшей миру Лессинга и Канта, Гёте и Шиллера, навлекло на нас стыд и позор. Никто, никто не в силах избавить нас от этого унижения».

Очень важно, что против этой речи в Германии не раздался ни один голос протеста – она ведь требовала ничего иного, как Безусловного Искупления.

Чем постоянно вызывать в памяти горькие события, разумнее было бы признать тот факт, что общественное мнение в Германии единодушно поддерживает внешнюю политику Аденауэра. На выборах в бундестаг 1953 года радикалы ни левого, ни правого крыла не получили ни одного места, хотя в голосовании приняло рекордное количество избирателей – 84,2 %. Социал-демократическая оппозиция выступает лишь против мер внешней политики Аденауэра, но не против ее целей и направления.

Тысячи безденежных и безработных немцев, сбежавших из Восточной, коммунистической Германии, являются живым доказательством, что для тевтонцев свобода так же дорога, как и для других западных народов. Мужество берлинцев показало, что германская столица, когда-то бывшая оплотом коммунизма, а позднее – нацизма, стремится навсегда избавиться от любой диктатуры, будь то левого или правого толка.

Истинная дружба также требует полного и честного признания собственных заблуждений и неудач с обеих сторон. Считаю нужным это подчеркнуть, так как в моих разговорах с представителями германской промышленности постоянно высказывалось опасение, что события прошлого могут помешать развитию истинно гармонических и доверительных отношений между новой Германией и Западом, и особенно со страной, с которой Федеративная Республика особенно хотела бы жить в мире, – с Соединенными Штатами.

Среди событий, о которых постоянно говорили германские магнаты, искренне желающие прочных дружеских связей, были следующие:

возобновление 29 мая 1933 года действия соглашений о приостановке выплат Германией репараций, хотя германская оппозиция утверждала, что, отказываясь их выплачивать, гитлеровский режим навлекает на себя смертельную опасность;

заключение 20 июля 1933 года Конкордата (договора) со Святым престолом, который стал предметом гордости нацистского диктатора;

безразличная реакция Великобритании и Франции на введение Гитлером воинской повинности;

подписание Великобританией в июне 1935 года морского договора с нацистским правительством;

молчаливое согласие европейских стран (за исключением словесных протестов) на отправку Гитлером 30 тыс. солдат в демилитаризованную область Рейнланд[78];

заключение в Мюнхене 30 сентября 1938 года договора о «Мире для нашего поколения» британским премьер-министром Невиллом Чемберленом с одобрения французского премьер-министра Эдуарда Даладье – договора, жертвой которого стала Чехословакия;

американское требование безоговорочной капитуляции в 1945 году, в результате которой Германия полностью утратила свой суверенитет, – требование, которое вселило безнадежность и отчаяние в сердца все увеличивающегося количества немцев, присоединившихся к заговору о насильственном свержении Гитлера и его режима[79].

Но германские промышленники вспоминали и о катастрофическом выполнении плана Моргентау, который определенно замедлил восстановление германской экономики и оставил следы в некоторых областях германской индустрии и по сей день.

Стоит напомнить, что идея плана Моргентау исходила от Гарри Декстера Уайта по причинам, которые стали известными только теперь. 15 сентября 1944 года в Квебеке эту идею официально одобрили военные правительства Соединенных Штатов и Великобритании; план преследовал цель «превратить Германию в сельскохозяйственную страну». Хотя некоторые самые жесткие пункты плана впоследствии были отменены, идея создания «сельскохозяйственного государства» частично получила выражение в приказе Комитета начальников штабов американской зоны за номером 1067 от апреля 1945 года, а также в решении Потсдамской конференции от 2 августа 1945 года, подписанной тремя главными победителями. В чуть более смягченной форме она проявилась и в соглашении «Об уровне развития индустрии» от 26 марта 1946 года, подписанном Соединенными Штатами, Великобританией, Францией и Советским Союзом.

Президент Трумэн понял, что действие плана Моргентау и его более мягких вариантов создает слишком сложную проблему, чтобы с ней могла справиться одна правящая партия. Поэтому он убедил бывшего президента Герберта Гувера организовать Экономическую миссию в Германию и Австрию.

Когда суровой зимой 1947 года наш государственный деятель почтенного возраста прибыл в Германию, там происходила настоящая оргия демонтажа промышленных предприятий и прочих технических сооружений. Мир не видел ничего подобного этому. Все четыре оккупационные власти виновны в грабеже, присвоении под предлогом выплаты репараций и закрытии предприятий, которые никак нельзя было отнести к числу важных для германской экономики или представляющих угрозу миру. Голоса тех, кто возражал против этих действий, не были услышаны. Одновременно проводилась декартелизация, причем с таким неистовством, что мистер Губер решил предпринять действенные меры, чтобы ввести нашу экономическую политику в Германии в какие-то приемлемые рамки, в результате чего появился Антитрестовский закон Шермана.

По возвращении в Америку Герберт Гувер составил доклад, который положил конец всей этой экономической бессмыслице. Германская индустрия с благодарностью вспоминает его роль в оздоровлении экономической ситуации. Вообще его имя почитается немцами как ни одного другого американца.

Память о допущенных союзниками ошибках, особенно о деятельности фанатичных приверженцев плана Моргентау в американском военном правительстве, еще жива в памяти германских промышленников, и сейчас, когда на конференциях высшего уровня обсуждается дальнейшая судьба Германии, они затаив дыхание ждут окончательного решения. Они надеются, что Соединенные Штаты правильно воспользуются своим огромным авторитетом с тем, чтобы все нации, включая Германию, могли полагаться на традиционно присущее этой лидирующей нации чувство справедливости.

В этой книге я пытался рассеять мифы, легенды и искажения, затрудняющие понимание истинных событий прошлого. Мою веру в Германию как важного и необходимого члена западного сообщества значительно укрепили факты, установленные во время предпринятого мной исследования.

Примечания

1

Фактически в то время в Германии было 36 политических партий, но лишь 12 из них удалось выбрать депутатов в народный парламент. (Здесь и далее примеч. авт., кроме примеч. пер.)

2

Kumpel (нем.) – шахтер, горняк (разг.).

3

Буквально это слово означало владельцев промышленных предприятий, чьи высокие трубы «усеивали» весь Рурский район.

4

Pounds N.J.G. The Rur. Bloomington, Ind.: Indina University Press, 1952. P. 135.

5

Keynes J.M. The Economic Conseqюuences of the Peace. New York: Harcourt, Brace & Howe, 1920. P. 16.

6

Bullock A. Hitler, a Study in Tyranny. London: Odhams Press Limited, 1952.

7

9 августа 1932 г. пятеро нацистов хладнокровно расстреляли в деревне Потемпа, Силезия, коммуниста Питрзуха. Само по себе убийство никого не поразило, однако, когда Гитлер направил убийцам одобрительную телеграмму, оно вызвало широкий резонанс в обществе.

8

Lobe P. Erinnerungen eines Reichstagsprasidenten. Berlin-Grune-wald; Arani Verlags-G.m.b.H., 1949. S. 147.

9

«Стальной шлем» (Stahlhelm) – консервативная партия ветеранов войны, сравнимая с Американским легионом; «Рейхс-баннер» – боевая организация защитников Веймарской республики и ее знамени.

10

Военный трибунал № IV, Дело V. Заседание 28 августа 1947 г., с 9:30 до 12:30. Перекрестный допрос свидетеля Якоба Райхерта адвокатом Отто Кранцбулером.

11

Невилл Чемберлен гордо уверял, что никогда не читал «Майн кампф», хотя мог приобрести эту работу в английском переводе.

12

На Нюрнбергском процессе Функа судили как военного преступника и приговорили к пожизненному заключению.

13

Berndorff H.R. General zwischen Ost und West. Hamburg: Hoffmann und Campe Verlag, 1952. S. 218.

14

Schacht H. Account Settled. London: G. Weidenfeld & Nicolson, 1949.

15

Proceedings. Vol. XXXIII. P. 531–533.

16

Идея Гинденбурга относительно президентского кабинета была отчасти аналогичной американской системе, при которой после утверждения членов кабинета министров конгрессом они подчиняются президенту, а не законодательной власти. В большинстве европейских парламентов члена кабинета можно объявить лишенным доверия, после чего он автоматически уходит в отставку. В прежнем германском рейхстаге Веймарской республики члены коалиционного кабинета обычно подчинялись распоряжениям своих партий.

17

«Общность интересов промышленности красильных материалов». (Примеч. пер.)

18

Официально оно называлось Общество по охранению общих хозяйственно-политических интересов Рура и Вестфалии. Но вскоре для краткости его стали называть Обществом с Длинным названием (Langnamverein). (Примеч. пер.)

19

Thyssen F. I paid Hitler. London: Hodder and Stoughton, Ltd., 1941, Published in conjunction with Cooperative Publishing Company, New York. P. 87.

20

Dietrich O. Mit Hitler an die Macht. Munich: Eher Verlag, 1934.

21

Thyssen F. Op. cit. S. 101.

22

13 марта 1932 г. немецкому народу нужно было выбирать из основных претендентов на пост либо Гинденбурга (на второй срок), либо Гитлера; третьим кандидатом был коммунист Эрнст Тельман. Гинденбург, чтобы опередить Гитлера, не дотянул 0,4 % до абсолютного большинства голосов, которое требовалось по Веймарской конституции. Второй тур был назначен на 10 апреля, и на этот раз за Гинденбурга проголосовало 57 % избирателей. В это время такие фигуры, как Брюнинг, фон Шлайхер, Гугенберг и даже фон Папен, считались способными если не остановить продвижение к власти Гитлера, то хотя бы замедлить его.

23

Фридрих Миноукс, банкир, а позднее оптовый торговец углем, в 20-х годах был генеральным директором концерна «Штиннес» и был избран Людендорфом в качестве кандидата на пост председателя «директората», который должен был работать в Веймарском правительстве. Но Миноуксу не пришлось занять этот пост. К октябрю 1923 года он прекратил свою связь со Штиннесом.

24

Heinrichsbauer A. Schwerinndustrie und Politic. Essen-Kettwig: West Verlag, 1948. S. 39, 40.

25

Poensgen E. Hitler und die Ruhrindustriellen: Ein Rückblick. Брошюра в 11 страниц, предназначенная для ознакомления среди ограниченного круга лиц.

26

Франц Хайлер отвечал за розничную торговлю после того, как в феврале 1934 года торговля и промышленность были разделены на имперские группы (отрасли экономики).

27

Вальтер Гёрлиц и Герберт А. Куинт в своей книге Adolf Hitler – eine Biographie (Stuttgart: Steingruben Verlag, 1952. S. 279) упоминают Детердинга только как одного из многих людей, оказывавших Гитлеру поддержку.

28

Фредерик М. Сакетт, бывший республиканский сенатор от штата Кентукки, был президентом миссии Герберта Гувера в Германию с 1929 по 1933 г. Скончался в 1941 г.

29

Heiden K. Adolf Hitler; Das Zeitalter der Verantwortungslosigkeit: A Biography. Zurich: Europa Verlag, 1936. S. 286, 312.

30

Двое из них, Курт Понджер и Отто Вербер, позднее были арестованы в Вене, обвинены как советские шпионы и спешно отправлены в Америку. Они были приговорены к длительным срокам тюремного заключения.

31

Die politischen Anklagen gegen die deutschen Industriefuhrer. Для ознакомления ограниченного круга лиц.

32

У меня есть определенные причины считать, что так называемым «помощником» был не кто иной, как Ксавер Шварц.

33

Drucker P. The End of Economic Man. London: Guild Books, 1939. P. 35.

34

Stechert K. Wie war das moglich? Der Ursprung des Dritten Reiches in historischer Beleichtung. Stockholm: Berman-Fischer Verlag, 1945.

35

Международный военный трибунал. Дело VI. «ИГ Фарбениндустри».

36

Цитируемое произведение. С. 257.

37

Gobbels J. Von Kaiserhof zur Reichskanzlei. Munich: Eber Verlag, 1934. S. 200, 225.

38

Ф е з е р б е д д и н г (от англ. feather + bed – «пуховая кровать») – поставленное профсоюзом или государством условие перед организацией/работодателем о том, чтобы определенное количество сотрудников продолжало работать в ситуации, когда работников больше чем необходимо, они получают низкую зарплату и выполняют мизерные объемы работы. Фезербеддинг используется как средство против безработицы. (Примеч. пер.)

39

Г о м п е р с С э м ю э л – председатель Американской федерации труда с 1882 года. (Примеч. пер.)

40

Центральное общество сотрудничества ремесленных и промышленных работодателей и рабочих Германии. (Примеч. пер.)

41

Stampfer F. Die ersten vierzehn Jahre der Deutschen Republic. Offenbach/Main: Bollwerk Verlag; Karl Drott; 1947. S. 609.

42

Heinrichsbauer A. Op. cit. S. 64.

43

Wheeler-Bennett J.W. Hindenburg the Wooden Titan. London: Macmillan and Co., Limited, 1936. P. 428.

44

Papen F. von. Memoirs. London: Andre Deutsch, 1952. S. 226.

45

Was Hitler besser wusste, редакторская статья от 23 сентября 1952 года в указанной газете, выходящей во Франкфурте-на-Майне.

46

Кому это выгодно? (лат.) (Примеч. пер.)

47

Аналог русской поговорки «Лес рубят – щепки летят». (Примем. пер.)

48

Яркое описание церемонии по случаю открытия рейхстага, состоявшейся 21 марта в гарнизонной церкви Потсдама, см. уже упомянутую книгу Алана Буллока, с. 242–243.

49

Текст на английском заявления Гитлера взят из кн. Baynes N.H. The Speeches of Adolf Gitler. London; New York: Oxford University Press, I. P. 420.

50

Вскоре после назначения Гитлером на пост министра иностранных дел фон Нойрата он посетил американского посла Фредерика Сакетта и объяснил, что остался в правительстве по желанию президента Гинденбурга для того, чтобы не допустить на этот важный пост какого-нибудь нациста.

51

Гугенберг навлек на себя мировое осуждение меморандумом, который он тайно передал в прессу во время Всемирной экономической конференции в Лондоне в июне 1933 года, на которой он присутствовал в качестве члена германской делегации. В нем он заявил, что Германия будет вынуждена искать жизненное пространство в Украине. Министр иностранных дел фон Нойрат, глава германской делегации (в которой, важно отметить, рабочие не были представлены), потребовал его немедленного отзыва. Фюрер был рад избавиться еще от одного антинациста. Вместо Гутенберга он назначит другого капиталиста Курта Шмита, главу крупного промышленного концерна Мюнхена. Внутренне порядочный человек, Шмит оказался безвольной марионеткой правящего режима.

52

То есть тоталитарное государство.

53

Spruch und Begrundung im Spruchkammerverfahren gegen Dr. Fritz Thyssen. S. 17.

54

Lade (нем.) – сундук или любая другая емкость или помещение для сохранности вещей или ценностей. Название «Рурский сундук» должно было указывать с некоторой долей насмешки и зависти со стороны промышленников, не приглашенных в избранный круг крупнейших лидеров индустрии Рура, что эта группа тщательно хранит свои секреты.

55

Görlitz W.A., Quint Н.А. Op. cit.

56

Цитаты из интервью переведены на английский и взяты из книги на немецком языке «Das Archiv, Nachschlagewerk fur Politik, Wirtschaft, Kultur, September 1936. Издана Verlagsanstalt Otto Stollberg, Berlin.

57

Приведено в Sonntagsbote, Cologne/Speyer, February 3, 1952.

58

Генерал Томас был главным экономическим экспертом вермахта. Он сохранял независимость своих суждений и перед тевтонским диктатором Гитлером, и перед германскими промышленниками. Он даже осмелился произносить речи перед публикой и проводить пресс-конференции, определенно высказывая свое мнение, что Германия не может вести большую войну. В результате в октябре 1944 года он был арестован как пораженец. Приговоренный к смерти в Дахау, он избежал казни только благодаря прибытию американских войск в апреле 1945-го. Затем им занялись американские следователи и отправили его самолетом в Италию, сначала на остров Капри, а затем в Аверсу, оттуда в Версаль, а после обратно во Франкфурт-на-Майне, где его задержали как военного преступника и выслали в Висбаден. Из-за ухудшения здоровья его отправили в офицерский госпиталь в Фалькенштейне, в горном массиве Таунус. Там он написал работу из пятнадцати страниц, озаглавив ее Gedanken und Ereignisse («Размышления и события») и пометив рукопись «Фалькенштейн, 20 июля 1945 года». Он умер в госпитале 29 декабря 1946 года.

59

Фриц Тодт, инспектор строительной отрасли в Германии, затем министр вооружения и боеприпасов, погиб в авиакатастрофе в 1942 году. Его преемником стал любимый архитектор Гитлера Альберт Шпеер, приговоренный как военный преступник в Нюрнберге к 20 годам заключения.

60

Taylor T. Sword and Swastica. New York: Simon and Schuster, 1952. P. 323.

61

В его эссе Um die Schuldfrage der deutschen Wirtschaft.

62

Видимо, Пёнсген говорит только о предприятиях, находящихся у него под контролем; разумеется, несколько оборонных предприятий изготавливали и бомбы.

63

Pounds N.J. Op. cit. P. 248.

64

Особенно «Нироста» и «Видья».

65

Lehmann-Russbiildt O. Deutsche General-Feldmarschalle und ihr General-Geldmarschall. Berlin; Grunewald: Schriftenreihe der deutschen Liga fur Menschenrechte, 1953. S. 16.

66

Heuss T. Robert Bosch – Leben und Leistung. Stuttgart; Tubingen: Rainer Wunderlich Verlag, 1946. S. 369.

67

Возможно, Томас имел в виду речь Геринга, произнесенную им в Штутгарте в августе 1937 года перед руководителями германских самолетостроительных компаний, в которой он в общих чертах намекнул, что их продукция может сыграть важную роль в будущей войне, к которой они должны готовиться. Однако дальше этого намека он не пошел.

68

Thomas G. Die Schuldfrage der deutschen Wirtschaft.

69

Официальное принятие четырехлетнего плана означало конец отчаянной борьбы Шахта за предотвращение ужасных последствий некомпетентной экономики нацистов. Геринг делал вид, что поддерживает Шахта, однако под давлением партии говорил о делах в экономике в гораздо более решительном тоне. В 1937-м Шахт доложил Гитлеру, что он обеспечил предоставление необходимых иностранных кредитов для перевооружения Германии, и на этом основании просил разумного финансирования. Гитлер ничем не поддержал Шахта. Геринг, полгода назад назначенный руководителем четырехлетнего плана для экономической самостоятельности, заявил Шахту, что ему необходимы некоторые предприятия, принадлежащие Шахту. Он нарисовал такую оптимистичную картину развития этих предприятий, что Шахт не только с готовностью согласился их уступить, но уехал из Берлина в Баден-Баден в радостном настроении, полагая, что будет реально руководить выполнением четырехлетнего плана. На следующее утро он узнал из газет, что отныне боссом германской экономики является Геринг. Кстати, успех Шахта с получением иностранных кредитов сбил с толку тех промышленников Рура, которые еще не смирились с нацистским режимом.

70

Nürnberg Documents, 1, 961 – PS.

71

Трибунал IV. Дело V. Т. III.

72

Bullock A. Op. cit. P. 707.

73

Нюрнбергские документы. Ч. XVII. С. 35.

74

Это шутливое название мотоцикл получил благодаря тому, что его обладатель катал на нем свою возлюбленную или невесту.

75

Газета «Рейнишер Меркур» от 20 февраля 1953 года.

76

Blätter der Freiheit. Bad Nauheim, Vita Verlag.

77

Aussprache (нем.) – буквально: обмен мнениями, разговор, беседа, прения. (Примеч. пер.)

78

Немецкий историк Вальтер Гёрлиц в совместной работе с Гербертом А. Куинтом «Адольф Гитлер – биография» описывал ситуацию следующим образом: «1936 год был самым важным периодом германского перевооружения. Вооруженные силы были разбиты на учебные подразделения и группы инструкторов, новые корпуса и дивизии только формировались, военная авиация и танковые полки существовали в основном только на бумаге. Было доступным только небольшое количество легких танков модели 1, оснащенных каждый двумя пулеметами… Во время поездки из Кёльна в Берлин в специальном поезде он [Гитлер] признался приближенным кругам, что он никогда не испытывал такого страха, как в первые дни оккупации Рейнланда. Если бы французы тогда напали, он потерпел бы величайшее политическое поражение. У него не было ни одной бригады, чтобы остановить угрозу войны».

79

Наша администрация так стремилась представить виновной в военных преступлениях целую нацию мировому общественному мнению, что вышестоящие цензоры запрещали даже упоминание о германском Сопротивлении. См. Rothfels H. The German Opposition to Hitler. Chicago: Henry Regnery Company, 1948. P. 40.

Content

Луи Лохнер
Кровавый контракт. Магнаты и тиран: Круппы, Боши, Сименсы и Третий рейх

Предисловие

Глава 1 Беспорядки и апатия начала 30-х годов

Глава 2 Отношение к Адольфу Гитлеру

Глава 3 Главные фигуры германской индустрии

Густав Крупп фон Болен унд Гальбах

Карл Дуйсберг

Карл Бош

Роберт Бош

Фридрих Флик

Альберт Фёглер

Эрнст Пёнсген

Пауль Ройш

Герман Бюхер

Карл Фридрих фон Сименс

Фриц Тиссен

Глава 4 Речь Гитлера в Клубе индустрии

Глава 5 Германская индустрия и финансы гитлера

Глава 6 Германские промышленники и профсоюзы

Глава 7 Кратковременное политическое согласие

Глава 8 Насильственное приобщение индустрии к господствующей идеологии

Глава 9 Разочарование в Германии, одобрение за границей

Глава 10 Хотели ли войны германские промышленники?

Глава 11 Соглашательство и сопротивление

Глава 12 Рабская рабочая сила, разрушение и политика выжженной земли

Глава 13 Куда идет германская промышленность?

Глава 14 Америка и ФРГ

Примечания