Лев Алексеевич Исаков

Русская война: Дилемма Кутузова-Сталина

Издание 2-е; Дополненное; В авторской редакции

В 2013 году монография РУССКАЯ ВОЙНА: ДИЛЕММА КУТУЗОВА-СТАЛИНА ЗАНЯЛА 1-Е МЕСТО ПО ПОПУЛЯРНОСТИ исторических русскоязычных изданий в государстве Израиль, выйдя на 15-е место в общем составе 1289 наименований реализованных произведений русской литературы.

Президентская Библиотека Республики Беларусь приобрела книгу РУССКАЯ ВОЙНА: ДИЛЕММА КУТУЗОВА-СТАЛИНА.

В Российской Федерации книгу приобрели:

• Библиотека РАН.

• Государственная Публичная Историческая библиотека России.

• Российская национальная библиотека/СПб/.

• Научная библиотека Московского Гос. Университета им. М.В.Ломоносова.

• Научная библиотека Московского университета им. С.Ю.Витте.

• Научная библиотека Иркутского университета.

• Государственная универсальная научная библиотека Красноярского края.

• Омская областная научная библиотека им. А.С.Пушкина.

• Новгородская Областная Научная Библиотека.

• Псковская универсальная научная библиотека.

• МЦБС им. М.Ю.Лермонтова/СПб/.

• Вятская областная библиотека им. А.И.Герцена.

Всемирная каталожная система OCLC WorldCat извещает о приобретении книги своими корпорантами

1. The British Library, St. Pancras, London, NW1 2DB United Kingdom

2. Library of Congress, Washington, DC 20540 United States

3. Dartmouth College Library, Hanover, NH 03755 United States

4. Harvard University, Harvard College Library, Cambridge, MA 02139 United States

5. Yale University Library, New Haven, CT 06520 United States

6. Columbia University In the City of New York, Columbia University Libraries, New York, NY 10027 United States

7. New York Public Library, New York, NY 10018 United States

8. New York University, Elmer Holmes Bobst Library, New York, NY 10012 United States

9. University of Pittsburgh, Pittsburgh, PA 15260 United States

10. Duke University, Duke University Library, Durham, NC 27708 United States

11. University of Chicago Library, Chicago, IL 60637 United States

12. University of Illinois at Urbana, Champaign Urbana, IL 61801 United States

13. University of Arizona, Tucson, AZ 85721 United States

14. UC Berkeley Libraries, Berkeley, CA 94720 United States

15. University of Toronto Libraries,130 George Street, Toronto, ONM5S 1A5 Canada

Кроме того книга объявлена в каталогах: Библиотеки Университета штата Индиана/Блумфилд/; Библиотеки Университета штата Миннесота /Миннеаполис/.

Предуведомление Редактору и Читателю, взятое из текста

Уважаемый читатель, если бы ход исследования соответствовал логике простого утверждения – «… кратчайшее расстояние из пункта А в пункт Б…» – скучно было бы жить! Я начал работу «Дилемма Кутузова – Сталина» в умозрении Дилеммы Сталина, соединяя с ней построения МИ. Кутузова, как сравнительный и относительно ясный материал; обернулся к ней как к истокам для прояснения некоторых историософских посылок, как к более нейтрально-отстраненной; неожиданно и с большим интересом обнаружил, что как таковая, сама по себе, она не менее, а даже более затенена, размыта, впаяна в тьму-толщь, нежели «логизированный выбор» великого горца; нашел, что она менее «навязана» и более «выбрана», менее «возникла» и более «создана», т. е. имеет более артистический и мастерский характер, нежели коллизия 1941 года, т. е. полагает в себе нечто более возвышенное, нежели постижение «осознанной необходимости»; обнаружил на основе ее материала, что сама по себе эта коллизия – аберрация, «евразийская дилеммичность», возникает как результат переноса европейских мерок на бесконечно превосходящий их мир пространства и духа.

Поэтому если придерживаться развитию-движению исследования, а не логике хронологической последовательности, то чтение работы, вопреки порядка названия и самомнению издателей, должно быть следующим:

1) Сталин

2) Кутузов

ОТЗЫВЫ (самый дорогой для меня)

Варенников Валентин Иванович/Неповторимое/Книга 7/Часть 11/Глава 1

В журнале «Слово» (2002, № 2) помещена статья историка Льва Алексеевича Исакова. Это анализ деятельности Сталина с глубокими и философскими выкладками. Статья касается предвоенного и начального периода войны. Меня она порадовала не только тем, что наши взгляды с автором совпадают, но он, автор, обладая уникальным материалом и личным даром, классически все это подал читателю.

Входя мысленно в контакт с Исаковым, я разделяю его два принципиальных положения (и это новое слово в историографии)…

Герой Советского Союза, генерал армии Валентин Варенников

Президент Российской ассоциации Героев Советского Союза, Героев России и кавалеров ордена Славы трех степеней.

Глава 1. Гений Сталина – О великой сверхзадаче 1941 года

Перечеканиваю монеты

Диоген из Синопы

Две войны в российской истории, 1812–1813 гг. и 1941–1945 гг., удостоились великой чести быть провозглашёнными Отечественными. Их сближает и значение в национальной судьбе евразийских народов, и многие внешние детали и обстоятельства, да и некоторый совпадающий внутренний смысл событий.

Они – явления международные, особенно вторая, и глубоко национальные, интимно-тайные; прокатившиеся в громе – и тишине, в явленности – и мраке.

Можно сказать, мы так и не знаем, даже привлекая художественно-психологический гений Льва Толстого и изумительную военную одарённость Карла Клаузевица, величайших мыслителей тайны духа и Молоха войны, писавших о 1812 годе, – что думал и положил в своей душе М.И. Кутузов на Бородинском поле, с чем он ехал к армии за пару недель до того и какой мерой оценивал он события, когда гнал и щадил, истреблял и пособлял Наполеону на страшной Смоленской дороге, уничтожал дивизии и корпуса, губил тьмы и тысячи к выпускал последний десяток, сотенку, конвойчик.

Мы не разгадали даже очевидных, наяву и зримо поставленных загадок 1812 года:

– причины выдвижения Шевардинского редута на Бородинском поле;

– явную нецелесообразность распределения сил между Барклаем и Багратионом;

– и наконец, в связи с этим, как же всё-таки собирался осуществить «своё» сражение М.И.Кутузов без вмешательства провидчества Наполеона и насколько французский военный гений нарушил эти замыслы, и нарушил ли вообще, если оно состоялось и имело обескураживающий результат.

Великий военный мыслитель, замечательный умница гегелевского типа Карл Клаузевиц, подводя итоги исследования войны в своей работе «1812 год» и с научной добросовестностью установив и доказав, что действия русского главнокомандующего были зачастую неправильны, в основном неглубоки и нередко хрестоматийно ошибочны, завершает её ёрнической фразой, показывающей его превосходство как исследователя и честного наблюдателя над ослеплёнными собственными построениями педантами-критиками «…Но если в результате этих ошибочных действий Наполеон потерял 450 тысяч войска, всю конницу и артиллерию и вернулся в Европу едва с 10–12 тысячами боеспособной массы, значит Кутузов поступал правильно, даже и вопреки стратегии».

Мы крайне мало осознали М.И.Кутузова в единстве разнородного богатства всей его деятельности; где и когда он поступал не как европейски образованный генерал, а как мудрый старец-вождь, знающий своё беспокойное племя (о чём очень проницательно пишет Клаузевиц «с точки зрения стратегии Бородино было поражением – Кутузов объявил о победе, и, учитывая воздействие его манифеста на общество, надо признать, он лучше знал свой народ»); мы только нащупываем и мямлим, что в действиях великого старика был не только военный, но и политический смысл, без вскрытия и оценки которого нам не ясна вполне вся картина войны; мы не знаем, как сказалась на них Павловская доктрина русско-французского альянса начала 1800-х годов, одним из немногих преданных сторонников императора – творца которой был М.И.Кутузов – мы не знаем многого!

Но главное содержание военной драмы лета 1812 года установлено и очевидно – используя территориальный фактор, обеспеченный глубоким укрытием жизненно важных национальных центров внутри государства и нечувствительностью феодально-сословного населения к буржуазно– либеральной пропаганде, раскатать французскую армию по великой восточно-европейской равнине среди враждебного ей по духу (вспомните рассказ Стендаля «Штурм редута», который интендантом Анри Бейлем прошел кампанию 1812 г.), вере, языку, обычаям, темпераменту населения, завлекая вглубь страны и там обрушить на неё, ослабленную непосильной коммуникационной линией, решающий удар. Об этом говорил в 1811 году Александр I Коленкуру, это знал и явил в своих действиях разумный и твёрдый М.Б.Барклай-де-Толли, это тем более было близко М.И.Кутузову, в своей военной практике, ещё в пору Австрийского похода обнаружившего особое дарование к использованию времени и пространства – это в тесной– то Европе! Теперь у него был в распоряжении весь Евразийский континент…

И только одна заноза впилась в фалду его сюртука и в сердце – Москва! И он её вырвал – только когда? После потери Смоленска? Или только после Бородина? Было ли оно ритуальной гекатомбой или чем-то более великим, утверждением в национальном самосознании традиции «За Москву враг всегда платит!»; или преобладали чисто военные соображения, привлекая внимание Наполеона перспективой генерального сражения, увлечь его к одному пункту, скрыв другие цели и возможности, оторвав от опасных, по начальному превосходству завоевателя, действий на периферии – ведь по итогу из 600-тысячной армии в августе активно действовали где-то 160–180 тысяч, а потом и менее 100 тыс… Крылья замерли и опали, что полностью освободило Витгенштейна и Чичагова для выхода на коммуникации основной московской группировки Наполеона… А может, и всё вместе – но общий смысл событий был очевиден!

***

Грандиозная драма 1941-45 гг. была бесконечно выше, величественней, надрывно-предельней, – можно сказать, что все события Первой Отечественной, от неманской переправы утра 12 (24) июня до Малоярославского поля, отложились в её первом году – а впереди было ещё четыре…

Но как мало, смутно, несообразно непропорционально знаем мы о смысле этого первого года в отношении той чудовищной горы фактов едва ли не о каждой минуте этих дней лета – осени 1941 г. Ошеломляющий поток событий не прояснен, не упорядочен, не вскрыт в основе своего стержня, той единой пронизывающей ноты, что касается содержания всех событий и, неуловимо гениальная, меняет их смысл относительно внешней данности и приводит к итогу, ещё более обескураживающему, чем Бородино. Мы были несомненно и безусловно поражены летом 1941 года, наша кадровая армия мирного времени, в значительной своей массе с двух-трехлетней выучкой, многочисленная, добротная, богато снабжённая техническими средствами была разгромлена, а соотношение потерь убитыми и пленными (800 тыс. – ЗЗОО тыс.) – классический, хрестоматийно затасканный показатель надлома воинского духа – прямо свидетельствовал о далеко зашедшем пораженчестве (сравните Бородино 1812 года – 43500 убитых и 1000 (!) пленных). Далее уже были истребительные батальоны, ополчение… и вдруг чудо 4–6 декабря, когда войска, терпевшие поражения при полугора-двухкратном превосходстве громят равного и даже большего по численности неприятеля, когда в хаосе выступила воля, а безумная буря опала, открыв завершающий неожиданный итог.

Что было тем фактором, вокруг которого и за обладание которым происходила главная скрытая борьба, та невидимая коллизия событий, которая подводила к моменту, когда висящее на сцене в 1-м акте ружьё выстрелило в 4-м?

Можно сказать, что всё написанное о 1941 годе есть просто «бессмысленная» регистрация событий, что было там-то и там-то в то-то и то-то время, а бессильное теоретизирование, скорее раздражает своей беззубостью, лучше уж простая констатация фактов типа «что дождь идёт летом, а снег зимой», она, по крайней мере, показывает зияющую пустоту обобщений, подвигая на более глубокие размышления, нежели те, что есть в наличии, те, что, не проясняя смысла события, топят его в глубине пустословного моря.

Да, Великой Отечественной не повезло – её не живописал Лев Толстой, в её хитросплетениях не разбирался Клаузевиц, её скорее брали количеством, а не качеством авторов; отечественная историография находилась на откупе у сонма узурпировавших её тему политиков, тянувших одеяло событий на себя, один под Киев, другой на Малую землю; западная историография старательно-пристрастно замалчивала, боясь раскрыть её значение во всемирном масштабе более, нежели естественных аберраций и бессмыслиц отрабатываемой концепции всемирно-исторического процесса 40–50 гг., возникавших вследствие неучёта её фактора (характерно название американского сериала о Великой Отечественной войне в 1980-х годах «Эта неизвестная война на Востоке»).

Но та дикая галиматья, в которой оказалась отечественная политика и история в конце 20-го века, та явленная нам картина Бедлама всех институтов и идеогем настоятельно требуют историософски, а не исторически, то есть с точки зрения того, что было истиной в отличие от того, что представлялось истиной когда-то для участников событий, осмыслить подоплёку драмы лета 41-го года, когда накренилась вся великая плита евразийской государственности и цивилизации, в обретении столь нужных нам уроков и ориентиров в условиях её нового крушения.

Кто был в центре событий 1941 года? Кто был Александром I и Кутузовым, Политическим лидером и Национальным главнокомандующим в одном лице? Кто был сознательным дирижёром или бессознательным какофонистом той мелодии, что разыгрывалась над великой восточно-европейской равниной? – Иосиф Сталин!

Именно от него как от центра надо исходить в попытке уловить смысл событий, здесь, вокруг него, они сгущались, стягивались, бугрились в шаржированной обобщённости, отсюда уходили, ослабевая и индивидуализируясь.

Какую главную для себя задачу решал и, как показывает итог войны, решил И.В.Сталин в отчаянные дни лета 1941 года? Что было для него тем рычагом, ухватившись за который он полагал изменить ход событий, – о чём никогда не говорил, не называл, и только изредка обрывал слишком назойливых комментаторов своих действий после войны, и особенно тех из них, кто проводил тождество его стратегии 1941 года кутузовской линии 1812-го – эта столь подходившая к утверждавшемуся стереотипу «величайшего полководца всех времён и народов» побасенка, кажется, его особенно раздражала, известно его высказывание, которое по смыслу её перечёркивает «наше отступление было не следствием свободного выбора, а тяжёлой необходимости».

Чтобы сделать какой-то вывод или, по крайней мере, отбросить кое-что из набравшейся исторической шелухи, особенно последних лет, следует рассмотреть хотя бы главные обстоятельства, предшествовавшие 1941 году, объективно или субъективно повлиявшие на принимаемые тогда решения и проводимые действия, – иные из них уже сами отбросят часть вороха околонаучных домыслов.

Зададимся и ответим на несколько вопросов.

***

Была ли для Сталина 2-я Мировая война неожиданной в общем плане?

Позвольте напомнить в век дилетантов с лагерно-математическим, танково– идеологическим и органо-философским образованием, в настоящее время предъявляемыми обществу как «историки», на худой конец как «мыслители» ряд прописных для цензового профессионального преподавателя курса гражданской истории фактов генезиса 2 Мировой войны.

1915 год – в секретном меморандуме членам кабинета министр иностранных дел Великобритании лорд Э.Грей доводит до сведения коллег, что целью Англии на послевоенный период является безусловное недопущение России к Черноморским проливам, только что ей обещанным. Это делало неизбежной военную схватку между двух держав в обозримом будущем. Даже слабая, трусливая итальянская буржуазия, «не допущенная» после войны на Балканы и в Африку, ответила Англии и Франции Бенито Муссолини и войной – тем более неизмеримо более могущественная российская буржуазия. Новый раскол мира был заявлен.

1916 г. – Германский Генеральный Штаб (знаменитый. Большой Штаб Мольтке и Шлиффена) приходит к выводу, что изменившиеся цели Германии – слом национальных суверенитетов в Европе и установление безусловного германского преобладания – не могут быть достигнуты в идущей мировой войне и необходима еще одна всемирная схватка. Нельзя не восхищаться непреклонной последовательностью этих парней – ещё не кончена одна война, гремит тысячеголовая артиллерия на Сомме – а они планируют новую! Да что там планируют – начинают готовить! После войны победители были очень озадачены, обнаружив огромные высеченные штольни в скальных кряжах Лотарингии и непонятный канал, начатый постройкой в Бельгии. Только в 1945 году, когда все документы Большого Штаба стали доступны обозрению, открылось, что Лотарингские подземелья предназначались под стратегические накопительные склады боеприпасов 2-й мировой войны, а по бельгийскому каналу в её случае должна была быть подвезена сверхтяжелая артиллерия на баржах для организации береговой обороны и бомбардировок Англии.

1921 г. – В.И.Ленин, оценивая в канун Генуэзской конференции угрозу совместного выступления капиталистических держав против Советской России в случае неприятия ультиматума о долгах, устанавливает её беспочвенность, т. к. налицо глубочайший раскол западных стран, а отношения Японии и США на Тихом океане достигли такой степени антагонизма, что могут быть разрешены только войной.

1927 г. – Молодой капитан американской армии Д.Эйзенхауэр только что женившийся на очаровательной девушке и тяготясь небогатым офицерским жалованьем и службой в малярийных болотах Панамы, обращается с вопросом к своему начальнику, известному генералу Скотту, имеет ли перспективы армейская служба. Всю ночь при свете керосиновой лампы, расхаживая по палатке перед молодым офицером, маститый военачальник делает вслух оценку ситуации в мире и приходит к заключению – не позже 12 лет 2 мировая война неизбежна. Армейский опыт в этих условиях становится бесценным капиталом. Как известно, в 1939 году Д. Эйзенхауэр был единственным полковником американской армии, имевшим опыт управления бронетанковыми частями, что за 4 года подняло его от рядового старшего офицера до четырёхзвёздного генерала и главнокомандующего вооружёнными силами 12 государств в Европе!

1930 г. – Имперский генеральный штаб Великобритании не продлевает своего очередного моратория «10 лет без войны», признавая её реальную возможность.

1934 г. – Рейхсканцлер А.Гитлер ставит директиву перед военно-промышленными органами Германии начать непосредственную планомерную подготовку к войне, рассчитанную на 5 лет со сроком безусловной готовности на конец 1939 года, которой подчинить все ресурсы, организацию, пропаганду. Это решение бесповоротно – если война не начнётся в указанный срок, Германию ждёт финансовый крах в том же 1939 году.

Само разнообразие свидетельств, из разных лагерей, от разных лиц, на разных уровнях – от политического до бытового, – отвергает предположение, что для И.Сталина в стратегическом плане война была неожиданна.

Ещё одна особенность в этих свидетельствах – война признавалась реальностью, её предвидели и Ленин, и Скотт не на основе анализа межсистемных «коммунизм – капитализм», а, оценивая внутрисистемные противоречия капиталистического мира, т. е. она не могла быть остановлена единоличной волей СССР и не была ему генетически подконтрольна. Мог ли это не знать Сталин? Конечно, нет, вся его внешняя политика 30-х годов – восстановление концерта с «сытыми миролюбцами» старой Антанты. В этом и только в этом, в создании системы коллективной безопасности видел он гарантию предотвращения войны. И.Сталин и его креатура М.Литвинов, безусловно, различали «застрельщиков» и «заднескамеечников» военного сползания 30-х годов, «демократов» и «фашистов». Это не была только «линия Литвинова», их близость была больше общепризнанной, ещё с 1900-х годов, когда М.Литвинов осуществлял в боевой организации РСДРП(б) техническую, а И.Сталин организационную подготовку переброски оружия и проведения экспроприаций на цели революции, а позже сплочённо выступали против Л.Троцкого, который весьма проклинал Литвинова и Красина в своих мемуарах. В сущности, это было уже прямое сопоставление себя с одним из лагерей складывавшегося военного раскола мира.

Характерный эпизод 1936 года. 18 июля 1936 г. начался фашистский мятеж против правительства буржуазно-демократического Народного Фронта в Испании. Уже через несколько дней стало ясно, что за спиной мятежников стоят Германия и Италия. Скорее всего, Сталин знал это с самого начала – в середине 30-х годов для нас в Берлине и Риме не было тайн. В начале августа 1936 г. в Кремле состоялось крайне узкое совещание под председательством В.Молотова с участием И.Сталина, которое решало вопрос о целесообразности вмешательства в испанские события и возможных формах помощи ей. Общая политическая оценка была единой – Пиренейский полуостров становился испытательным полем фашизма, тем трамплином, откуда он начнёт свой прыжок на подрыв сложившегося равновесия в международных отношениях – и поражение его здесь, в самом начале агрессивного рывка, будет иметь самые благотворные последствия, в том числе и для СССР. Участники совещания, в основном, склонялись к мысли, что сама республиканская Испания, военная организация которой предельно ослаблена расколом общества с начала гражданской войны, а техническое оснащение замерло на уровне 1900–1914 гг., боевой же опыт и традиции основываются едва ли не на испано-американской кампании 1898–1900 гг., не сможет устоять перед согласованным вторжением двух первоклассных военных держав – Германии и Италии. Из двух возможных вариантов помощи:

– ограничиться военным снабжением и посылкой добровольцев-инструкторов;

– прямо включиться в события, направив экспедиционный корпус и взяв на себя военно-техническое обеспечение боевых действий республиканцев; большинство высказалось за второе. Попутно выявилась политическая и техническая возможность посылки и поддержки снабжением экспедиционных сил в 5–7 дивизий, достаточных для обеспечения военного, преобладания республиканцев и стабилизации международной обстановки вокруг Испании.

В этих условиях резким диссонансом прозвучало выступление маршала Тухачевского, ответственного за боеготовность РККА как начальника вооружений и председателя комиссии по военной реформе и уставам, заявившего, что штатные полнокровные соединения посылать в Испанию не следует, так как они «покажут там не только сильные, но и слабые стороны Красной Армии», что прозвучало, как заявление о неготовности вооружённых сил в боевом смысле, что совершенно не соответствовало действительности.

Вплоть до осени 1938 года РККА имела равноценную материальную часть с германскими ВВС при превосходстве над итальянскими. В воздушных боях основной советский истребитель И-16 17-го типа, имея равную скорость с лучшим немецким истребителем Ме-109В, превосходил его по вооружению и маневренности, обстановка начала меняться только с появлением в конце войны в Испании пушечного Ме-109Е. На земле же советские пушечные танки БТ-5 и Т-26 прямо-таки подавляли своим превосходством немецкие и итальянские пулемётные Tl, T2, «Ансальдо». Организация же немецких вооружённых сил в 1935-З6 гг. была «детской», едва ли не «ясельной», что обнаружили страшные конфузы во время вступления в Саар и Австрию, после которых распавшиеся, из-за отсутствия опыта вождения войск комсоставом, дивизии по нескольку дней приходилось искать и собирать вдоль дорог с помощью полиции. Итальянская же армия – по старому генштабистскому анекдоту – во все времена существовала для того, чтобы было кого побеждать австрийцам.

Выступление Тухачевского оказало серьёзное действие, после него совещание «увяло», каких-либо решений принято не было, что означало фактическое принятие первого варианта «капельницы для умирающего». Воздадим должное нашему герою, в августе 1936 года Михаил Тухачевский отвёл от Адольфа Гитлера самую опасную в его восхождении угрозу потерпеть поражение, когда для германских элит он был ещё тёмной лошадкой, едва не выскочкой, и ещё не стал идолом германского обывателя. Но именно с этого совещания начался отсчёт его последних дней – Сталин поднял и держал его на таком посту не для того, чтобы в крайне острый политический момент узнать о неготовности армии.

***

Осознавалось ли приближение войны И.В.Сталиным как некая реальность в составе прочих или как неотвратимая страшная неизбежность? Что было в его сознании: «Если будет… Если будет» или – «Будет! Будет! Будет!» Принимались ли в связи с этим меры «вообще», «по способности» или делалось абсолютно всё возможное в её предвидении?

Лучше всего об этом говорит материал структурного социально-экономического рывка СССР в 20-е – 40-е годы. Исключая, может быть, 1926-28 гг., когда чисто военная сторона экономического строительства могла быть сведена к естественной модернизации вооружённых сил, всё межвоенное развитие общества и экономики происходило при ярчайшем высвечивании чисто оборонной, грядущей схваткой определяемой, задачи.

Все наши довоенные пятилетки имели специальную военную направленность. Так:

– в задачу 1-й пятилетки (1928-32 гг.) ставилось создание вооружённых сил, обеспечивающих превосходство над самой крупной военной державой капиталистического мира (в тот момент Францией);

– в задачу 2-й пятилетки (1933-37 гг.) ставилось создание военного потенциала, обеспечивавшего превосходство над коалицией 2–3 крупнейших в военном отношении капиталистических государств при условии, что столкновение ограничится одним военным театром, Европейским или Азиатским;

– в задачу 3-й пятилетки (1938-42 гг.) ставилось создание военного потенциала, обеспечивавшего превосходство над любой возможной комбинацией крупнейших в военном отношении государств капиталистического мира при любых вероятных вариантах борьбы на всех театрах военных действий.

Реальная схватка 1941-45 гг. произошла – учитывая объединение почти всего военного потенциала Европы в руках Германии и постоянную, хотя и не осуществившуюся угрозу со стороны Японии – по промежуточному – «двухсполовинному» варианту, и итоги войны показывают, что планировщики 20-х – 40-х годов заложили в свои расчеты реальные цифры.

Более того, оборонной задаче было подчинено все остальное строительство. Все наши новые предприятия закладывались как производства двойного назначения – мирного и военного. Так:

– заводы сельскохозяйственного машиностроения проектировались по профилю авиационного;

– заводы среднего машиностроения по профилю артиллерийского и миномётного;

– автомобильные заводы по профилю производства бронемашин и лёгких танков;

– тракторные по профилю средних и тяжёлых танков;

– хлебные элеваторы как пороховые производства;

– макаронные фабрики как производства ультрамедленногорящих порохов для дальнобойной и морской артиллерии;

– папиросные фабрики как патронные производства;

– патефонные заводы как производства мин;

– часовые заводы как производства взрывателей.

На этих заводах заранее организовывались технологические потоки, комплектовалось оборудование, оснастка, создавались вспомогательные производства, укомплектовывался персонал инженерно-технических служб, сосредотачивались расходные и длительные запасы с учётом их обоих назначений.

Американские инженеры потешались над заказчиком, который требовал в проектах пролётов Сталинградского тракторного завода учесть 50-тонные нагрузки вместо обычных 5-7-тонных, что до крайности удорожало строительство, делало производство малорентабельным. Они не догадывались, что эти пролёты должны были принимать на себя не вес тракторов, а вес тяжёлых танков.

Все 10000 предприятий, построенные за две с половиной предвоенные пятилетки, были нацелены на оборонное производство, и, будучи не всегда рентабельны как автомобильные, комбайновые, тракторные, они были эффективны как артиллерийские, авиационные, танковые.

Такой планомерной, всеобъемлющей милитаризации промышленности и сельского хозяйства – ведь те же МТС это полная предмобилизационная готовность всего автотракторного парка страны – не знает всемирная экономическая история, и сверхусилия Германии 1935-39 гг. на её фоне выглядят скромно.

В результате этой работы советская экономика приобрела фантастическую управляемость и маневренность, способность почти мгновенно развернуть военное производство. Если мобилизация промышленности Великобритании потребовала 22 месяца, из них 9 месяцев без прямого воздействия неприятеля, если экономика США, не затронутая войной, мобилизовалась за 36 месяцев, то экономика СССР, при прямом воздействии войны, мобилизовалась за 3–4 месяца по основным производствам и за 7 полностью. Никакой сверхэнтузиазм, штурмовщина, порыв не могли обеспечить такого результата без этой гигантской планомерной работы довоенных лет. И только при полном осознании неизбежности войны она могла быть принята, запущена и осуществлена.

И если бы она не была произведена в Советском Союзе, кто бы её произвёл в мире? А без неё – что бы остановило А.Гитлера и горевших энтузиазмом мирового господства панцер-бестий самой воинственной нации 20-го века? В этой работе, единственно возможной тогда только в СССР, закладывалось спасение мира – и только Одна Шестая могла её осуществить по состоянию, традициям, устремлениям общества и, добавим, провидению её вождя.

Крупнейшим стратегическим решением И.Сталина той поры стало резкое форсирование темпов индустриализации с начала мирового экономического кризиса 1929-32 гг. Всемирная экономическая катастрофа резко осложнила обстановку для СССР. С одной стороны, крайне усилилась неустойчивость всего международного положения, мировая «теснота» капитала будила поиск «свободных зон» и «пространств», выносила на поверхность крайние шовинистические течения, получившие массовую социальную базу в лице выбитой из колеи, озлобленной против Государства, Бога и Соседа, массе.

С другой стороны, кризис в первый и последний раз открыл перед нами мировые рынки передовой техники и технологий, не завалявшихся, перезрелых – новеньких, пахнущих лабораторной краской и сверкающих конструкторской белизной. Бессилие ошалевших буржуазных государств, судорога зоологического пароксизма страха, пронизывающая капитал, раскрыла перед нами двери цехов, КБ, плазов, сняла занавески над кульманами, раскрыла лабораторные журналы.

В очередь на советские заказы стали «Ф.Крупп» и «Демаг», «Маннесманн» и «Пратт энд Уитни», «Рено-Кодрон» и «Фоккер», свои новейшие изделия предлагали на продажу Мессершмитт, Дуглас, Хейнкель, Кристи, Ройс – мировая техническая элита. Открывалась возможность выкачать весь задел из портфелей и мозгов Европы и Америки, но не далее 2–3 лет, положенных кризисом.

И Сталин это осуществил, бросив на приобретение бесценного опыта и оборудования временно оказавшегося бесхозным всё, до последнего грамма золотого запаса, экспортного килограмма зерна, штуки вывозимого яйца. В 1932 году в условиях, когда стихия кризиса начинает ослабевать, знаменуя конец режима доступности, он в последнем усилии вырвать из Запада всё, что только нужно и можно было взять, резко увеличивает продовольственный экспорт. В корче и ужасе умирающих голодной смертью детей, людоедстве безумного одичания взрослых шёл поток технического импорта этого года. Сама жестокость этого события прямо утверждала – Сталин осознавал войну как данность неизбежную и неустранимую, только в безусловной уверенности мог он осуществить это действие – первую битву нескорой ещё военной драмы, более тяжёлую, чем грядущие сражения, которую он должен был выиграть у собственного народа, взяв у небогатых необходимое ради того, что ещё не осознавалось.

Но поток оборудования, патентов, технологий, хлынувший в страну, требовал инфраструктуры, корпусов, персонала – ждать возведения новых площадок, коммуникаций, образования квалифицированных кадров в разбуженных медвежьих углах значило на 3–4 года омертвить приобретённый капитал, заморозив при этом в существующем состоянии имеющийся потенциал изъятием огромных средств на импортные закупки, т. е. получить результат, обратный тому, которого добивались. То есть его приходилось устанавливать, развёртывать, пускать не в новых центрах на Востоке, итогов работы которых следовало ждать через 5–7 лет (т. е. не ранее 1938-39 гг.), а в старых на Западе, на существующих площадках, в районах концентрации рабочей силы, интеллекта, навыков, не уменьшая, а, увеличивая уязвимость территориального размещения военной промышленности, к западным центрам которой тяготели не только дореволюционные военные производства, но и привязывались новые, впервые развёртываемые, например, алюминиевые комбинаты Волхова и Днепропетровска, авиамоторные, танковые и авиационные производства Харькова, военная химия, специальная металлургия, тяжёлое машиностроение Запорожья, Мариуполя, Таганрога, точная механика Ленинграда, ограничивая их размещение на восток линией Волги. Это не было делом свободного выбора – это была диктуемая всем комплексом сверхиндустриализации в предельно краткий (9-10 лет) срок необходимость и неизбежность.

Мы вступили в войну, имея 1-й в мире авиационный и танковый парк (16600 и 17300 единиц) и 2-й артиллерийский (63100 единиц – сказались последствия борьбы М.Н.Тухачевского с «морально устаревшим родом войск» вплоть до прекращения в 1934-35 гг. всех опытно-конструкторских работ и закрытия артиллерийского КБ). Сколько танков и самолётов имела бы РККА на 22 июня 1941 года, если бы их производство вместо 1933-34 гг. было бы развёрнуто в 1938-39 гг., ведь с 1934 по 1939 год мы ежегодно производили только танков по 3–3,5 тысячи? И какого качества были бы наши конструкторы и их разработки, если даже при развёрнутом устоявшемся производстве понадобилось 5–6 лет, прежде чем они стали законодателями мировой танковой и авиационной моды (Т-34, KB и Ил-2 появились летом– осенью 1939 года)?

Давала ли эта лавина вооружений надежды на безопасность, связанную с чисто количественным фактором «да у них… – да у нас…»? Да! Но не сохранялось ли в осторожном и зорком уме ощущения какой-то шаткости, неустойчивости, необеспеченности такого положения, когда военная промышленность притянута к самой опасной западной границе, молчаливого присутствия того инстинктивного вопроса «А что, если…», который возникает вне какой-либо связи с обстановкой, не столько в разуме, сколько в чувстве, подобно тому, который начинает роиться при взгляде в пропасть даже из-за надёжного парапета: «А вдруг не выдержит?»

***

Был ли Сталин способен оценить чисто военную сторону происходящих событий, увидеть в них иной смысл, нежели тот, что подсказывают военные советники; был ли он независим в своих выводах и на основе какого уровня представлений, знаний и профессионализма они основывались?

Становление профессионального революционера И.В.Сталина происходило в особой, не дискуссионной, а деятельно-практической обстановке Боевой организации РСДРП(б) (название условное – тех структур, которые технически обслуживали 1-ю, русскую революцию), где волевое и силовое начало было ведущим, а основное занятие представляло собой специфическую форму войны.

Гражданскую войну провёл «полевым членом» РВС нескольких фронтов, в том числе и 2-х главнейших, Южного в период наступления А.Деникина и Юго-Западного в период Советско-Польской войны. Стал известен как ведущий организатор успешной обороны Царицына в 1918 году и один из руководителей обороны Петрограда в трудных условиях 1919 года. Был одним из инициаторов создания, вопреки противодействию Председателя РВС республики Л.Д.Троцкого, крупного, манёвренного объединения – Первой Конной армии, – тактика которого была наиболее близка «глубоким операциям» мотомеханизированных войск будущего, формирование которых в 30-е годы почти во всех армиях мира происходило именно на основе кавалерийских соединений.

Но сам он более всего ценил и, кажется, считал «своей» операцию по штурму считавшихся неприступными балтийских фортов «Красная Горка» и «Серая Лошадь» летом 1919 г., редкий для Гражданской войны, где главенствовала пехота и кавалерия, пример комбинированной операции разнородных сил со значительным составом технического элемента: сухопутных, флота, авиации, бронечастей, морской, наземной, воздушной и артиллерийской атаки.

В основном же всю войну он выступал как организаторско-волевое начало при специалистах-главнокомандующих, в отношении с которыми обнаружил большую психологическую наблюдательность. Его конфликт со Свечиным летом 1918 г., в свете опубликованных недавно дневников последнего, представляется вполне закономерным. О диком, почти пещерном антидемократизме и ксенофобии царского генерала сохранились свидетельства слушателей военных академий 30-х годов, нередко сгонявших его с кафедры. Приходится напоминать об этом, т. к. данное лицо выставляется А.Солженицыным как «последняя надежда России» в 1917 г., а его арест Сталиным в 1918 г. объявлялся завистью «самодурствующего парвеню».

Всё же Сталин определённо предпочитал хозяйственно-управленческую работу, с увлечением взялся за неё в мирную передышку 1920 года, получив назначение начальствующим Уральской Трудовой Армией, и крайне неохотно возвращался от неё «с повышением» на реввоенсовет Юго-Западного фронта.

Сталин не играл в «наполеончика», не находил себя в чисто военной области и уже вследствие этого как на Южном, так и на Юго-Западном фронте не подменял командующего А.И.Егорова и известное расхождение Юго-Западного на Львов (Егоров) и Западного на Варшаву (Тухачевский) фронтов, приведшее в военной части к неудаче Польского похода, было конфликтом не Сталина-Тухачевского, а Тухачевского-Егорова. Роль Сталина в нём иная, его обычная волевая поддержка своего командующего придала невероятную силу позиции Егорова, сделала его ошибку особенно губительной. Для самого Сталина она должна была стать уроком другого рода – никогда не обуславливать своего решения только доверием к кому бы то ни было; а итог любого мероприятия, как бы блестяще оно ни начиналось, определять лишь по его завершении.

Есть ли в его действиях последующей поры свидетельства такого вывода? А невероятная карьера М.Тухачевского в 30-е годы, при несомненной поддержке Сталина ставшего 1-м человеком в военной иерархии, исключая К. Ворошилова, у которого была иная роль – политкомиссара над армией. Сталин определённо учёл урок Польского похода и без шума, назначениями и продвижениями утверждал «чужого» Тухачевского над «своим» Егоровым.

Многие наблюдатели отмечали, что в 1942-45 годах Сталин становился придирчивым, строгим, выделяя ошибки и упущения в момент успеха того или иного военачальника, «ссаживая» его из состояния эйфории, и наоборот, становился снисходительным, доброжелательным к ним, если они попадали в тяжёлое положение, терпели не обусловленные их усилиями неудачи, поднимал дух и настроение, являя столь важное в момент уныния доверие. Это уроки 1941 года? По быстротечности событий там почти не было столь различимых примеров – в полной своей зримости такой был в 1920 году!

В межвоенные годы его связь с армией развивалась и принимает несколько иной характер – это не столько участие в повседневной жизни войск, сколько общие вопросы военного строительства, кадровая политика, уровень стратегии и доктрины. Он вёл державный корабль – военачальники заведовали его пушками. Для него военная проблематика начиналась в невидимой глубине угольных ям и трюмного чрева, для них с боевых рубок, погребов, появлявшихся неведомо откуда снарядов, механизмов, стволов. До испанских событий чисто армейская сфера обладала определённой автономией в рамках его интересов, присутствовала в них опосредствовано, через других лиц – К.Ворошилова, М.Тухачевского, Я.Гамарника. Можно утверждать, что он, постепенно нисходил с политического количественного уровня оценок в чисто военной проблематике к осознанию качественной определённости этой области, и если в 30-е годы он ещё не принимает участия в Киевских манёврах, так сильно продвинувших теоретическую мысль военного сообщества, то в 1939 году просит у Г.К.Жукова Боевой устав сухопутных войск, дошедший экземпляр которого сохранил множество следов его карандаша, а в 1940-м году присутствует на военной игре Генштаба, где являли своё мастерство К.А.Мерецков и Г.К.Жуков.

Из всего круга лиц, оказывавших воздействие на формирование его военных представлений, особо выделялись Б.М.Шапошников и М.Н.Тухачевский, хотя и в разных планах. Влияние Б.М.Шапошникова, которого немецкие источники 30-40-х годов называют «гроссмаршалом», «великим стратегом», равного которому Германия не имела со дня смерти Шлиффена, было постоянным и непререкаемым в течение всей жизни Бориса Михайловича, единственного в окружении Сталина, к которому он обращался по имени-отчеству вместо обычного «товарищ – фамилия». Теоретические труды и многолетняя деятельность Б.Шапошникова легли в основу развития мозга армии – Генерального штаба, он воспитал знаменитую «шапошниковскую школу» стратегов, к которой принадлежали А.М.Василевский, И.А.Антонов, М.В.Захаров, В.Д.Соколовский. Культура, благородная сдержанность, тактичная принципиальность военачальника оказывали большое влияние на Сталина и в личном плане, умеряя жестокие порывы его воли. В общении с Шапошниковым у него вырабатывались те формы отношений с высшими институтами вооружённых сил, что определяли способы принятия им решений в войне; по нему он вымерял и последующих руководителей Генштаба.

Отношение к М.Н.Тухачевскому (которого, кстати, Б.М.Шапошников недолюбливал, как недолюбливает серьёзный «работающий на войну» генштабист «играющегося в неё» кавалергарда) было другим – между ними лежала широкая полоса личной несовместимости. Сталин не переносил самолюбования, игры способностями, внешнего артистизма с налётом барского снобизма, но в то же время отдавал должное дару проникновения самого молодого маршала, той обстановке творческой приподнятости, которую он умел создавать вокруг себя.

До 1936 года он устойчиво поддерживал все новации Тухачевского по армии, гасил вспышки острой неприязни между ним и Ворошиловым, не давал ходу скапливавшемуся «компромату» – прямых докладных записок на М.Н. к 1937 году набралось в его деле до полутора десятков —,оценивал явные провалы последнего, например, борьбу против артиллерии и «бомбардировочную болезнь» середины 30-х годов как заблуждения схематического ума. Его собственные представления о войне вырабатывались как бы в критической переработке концепции Тухачевского и уже в 30-е годы обретали черты оригинальности. Будущая война рисовалась ему как война моторов – «моторы на земле, моторы на воде, моторы в воздухе» —, но при всех её хитросплетениях центральный её элемент бой, который, в отличие от Тухачевского, понимался им не как эпизод в операции, единственно неизбежный при прорыве линии фронта, а далее полёт разбрасываемых по карте стрел – а как её постоянное занятие, с первого до последнего дня.

С точки зрения оценки «по бою» складывалось его представление о техническом составе вооружённых сил и борьба за него, нередко принимавшая характер столкновения с увлечённым иными идеями военным ведомством. Следует вспомнить:

– битва за штурмовики (с 1936 по 1939 гг.), отвергаемые 3-мя последовательно репрессированными главкомами ВВС;

– битва за фронтовые бомбардировщики (не понимавшие их значения, влюблённые в тяжёлые машины конструкторы «осознали свои ошибки» только в заключении);

– стойкое сохранение артиллерии как рода войск, обеспечивающего огневое превосходство на поле боя от наскоков М.Тухачевского, о чём так много пишет в своих мемуарах В. Г. Грабин;

– внедрение толстобронных универсальных танков в состав вооружённых сил: вспомним, что Т-34 разрабатывался почти в тайне от отвергавшего его Автобронетанкового управления РККА, увлечённого идеями «автомобильных прогулок» на БТ в глубокие тылы противника.

Уже тогда он разбирался глубже в некоторых военно-стратегических проблемах, нежели специалисты-военачальники. Адмирал И.С.Исаков приводит крайне интересное свидетельство о редчайшей поездке вождя на Север – белой ночью, находясь на мостике эсминца, Сталин в присутствии офицера в задумчивости, как бы для себя произнёс: «И что они говорят – Балтика, Балтика… Здесь, на Севере, надо строить флот». Это свидетельство нового понимания значения океанов для великой державы политическим деятелем И. Исаков запомнил на всю жизнь – в составе военно-морского командования той поры он подобного понимания не встречал.

***

Было ли мышление Сталина догматическим, малоподвижным, утвердившимся в определённых схемах и не подверженным иным влияниям? Была ли его воля разновидностью маниакальной одержимости, как, скажем, у А.Гитлера, развившейся болезнью самоутверждения, которая заменяет естественный вид событий воображаемой картиной?

Сталин был рыжеватым шатеном 173 см. роста, крепкого телосложения, с правильным строгим, красивым лицом, отмеченным по низу щёк следами оспы. Был очень фотогеничен: привыкшим к штампу «кремлёвского горца» рекомендую поставить в рад фотографии Сталина, Троцкого, Бухарина тех лет и сравнить без предвзятости. Свидетельства кинофотоматериалов подтверждаются и воспоминаниями очевидцев 30–40 гг. – назову только иностранцев А.Идена, Г.Гопкинса, Ш.Де Голля, У.Черчилля, Д.Эйзенхауэра – единодушно отмечавших его выразительный запоминающийся облик.

Имел физический недостаток – одна рука короче другой, последствия травмы в зрелом возрасте во время купания. Какой-либо физической неполноценности, психического комплекса от этого он не испытывал и, будучи заядлым любителем бани, совершенно спокойно демонстрировал своё тело посторонним людям, никогда не пытаясь уединяться. Из окружающих лиц какое-то значение придавал этому дефекту только его портной, который шил один рукав его френчей и мундиров короче другого – большинство этого даже не замечало. Полицейские карты внешнего осмотра арестованного и близкие ему лица начисто умалчивают о его «всем известной шестипалости».

Наблюдатели отмечали его исключительный слух и умение почувствовать тончайшее настроение собеседника, способность «разговорить» окружающих до полного раскрепощения; большие многогласные собрания ему нравились, он наблюдал за ними с приметным удовольствием, его личное соучастие в них было ощутимо, а его фразы, отмеченные особой точностью смысла, запоминались.

Имел хорошее базовое образование, был 4-м в выпуске Тифлисской духовной семинарии, дававшей гимназический курс по предметам общеобразовательного цикла. Каких-либо эксгибиционистских наклонностей во время учёбы, приписываемых ему позднее, не проявлял, о чём свидетельствует двукратное заступничество церковных властей во время первых арестов. Вообще «бытового иконоборчества» не проявлял никогда и в 30-е годы выговаривал А.М.Василевскому за разрыв с отцом-священником; на восстановление отношений с православной церковью в 1941 году пошёл легко и быстро.

По духовным задаткам был склонен к гуманитарным предметам, истории, литературе, в молодости писал стихи, по шкале оценок 1980-х годов «на республиканском уровне», т. е. достаточно талантливо. В семинарии изучал иврит, эллинский, латынь. Степень владения первыми неясна, латинских авторов, особенно Тацита, знал хорошо, о чём свидетельствует академик Е.В.Тарле, общавшийся с ним в 40-е годы. Какой-то особый интерес к античности, и именно к римской, подталкивал его внимательно следить за трудами Р.Виппера. Этот нараставший специальный гуманитарный интерес незадолго до смерти прорвался в его личном вмешательстве в дискуссию по вопросам языкознания, где он резко и обоснованно обрушился на вульгарно– социологические схемы культурно-исторического процесса Покровского– Марра, – вне этих внутренних пристрастий его вмешательство необъяснимо, искать в них иную, политическую подоплёку малоплодотворно.

Любимыми литературными авторами были Максим Горький, «Жизнь Клима Самгина» которого он перечитывал в разгар Московской битвы; Михаил Булгаков, в прозе которого он особенно ценил «Собачье сердце» и держал в своей библиотеке 3 экземпляра (1 рукописный), а из драматургии «Дни Турбиных», которую смотрел 15 раз в постановках разных московских театров наперекор заушательской критике Луначарского и Свидерского, «властителей дум» 20–30 годов. В то же время, «Мастера и Маргариту» ставил весьма низко, считая подражательским гоголевской мистической традиции набором талантливых эпизодов, не сложившихся в единое целое по слабости связующей философской канвы (и ей-ей, прав! Машинопись романа представляли органы «для решения»). Испытывал интерес к творчеству Николая Эрдмана, в частных беседах неоднократно упоминая пьесу «Самоубийца» как превосходную.

Из поэтов сразу и исключительно высоко оценил В.Маяковского, которого В.И.Ленин, например, едва терпел; выделял Б.Пастернака – и не за панегирики в свою честь; но особенно Арсения Тарковского, которого после войны резко отчитал за попытку перевести стихи «посредственного грузинского автора Иосифа Джугашвили» на русский язык как пустую трату ценного времени.

После смерти обнаружилось ещё одно его увлечение – собирал карикатуры на себя и особенно ценил, держал под рукой в ящике письменного стола лист «Панча», на котором он изображён в женском платке и юбке поверх галифе танцующим полонез с А.Гитлером.

Были ли эти разнообразные внешние проявления выражением безотносительного интеллекта или за ними таилась сложившаяся мировоззренческая глубина – ведь, например, его великий антагонист У.Черчилль представлял собой редкостное сочетание талантов и способностей, увы, на крайне тощей философско-прагматической основе? Одно частное замечание И.Сталина чуть приоткрывает завесу – как-то, говоря об академике М.Б.Митинё, он обронил фразу, что тот философ «полезный, но средний», т. е. выразился в оценочно-специальном смысле, с высоты того представления, которое носил в себе.

Как оригинальный самостоятельный комплекс это представление возникло вне академической школы, а развивалось на некоторых начальных философских посылках, вырастая в процессе практического миропостижения, и крайне интересно взглянуть на исходные пункты этого восхождения, полного результата которого мы уже никогда не узнаем.

В «Кратком курсе истории ВКП(б)», который он вроде бы написал, но несомненно давал вводные и редактировал, бросается в глаза прямо-таки упоение гегелевской диалектикой. Материализм как общесистемное представление там заявлен, но богатство и страсть примеров обрушены именно на диалектику. Она и особенно два её первых закона – объект его чувственного поклонения.

Являя ситуацию как калейдоскопическое сочетание разнородных процессов, противоречивых сторон, восходящих и нисходящих кратковременных и долговременных промежуточных форм, она вырабатывала у него привычку искать главное, определяющее, т. е. формировала его мышление как аналитическое и логическое, а не интуитивное, можно сказать, что он был лучше защищён от самого изощрённого злонамеренного замысла, нежели от обычной глупости.

В то же время, воспринимая людей и события как явленный итог противоречий, он видел их в своём представлении шире и глубже общепринятого, ощущая присутствие скрытых закраин бытия, и в этом смысле мог понять А.Гитлера глубже и образней, чем Рузвельт и Черчилль, представления которых лежали в рамках количественной непрерывности, а всё не укладывающееся в неё, как этот ефрейтор – просто неприличный сатанизм, о котором можно только гадать.

И, наконец, следует сказать о наполняющей всё это несгибаемой неистовой внутренней силе, ожогами вольтовых разрядов гальванизировавшей, окружающих. Ф.Шаляпин на всю жизнь запомнил то чувство возникшего тигра, когда Сталин в мягких сапогах прошёл через гостиную на встрече у М.Горького. У.Черчилль писал в мемуарах, что даже он, воспитанный в нелицеприятных традициях английского парламентаризма испытывал инстинктивное желание вскочить и замереть с вытянутыми руками по швам, когда советский лидер входил в зал очередной конференции. Впрочем, это не мешало двум заядлым «совам» с интересом общаться друг с другом до 2–3 часов ночи, но вряд ли усыпляло насторожённость советского вождя, 4 личных помощника которого сбежали на Запад.

***

Итак

Канун 2 мировой войны И.Сталин встретил в расцвете опыта, предвидения и воли, сложившимся военно-политическим деятелем, в полном владении всеми навыками государственного, политического и идеологического управления, в обострённом внимании зоркого, насторожённого интеллекта, в способности воспринять любую жестокую правду реальности и ответить на неё предельно беспощадным, ничем не ограниченным решением.

***

Как оценивалась угроза войны в 1939 г. и насколько реально было оказаться втянутыми во 2 мировую войну с самого начала?

С середины 1938 года война уже не грезилась в пиренейском отдалении, а полыхала на территории СССР:

– в июле 1938 г. происходят бои у озера Хасан на Дальнем Востоке; начавшиеся с неудач– первые атаки у Хасана привели к гибели массы легкобронных танков на японском противотанковом рубеже;

– в феврале 1939 года пала республиканская Испания; завершение борьбы приносит крайне тревожное известие – советская авиация утрачивает тактико-техническое равенство с ВВС вероятного противника, в последних боях новые немецкие пушечные истребители Мессершмидт-109 Е со скоростью 570 км/час бьют советские И-16 со скоростью 460 км/час;

– в мае 1939 года начинаются крупномасштабные боевые действия у Халхин-Гола в Монголии, и опять неудачи; первые воздушные бои завершаются поражением советской авиации, вооружённой самолётами И-15 и И-16 первых серий;

На Западе вот-вот должен рухнуть польский буфер под ударами вермахта и тогда опаснейшая угроза войны на обоих театрах, Европейском и Азиатском, становится злободневной реальностью!

В июле 1939 года И.Сталин делает последнее отчаянное усилие создать систему взаимной безопасности в Европе на Англо-франко-советских переговорах в Москве, но когда обнаружилось, что в ответ на предложенные К.Ворошиловым 136 дивизий Англия (Дрэкс) и Франция (Думенк) готовы раскошелиться на 10–16, стало ясно, что с ними надо кончать.

***

Была ли угроза войны с Германией летом 1939 года реальной и требовало ли действительное положение СССР той поры отсрочки военных событий; стоила ли она того, чтобы давать А.Гитлеру свободу рук в Европе?

Если бы не советско-германский пакт о ненападении, Гитлер в условиях японской поддержки на востоке бросился бы на нас несомненно – летом 1939 года он бросился бы на кого угодно, даже на Господа Бога в защиту попранных арийских прав Сатаны.

К лету 1939 года выполнение военной программы 1934 года поставило Германию, которая, в отличие от СССР, не обладала хозяйственной автаркией, на край экономической катастрофы – все ресурсы и источники поступления валюты были израсходованы, клиринговая торговля зашла в тупик, кредитные рынки исчерпаны. В мае министр финансов Шахт доложил рейхканцлеру, что с июня-июля будет вынужден начать приостановку платежей за кредиты и по краткосрочным обязательствам. Это означало неминуемый крах сначала экономики, потом режима:

– германская промышленность не могла функционировать без шведской железной руды и т. д.;

– немецкий транспорт не мог существовать без румынской, советской и прочей нефти;

– германское население не могло обойтись без русского хлеба, а сельское хозяйство без жмыхов.

Только одна карта имелась на руках – не вполне готовый к полноценной войне, но уже обладающий мощным аппаратом вторжения вермахт.

Только одна перспектива оставалась у гитлеровской элиты – безоглядно ринуться в войну, которая снимет все долги и уничтожит всех кредиторов!

По условиям июля 1939 года налицо был «небогатый» выбор – либо Пакт, либо война на 2 фронта в условиях, когда Германия и Япония не будут изолированы от мирового сообщества и его ресурсов, а СССР окажется в политическом вакууме. И это в ситуации, когда испанские и дальневосточные события показали крайнюю необходимость срочной технической модернизации, а бои на Дальнем Востоке – и несостоятельность части высшего комсостава (В. Блюхер у Хасана, Фекленко на Халхин-Голе). Приходится напомнить сторонникам «демократической», «антифашистской» войны в 1939 году, что впервые бегство наших дивизий с поля боя мы увидели до 1941 года, на Халхин-Голе (84 Пермская стрелковая), и это зрелище, вскрывшее низкую боеготовность запасных частей, настолько поразило присутствовавшего в районе конфликта маршала Г.Кулика, что он впал в пораженчество и стал требовать сдачи Халхин-Гола; только твердая позиция нового командующего Г.К.Жукова восстановила положение. В этих условиях Сталин проявил выдающееся чувство реальности, разом повернувшись навстречу той ситуации, что определилась летом 1939 года, отодвинув все сомнения, переступив через мгновенно опавшее «обожание» «мировой», «демократической» и прочей общественности и вырвав в условиях крайнего дефицита политических рычагов максимум из Пакта;

– перемещение западной границы, т. е. грядущего рубежа вторжения на 400700 километров далее, мимоходом решив историческую задачу, недостижимую для русского царизма, – воссоединение украинского и белорусского народов;

– и нарушил, как представлялось летом 1939 года, а в действительности расколол немецко-японское военное сотрудничество, усилив «морскую» антиамериканскую «партию» в противовес «сухопутной» антисоветской в правящих кругах Японии.

Неведение этих фактов равносильно признанию профессиональной несостоятельности к занятиям историей – не видеть их выдающегося исторического смысла и последствий могут только ангажированные «органчики».

***

Ослабило ли заключение Пакта чувство военной тревоги у Сталина? Стал ли он полагаться на 10-летний (до 1949 года – по букве договора) мирный период?

Факты показывают другое:

– в сентябре 1939 года утверждена кадровая система прохождения службы в армии, в полном объёме восстановлена всеобщая воинская обязанность, что увеличило численность армии вдвое, а расходы на её содержание в 3,5 раза;

– одновременно введён особый режим работы в промышленности: начинается нарастающий перевод производств на выпуск военной продукции;

– резко ускоряется строительство заводов-дублёров на Востоке.

Куда, скажите, поместились те 1523 эвакуированньх предприятия лета-осени 1941 года – в коровники? кинотеатры? рестораны? – да, и туда тоже, но в ледяных пустынях Сибири легче найти ярангу, чем кинотеатр…В основном, в недостроенные, но с подведёнными пром-коммуникациями коробки заложенных в 1938-40 годах корпусов! Иначе при всём сверхуспехе эвакуации пуск производств через 3–5 недель на новых местах в Сибири и на Урале был невозможен!

Тревога Сталина нарастает с непередаваемой силой по мере успехов вермахта на Западе. Два его мероприятия, имевшие огромное значение для скорой военной поры прямо говорят об этом:

– летом 1940 года он вопреки мнению всего военно-промышленного руководства страны вводит запрет на производство старых образцов вооружений из уже имеющихся запасных частей и комплектующих и о переходе на выпуск только новейшей, даже и не вполне доведённой техники, бросив свои известные слова «на старых самолётах легко летать, но их легко и сбивать», что означало омертвление огромных ресурсов, недополучение тысяч единиц танков и самолётов. Как показали будущие события, это решение оказалось правильным – и дело не только в том, что к 22 июня РККА получила 2650 новых самолётов и 1840 современных танков, но особенно в том, что переход на выпуск новейшего вооружения был завершён до войны, к весне 1941 года, и промышленность более не нуждалась в стратегической перестройке производства до 1945 года по модернизационному запасу принятых в 1939-40 гг. основных типов вооружений против немецкой, вынужденной начать этот мучительный процесс в 1942 году ввиду исчерпанности модернизационного запаса принятых в 1935-З6 гг. основных образцов вооружений; или английской, первые полтора года войны тяжело изживавшей имевшееся производство старого вооружения наряду с новым;

– в условиях невозможности преодолеть в краткие сроки превосходства Германии в выплавке алюминия (1-е место в мире), что обеспечивало её превосходство в выпуске цельнометаллических боевых машин, принял решение не на «долгий вариант» преодоления отставания строительством новых алюминиевых комбинатов, полагаясь на Пакт, а запустил «пожарное решение» перейти в производстве самолётов на деревянные конструкции по типу разработок Фоккера, что позволило, подключив переданные 20 сборочных и 20 моторных заводов к имевшимся 6 авиационным и 6 авиамоторным, получить полуторное превосходство в мощностях авиационной промышленности над Германией уже к марту 1941 года.

В отрицательной части это решение означало 2-3-кратное сокращение сроков службы самолётов и оправдывалось только соображением, что в войне «век истребителей краток», при условии, что она рядом, иначе деревянные машины могут просто преждевременно сгнить!

***

Допускал ли Сталин возможность войны в 1941 году?

А. М. Василевский свидетельствует, что в 1940-41 годах Сталин неоднократно говорил ему о перспективе войны «далее 42-го года мы в стороне не удержимся», подразумевая её внешне-принудительный к советской политике характер. На 1942 год была ориентирована и огромная военная программа 3й пятилетки. Но война – действие двустороннее, а если Германия нападёт в 1941 году?

Ряд фактов говорит, что уже с середины 1940 года Сталин начинает оценивать обстановку как нетерпимо опасную:

– прекращается строительство Стратегического Большого Флота и все силы и средства бросаются на краткосрочные военные программы;

– принимается неслыханная программа формирования 25 танковых корпусов, и не в старой модели М.Тухачевского, тысячные стада «легкобронных скакунов» без какого-либо сопровождения других родов войск, а как объединения разнородных взаимодействующих на поле боя сил «огонь– броня-мотопехота» со сроком комплектации личным составом к лету 1941 года;

– резко ускоряется формирование стратегических и мобилизационных запасов.

Но сразу следует признать – гигантское взрывное усиление Германии в результате Западной кампании 1940 года, когда англо-французские союзники вместо ожидавшегося военными наблюдателями года были сокрушены за 40 дней, вследствие чего за 2 месяца военный потенциал вермахта более чем удвоился (запасы стратегического сырья, современное вооружение 160 дивизии, военная промышленность всего континента) не могло быть преодолено к лету 1941 года. Только с апреля начиналось массовое поступление новой техники в войска и какого-либо ощутимого результата насыщения армии этими средствами и средне-терпимого уровня владения ими следовало ожидать к октябрю, после проведения летней учебной кампании танковыми и авиационными соединениями. Более того, начальный период переучивания сопровождается падением боеспособности войск, ещё не овладевших новым вооружением, что следовало особо учесть. Самый опасный период этого состояния временного падения боеспособности приходится на первые 2/3 летней военной кампании, которая в условиях Европейской части СССР длится с 10 мая по 20 сентября, т. е. 142 дня – далее знаменитое русское бездорожье, которое немецкие специалисты оценивали хуже африканского по разнице температурных разбросов и воздействию на технику – и с 10 ноября зимняя кампания. Было известно:

– немецкая армия не имеет зимнего обеспечения (обмундирование, ГСМ, средства преодоления бездорожья), одно из следствий «рывка» 1935-39 гг;

– более того, она оснащена только с учётом условий войны в Западной Европе (ширина гусениц бронемашин, транспортные узлы орудий, состав и количество автотранспортных средств, обеспеченность средствами полевого аэродромного базирования).

Т.е. зимняя кампания для неё совершенно недопустима и своих целей она может и должна добиваться только в летней кампании.

Учитывая темпы стратегического наступления на Западе (приблизительно 10 км в сутки при 400-километровом продвижении) по несравненно лучшей дорожной сети, для поражения важнейших центров в Европейской части СССР вермахту требовалось не менее 140–150 дней, т. е. германские планировщики только-только укладывались в рамки отпущенного природой срока.

Таким образом, если решение о нападении на СССР принималось, оно должно было осуществляться не позднее 2-й декады мая – после войны выяснилось, что первый утверждённый вариант плана «Барбаросса» определял срок нападения 12–15 мая 1941 года! Ряд мер Сталина свидетельствуют, что он понимал серьёзность этой угрозы:

– февральский 1941-го года пленум ЦК ВКП(б) прямо ориентирует партию, государство и общество на военную опасность;

– в марте-апреле 1941 года была проведена операция «Туман» – массовая депортация антисоветских и профашистских элементов из западных приграничных районов в глубь СССР, нанесён упреждающий удар по выявленным центрам немецкой разведки; такие «чистки» обычно приурочивают к кануну войны, с тем, чтобы в самый острый момент её начала лишить противника каналов информации (вспомните массовые расстрелы деклассированных элементов в парижских фортах в августе 1914 г. или превентивное заключение в концлагеря германской диаспоры в Англии в 1914 и 1940 годах);

– в апреле начинается выдвижение 4-х армий из внутренних округов в приграничную зону;

– в феврале-мае 800 тысяч военнослужащих запаса 1-й очереди призваны на повторную военную службу;

Но это были ответно-пассивные меры на возраставшую угрозу, которые сами по себе не могли остановить запущенный военный каток – надо было сорвать немцам всю подготовку начала летней кампании каким-то неординарным ударом по самой германской военно-политической машине. И тут возникает крайне интересный Югославский эпизод!

27 марта группа патриотических офицеров во главе с Душаном Симовичем свергает профашистское правительство Цветковича-Мачека. С неслыханной быстротой 5 апреля 1941 года Советский Союз подписывает договор о дружбе, ненападении и дружеском сотрудничестве в случае нападения 3-х стран с Югославией. Возникает то ли видимость, то ли реальность двухфронтовой, Советско-Балканской коалиции, в которой кроме Югославии просматривается Греция, уже ведущая войну против Италии; насторожившаяся против немцев и итальянцев Турция; обиженные на итоги Венского арбитража королевские круги Румынии; английский экспедиционный корпус; болгаро-русские симпатии…

Гитлер, которого со времён 1-й мировой войны преследует кошмар 2-го фронта, реагирует предельно остро и истерично – 6-го апреля вторжением в Югославию начинается Балканская кампания вермахта, завершившаяся 2 июня штурмом Крита. Таким образом, лучшее время удара по главному стратегическому противнику Гитлер разменял на второстепенный в стратегическом плане блестящий частный успех. Но был ли Югославский вариант единственным? Что полагал Сталин, если Гитлер пренебрежёт Балканами как второстепенной целью и обрушится на Союз?…Только в 20-х числах мая началась переброска немецких танковых и мотомеханизированных соединений в Польшу и лишь в начале июня, после тяжёлой Критской кампании, началось перемещение авиационных частей, что означало достижение полной готовности вермахта в третьей декаде июня и, таким образом, потерю Германией 40–50 дней летней кампании (о чём немецкие офицеры будут так жалеть в октябре-ноябре под Москвой) – а само нападение делало стратегически безрассудным.

Сталин не мог представить, что его противник, отбросив все «излишние» доводы разума, будет планировать завершение кампании, требующей 140 дней, не в 80-дневный, как давала природа, а в 40-дневный срок! Правда, подозревая за А.Гитлером нечто авантюрно-подобное, он в мае, выступая перед выпускниками военных академий, подробно объяснил германскому фюреру разницу между военной организацией Балканских стран, имевших в совокупности 80 дивизий без современного тяжёлого вооружения или западными союзниками, с их 140 современными дивизиями – и СССР, располагающим 266 дивизиями при 7–8 тысячах танков и самолётов первой линии, а также различие между четырьмястами и тысячей двумястами километров, отделяющими, например, Париж и Москву от госграницы, отличие грунтовых дорог от автострад…

Увы, последующие действия советского руководства более соответствовали логике природы, нежели мистике Берлина – повышенная боевая готовность снималась, войска разводились на учебные сборы на стрельбища и полигоны.

Надо ли было это делать?

– к 20 июня налёт пилотов на новых самолётах вырос до средней цифры 1015 часов от апрельского нуля; как бы они взлетели без этого 22 июня?

– пехота прошла начальный курс обстрела артиллерией и обкатки танками (на Халхин-Голе 84 Пермская стрелковая дивизия побежала не вследствие японских атак, а просто впервые попав под артобстрел);

– осуществлялось сколачивание танковых и механизированных соединений, они начинают обретать грозную реальность.

Что лучше – необученные, но сосредоточенные соединения или полуобученные, но рассыпанные? Судить крайне трудно, но это положение усугубилось ещё двумя обстоятельствами:

– немецкий удар пришёлся по войскам в момент перехода на новую технику, когда современное оружие ещё не освоили, а старым уже пренебрегали, особенно в отношении ремонта, что резко сказалось на боевой эффективности его использования;

– А. Гитлер оказался замечательным метеорологом, в ответ на осторожные замечания своего генералитета о позднем сроке начала кампании и возможности плохой погоды вначале сентября заявив, что погода в сентябре будет отличная и как в воду глядел – погода в 1941 году была необыкновенно хороша до начала октября!

Выдвигают другие альтернативы действий мая-июня 1941 года:

– сосредоточение основной массы войск по линии старой границы и её системы укреплённых районов («линия Сталина»);

– сохранение отмобилизованной части армии, участвовавшей в Советско-финской войне;

– отказ от летней учёбы 1941 года с сохранением повышенной готовности сосредоточенных войск.

Недавно стали даже говорить:

– превентивный удар, пока немецкая армия завязла на Балканах, т. е. парировать авантюриста авантюризмом.

Но возможно ли было провести кампанию лета 1941 года меньшими качественно потерями, т. е. был ли субъективный фактор преобладающим в сложившейся обстановке июня-августа 1941 года?

Знаменательна оценка Г. К. Жукова «Даже отмобилизованная армия 1942 года не смогла сдержать сосредоточенного удара немецких войск на Юге и покатилась на 700-1200 километров», тем более армия 1941 года. Т. е. потеря территории от Бреста до Подмосковья была объективно неизбежной и ситуация лета 1941 года определялась в целом не сцеплением ошибок и просчётов, а текущим качеством вооруженных сил, общим состоянием военного потенциала страны на тот период.

***

Был ли Сталин готов к военной неудаче начального периода войны? Насколько она была для него неожиданна?

Боевые действия в районе Хасана в 1938 г., завершающие бои 1938-39 гг. на Пиренеях, конфликт на Халхин-Голе летом 1939 года и, наконец, «зимняя война» 1939-40 гг. давали пищу для тревожных размышлений – достигнутые результаты были меньше, чем то материальное обеспечение, которое в них вкладывалось, победы добывались большей кровью, чем должны были по простой арифметике соотношения сил, сопоставлению числа штыков, стволов, танков и самолётов, что свидетельствовало о недостатках военной организации. Уже в 1938-40 годах Сталину приходится неоднократно менять военное руководство в районе того или иного события:

– в 1938 году пришлось заменить В.Блюхера Г.Штерном на Хасане;

– в 1939 году заменено несостоятельное начальство Советской Группы войск в Монголии и командой Г.К.Жукова;

– в 1940 году отстранено всё руководство наркомата обороны вместе с К.Ворошиловым. Особенно тревожными выглядели итоги Советско-финской войны, которые породили на Западе легенду о «СССР – Колоссе на глиняных ногах». Война завершилась успешно, но не столько благодаря качеству военного аппарата, сколько благодаря воле Сталина и обрушенным на финнов материальным средствам (60 дивизий на 20 при пяти-семикратном превосходстве технических средств). Сама война была обоснована, что признавал даже «заклятый друг» Л.Д.Троцкий, как единственный способ «выключить» военную угрозу на Северо-Западе со стороны белофиннов, мечтавших о «Великой Финляндии» от Ботнического залива до Невы и Белого моря. Но полупобеда не позволила вывести Финляндию из числа противников и 40 % линии фронта и до 40 советских дивизий в 1941-44 гг. оттягивали на себя финский участок, в её цену следует занести и 1 миллион погибших ленинградцев… И это на фоне феноменальных побед Германии, игравшей мускулами родов войск в Европе:

– прыжок в Скандинавию;

– Арденны;

– Дюнкерк;

– фантастические успехи немецких воздушно-десантных войск, захватывающих одну неприступную позицию за другой.

Как лихорадочно ищет Сталин в РККА равных противников Клейсту, Роммелю, Гудериану, Рейхенау, как стремительно выдвигает открытых им молодых военачальников, прошедших огонь Испании, Китая, Монголии.

Но перелом происходит медленнее нарастающей угрозы. Летом 1940 года немецкий самолёт приземлился на Красной площади в Москве; в приступе страшной ярости Сталин приказал расстрелять всё руководство ПВО во главе с Долгих…

За противодействие внедрению штурмовиков Ил-2 и провал в организации переучивания лётного состава на новую технику репрессирован Главком ВВС А.Локтионов…

На командно-штабной игре 1940 года в наркомате обороны обнаружилась несостоятельность только что назначенного начальником Генерального штаба К.Мерецкого, его пришлось заменить Г.Жуковым – и тоже не лучшее назначение, выдающийся полководец был посредственным штабистом…

Мог ли Сталин в этих условиях ожидать особо благоприятного начала войны?

Тем более, что в 1940-41 годах мы, скорее, даже переоценивали качество германских вооружённых сил. Так:

– танковое ведомство исходило из наличия в германской армии толстобронных танков с 80-100-миллиметровой бронёй и 75-100миллиметровой пушкой, которые появились только в 1943 году;

– авиационное исходило из предположения, что люфтваффе к лету 1941 года будут оснащены самолётами со скоростью 650–700 км в час вместо серийной 570 км в час; по этому случаю произошёл конфликт между руководителем советской авиационной делегации в Берлине генералом Гусевым и генерал– инспектором люфтваффе Удетом, когда Гусев обвинил последнего, что тот, показав Ме-109Е со скоростью 570 км, скрывает от него новые машины. Вспыхнувший немецкий генерал заявил, что он как офицер отвечает за свои слова и других машин у него нет – и сказал правду!

– артиллеристы, исходя из прогнозов коллег, требовали 57 и 100 мм противотанковых орудий, в которых не было нужды до 1943-44 годов и учились поражать цели, движущиеся со скоростью 70–80 км в час, в то время как всю войну немецкие бронемашины пропыхтели на 40–50 км;

– общевойсковые командиры ожидали высокой культуры огневого взаимодействия немецких войск на поле боя, основываясь на традициях 1 мировой войны, заветах И. Брухмюллера и теоретических трудах генерала Бернгарди. И насколько изумлён был В.И. Чуйков, когда, впервые подъезжая к линии фронта, он увидел, как немецкая артиллерия вяло разбрасывает снаряды в узкой полосе, что означало у неё «артиллерийское наступление».

Мог ли беспощадный реалист и прагматик пройти мимо совокупности всех этих свидетельств? Не должен ли он был искать запасного варианта мажорному рефрену «Если завтра война, если завтра в поход, если чёрная туча нагрянет…»?

Само непонятное современникам сталинское неприятие начала войны 22 июня, ведь директива 21-го уже была спущена в войска, свидетельствует не о разбросе мнений и колебании, а об его уверенности в худшем исходе развития событий. Это было восстание волевого темперамента против безотрадных выводов ума. Оно не могло продолжаться долго!

***

Какая ценностная ориентация, в конечном итоге, определяла исход борьбы летом 1941 года?

Всякая война в той её части, что касается только средств насилия достижения общеполитической цели, решает в раздельности или одновременно 3 задачи:

– уничтожение (поражение) вооружённых сил неприятеля;

– захват его территории как исключение её ресурсов из борьбы;

– уничтожение (подрыв) военно-экономического потенциала.

Начиная войну, главной целью своих действий вермахт ставил уничтожение вооружённых сил СССР, т. е. регулярной армии и флота, достижение двух других полагалось следствием первой, при этом третья задача практически не рассматривалась, подразумевалось, что захват территории означает и овладение её военно-экономическим потенциалом – это вполне оправдалось на Западе. Более того специальные удары авиацией по экономическим центрам разбитого противника воспринимались как вредные самим себе – ведь это всё равно достанется победителю. Мероприятия по уничтожению военно-экономического потенциала врага теоретически признавались только в той мере, насколько возникала перспектива длительной войны, которая заранее объявлялась исключённой, пока борьба имеет континентальный характер и не касается США.

Поэтому в первые часы войны германское командование находилось в крайней тревоге – не начнут ли русские быстрый отвод войск из пограничья, выводя из-под удара вермахта. И с каким облегчением, даже ликованием оно восприняло массовые контрудары советских войск во второй половине дня 22 июня и всю неделю до 28 июня. Всё шло даже лучше задуманного!

Бросаемые в бой чьей-то окаменевшей волей, русские не уходили – атаковали под Шяуляем, Белостоком, Брестом, Кальварией, Ровно, Луцком, Ковелем, Владимиром-Волынским, Перемышлем, в яростном порыве вклинивались в расположение немецких войск, всё более и более охватываемые железными клещами танковых клиньев. Это была захватывающая война – опасная и в то же время победоносно-упоительная!

Враг был силён, поражал обилием техники – но всё происходило в соответствии с канонами классической военной науки Клаузевица-Шлиффена! Уже в конце второй недели войны начальник штаба сухопутных войск генерал Г. Гальдер записал в служебный дневник фразу о том, что Франция была разбита за 40 дней, крушения России следует ожидать в ещё более короткие сроки!

Что стояло за отчаянными контрударами обречённых соединений и корпусов Хацкелевича, Микушева, Пуганова, Петровского, Карпезо, с чем сопоставлялась поголовная гибель кавалерийских дивизий, бросавшихся в сабельные атаки на танки под Белостоком?

Сразу отпадает предположение о тщетных попытках предотвратить глубокое вторжение, сохранить территорию. Если боевые действия первых 2–3 дней определялись «наступательным» содержанием чрезвычайных пакетов Генштаба довоенного времени, вскрытых по тревоге, то 25 июня объявленная директива о создании государственной зоны обороны по линии Западной Двины – Днепра – Синюха их отменяет, признавая всю территорию западнее её потенциально потерянной!

Наряду с этим указанные уже обстоятельства отвергают предположение об особой заботе о сохранении кадровой армии мирного времени. Директива 25 июня означала признание поражения армии в приграничном сражении и если чисто военная сторона событий признавалась главной (а какая ещё могла быть в войне?), следовало бы одновременно отдать в войска директиву на быстрый выход из-под удара отходом в восточном направлении, ускорив вдвое темп отступления и приступив к порче дорог, мостов, переправ. Полная моторизация «в европейском варианте» привязывала немецкую армию к дорогам и делала её особо чувствительной к такого рода действиям, которые не требуют больших сил и времени.

Налицо совершенно обратная картина: армия может быстро отступить – её заставляют контратаковать, держась определённых районов; она может спастись – её убивают! Показательна в этом отношении трагическая судьба командующего 4-й армии Западного фронта генерала Климовских, в военном отношении совершившего подвиг доблести. В течение 4 недель находясь на острие удара южного крыла группы армий «Центр», вновь и вновь собирая и смыкая разрубаемые танковыми клиньями вермахта части армии, он противостоял 2 Танковой группе Гудериана и 4 армии Клюге, ни разу не допустил окружения и не выпустил Гудериана на оперативный простор в восточном направлении, что было выдающимся достижением, поучительным примером активной обороны с жертвой территории – но расстрелянного потому, что он ОТСТУПАЛ, в то время как его товарищи Болдин, Голубев, Курочкин, Курасов смело, но с военной точки зрения малопродуктивно атаковали, попадали в окружение, быстро теряли войска, но служили невозбранно!

Что было такое в воюющей стране, что Сталин на какое-то время поставил выше судьбы Действующей Армии?

25 июня войска не получили директиву на выход из-под удара – днём ранее, 24 июня, без особого шума был создан неброский Совет по эвакуации (председатель Шверник, заместитель Косыгин).

Какие-то странные аберрации начинаются, стоит только приблизиться к этому Совету:

– «очевидцы утверждают», что Сталин в первые дни войны выражал неоправданный оптимизм в отношении скорого перелома в ходе боевых действий – но этот Совет «объявлен» 24-го, т. е. «решён» 23-го, т. е. не позднее первых 48 часов (!) войны;

– «очевидцы утверждают», что Сталин в первые дни войны был подавлен, мало занимался делами – и прямо-таки гигантское мгновенное развёртывание деятельности этого Коми… простите! Совета, разом поднявшего промышленность 7 республик, 60 областей, и без сучка, без задоринки – и без единого вопроса!

Всесильные Органы, Госплан, Госснаб, ВоСо, дюжина наркоматов первого ранга в безусловной субординации и перед кем? – «советом», да ещё каким– то «не-важным». Кто такой Шверник? Вы знаете Шверника? Профсоюзник, Секретарь ВЦСПС! А Косыгин? Кто такой Косыгин? Нарком текстильной промышленности! Даже наркомат водного транспорта более известен как «расстрельное место» по обычаю посылать на него сброшенных первых лиц!

И вдруг перед ними склонились Вознесенский, Берия, Каганович, Жданов, Хрущёв?!

Да полноте, проснитесь! «По когтям узнаю льва!» – воскликнул бы Лейбниц. Кто, кроме И.Сталина воплощённого во всесильной ВКП(б), самой эффективной структуре управления и властвования, известной истории, мог осуществить эту работу, неслыханную трудность и грандиозные последствия которой нам уже очевидны? Чья капитан-исправничья фуражка могла развязать любое препятствие, ссадить любую амбицию, запрячь в одну телегу лебедя, рака и щуку? – даже если её принесёт А.Н.Косыгин…

И кто, кроме этого профессионального революционера-конспиратора, мог так её затенить, что ни союзники, ни враги, ни мы, живущие 6 десятилетий спустя, и зная её весомость, никак не можем определить её ранга среди других решаемых им в 1941 году задач – так, важная среди важных…

Сама последовательность принятия решений – 24-го об эвакуации и 25-го о стратегической обороне – говорит о том, что Сталин считал самым важным в условиях крайне неблагоприятного начала войны сохранить военно-экономический потенциал, по условиям 30-х годов на 80 % развёрнутый западнее Волги, предварительные работы по перемещению которого уже начались с 1939 года под удобно-непонятной вывеской «строительство заводов-дублёров». Создание Совета по эвакуации означало, что уже не позднее утра 23-го, а скорее всего во второй половине 22-го И.Сталин пришёл к выводу о поражении армии в приграничном сражении – может быть, считал начальную неудачу в 1941 году неизбежной, хотя и крайне тяжело с ней мирился, и оттягивал принятие окончательного решения…

Где-то в сумеречные часы с вечера 22-го до утра 24-го перед ним встала во всей жестокости дилемма Кутузова в новой форме – что важнее для судьбы страны, сохранение кадровой армии мирного времени, попавшей под неотразимый удар, или спасение военной промышленности, в массе своей оказавшейся в полосе вторжения?

Итоги войны, судьба СССР, судьба каждой страны в нём, судьба мира в конечном счёте зависела от правильности его выбора:

– бросить промышленность и быстрым отводом вглубь страны спасти 4,7миллионную армию мирного времени как основу развёртывания массовых вооружённых сил… вот только с чем они пойдут в бой через 5–6 месяцев, когда начнут иссякать мобилизационные запасы;

– или, пожертвовав кадровой армией, эвакуировать промышленность и, опираясь на имеющийся в стране 20–25 миллионный призывной контингент, воссоздать её заново… но не станет ли гибель кадровых частей падением плотины, после которого ревущая стихия поглотит всё? Как предотвратить эту угрозу?

24 июня видимая часть решения отлилась в директиву о создании Совета по эвакуации – Сталин решил дилемму в пользу промышленности! Кадровая армия должна была пожертвовать собой… но не до последнего солдата!

В том огромном манёвре военным потенциалом через пространство и время, типологически отчасти совпадающим с манёвром территорией в 1812 году, кадровая армия играла не главную и исключительную, а соединённую в общей симфонии мелодию:

– она не давала противнику быстро продвигаться в глубь страны к военно-промышленным центрам;

– притягивала на себя удары авиации, в том числе и дальнебомбардировочной, снимая их с магистралей, промплощадок, погрузочных эстакад;

– истекая кровью, сохраняла в себе резерв последнего срока, к декабрю сократившийся до 40 дальневосточных дивизий;

– служила приманкой, тешила генеральско-прусскую спесь числом пленных, номерами уничтоженных корпусов и дивизий, ливнем «Железных крестов», фанфарами Берлинского радио, за серебряными разливами которых не слышен был нарастающий рокот поднимающихся с места сотен заводов!

Именно армия оплатила своей кровью перенос сквозь пространство 1523 заводов и 10 миллионов человек персонала – но цена эта оказалась страшной: 4 миллиона 200 тысяч бойцов и командиров!

Была ли возможность избежать таких жертв? Простой расчёт показывает, что для вывода войск Западного и Юго-Западного направлений из-под удара вермахта надо было осуществить стратегическое отступление со средней скоростью 25–30 км. в сутки вместо 12–15 км. реальных, т. е. вступление германских войск в промышленные центры Юга началось бы на 25–30 дней раньше. Что это значит, говорит пример Криворожья, вступление противника в которое началось в середине августа. Даже при крайнем напряжении сил удалось вывезти к этому сроку только оборудование авиамоторных заводов и Днепровского алюминиевого комбината, при этом последние эшелоны уходили, когда немецкие танки вступали в промзоны. Дефицит времени был настолько жесток, что пришлось оставить оборудование артиллерийских заводов, без которых, в крайности, можно было обойтись. Не успели даже уничтожить техдокументацию, по которой немцы в 1942 году наладили производство очень ценимого ими 120-миллиметрового миномёта Шевырина. Что бы мы вывезли, если бы немцы вступили на месяц раньше?

Картину развития событий при «армейском приоритете» являет такой факт: «отпущенные на свободу» советские войска так быстро оставили г. Изюм, что немцы 2 дня не занимали его; за это время партийно-советскому аппарату Совета по Эвакуации удалось вывезти единственное в СССР производство оптического стекла… Кроме прочего, этот пример ещё раз показывает, что технически армия в 1941 году могла уйти из-под удара. Да и в 1942 году в стратегическом отступлении, при той же степени моторизации, она ни разу не дала окружить себя; темп немецкого наступления 1942 года от Харькова до Кавказа был приблизительно равен лету 1941 года.

Наконец, остается сказать, когда И.Сталин изменил это распределение рангов своих задач Верховного Главнокомандующего: в октябре 1941 года, позвонив Г.К.Жукову на КП Западного фронта, он спросил, есть ли возможность удержать Москву, не предваряя ответа встречным требованием, как то было в случае Могилева, Смоленска, Брянска, Киева, Харькова, Тихвина, Ростова-на-Дону, т. е. поставив военный приоритет на независимое от других обстоятельств место, освободив его от обусловленности спасения военно-промышленного потенциала, который уже переместился за Волгу – Первая великая задача войны была решена, Армия теперь становилась Главной, но не Единственной.

***

Решение И.В.Сталина 1941 года предуведомляло 1945 год и величайший взлёт СССР в 50-80-е годы – иное отдаляло нашу гибель как великой державы самое большее до осени 1942 года, при весьма вероятной перспективе полного уничтожения…

Всемирная история не знает решения столь тяжкого и столь значимого, которое принял и осуществил летом 1941 года Иосиф Сталин, решения, которое выдвинуло его как Величайшего Верховного Главнокомандующего, осознавшего войну не как игру фишками армий и фронтов, а как великое средостение Экономики, Политики, Идеологии, Пространства, Времени, Воли, Духа, Вооружённых Сил.

Отныне он стал на неизмеримую высоту над любым отечественным военным деятелем. Иногда пытаются его заслонить Г.К.Жуковым – попытка несостоятельная. Георгий Константинович был только стратег, водитель войск, великий полководец, совершенно не чувствовавший, например, политическую сторону войны, а в чисто военной области ограниченный своим сухопутным кругозором и непониманием роли флота в глобальной военной картине, что сказалось не лучшим образом на его деятельности в качестве министра обороны СССР в 50-е годы. Назначение на пост Главнокомандующего Сухопутных войск в 1945 году было естественным потолком для «Первого маршала» сталинской когорты, тех, руками и разумом которых Великий Главнокомандующий совершил войну: Рокоссовский, Василевский, Шапошников, Мерецков, Говоров, Толбухин, Конев, Тимошенко, Соколовский, Малиновский!

Есть ли у нас сейчас великие полководцы?

Есть ли у нас Великий Главнокомандующий?

Есть великое зазнайство народов и обществ, раз получивших чудо и полагающих, что оно будет повторяться. Великими усилиями нации, многих поколений прежде живших рождается великий лидер, великий вождь! 4–5 поколений русских революционеров создавали тот сплав, из которого отлился Иосиф Сталин!

Не тешьте себя надеждой – Великий Главнокомандующий не придёт!

Вы его не создали!

***

P.S. Просматривая полемику вокруг работы, я заметил что достаточно часто задают вопрос, где я взял данные о внешности И.В.Сталина отвечаю: из карточек личного досмотра/система Бертильона/ арестованного, где указывается и его рост от 168 до 173 сантиметров(в современном пересчёте). На моё недоумение приятель – медик мне объяснил, что это свидетельствует о добросовестном отношении чинов полиции к своим обязанностям: рост человека даже в течении одного дня меняется до 4–5 сантиметров.

Первое положение – это то, что Красная Армия еще не могла в 1941 году успешно противостоять вермахту, в том числе отразить первый удар и не допустить вторжения противника.

Второе принципиальное положение, которое выдвинуто Л. А. Исаковым и с которым я согласен, – это сосредоточение Сталиным основных усилий в момент нападения Гитлера на Советский Союз не на спасении первого стратегического эшелона Красной Армии, а на спасении и эвакуации оборонной промышленности и других военных объектов (типа военных училищ) из Европейской части СССР на Урал и в Сибирь.

Можно даже сказать, – жертвуя первым стратегическим эшелоном Красной Армии, Сталин решил судьбоносную задачу для страны – сохранил военно-экономический потенциал, который смог затем обеспечить всем необходимым главные силы Красной Армии и тем самым обеспечить победу над немецко-фашистскими захватчиками.

Герой Советского Союза, генерал армии Валентин Варенников

Президент Российской ассоциации Героев Советского Союза, Героев России и кавалеров ордена Славы трех степеней.

Глава 2. Когда ударил колокол беды?

О дате приведения РККА в повышенную боевуюготовность летом 1941 г.

В своих мемуарах «Воспоминания и размышления» маршал Г.К. Жуков пишет, что 13 июня учитывая общую тревожную обстановку на границах, он и нарком обороны С.К. Тимошенко обратились к И.В. Сталину с настоятельными увещеваниями перевести войска эшелона прикрытия западной границы в состояние повышенной боевой готовности, на что последовал отказ…[1]

Позволительно взглянуть на источники информации, которые обеспечивали компетентность С. Тимошенко и Г. Жукова и некомпетентность И. Сталина.

– О положении на границе наиболее информирован тот род войск, который прямо осуществляет ведомство над ней и всегда пребывает в состоянии не повышенной, а полной боевой готовности – пограничники. И действительно, их сводки за май – июнь переполнены тревожными сведениями в нарастающей динамике – но пограничники НИКОГДА за всю историю существования российских погранвойск не подчинялись военному ведомству (ВМ, НКО, МО) и в канун войны входили в систему НКВД, имея высшим начальником генерала Н. Власика, бывшим, кроме того, комендантом Кремля и начальником личной охраны И.В. Сталина. Т. е. их сводки ложились на стол ему, и уже оттуда следовали двум его непосредственным начальникам: И.В. Сталину и Л.П. Берии, в очевидных приоритетах – и доходили до НКО уже по нисходящим правительственным каналам как препарированная под усмотрения политического руководства информация; неполная, сокращенная к узко-военной области. Устойчивый же стереотип приписывает Л. Берии крайне негативное отношение к тревожным известиям вплоть до кочующих по изданиям от В. Анфилова до А. Самсонова угроз «Стереть в лагерную пыль» их авторов (чего еще коснемся).

– Закордонная разведка? Но она в ту пору была преимущественно сосредоточена в НКГБ, шеф которого В. Абакумов, информируя правительство, естественно не пересылал копии своих сводок в другие ведомства, как и в НКО. Т. е. ее материалы, как и в первом случае, «спускались» в НКО из правительственных сфер так же препарированно.

– Собственно агентурная система ГРУ Генерального Штаба, квалифицированная, широко развернутая. «Но как известно.» – беру в кавычки, мне лично ничего об этом неизвестно; я только читал «об этом» у В. Анфилова,А. Самсонова – начальник ГРУ генерал-лейтенант Ф.И. Голиков откладывал все тревожные агентурные материалы в папку «Недостоверные и дезинформирующие сведения», с которой на усмотрения С. Тимошенко и Г. Жукова конечно не выходил; а по наличию в ней сведений об информаторах его начальники даже не имели права ей поинтересоваться.

– Самонаблюдения армии (даже без флота, который имел собственный НК ВМФ)? Но дивизии эшелона прикрытия границ развертываются от нее не ближе 20–30 км (в действительности 20—140 км) и собственно могут наблюдать только ближайшие рынки, питаясь всезнающим ведомством АТС (Адна-Тетка-Сказала); но и то предмет специальных усмотрений Особых Отделов частей (Генерал И. Серов), входивших в систему ГПУ РККА (Л. Мехлис), с 1937 года выведенного из прямого подчинения НКО и самостоятельно обслуживавшего правительство.

Таким образом, честно следуя утвердившейся в российской исторической науке догматической картине распределения событий, ситуаций, ролей, если Сталин, на которого сходилась вся полнота информации, не усматривал в ней признаков войны, – то тем более не могли ее предвидеть Тимошенко и Жуков, которые пользовались только ее отпрепарированной, да еще в 4 руки (Правительство, Берия, Абакумов, Голиков), частью, притом, что за пределами военной области не обнаружили крупных политических дарований.

Тем не менее какое-то важное событие 12–14 июня действительно произошло, о чем свидетельствует ряд существенных фактов.

– 12–14 июня отставлено и арестовано все руководство ВВС и ПВО (П. Рычагов, Я. Смушкевич, Г. Штерн), ранее резко критиковавшееся на майском совещании Высшего Военного Совета за низкий уровень боеготовности вверенных им родов войск; что было возможно только с прямого согласия Народного Комиссара Обороны С. Тимошенко (с 1939 года арест ведущих работников наркоматов мог быть произведен только с санкции наркомов, а арест наркомов только с санкции Председателя СНК), а в случае Я. Смушкевича требовалась санкция и Г.К. Жукова, как начальника Генштаба, в котором Смушкевич являлся представителем ВВС; и был лично известен, как командующий его авиацией во время боев на Халхин-Голе.

– 14 июня центральные советские газеты опубликовали известное Заявление ТАСС «В последнее время в дипломатических кругах распространяются слухи о имеющем место якобы перемещении германских войск к границам СССР…

…ТАСС уполномочен заявить, что по данным советских компетентных органов Германия так же строго соблюдает условия советско-германского договора о ненападении, как и Советский Союз, и имеющие место перемещения германских войск, надо полагать, связаны с другими причинами…»[2]. В 50-е годы это заявление преимущественно замалчивалось; в 60-е его раздули до преувеличенно-инфернального значения; в 70-е начинают рационально оценивать как форму внешнеполитического зондажа; на рубеже 20—21-го веков скороговоркой повторяют штампы 60-х (А. Яковлев, А. Самсонов, А. Васильев и др.). Но кажется никто не обратил особого внимания, что этим Заявлением общество в полном составе впервые информируется, что на границе «Тучи ходят хмуро.», о чем номенклатурные кадры ВКП(б) поставлены в известность еще в январе, на пленуме ЦК.

Обратимся еще раз к источникам информации. Скажите пожалуйста, если государство внезапно подвергается нападению извне, какой орган становится предметом нападок и разбирательств? Армия? Суд? Тюрьма? Полиция?

Правильно – Разведка!

Между тем в числе тех приблизительно 50 высших офицеров, репрессированных в июле – августе 1941 года за военные неудачи и провалы первых дней войны (из них 30 расстреляно)*[3] вы не найдете ни одного представителя разведывательных ведомств, т. е. с точки зрения правительства, подтверждаемой реальной картиной событий, их информация была достоверной и своевременной.

Есть большие основания отряхнуть приписываемую Л. Берии «лагерную пыль» уже потому, что лица, в отношении которых ее адресовали, преимущественно не принадлежали к его ведомству: в разных публикациях это Р. Зорге, Л. Маневич, Ш. Радо – но все они были резидентами по линии ГРУ и НКГБ, т. е. по особенностям этих ведомств не могли быть ему даже известны…

О генерале Ф. Голикове лучше всего говорит его последующая боевая судьба. В июле 1941 года, когда за невыполнение директивы правительства о занятии войсками линии укрепрайонов старой госграницы Г.К. Жуков был переведен с поста начальника Генштаба в распоряжение НКО СССР И.В. Сталина (нарком обороны С. Тимошенко был снят 30 июня) генерал– лейтенант Ф Голиков отправляется с важной военно-дипломатической миссией в Великобританию и США; в октябре принимает 10-ю армию, во главе которой останавливает продвижение 2-й танковой армии Г. Гудериана на рязанском направлении; а потом, перейдя в наступление, с боями доводит ее до Вязьмы. В апреле – октябре 1942 года он «пожарный командующий», восстанавливающий положение на разбитых фронтах или создающий новые: Брянский, Воронежский, Юго-Западный, Сталинградский, Юго-Восточный. В октябре 1942 года после Н. Ватутина и К. Рокоссовского (не смогли взять Воронеж с 4-х попыток) принял Воронежский фронт и в Острогожско-Россошанской (единолично) и Воронежско-Касторненской совместно с Брянским фронтом (о роли командующих в операции говорят задействованы силы фронтов: 3 армии Воронежского и 1 армия Брянского – примечательно другое, в очень сложной, деликатной области организации межфронтового взаимодействия Ф. Голиков сумел найти общий язык, убедить и повести за собой такого амбициозного и тяжелого военачальника, как М. Рейтер) операциях разгромил группу армий «Б»; т. е. больший массив войск противника, чем под Сталинградом (для сравнения: 37 дивизий на 22; 138 тыс. пленных на 93) и в кратчайшие сроки, за 24 дня против 73-х под Сталинградом[4]. Взял Воронеж за 6 дней боев.

В феврале 1943 года после взятия Старого и Нового Оскола, Волчанска, Шебекино, Чугуева, Белгорода, Курска, Харькова он уверенно вступает в тройку крупнейших полководцев Красной Армии, уже опережая К. Рокоссовского и быстро приближаясь к Г. Жукову. Обратите внимание, в этот период он руководит наступательными боевыми действиями 1-го фронта на линии такой протяженности, на которой в июле уместятся фронты К. Рокоссовского, Н. Ватутина, Р. Малиновского, И. Конева…

Но в марте из-за очевидного просчета Ставки ВГК (Г. Жуков, А. Василевский) не обеспечившей выдвижением освободившегося Сталинградского фронта стыка расходящихся на Запад (Воронежский) и Юго-Запад (Юго-Западный) фронтов; и из-за мелочно-близорукой позиции командующего Юго-Западным фронтом Н.Ф. Ватутина, в условиях начавшихся неудач сепаратным отступлениям оголившего левый фланг Ф. Голикова тяжелейшему нападению Э. Манштейна, уже предвкушавшего «Вторые Харьковские Канны»; попавший почти в безнадежное положение, и даже окруженный – сумел вывести войска из-под удара и остановил немцев южнее Курска. Но… снятый с командования на должность Замнаркома Обороны по кадрам по представлению Заместителя Верховного Главнокомандующего маршала Г. Жукова, как «главный виновник» падения Харькова и Белгорода; чем покрывались как собственные ошибки Ставки ВГК, так и преступно– эгоистическое поведение Н. Ватутина.

Понятна острейшая неприязнь генерала, потом маршала Ф. Голикова к Г.К. Жукову – непонятна ненависть и преследование маршалом Г. Жуковым состоявшегося боевого офицера. Вам не кажется, что это как-то не укладывается в расписанный трафарет искательного приживала?

Т.о. налицо значительно больше оснований полагать, что 3 разведывательных ведомства вполне надежно и квалифицированно информировали правительство в роковые дни мая – июня 1941 года.

Это необходимое предуведомление к тому, что будет неожиданным даже и большинству профессиональных историков: 18 июня, по истечении 4 дней ожидания ответной реакции немецкой стороны на запущенный ТАСС зондаж, когда стало очевидным уклонение руководства Германии от обсуждения складывающейся обстановки на границе, советское правительство отдало директиву на приведение войск в состояние повышенной боевой готовности.

Но по непонятной причине ее неукоснительно выполнил только флот.

Получив директиву, в 9 часов вечера 18 июня Нарком ВМФ адмирал Н.Г. Кузнецов своим приказом перевел с 00 часов 19 июня все флоты в боевую готовность номер 2; а 21 июня, в полном соответствии с морским уставом ввиду неотмены тревоги правительство по концу 3-дневного срока – с 00 часов 22 июня перевел флоты на боевую готовность номер 1, т. е., в дополнение к усиленным мерам безопасности отключил маяки на подходах к портам и провел затемнение военно-морских баз[5]. И когда в 2 часа 40 минут, за час до общего нападения германской авиации на аэродромы и города немцы начали особо секретно, тщательно спланированную и подготовленную операцию по минированию с воздуха фарватеров военно-морских баз – их встретили потушенные маяки и шквальный огонь корабельной и береговой зенитной артиллерии, сорвавший не только операцию, но и принесший важный успех: несколько беспорядочно разбросанных донных магнитных мин упали не мелководье, были обнаружены, извлечены, демонтированы и через 3 недели советский флот благодаря группе физиков И. Курчатова обзавелся эффективными средствами защиты и траления этих исключительно опасных новинок крингс-марине; секрет которых англичане, например, раскрыли только через полтора года с начала войны, ценой огромных жертв и усилий. Как итог: за первые 3 дня войны флот не потерял ни одного боевого корабля; и естественной стала та молчаливая любовь и обожание личным составом флота своего главкома, который достойно ввел его в войну…

Скажите, что сделал Николай Герасимович Кузнецов такого, чтобы выходило за рамки безусловного следования служебному долгу, офицерской ответственности, пунктуальному исполнению устава? Между тем с 70-х годов утверждается стереотип геройского нарушения главкомом ВМФ всякого устава, дисциплины и субординации – оказывается, он самовольно перевел флоты в боевую готовность, чем, в частности, сорвал летнюю учебную кампанию, вернув корабли в базы. Задумывались ли авторы подобных утверждений, что поддержание в повышенной боевой готовности даже в отсутствие хода, например, эсминца требует дополнительный суточный расход 20 тонн жидкого топлива, а крейсера уже 50, не считая других дополнительных статей расхода, как и перенапряжение плавсостава, резко возросших нагрузок и износа механизмов. Поэтому военно-морской устав той поры ограничивал общефлотскую готовность № 2 тремя днями и по истечению срока требовал ее отмены или перевода в высшую степень № 1.

В каком случае командующий родом войск без директивы правительства может вознамериться перевести его в боевую готовность в отсутствии видимого противника? Только если он готовит государственный переворот; во всяком случае так оценит его действия правительство – между тем подчиненные Н. Кузнецова, адмиралы Н. Головко, В. Трибуц, Ф. Октябрьский переводя свои флоты в готовность-2, немедленно информировали об этом военные округа, с которыми находились в оперативном взаимодействии, и командующих морских пограничных округов, в зоне которых располагались. Т. е. о странном поведении флота должны были немедленно узнать и НКО и НКВД – и возмутиться, что это делается у моряков?

Вдумались ли авторы этой «безумно-романтической» чепухи, что флот должен был предварительно получить тысячи выстрелов для своей замечательной канонады в ночь на 21–22 июня со складов боеприпасов, которые находились в ведомстве НКВД и подчинялись только правительственным распоряжениям? В воспоминаниях флотских офицеров о ночи 21–22 июня везде присутствует одна и та же выразительная деталь – флот открыл огонь «по неизвестным самолетам» (чего не решились сделать американские моряки в Перл-Харборе и при свете дня), и только в полдень 22-го, из выступления В. Молотова узнал, что они немецкие[6] – это говорит об импровизациях или запланированности действий? Открывая огонь, моряки не испытывали колебаний – их пустили в дело сверху.

Увы, непонятный сбой произошел в системе НКО…

Только командующий ПрибВО генерал-полковник Ф.И. Кузнецов приступив своевременно с 18 июня, осуществил большую часть мероприятий по приведению войск округа в повышенную готовность: авиация рассредоточена по полевым аэродромам, войска выведены из городков в лагеря, начато развертывание противотанкового рубежа по линии Шауляй – Алитус, о который через 3 дня жестоко ушибутся 3 и 4 танковые группы Гота и Гёпнера, потеряв только в полосе действия истребительно-противотанковой бригады полковника Полянского 600 танков: за 3 довоенных дня артиллеристы хорошо окопались, снаряды в достаточном количестве заскладированы у пушек в ровиках – это что, тоже самодеятельность командующего, как то утверждает В. Анфилов? [7]

Киевский Особый Военный Округ выполнил значительную часть предмобилизационных мероприятий: в частности, рассредоточил авиацию; но не вывел войска из военных городков; и не занял армейскими частями предполья и стыков пограничных укрепрайонов, которые отчаянно-безнадежно защищались в первые дни войны только специальными артпульбатами ДОТов. В общем, сохранив костяк авиации, и развертывая основную массу войск уже в первые часы войны, КОВО оказал эффективное сопротивление группе армий «Юг», вылившееся в огромную танковую битву на линии Луцк – Ковель – Ровно – Броды. Противник отмечал «твердое и умелое руководство» командующего Юго-Западным фронтом генерал– полковника М. Кирпоноса.

В полосе ЗапВО (командующий генерал армии Д. Павлов) почти ничего сделано не было, что предопределило разгром Западного фронта к 30 июня. Вполне подготовленным вступил в войну и Одесский ВО (генерал-лейтенант Р. Малиновский), что впрочем можно считать как следствием тесной связи округа с Черноморским флотом, так и тем, что боевые действия в его полосе начались с 25-го июня.

Таким образом, вопреки утверждениям т. н. «военных историков», т. е. назначенных к тому старших офицеров-политработников, директива о переводе вооруженных сил в повышенную боевую готовность на советско-германской границе была отдана не 20–21 июня, а 18-го, что прямо подтверждается действиями флота и ПрибВО. О наличии таковой свидетельствуют и материалы следственного дела Д. Павлова, обвиненного в преступной халатности, арестованного, судимого и расстрелянного в июле 1941 года – где ему, в частности, вменялось в вину невыполнение директивы Генштаба от 18 июня 1941 г.* [8] Вопрос об объективности обвинения, судя по действиям флота, здесь решаем положительно; но только в том смысле, что вряд ли вместе с НК ВМФ аналогичную директиву не получило и НКО. И судя по мероприятиям в округах, произвело какие-то управляющие действия в ее исполнение; например, отправив Заместителя наркома обороны по боевой подготовке генерала армии К.А. Мерецкова в срочную командировку в округа.

– 19-го он был в КОВО;

– 20-го в ЗАПВО;

– 21-го в ПРИБВО, где и встретил войну…

Но странно разноречивая реакция округов свидетельствует, что распоряжения НКО и Генштаба были не вполне понятны, двусмысленны и недостаточны; так что Ф. Кузнецов оценил их как извещение «К бою», а Д. Павлов «Для сведения.» – я вполне убежден, что самоуверенный, но всецело военный человек, каким был Палов, не задумываясь выполнил бы прямо поставленный приказ – кажется, такого не было; и К. Мерецков ничего ему не прояснил.

Но даже и в ЗапВО начали проводиться некоторые меры, не укладывающиеся уже в обычную практику военного округа мирного времени. Так, 18 июня был развернут окружной полк связи, обеспечивающий связь округа с армиями в военное время (полевая проводная и беспроводная связь) – в обычных условиях той поры войска пользовались выделенными линиями гражданского НКС. Развертывание окружного полка связи в мирное время осуществлялось только на период итоговых окружных маневров, завершавших летнюю учебную кампанию в войсках, которые приурочивались к завершению уборочных работ, т. е. к августу – сентябрю; поэтому развертывание полка в июне было совершенно необычно. Одним из обвинений начальника связи округа генерала А.Т. Григорьева было необеспечение развертываемого полка по нормам военного времени, так что «… и после телеграммы начальника Генерального штаба от 18 июня войска не были приведены в боевую готовность»* [9]

Создается впечатление, что и ЗапОВО и КОВО выполняли одну и ту же директиву м.б. в форме «телеграммы начальника Генерального штаба от 18 июня» и разительная разница результатов обусловлена тем, что Кирпонос ее исполнял «засучив рукава», а Павлов с прохладцей; но и 1-й поднялся не намного выше уровня ЗапОВО, исключая авиацию; не только не были заняты УРы по границе, но и не произведено сосредоточение и материально-техническое насыщение бронетанковых и механизированных корпусов.

В резкое отличие шли только действия ПрибОВО. Вот интересно, в книге В. Анфилова утверждается, что строительство противотанкового рубежа в приграничье ПрибОВО вызвало резкий протест Л. Берии[10] – но очевидно, что тот не мог вмешиваться в деятельность НКО. Кто мог запретить развертывание этих важных работ командующему округом? Только замнаркома К. Мерецков, прибывший в округ 21-го; последствий его распоряжение не имело, т. к. на следующий день началась война.

Но действия К. Мерецкого предельно созвучны той директиве, которую согласно утверждениям Г. Жукова, только-только писали; и направят в войска в 00 часов 30 минут 22 июня.

«Военным советам ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдВО.

Копия: Народному комиссару Военно-Морского Флота.

1. В течение 22–23.6.41 г. возможно внезапное нападение немцев… Нападение немцев может начаться с провокационных действий.

2. Задача наших войск – не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения.»*[11]

И главной задачей миссии Мерцкого просматривается уде не столько помощь в налаживании боеготовности войск, сколько предостережение от провокаций.

А не есть ли это та самая директива от 18 июня, неисполнение которой вменялось в вину Д. Павлову? Странная, худосочная, содержащая только указания, что нельзя делать – а что должно?

18—19 июня НКО отправил в войска целый ряд распоряжений, которые в совокупности означали втягивание в конфликт:

– 18 июня – в срок до 21-го вывести фронтовые управления на полевые командные пункты.

– 19 июня – приступить к маскировке аэродромов, воинских частей, военных объектов, окраске в защитный цвет танков и автомашин; о рассредоточении авиации. [12]

Комплекс этих мер скорее уточняет некоторое положение; сам по себе он рисует еще более зловещую картину, подталкивает исполнителя к далекоидущим выводам, порыву действовать по оперативным разработкам чрезвычайных пакетов генштаба – директива «22-го» от того отвращает. Только в полдень 22-го с армии сняли все путы.

Но здесь сразу законно возражение, что не приведена ВСЯ директива – в ней есть еще 3-й пункт. Привожу дословно: в первых сокращена незначащая риторическая часть для выделения ее смысла и определяющей тональности.

Итак:

«3. Приказываю:

а) в течение ночи на 22.6.41 скрытно занять огневые точки укрепленных районов на государственной границе;

б) перед рассветом 22.6.41 рассредоточить по полевым аэродромам всю авиацию, в том числе и войсковую, тщательно ее замаскировать;

в) все части привести в боевую готовность, войска держать рассредоточенно и замаскированно;

г) противовоздушную оборону привести в боевую готовность без дополнительного подъема приписного состава. Подготовить все мероприятия по затемнению городов и объектов;

д) никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить.

Тимошенко, Жуков*[13] 21.6.41 г.»

А теперь позвольте задать некоторые вопросы.

Скажите, сколько раз в течение суток, русских, немецких, английских бывает «ночь»? Совершенно верно, два; и два момента времени в сутках, 00 и 24 часа одинаково называются «Полночь». Поэтому в военной, да и вообще в ответственной документации всегда указывается срок исполнения распоряжения в часах по 24-х часовой шкале хронометра; подразумевая, что к нему подчиненный должен отрапортовать о выполнении. Указание «в течение ночи» бессмысленно, т. к. «ночь» не имеет временных интервалов, разве что старательный исполнитель справится в календаре о времени восхода/захода солнца на указанное число, ибо опять же какая «ночь» – с 00 часов до 4 или с 20 до 24-х? При огромной сезонной и широтной разнице темного и светлого времени суток на территории СССР советский генерал, офицер, солдат просто не поймет такого приказа т. к., например, на ту же дату 22.6.41 г. «ночь» в ЛВО составляет около 40 минут; в КОВО около 6,5 часов. Что, Г.К. Жуков, учившийся в Ленинградской Высшей Школе Кавалерии, или С. Тимошенко, командовавший фронтом в Советско-финской войны забыли ленинградские «белые ночи»? Как и их отличие от «ночей» Белоруссии? Украины?

В смысловой части подпункт а) имеет лишь риторический характер: даже в ЗАПВО сданные строителями огневые точки немедленно занимались специальными гарнизонами и ДО этой директивы, вплоть до полуготовых, устанавливая в дотах при отсутствии штатного стационарного вооружения армейский пулеметы. Боеготовный канонир с штатными пушками, пулеметами, неприкосновенным 1-месячным запасом боеприпасов и средств жизнеобеспечения без гарнизона никогда не пребывает.

Небоеготовный, без установленного вооружения, смонтированных орудийно-пулеметных броневых масок амбразур, средств жизнеобеспечения, складированного боезапаса не привести в боеспособное состояние и за неделю…

Подпункт б) который как бы проясняет ситуацию: «рассвет» в сутках один, т. е. все-таки имеется в виду «1-я ночь» – в действительности убивает ее: только полной уверенностью, что эта директива предназначена для чтения кем угодно, но не офицерами-исполнителями ВВС, можно приказать «ПЕРЕД РАССВЕТОМ» рассредоточить авиацию 40-х годов по полевым аэродромам. Если по подсветке они еще могут взлететь с базового аэродрома, то как они долетят до полевых? За лидером – но это невыполнимо для средне-общего состава авиации, кроме летчиков-ночников ПВО и ДБА.

Такое впечатление, что авторы этой директивы имеют под рукой радионавигационные средства 2-й половины 20 века (начали внедряться с 1942 г.) – если автор об этом забыл, то вспомнит читатель: в ночные часы основная масса авиации 2-й Мировой войны отстаивалась на аэродромах. Одно выполнение этого приказа равносильно такому количеству потерь курса, столкновений в воздухе, распадению соединений, аварий и катастроф при ночной посадке сотен и тысяч самолетов с нетренированными экипажами на незнакомые неустроенные полевые площадки, что сопоставимо с разгромом авиации; кроме того, что в разрушение пп. 1) и 2) создает массу провокационных ситуаций. Ведь были же в войну случаи, когда летчики ДНЕМ теряли ориентацию и садились на вражеские аэродромы… – здесь ночь и близкая граница. Это был худший вариант даже в отношении отвратительной действительности.

Приходится напомнить, что немецкая авиация, вследствие технических возможностей 40-х годов начала массовую атаку 22-го июня НА РАССВЕТЕ, взлетая в сумерках, следуя к цели на освещенной высоте 6–7 тыс. метров и выходя на цель в момент подъема солнца на горизонтом. Имей она возможность, она бы атаковала «до рассвета», на что были способны только отборные экипажи морской и дальнебомбардировочной авиации, да и то лишь по особо крупным площадным целям.

Если НКО, как утверждает Г. Жуков, к вечеру 21-го пришло к выводу о неизбежном нападении утром 22-го, то в условиях осознанного острейшего дефицита времени оно должно было отдать иной приказ – по возможности рассредоточить самолеты по базовым аэродромам, окопать и замаскировать их (впрочем, на это уже не было времени) и ГЛАВНОЕ И ВОЗМОЖНОЕ, за 15–20 минут ДО РАССВЕТА поднять дежурные истребительные эскадрильи в воздух, организовав непрерывный барраж аэродромов. Одна эта мера резко изменила бы ситуацию 7—10 первых дней войны – дальше начинало бы сказываться все же качественное различие военных организаций противников на 1941 года, но не далее пределов ноября 1941 года, а не реального октября 1942-го.

Пункты в) и г) бессмысленны, т. к. даже не обусловлены и этими странными сроками исполнения: они вообще стоят отстраненным особняком к предыдущему тексту, как фрагмент другого документа.

И эти несусветные гражданские ляпсусы допускают в документе громадной государственной важности 3 выдающихся исторических деятеля, в том числе 2 профессиональных военных?

Во всей директиве только 1 и 2 пункт – преамбула – вполне возможны, и, кстати, в их рамках действует К. Мерецков, объезжая округа.

Пункт же 3-й, это набор истерических выкриков, заклинаний, даже без уверенности, что их выполнят; поэтому не зафиксированы сроки, оставлены лазейки и для авторов – вроде бы приказали, и для исполнителей – не указаны сроки исполнения, так что и придраться не к чему при любом состоянии исполнения.

Если директива действительно писалась 21 июня еще в незнании, что война в нескольких часах, она была бы написана совершенно по другому, в рамках устоявшихся стереотипов практики оформления решений – здесь сломаны сами формы документа: авторы уже знают, что война идет… Это не директива, а оправдание задним числом; но кажется оформленное на тексте уже существовавшего действительного документа.

Обратите внимание, если из подпунктов а) и б) убрать «в течении ночи на 22.6.41» и «перед рассветом 22.6.41», а из п/п в) «все части привести в боевую готовность», у нас получается нейтрально слитный текст, единый по смысловой и языковой отстраненности, опять рисующий ту же линию, которой следует М. Кирпонос, не дотягивает Д. Павлов, переступает Р. Кузнецов. Как и в действиях Кирпоноса нет распоряжения на занятие армейскими частями предполья и стыков УР; вывода войск в районы предбоевого сосредоточения; нет даже требования возврата артиллерии с полигонов в части, тем более получения боеприпасов, что совершенно немыслимо в ДИРЕКТИВЕ НА ВОЙНУ.

Если вы полагаете, что это стало возможным только операцией под текстом п/п в), обратите внимание на его зловещий смысл: при некомплекте дивизий мирного времени (по Г. Жукову 8–9 тыс. вместо списочных 14,5) им чуть ли не передается решение вопроса о мобилизации на усмотрение 5 командующих округов, что совершенно немыслимо, никакое правительство на это не пойдет. И в этом отношении совершенно корректен п/п г) – но в наличии п/п в) в дословной формулировке он излишен, и только рождает вопрос, почему войска ПВО не имеют права дополнительного подъема приписного состава, если все остальные имеют?

Эти же соображения побуждают к оценке текста п. 2 «Одновременно войскам Ленинградского, Прибалтийского, Западного, Киевского и Одесского военных округов быть в полной боевой готовности встретить возможный внезапный удар немцев или их союзников» как позднейшей вставки; очень заметной и текстологически, использованием вместо служебных аббревиатур КОВО и т. д. их словесных расшифровок, при этом даже не дословных, с пропуском наименования «Особый» у трех главных округов. Отказ от аббревиатур очень существенно сказывается на скорости передачи сообщения ключом. Таких «писательских вольностей» офицер не допустит; тем более искажения название округа в служебной бумаге. Дублирование информации не стиль военных бумаг – настораживает само перечисление военных округов, уже указанных в шапке документа и обращением п. 1 (сравните форму). Многозначительно в этом смысле упоминание «союзников»: в 1940–1941 гг. для советской и германской стороны не было тайной, что их вступление в войну определится по итогу начальной фазы советско-германского конфликта. Так и случилось: вступление в войну восточно-европейских сателлитов вермахта произошло 25–28 июня, когда стало очевидным поражение Красной Армии в пограничном сражении; наличие их в тексте от 21 июня преждевременно. Если п. 1 является информативно-политическим, то п. 2 выдвигает политические цели военной задачи и присутствие здесь военно-распорядительного текста неуместно; что ведет к дублированию его текстом п/п в) п. 3. В целом документ педалирует «полную боевую готовность» в общих утверждениях, что очень мало подтверждается перечислением мероприятий практической части; и рождает серьезное подозрение о механическом соединении двух текстов или о наложении одного на другой.

Таким образом, совокупность мер, заявленных к исполнению «директивой – 22» НИЧЕМ не отличается от практического хода дел в округах по «директиве – 18» – кроме того, что была совершенно недостаточной; приказывается к исполнению за совершенно немыслимые сроки, не более 1–2 часов для ЗапВО и КОВО и 00 часов для ЛВО, считая со времени прибытия телеграмм в округа; и заявляется в превратно-преувеличенном смысле как «достижение боевой готовности», добавлением неисполнимых требований или неуставных определений.

Обратите внимание на конструкцию «внезапное нападение» п. 1: если событие приходит по документу от начальника к подчиненному, оно уже НЕ ВНЕЗАПНОЕ – это не деловая форма, а публичная, для сторонних лиц, оправдание перед их судом; в военной бумаге это паника, явленная низам верхами. В серьезном документе на этом месте могло присутствовать «неспровоцированное», даже «вероломное» и т. д., но никак не «внезапное» – просмотрите хотя бы еще раз мемуары Г. Жукова, есть ли для него что– либо в жизни и войне «неожиданное» и «внезапное».

Т.о. весь смысл этой «директивы»: в последний момент заявить «сделанным» то, что не сделано; по известным словам «подписано – так с плеч долой!». Эта ситуация настолько очевидна, что Военная Коллегия Верховного Суда СССР не предъявила Д. Павлову обвинения по «директиве – 22» – сама директива скорее является материалом к служебному расследованию деятельности С. Тимошенко и Г. Жукова в канун войны.

И вы полагаете, такой странный документ мог быть завизирован И. Сталиным к отправке в войска?

Глава государства не нуждается в формально-казуистическом перекидывании ответственности среди подчиненных, основанном на том, что выполнить приказы они уже принципиально не могут, но есть еще 5–6 часов, чтобы спихнуть его вместе с виной за неисполнение на нижестоящие плечи… Директива, прошедшая его проверку имела бы точный, деловой характер; пускай запоздалой, но адресованной к новым целям бумаги, а не перечисления того, что исполняется уже без нее.

В мемуарах Г. Жукова есть одна выразительно разрастающаяся от издания к изданию тень: по крохам собирая компромат на Наркома ВМФ Н.Г. Кузнецова, в частности цитируя его отрицательный отзыв на тревожные донесения военно-морского атташе в Германии капитана 1 ранга Воронцова: «Полагаю, что сведения являются ложными и направлены по этому руслу, чтобы проверить, как на это будет реагировать СССР» пишет 6 мая Н.Г. Кузнецов[14]* (для нас это свидетельство чрезвычайно важно, оно подтверждает, что Главком ВМФ в канун войны окончательной уверенности не имел, и его решительные действия 18–22 июня НИКАК НЕ ОБУСЛОВЛЕНЫ субъективным порывом; он ВЫПОЛНЯЛ ПРИКАЗ) – но пробавляясь крохами Жуков обходит медведя: что флот уже до «директивы – 22» перешел на боевую готовность; создавая системой умолчаний впечатление, что именно она запустила механизм тревоги в военно-морском ведомстве. Если бы это было так, флот потерпел бы не меньшее, а может быть даже большее поражение, чем авиация в первый день войны – небоеспособный корабль лучшее применение авиабомб, чем не взлетевший самолет.

Налицо сознательное утаивание факта более ранней директивы; хотя бы частной, для флота – подмена ее «документом – 22». Естественно, это рождает сильнейшее подозрение о ее общем, не узко-флотском характере – в противном случае эти потуги бессмысленны и Г.К. Жуков с чистой совестью мог бы констатировать разновременный срок поступления директив для армии и моряков, сетовать на ведомственную разобщенность НКО и НК ВМФ, как и на несогласованность принимаемых по ним правительственных решений – этого нет…

Т.о. сбой в прохождении правительственной директивы произошел на уровне высших институтов вооруженных сил НКО и Генштаба (С. Тимошенко и Г. Жуков), что вызвало дезорганизацию в переходе округов на повышенную боевую готовность.

Может быть, это прояснит смысл ирреально-загадочной сцены, записанной Ф. Чуевым со слов В. Молотова в 1980-е годы: «днем 22-го мы, члены правительства, прибыли в Генштаб, чтобы на месте узнать, что происходит на фронте. Докладывал сам Г. Жуков, сильно нервничая; посередине доклада потерял самообладание, заплакал и вышел из комнаты…»*[15] Представить Г. Жукова плачущим стол же мыслимо, как скалу смеющейся – если только он не задержал прохождение директивы на перевод войск в состояние боеготовности, и теперь лучше всех понимал, в какое положение поставил армию, бывшую для него жизнью.

Не в этом ли причина острейшей неприязни, которую испытывал маршал Г. Жуков к адмиралу флота Н. Кузнецову, вплоть до прямой низости в бытность министров обороны СССР: в 1955 году, воспользовавшись гибелью линкора «Новороссийск» на Черном море, обвинил адмирала в развале флота, сбросил в звании на 3 ступени до «контр-адмирала» и уволил в запас, лишив персональной пенсии, так что флотоводец должен был пробавляться переводами – при том, что все знали: за 3 месяца до катастрофы Н.Г. Кузнецов сдал командование и лег в госпиталь с тяжелейшим инфарктом – из палаты он вышел только на расправу.

Чем адмирал переступил дорогу полководцу? А не тем ли, что был живым укором ему, сделавшим с флотом то, что он не смог сделать с армией – достойно ввести ее в войну?

Как же выглядела гипотетическая «директива – 18» частично, в виде «телеграммы Жукова» переданная в войска и за неисполнение которой был судим и осужден генерал Павлов?

Убирая все алогичные конструкции «документа – 22» и учитывая РЕАЛЬНЫЕ ДЕЙСТВИЯ ВОЙСК по повышению боеготовности 19–21 июня 1941 г., получаем следующий текст.

«Военным советам ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдВО.

Копия: Народному комиссару Военно-Морского флота.

1. В течение 22–23.6.41 г. Возможно разжигание беспричинных военных конфликтов немецкой стороной на фронтах ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдВО. Конфликты могут начаться с провокационных действий.

2. Задача наших войск – не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения.

3. Приказываю в срок до 24 часов 21.6.41 г.:

а) скрытно занять огневые точки укрепленных районов на государственной границе;

б) рассредоточить по полевым аэродромам всю авиацию, в том числе и войсковую; тщательно ее замаскировать;

в) противовоздушную оборону привести в боевую готовность без дополнительного подъема приписного состава. Подготовить все мероприятия по затемнению городов и объектов;

г) перевести фронтовое и армейские управления на полевые командные пункты. Обеспечить их надежной связью;]

д) никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить.

Тимошенко, Жуков

18.6.41»

И в этом виде директива оказала бы огромное стимулирующее воздействие на армию, как это произошло с флотом – но почему-то по войскам прокатились только отголоски ее эха. Субботник вечером 21 июня командующий ЗапОВО генерал Д. Павлов отправился в Окружной дом офицеров на концерт московской эстрады…

Вина за это всецело ложится на руководство НКО.

Получив подобный документ на руки ВСЕ командующие округами почти несомненно превзошли бы уровень определенных им мероприятий боеготовности, подстегиваемые чувством опасности и житейской мудростью «Каши маслом не испортишь».

Кажется поэтому вместо полного текста директивы в войска был отправлен стоп-кран генерал армии К.А. Мерецков.

Рискну предположить, что следствие было свернуто на К. Мерецкове и Д. Павлове И.В. Сталиным по чисто прагматической причине – война началась и надо ее было продолжать с теми, что остался под рукой: С. Тимошенко, Г. Жуковым, тем же К. Мерецковым; других просто не было. Д. Павлов уже безнадежно дискредитировался разгильдяйством и ограниченностью – его расстрел справедлив и закономерен на виду той беды, в которую он вверг свои войска.

Подчиненный Павлова, командующий авиацией ЗАПВО генерал М. Купец еще раньше и правильно оценил свое командование – застрелился 22-го июня на поле Минского аэродрома в виду 268 горящих самолетов Минской смешанной авиадивизии, уничтоженной немецким налетом на земле…

Л. А. Исаков Историк

Преподаватель Московского Издательско-Полиграфического колледжа им. И. Федорова

P.S. Уже после написания этой статьи, в 12 издании мемуаров маршала Г. Жукова я прочитал в дополнение к исходному тексту его признание в НЕПОЛУЧЕНИИ руководством НКО разведывательных данных даже в объеме докладов генерала Ф. Голикова И. Сталину, тем более прямых сводок других ведомств – но тогда на основе какой информации складывалась «дальнозоркость» НКО на фоне «близорукости» И. Сталина? (см. Жуков Г.К. Воспоминания. т. 1, 12-е изд. М. «Новости», 1995 – с. 378–380).

Текст работы воспроизводился в телепрограмме АВТОРА «Историософские этюды» на СГУ ТВ в 2003–2004 гг, на Международном Симпозиуме по QWERTY– эффектам в ВШЭ в 2005 г. ДВАЖДЫ заявлялся к публикации в ВОПРОСАХ ИСТОРИИ при яростном сопротивлении г-д ПОЛИКАРПОВА и КИКНАДЗЕ и благородной поддержке И.В.СОЗИНА – НИЗКИЙ ЕМУ ПОКЛОН И ПОСВЯЩЕНИЕ. АВТОР.

В октябре 2010 года пользователь интернета Игорь Магурин в дискуссии по публикации работы в социальной сети ГАЙДПАРК привёл текст следующего документа, скорее всего уже следствия Директивы-18

19 июня 1941 г.

1. Руководить оборудованием полосы обороны. Упор на подготовку позиций на основной полосе УР, работу на которой усилить.

2. В предполье закончить работы. Но позиции предполья занимать только в случае нарушения противником госграницы.

Для обеспечения быстрого занятия позиций как в предполье, так и [в] основной оборонительной полосе соответствующие части должны быть совершенно в боевой готовности.

В районе позади своих позиций проверить надёжность и быстроту связи с погранчастями.

3. Особое внимание обратить, чтобы не было провокации и паники в наших частях, усилить контроль боевой готовности. Всё делать без шума, твердо, спокойно. Каждому командиру и политработнику трезво понимать обстановку.

4. Минные поля установить по плану командующего армией там, где и должны стоять по плану оборонительного строительства. Обратить внимание на полную секретность для противника и безопасность для своих частей. Завалы и другие противотанковые и противопехотные препятствия создавать по плану командующего армией – тоже по плану оборонительного строительства.

5. Штарм, корпусу и дивизии – на своих КП, которые обеспечить ПТО по решению соответствующего командира.

6. Выдвигающиеся наши части должны выйти в свои районы укрытия. Учитывать участившиеся случаи перелёта госграницы немецкими самолётами.

7. Продолжать настойчиво пополнять части огневыми припасами и другими видами снабжения.

Настойчиво сколачивать подразделения на марше и на месте.

Признаться, я впервые обнаружил что-то положительное в Электронной Паутине.

Глава 3. Буря 1941 года – «Мокрый мешок» на «Стальные клещи»

ТЕКСТ 2000 г.

Признаться, я без особого желания принимаюсь за эту работу: в общем плане, в контексте истории нации, не истории её отдельного пресуществления, например национального военного искусства, она просвечивается скромно; её должны делать узкие специалисты, и для достаточно камерных целей, если не братье её как выражение особой формы военного мирочувствия, что отразилось в ней и ярко, и значимо, и трагически – этого не полагалось, почему я был склонен её обходить, хотя с удовольствием начитывал в специальной аудитории, военной или мужской. Увы, постоянное и устойчивое уклонение т. н. «военных историков», т. е. назначенных к тому кадровых старших офицеров, всё более делало её растираемым больным местом, обращало в нарыв, который наконец и прорвался, когда мне попал на глаза материал в «Красной Звезде» от 22 июня 2000 г. о планах советского командования на начальный период советско-германского военного конфликта под громким названием «Ложь и правда о 22июня 1941 года»; обращённый против потуг Киселёвых-Резунов запятнать коммунизм Ленина-Сталина поставив его на одну доску с фашизмом Гитлера-Муссолини, т. е. фактически обелить последних, как и власовщину, и бандеровщину, и латышско-литовско-эстонских эсэсовских выкормышей из обслуги концлагерей Саласпилса, 9 форта, эстонских «Шталагов». Попытка недостойная и унизительная для «Звёздочки»: мразь– Резуна ничего не исправит, Киселёв-подонок мигом всё поймёт на тюремных нарах. Задача вразумления очередного Гришки Катошихина бессмысленна, налицо национальная задача выбить платно-американского змеёнышей с экрана, поелику возможно с гнилыми зубами.

С другой стороны остаётся и чисто профессиональное обстоятельство, делающее моё обращение к этой теме щекотливым: как специальная и научно-ориентированная она требует, если поднимается, и профессионального инструментария, обращения к архивам и фондам, что мне преимущественно недоступно; в обход можно городить вспомогательные леса из воспоминаний и мнений военачальников, тем более развязных, чем далее они находились от центров принятия решений и скандальное выступление В.И.Чуйкова в 1970-е годы по поводу Берлинской операции показывает большие возможности «обоснования» собственных благоглупостей таким образом. Оставим это «школам» Богдановых-Бугановых, обращающих маловразумительные знания московского подьячего Андрея Лызлова о всемирной истории в точку опоры преобразования её в святоотеческую похлёбку, или уже совершенно беспардонным Фоменко-Асовым вкупе с Соколовыми-Белоконями.

Что же остаётся в материальное, а не примысленно-логическое обоснование той картины полагаемой начальной битвы, что зрима автору, но подозрительна читателю? Да единственно же и материальные свидетельства: оформленные группировки войск; сосредоточенные материальные средства (дивизии, танки, самолёты); назначенные к тому военачальники – а авторское изложение будет раскрывать то, что ныне явлено как бессмыслица: тот замысел, что полагался их стержневым основанием, который обращал их в механизм, но не возобладав, развалил в судороги…То, что где-то лежит в папке под кодовым названием Цветка в Мужском роде, Операция «Лотос», «Георгин», как ещё…

***

Уже летом 1939 года на советско-германских переговорах в Москве начинала закладываться картина той военной схватки, что грянет через 2 года – шёл интенсивнейший и в большей степени с советской стороны торг о линии западной границы, т. е. исходного рубежа, с которого противники ринутся друг на друга, и потому его очертания в значительной мере определяют и картину начальной битвы.

Гитлер, прижатый внутренним развитием германского фашизма к мировой войне В РАМКАХ СТАРЫХ ЗАПАДНИЧЕСКИХ СЧЁТОВ, пошёл бы на все условия советской стороны в малозначительном, с точки зрения принятого решения об «антиверсальском начале» всемирного конфликта, вопросе о будущем разграничении в Польше, и пожелай Сталин, мы имели бы на западе идеально-оборонительную границу, привязанную к почти прямой линии рек, текущих с Карпат в меридиональном направлении с Юга на Север, по Неману-Бугу, или ещё как окажется, вплоть до линии Нарев-Висла– Вислока, образцовой в смысле организации устойчивого, не дающей наступающему противнику никаких зацепок рубежа. Да что гадать, ИМЕННО ЭТА ЛИНИЯ была установлена в качестве разграничительной для войск, вступающих в Польшу во время блиц-переговоров 13–14 сентября 1939 г. В.Молотова с И.Риббентропом и стала исходной на Советско-Германских переговорах о демаркации границ 13–17 октября того же года в Москве. А под неё солидное «обоснование»: 136 советских дивизий на 56 немецких; повсеместное преобладание советских бронетанковых соединений в случайных столкновениях на линии разграничения; генерал-лейтенант В.И.Чуйков против генерал-майора Г.Гудериана. И уже одно то, что присутствие советских контингентов на Висле обесценивает Варшавский узел коммуникаций, равным которому по значимости для сосредоточения и развертывания войск, организации манёвра по фронту и в глубину, являются только Берлинский в Центральной Европе и Парижский в Западной полагало держаться её как Китайской стены – налицо другое, сдвиг с этой линии на 300–350 км. к востоку, обращающий границу в оскаленные клыки многократных вклинений территорий, задающий с первого дня войны самый энергичный, на достижение решительных целей поражения основной массы войск противника характер приграничной битвы, с большим размахом событий в пространстве. В целом очевидно преобладание политических ориентиров над узко военными: если В.Молотов в эти дни говорил о крушении Польши «этого уродливого детища Версальского мира», то уклонение советской стороны от участия в разделе коренных польских территорий свидетельствовало, что против НЕ-Уродливой Польши советское руководство не возражает; знаменательный сигнал для западных держав – ведь во внешне-аффектационном плане они начали войну «за Польскую Свободу».

Но любопытно другое, конфигурация советско-германской границы, волей Сталина принявшей не «межимперский», а этно– исторический характер для советской стороны, задаёт исходно разные условия для захождения противников – она как бы «лучше» именно для «немецкого начала». Два громадных балкона, глубоко выдвинутых в советскую территорию, Восточно-Прусский с Сувалкским Когтем, охватывающим пограничные армии Западного Особого Военного Округа с севера в районе Белостока; и Люблинский, вклинивающийся между Западным и Киевским Особым Военным Округом и нависающий над тылом оборонительной линии Карпат, в значительной мере обесценивая её, как и систему укреплённых районов по Днестру на старой госгранице – прямо подталкивали к глубокому вторжению с охватом и окружением войск ЗапВО в Белостокском выступе и Косозаходящему удару по Украине с перехватом путей отхода русских армий с линии Сан– Карпаты– Серет– Дунай.

В то же время глубокое вклинение русской границы в районе Белостока прямо не может быть быть использовано до тех пор, пока затылок ему долбит Сувалкский клюв; при этом движение в северо-западном направлении заводит войска в тупик мощной оборонительной линии Мазурских озёр; движение с юго-западного фаса означает лобовое проталкивание противника по долине Нарева на Варшаву при нарастающей угрозе флангового удара из Восточной Пруссии, что немцы и применили в 1944 г. сковав К.Рокоссовского на Висле. Удар из района Львова под основание Люблинского выступа заводит войска в сложное положение, когда противник владея центром железно– и автодорожных коммуникаций Польши Варшавским узлом будет действовать по внутренним операционным линиям и имеет лучшие условия разгромить заходящую русскую группировку катастрофическим ударом от Люблина на Ковель– Броды, как то осуществил Вейган против Тухачевского и Егорова в 1920 г.

При этом можно заметить следующее обстоятельство – косой удар по Украине сам подвержен фланговому контр-удару из района Бреста на Юго-Запад силами ЗапВО, но при условии, что будет срезан Сувалкский выступ. Наступление германских войск из района Сувалок на Гродно-Барановичи по кратчайшему пути окружения Белостокского выступа открывает отличную, почти единственную возможность ПрибВО нанести поражение крупного стратегического характера противнику ударом с Северо-Востока под основание Сувалкского выступа, «проскальзывая» вдоль восточно-прусских УР; без прошибания лобовым наступлением на запад мощнейших укреплений противника по линии Мемель – Мазуры, по соотношению сил, организации и техническому обеспечению войск, навыкам комсостава, УРОВНЮ ЗНАНИЙ СИСТЕМЫ ИНЖЕНЕРНОЙ СООРУЖЕНИЙ в начальный период войны быстро невозможное… Так сказать выманить германского зверя жирно намазанным Белостокским Куском из броне-бетонной Прусской Берлоги и Топором по Шее.

Т.о. вырисовывается контур сложной агрегированной операции, полагающей достаточно предсказуемое по целям первоначальное захождение противника, столь важное для обеспечения политического реноме, что понимали Бисмарк и Сталин, и не понимали Наполеон и Гитлер, почему первые побеждали в войнах, вторые в битвах; с достижением решительных стратегических результатов, надолго определяющих перспективу войны на линии и около своей границы. Бросается в глаза одно свойство этого агрегата: ось, центр, фокус событий, вся система мероприятий складывается или разваливается по решению одной начальной задачи – уничтожению Сувалкского выступа. Разгромив здесь германские войска и овладев Сувалками ПрибВО решал главную задачу начального периода войны, освободив ЗапВО для действий на Юго-Запад под основание кооперированных крыльев групп армий «Центр» и «Юг», нацеленных на основание Белостокского выступа и Косой удар по Украине – с этого момента все крупные мероприятия противника становятся перехватываемы, а положение германских армий на линии Буга в условиях нависания мощных группировок советских войск от Белостока и Львова неустойчивым, необеспеченным, позиционно ослабленным; простое методическое наступление советских войск «в линейку» Юго-Западного и Западного фронтов(если не станет способности к другому роду боя) всё время давящих на фланги германского фронта по сходящимся долинам Нарева и Сана вытолкнет их за Вислу(как то случится в 1944 г.); при энергичном прорыве оно чревато окружением 4–5 армий германской стороны в четырёхугольнике рек Висла-Сан-Нарев-Буг, «Мокром мешке»; вот откуда возникло это название.

Мог ли этого не видеть, мимо того пройти командарм 1 ранга, начальник Генерального Штаба РККА, величайший стратег СССР 30–40 гг., «равного которому германская армия не имела со дня смерти генерал-фельдмаршала Шлиффена (по оценке отдела армий «Восток» германской стратегической разведки АБВЕР 1942 г.)», образованнейший военный, всецело преданный своему сумрачно-грозному богу-делу Борис Михайлович Шапошников – да ведь он и задавал эту границу строившим её дипломатам, являясь военным консультантом советской стороны на всех советско-германских переговорах 1939-40 гг.

Т.о. уже к ноябрю 1939 года основные контуры стратегического замысла стали очевидны как развитие и восхождение от боевой практики 1-й Мировой 1914–1918 гг. и Советско-Польской 1920 г. войны, из которых и особенно из последней были извлечены поучительные уроки, наиболее важные в ходе военно-научной дискуссии 1930-31 гг. о причинах поражения КА на Висле в 1920 г., главные из которых:

в начальный период, когда идёт борьба за перехват стратегической инициативы, не следует выбирать направлением боевых действий Восточную Пруссию, которая глушит и топит порыв войск, а предельная ярость армий растрачивается на стратегически местный результат; как и вторжение противника в Прибалтику, если оно не имеет характера обеспечения удара в другом направлении;

решительная операция в междуречье Буга-Вислы может быть только комбинированной межфронтовой, при этом определяющие события завязываются на Верхней Висле и высказываясь против помощи восставшим в Варшаве «бело-полякам» Бур-Комаровского в 1944 г. Г.К.Жуков повторил этот вывод 1931 года «Варшаву в лоб не взять, её нужно брать обходом с юга»;

эта операция требует высокой степени согласованности действий фронтов в Междуречье, и разобщённые их удары (как в 1916 г. Западного и Юго-Западного фронтов), или их разнонаправленность (как в 1920 г. на Львов и Варшаву) ведут к поражению.

…… Ничему этому не соответствует схема, приведённая в «КЗ»: это какое-то дряблое ученичество, причём заведомо ущербное, уже одно то, что ось удара ЗапВО на Варшаву проложена севернее Нарева, а ось удара КОВО вообще нацелена в расходящемся направлении на Силезию обращает её в блеф – автору статьи с «генерал-полковничьими» прибамбасами надо бы лучше знать военную историю, чем кончились такие «занаревские хождения» Самсонова в 1914 г. и Корка в 1920-м.; как и уроки катастрофы на Висле в 1920-м году. Неужто вы полагаете Шапошникова и Василевского столь забывчивыми?

Осенью 1939 года началось и конкретное оформление боевых группировок из наличного состава Прибалтийского ВО(будущий Северо-Западный фронт), Западного ВО(будущий Западный фронт), и Киевского ВО(будущий Юго-Западный фронт); и назначение к тому начальствующих лиц.

И вот тут возникает крайне любопытная ситуация, какое-то рябление несоответствующих лиц. Огромный стратегический замысел полагал привлечения к его исполнению и наилучших наличных кадров. Между тем из назначений 1939 г. 2 командующих ПрибВО и ЗапВО Ф.Кузнецов и М.Ковалёв были вполне рядовыми даже по званию «генерал-лейтенант», как и по своей последующей военной биографии в ВОВ – в резкое исключение шёл назначенный на КОВО Герой Советского Союза, овеянный славой Баин-Цагана и Халхин-Гола «генерал армии» Г. Жуков, что можно понять как выражение стратегического приоритета задач округа по целям обороны и наступления в грядущем Приграничном сражении. Только по завершении Советско-Финской войны этот перекос отчасти исправляется – командующим ЗапОВО назначают «генерал-полковника» Д.Павлова, боевого танкиста, хорошо зарекомендовавшего себя в Испании, Начальника Автобронетанкового управления РККА, в период Советско-Финской войны подготовившего интереснейшую операцию форсирования Финского залива по льду бронетанковыми соединениями с выходом в тыл финской оборонительной линии на Карельском перешейке; но в то же время обнаруживший и недостатки как общевойсковой военачальник, главные из которых: слабое знание особенностей других родов войск и в связи с этим неумение наладить их взаимодействие; острый, но узкий оперативный кругозор, не выходящий за пределы непосредственно наблюдаемого поля боя, самоуверенность и самомнение.

На участке ПрибОВО, где должна была решаться главная оперативная задача начала войны, её задающая прелюдия, какая-то чехарда Первых Лиц. Чаще всего мелькает Ф.И.Кузнецов, но даже по справке в Советской Военной Энциклопедии за 1939-41 гг. он побывал Начальствующим советским военным контингентом в Прибалтийских государствах, участником Советско-Финской войны, Начальником военной академии Гештаба, Командующим Северо-Кавказским военным округом, Командующим ПрибОВО, на котором принял войну…если не принять во внимание, что в ряде изданий он отметился и Командующим ЛенВО в переменку с М.Поповым и тоже на начало войны…Ни его перемещения, ни воинское звание не соответствовали уровню полагаемых округу задач, которые, надо подчеркнуть, НЕ МЕНЯЛИСЬ.

В мае 1940 г. на заседании Совета Обороны СССР за неудачное руководство армией и флотом в начальный период Советско-Финской войны было отставлено руководство Наркомата обороны во главе с К.Ворошиловым, заменённым маршалом С. Тимошенко, добившимся перелома в войне; начальником Генштаба в августе был назначен генерал– полковник К. Мерецков, 7 армия которого взломала «линию Маннергейма» в Карелии – но это ни в коей мере не означало удаления или понижения Б.Шапошникова, прогнозы которого на войну оправдались: пригласивший военачальника накануне заседания Совета И.В.Сталин объяснил ему, что его смещение есть только демонстрация принятия самых решительных мер по урокам Советско-Финской войны, не более; за ним остаётся вся оперативная работа Генштаба и подготовка к Большой войне на западе, что выражается назначением его Главноначальствующим строительства укреплённых районов на западной границе, фактическим руководителем подготовки театра военных действий к началу конфликта. В подтверждение доверия ему было присвоено звание Маршала СССР.

Именно Б.М.Шапошников готовил документы для заседания Совета Обороны осенью 1940 года, где К. А. Мерецков излагал основные задачи армии на начальный период войны и, надо сказать, сделал это крайне плохо, обнаружив на момент доклада отсутствие перспективного мышления, необходимого начальнику Генштаба, что вызвало острое раздражение Сталина и большое разочарование Б. М. Шапошникова, огорчённого явным провалом своего ведомства при новом начальнике. В завершение военного совета состоялась крупная штабная игра, где не вскрывая всего замысла Пограничного сражения присутствующим отрабатывалась его начальная часть – вторжение германских войск из Восточной Пруссии и Польши на охват Белостокского выступа. Вопреки домыслам о якобы «провале» Павлова и «триумфе» провидчества Жукова (первый руководил «красной» обороняющейся, второй «синей» наступающей стороной) игра имела иной характер нежели гимнастическая демонстрация военачальниками своих способностей – ещё раз оценивались возможные последствия этой угрозы и методы её пресечения: игра показала, что подобное действие весьма перспективно и заманчиво для противника, но в тоже время мощный удар ПрибОВО под основание дуги Сувалкского выступа с Северо-Востока решительно изменяет всю обстановку на театре военных действий, разрушает взаимодействие Восточно-Прусской и Центрально-Польской группировок противника (БУДУЩИХ ГРУПП АРМИЙ «СЕВЕР» И «ЦЕНТР» ГРЯДУЩЕЙ СХВАТКИ), приковывая внимание германской стороны к району севернее Пинских болот и очевидной угрозе русского удара от Белостока-Бреста на юго-запад в направлении Висла-Варшава, открывая перспективы стратегического наступления в Южной Польше.

По завершению игры были сделаны организационные выводы. К.А.Мерецков был переведён с руководства Генштаба на командование ПрибОВО, который должен был осуществить самую важную часть будущего Приграничного сражения, срезать Сувалкский выступ…Но попробуйте вы найти какие-либо следы этого назначения в мемуарах военачальника «На службе народу» (5 изданий), как и вообще о его деятельности с 22 июня по середину сентября 1941 года, уже замнаркома обороны по боевой подготовке войск, с июня «генерал-армии»! Любопытным образом эта «чёрная дыра» расползлась на аберрации ряда изданий; например достаточно пошлого справочника «Кто был кто в Великой Отечественной войне» (М.,Республика,1995 г. Под ред. О.Ржешевского): дотошно выискивая кто был «репрессирован», а кто «сажал», т. е. разделяя овец и козлищ, и зная о факте ареста в биографии К.А.Мерецкова, но не зная за что и когда, авторы втискивают его в изумительно безграмотную фразу «с августа 1940 г. Начальник Генерального Штаба; перед войной был репрессирован; в январе-сентябре 1941 г. зам. Наркома обороны СССР» – да, Мерецков был взят под стражу, но не в конце 1940 г., а 19 июля 1941 г. за провал работы по поддержанию боеготовности войск и СРЫВ ВАЖНЕЙШЕЙ СТРАТЕГИЧЕСКОЙ ОПЕРАЦИИ НАЧАЛА ВОЙНЫ.

Д.Г.Павлов остался на своём посту, что ещё раз подтверждает отсутствие столь часто обыгрываемого в кинофильмах и околонаучных кругах «провала» на Военной игре 1940 г.; в начале 1941 г. ему присвоили звание «генерала армии» – в аванс…

Начальником Генерального Штаба РККА был назначен Г.К.Жуков о чём можно только пожалеть, разумеется не о повышении в должности, а о перемене рода занятий – его вклад в начало войны как прирождённого водителя войск на посту командующего важнейшим военным округом был бы выше отдачи руководителя распорядительно-аналитического ведомства вооружённых сил; командующим КОВО был назначен Герой Советского Союза генерал– лейтенант М. Кирпонос, что явно неравноценно при всём мужестве и воле нового выдвиженца, в начале года успешного командира 70-й стрелковой дивизии на Советско-Финской войне; и вряд ли исправится произведением в звание «генерал-полковник» в мае 1941 г. Фантастический взлёт: «полковник» в 1939 – «генерал-полковник» в 1941…

Но кумулируя эту «кадровую слабость» западного направления в январе 1941 г. К.А.Мерецков переводится в Замнаркомы по боевой подготовке войск; и если бы не крохотный тираж его воспоминаний «На дальних рубежах» издания 1962 г., отыскать его следы в событиях в Прибалтике с декабря 1940 по сентябрь 1941 г. гражданскому историку было бы просто невозможно.

СТОП! И это Сталин во ВСЮ свою жизнь следовавший провозглашённому им в 1930-х годах КАТЕГОРИЧЕСКОМУ ИМПЕРАТИВУ УПРАВЛЕНИЯ «Кадры решают всё»?! Даже при неполном понимании или прямом несогласии с В.Лениным всегда следовавшим за ним потому что тот ЛЕНИН?! Обратил ли кто внимание, что 22 июня ВСЕ УКАЗАННЫЕ ЗНАКОВЫЕ ФИГУРЫ РККА ВСТРЕТИЛИ НА ФРОНТЕ, а не в полагаемых служебных кабинетах т. е. навстречу Леебу, Боку, Рундштедту поднялись не Кузнецов, Павлов, Кирпонос, а Мерецков-Кузнецов, Павлов, Жуков-Кирпонос – два Тандема и Одиночка; и знаменательно, живописуя себя в событиях 1941 г. и Жуков и Мерецков изображают деятельность Командующих Фронтами, каковыми официально они не являлись; утверждённых просто не видно, вплоть до того, что следуя им Ф.Кузнецова нередко «переписывают» на Ленинградский округ вместо М.Попова, и только героическая смерть в бою утверждает М. Кирпоноса в КОВО и Юго-Западном фронте.

…Но тогда какую картину ценностных ориентаций советской стороны увидит немецкий офицер-оператор ОКВ-ОКХ, по персональным перемещениям отслеживая смену приоритетов целей противника уже по простейшему соображению: генерал-лейтенанту маршальской задачи не дадут, как и маршальских ресурсов? Прибалтика – вечный «генерал-лейтенант», более дипломат чем воин; КОВО – приколоченный к «полковнику» «генерал», с опытом комдива на поле боя;…и только на ЗапОВО нечто серьёзное: «генерал армии – маршал без звезды», бывший командующий бронетанковых войск СССР, участник Испанской, Финской, Монгольской кампаний даже по перечисленному ГЕНЕРАЛ НАСТУПЛЕНИЯ…Не будем развивать эту идею о нарочитом выпячивании Павлова – важно то, что немцы действовали так, как будто поймались на неё: и до сентября ¾ германской мощи терзали картошку и перелески Белоруссии, Прибалтики, Русского Северо-Запада, а не громили того что БЫЛО ЕДИНСТВЕННО ВАЖНО ДЛЯ ПРОДОЛЖЕНИЯ ВЕЛИКОЙ ВОЙНЫ на пространстве от Буга до Волги – военно-стратегическую промышленность Юга… БРАВО,ТОВАРИЩ СТАЛИН!

Итак именно эта пятёрка военачальников, Мерецков и Кузнецов, Павлов, Жуков и Кирпонос должны были осуществить тот замысел, который складывается к лету 1940 года, оформляясь в нарастающее перемещение войск, и особенно в очерёдность распределения новой техники в них.

Как же он выглядел?

С начала военных действий, когда противник развернёт мощное наступление по сходящимся направлениям на Барановичи с Сувалкского выступа и через Брест на окружение армий ЗапОВО в районе Белостока, и вторжение с Люблинского балкона на Украину в общем направлении на Юго-Восток в обход и охват армий КОВО в пограничных районах – советские войска осуществят ряд энергичных взаимосвязанных операций, переходящих одна в другую и развивающихся с Севера на Юг:

______ войска ПрибОВО, полагаемые находящимися вне зоны поиска достижения решительных целей противником, позиционно обороняясь на линии Виндава-Друскининкай, сильнейшим ударом в Северо-Восточный фас срезают Сувалкский выступ, выходя на оборонительную линию Мазурских озёр, после чего их танковые и механизированные корпуса становятся средством усиления ЗапОВО, переходящего в лобовое контрнаступление на линии от Остроленки до Бреста, приковывая внимание противника к этому району;

______ войска КОВО наносят мощный удар по долине Сана-Вислы в направлении Сандомира, охватывая Центральную группу германских войск с юга; при достаточно глубоком вклинении это скажется на устойчивости немецких войск перед фронтом ЗапОВО, танковые клинья которого двигаясь на Юго-Запад сомкнутся с мотомеханизированными соединениями КОВО где – то на линии Козенице – Люблин, запирая 4–6 германских армий в огромный «котёл» в 4-угольнике рек Висла-Сан-Нарев-Буг; при менее благоприятных условиях немецкие войска попадая под неотразимые фланговые давления будут просто вытеснены за линию Нарев-Висла-Вислока при нарушении взаимодействия Восточно-Прусской, Центрально-Польской группировок вермахта, и с румыно-венгерскими союзниками; на линию, с которой открываются перспективы широкой стратегической операции в долину Дуная и на Балканы, или завязывание битвы на истощение в Восточной Пруссии.

В соответствии с этим шло формирование ударных компонентов в округах и определялся порядок их насыщения современной техникой. Так из 20 танковых корпусов, формировавшихся в 4-х западных пограничных округах(считая с Одесским), 9 создавались в КОВО, 6 в ЗапОВО, 4 в ПрибОВО, но порядок насыщения их техникой был обратный, как и поддерживаемая степень боеготовности. Дивизии ПрибОВО были укомплектованы до штатной численности; бронетанковые соединения этого округа получали современную технику в первую очередь, 1 ТК ПрибОВО был единственным в РККА имевшим полный комплект танков, из них 375 Т-34, 1 МК также полностью укомплектованный кроме лёгких танков имел 200 Т-34 и единственный в армии 125 тяжёлых танков прорыва КВ; только в этих двух корпусах имелось 2025 танков, не считая техники двух других корпусов. На 20 июня 1941 года авиация округа имела 532 новейших бомбардировщика Пе-2 и 770 истребителей ЛаГГ и Миг, 1000 машин последних серий старых типов, признаваемых боеспособными до 1944 года. Округ поддерживало 1200 самолётов авиации Краснознамённого Балтийского Флота, минно-торпедные и бомбардировочные полки которого были вооружены современными дальними бомбардировщиками Ил-4; весь лётный состав имел высокую военную культуру, традиционную для флота. Весь рядовой состав стрелковых дивизий имел срок службы более года, половина более 2 лет; 14 стрелковых, 3 танковых,3 механизированных дивизии, половина авиационных соединений участвовали в Советско-Финской войне, 1 стрелковая дивизия прошла огонь Халхин-Гола. Округу первому передали соединения нового рода войск, Истребительно – противотанковые артиллерийские бригады, превосходно обученные и вооружённые, ничего сопоставимого которым не имела ни одна армия мира.

Предполагалось что начальствующий над направлением генерал армии К.А.Мерецков, имевший большой опыт руководства крупными объединениями в боевых условиях(военный советник в Испании, командующий ударной армией прорыва в Советско-Финской войне), как высший офицер Генштаба наиболее основательно знакомый с общим замыслом операций Приграничного сражения, наилучшим образом осуществит его исходно определяющую задачу. Увы…

Войска ЗапОВО, которые предполагалось использовать в начальной стадии боёв более пассивным образом, обеспечивались во вторую очередь. В отличие от ПрибОВО, бронетанковые дивизии и корпуса которого формировались объединением подразделений упраздняемых бригад участвовавших в Советско-Финской войне – танковые и механизированные дивизии ЗапОВО создавались путём «раздувания» бронетанковых бригад до размеров дивизий и как выразился один комбриг на такую практику «если 1 бутылку хорошего вина развести 3 бутылками воды это будет уже не вино». Весной 1941 года большое число солдат округа, отслуживших 3– летнюю срочную службу было отправлено в запас вместо производства в младший комсостав и перевод в кадры вновь развёртываемых соединений. Уверовав, что ПрибОВО не только обеспечит его от глубоких обходов с севера но и решит за ЗапОВО его собственную часть Сувалкской Головоломки, притом что южная часть выступа всецело находилась в полосе действий округа, Д.Г.Павлов не принимал никаких мер в этом направлении; а судя по тому, что бронетанковые соединения округа были перенацелены на него только на 3 день войны – и не затруднял себя размышлениями по этому поводу. Должный в рамках Приграничного сражения осуществить переход в контрнаступление, он не оформил ударных группировок: 3 армии округа были равномерно размазаны по линии границы так что плотность войск на «клюве» Сувалкского выступа и в районе Бреста, где в теории и практике германская сторона должна была нанести главные удары, и на относительно спокойной излучине Белостокской дуги было одинаковой; кроме того поставив вместе с общевойсковыми соединениями и 3 механизированных корпуса т. е. утратив половину высокоманевренных бронетанковых дивизий для централизованного в интересах фронта использования – при этом 2 корпуса оказались загнаны в дебри Беловежской пущи, страшные лишь зубрам и самим себе…Это головотяпство ВЕЛИКОГО ТАНКИСТА стало поистине ЧУДОВИЩНЫМ, когда, оформляя «ударную группу Болдина», он загнал туда ещё 2 окружных танковых корпуса – как итог, НА 4 ДЕНЬ ВОЙНЫ 12 БРОНЕТАНКОВЫХ ДИВИЗИЙ УТРАТИЛИСЬ БЕЗ БОЯ, ПО ОТСУТСТВИЮ ГОРЮЧЕГО ОСТАВШИСЬ БЕЗ ТЕХНИКИ. Не чувствуя пространства, т. е. по высоте военного мышления не поднявшись над тактическим уровнем, командующий не обращает внимания на тыловые рубежи и совершенно забросил линию укрепрайонов по старой госгранице, своевременное занятие которых даже небольшими силами резко бы изменило ситуацию июня-июля 1941 г. Обвинение в этом других лиц – чаще всего называют Сталина, иногда с лёгкой руки В.Анфилова Берию – совершенно несостоятельны; ЗАЯВЛЯЕМОГО РЕШЕНИЯ О ДЕМОНТАЖЕ СТАРЫХ УРов НЕ БЫЛО ВООБЩЕ: смотрите разъяснения у Г.К.Жукова. В мае 1941 г. 300 тыс. запасников были призваны на военные сборы ЦЕЛЕВЫМ ОБРАЗОМ НА ПОДГОТОВКУ КАДРОВ УР и проведение этих сборов естественно полагалось не на границе, а в старых УР – во всяком случае так их поняли в ЛенВО, насытив призванными именно УРы старой госграницы; там они и встретили войну, остановив группу армий «Север» на месяц на участках Нарвского и Псковского УР пока не были обойдены, и остановили группу армий «Карелия» до конца войны на участке Сестрорецкого УР. Как использовался этот целевой призыв в ЗапОВО понять невозможно – немцы проходили невозбранно через УРЫ БЕЗ ВОЙСК и на новой и на старой госгранице… Учитывая, что отдельные ДОТы, занятые случайными войсками в Минском УРе, держались на 14 день после падения города, можно утверждать, что своевременное занятие его сооружений персоналом отсрочило бы падение столицы Белоруссии не менее чем на 2 недели, что было вполне достаточно на выход 34 дивизий 3-й и 10-й армий и «группы Болдина» из окружения… В конце апреля 1941 года на совещании у Сталина обсуждался прискорбный факт: низкое качество маскировки и охраны аэродромов и самолётов в ЗапОВО: положение тем не менее не исправилось и когда командующий авиации округа генерал Копец 22 июня 1941 года увидел на поле Минского аэродрома 260 горящих самолётов Минской смешанной авиадивизии, уничтоженной немецким налётом на земле, он правильно расценил своё командование – застрелился.

Фактически события июня-июля 1941 года в Белоруссии определялись не волей Д.Г.Павлова, а навыками и мужеством его подчинённых генералов Болдина, Коробкова, Климовских, Маланьина, Голубева, Пуганова, Хацкелевича – как единого целого Западного фронта не было до отхода войск на линию Березины и начала Смоленского сражения, когда войска возглавил маршал С.К.Тимошенко.

Главной бедой КОВО было огромное развертывание новых соединений, энергично начатое Г.К.Жуковым и твёрдо продолженное М.П. Кирпоносом, на которого и легла основная тяжесть этой работы. Новый командующий, в феврале 1940 г. начальник дивизии, в январе 1941 г. принявший «фронт», обнаружил большую устойчивость настоящего военного характера, был непоколебимо исполнителен, но не имел той искры, что обращает генерала в полководца – не будем её живописать, будучи исключением на фоне обыденных биографий она и рождается исключительно. Относительно большое количество кавалерийских дивизий в округе, которые в массе своей были конно-механизированными – и у кавалеристов даже утвердился особый шик: умение владеть «триплексом», водить мотоцикл-автомобиль-танк – позволило широко развернуть формирование бронетанковых соединений на их основе. В то же время признавая недостаточным поступление новой техники для их оснащения, следует сразу упрекнуть командование КОВО в равномерном её «разбазаривании» по соединениям «для ознакомления», вместо того, чтобы последовательно переводить на неё целые соединения «для боя»; с новыми бронемашинами к 22 июня «ознакомились» все, но не было ни одного вполне сколоченного боеспособного соединения, и они горели почти невесомо, между тем рациональный подход позволил бы иметь к 20 июня 3–4 полноценных боеспособных бронетанковых корпуса, что стали бы тем ломом, что крушил кости 1 Танковой Группы Клейста: по штатному составу советский танковый корпус 1940 г. был сильнее советской танковой армии 1943 г., отсутствовала слаженность – теперь она появилась бы…

Личной бедой Кирпоноса было то, что он имея 9 танковых и механизированных корпусов в округе, а в числе их командиров таких замечательных генералов как Рокоссовский, Рябышев, Карпезо, Кондрусев, но воспитанный в пехоте, не вполне владел навыками управления этим родом войск, не исполнился его взрывной победительной яростливости, что например сразу проявилось в боевом почерке кавалериста Г.К.Жукова на Халхин-Голе. Это имело сугубо важное значение т. к. территория КОВО в наибольшей степени предрасположена к использованию этого рода войск – территории севернее Припятских болот ТАНКОНЕУДОБНЫ. Увы, это в полной мере открыли и использовали только под Москвой… Как следствие, он не вполне мог оценить и предвидеть действия противника, в арсенале которого бронетанковый компонент играл роль главного инструмента достижения целей.

Насколько реален к исполнению был этот план, блестящее творение великих стратегов Б.М.Шапошникова и Г.К.Жукова? Ровно настолько, насколько соответствовала ему выполнявшая его армия.

Превосходный замысел 1939-40 гг. разгромить в приграничном сражении наступательные компоненты германской армии, взять «блиц-криг» в «блиц-крах»; закрыть страну от погрома, то что нация собственно и требует от армии, для чего она её и содержит требовал качества армии уровня конца 1943 г., когда 5900 тыс. советских солдат при 5500 танках громили 6200 тыс. немецких солдат при 6100 танках, т. е. в целом был недостижим; как в частности превосходил силы и возможности, не внешние и материальные, а внутренние, волевые и полководческие выполнявших его военачальников, что роковым образом сказалось и на его роли в начале войны – советские штабные заготовки, указанные мной, на нём совершенно не отразились, стержень и смысл событий переместился от них в другую сторону; и главная причина этого связана с исходной неудачей опорного фундамента плана, провалом боевых действий ПрибОВО протии Сувалкского выступа. И только фрагменты великого замысла будут проступать в канве событий 2 половины 1944 г.

***

Не касаясь всех деталей германского плана «Барбаросса», можно сразу сказать, что он был построен именно на использовании Восточно-Прусского и Люблинского балконов с окружением советских войск на Белостокском выступе и косым вторжением на Украину, но это привязывалось только частью к задаче ПОЛНОГО УНИЧТОЖЕНИЯ ВОЕННОГО ПОТЕНЦИАЛА СССР В ПРИГРАНИЧНОМ СРАЖЕНИИ в однократном непрерывном действии т. е. ЗАДАВАЛОСЬ УСЛОВИЕ ОХВАТИТЬ И УНИЧТОЖИТЬ стальными клещами вторжения не пограничные группировки войск как предпосылка развиваемых последующих боевых действий, А ВСЮ ВОЕННУЮ ОРГАНИЗАЦИЮ СОВЕТОВ, которая мыслилась и сводилась к 266 кадровым дивизиям, и территориально обрывалась линией Северная Двина – Волга. 25 млн. призывной контингент, 7000 км. от Волги до Байкала, 2 Промышленная База на Урале и в Сибири в расчёт не принимались – в противном случае пришлось бы сразу признать: игра не стоит свеч…

Во исполнение этого замысла, при одновременном сковывании всей линии советского фронта от Прибалтики до Карпат, а с 28 июня от Баренцева моря до Чёрного, что осуществлялось переходом в наступление всеми наличными силами практически без оставления стратегических резервов (20 новоформируемых дивизий в Германии), германское командование, нанося удары из района Люблина 1 и 2-й Танковыми Группами Клейста и Гудериана, и из района Сувалки-Гумбинен 3 и 4-й Танковыми Группами Гота и Гёпнера, бросило их не на прямолинейное срезание Белостокского Выступа встречными ударами по северному и южному фасу и непосредственное захождение в тыл советских армий в районе Львова на юго-восток – а в глубь советской территории на восток, с последующим смыканием в зафронтовой глубине Белостокского выступа в районе Минска; и отдалённым отворотом войск с восточного на юго-восточное направление в 300–400 км. от линии вторжения на перехват отходящих советских армий на Украине.

Прямые действия на окружение Белостокского выступа и охват советских армий в Прикарпатье вели только общевойсковые соединения 9 и 4 армий на белорусском направлении и 6 и 17 на киевском. В сущности, задавалась отчаянно-авантюрная гонка на опережение КРАСНОГО БЫКА, которой мешал любой длительный бой, как сбивающий темп. Что страна-континент не будет смотреть безучастно на избиение свих армий и выставит из своих необозримых просторов новые в расчёт не принималось Германская военная идеология открывшая национальную и тотальную войну в теории, на практике оставалась в рамках догмы «войну ведут не нации а армии», и столкнувшись с противоположным прямо впадает в прострацию: нация – поставщик солдат, материальных средств, ликующий зритель героев и только, в конечном итоге её стратегия при самом возвышенном начале скатывается в поиск организованного войска – прямое выражение в формуле «Война политика другими средствами» традиционной примитивности немецкого политического мышления, за что канцлер Бюлов как – то в сердцах обозвал соотечественников «ZOO APOLITICUS».

Но осуществляемая великолепной военной машиной прусского милитаризма, созданной и лелеемой от Старого Фрица до Шлиффена, она несла огромную силу первого удара, в частности и внешним несовпадением происходящего полагаемому., что дезориентировало в чисто военной области советское командование в целом, но особенно на Северо-Западном и Западном направлений. Примитивный авантюризм игрока прописанный безупречным текстом великолепного оперативного искусства уходил под его покровы, обретал фантом глубины.

Очень интересно с этой точки зрения было осуществлено распределение объединений родов войск по фронту групп армий: так группы «Север» и «Юг» состоявшие, если отбросить румыно-венгерское охвостье, из 2-х общевойсковых армий и 1 ТГ каждая, наступали имея в центре Танковую Группу и Общевойсковые армии на флангах, что позволяло стремительными бросками танковых соединений, вырвавшихся на оперативный простор, занимать выгодные тыловые рубежи до выхода на них крупных русских соединений или деформировать систему их обороны до подхода своих линейных дивизий – полностью моторизованные пехотные соединения вермахта быстро подходили к вырвавшимся бронетанковым войскам, снимая с них груз местного боя, в то же время перехватывая и принимая на себя предназначаемые им фланговые удары танковых соединений советской стороны; в случае неудачи танковая группа могла быстро уйти за фронт общевойсковых соединений и появиться в новом районе, при заминке общевойсковых соединений перед возникшими рубежами сопротивления танковая группа, разворачиваясь вправо-влево фланговыми ударами снимала препятствия перед ними. Это можно уподобить боксёрской перчатке, мягкой и упруго-гибкой снаружи, но несущей дробящий удар броневого сердечника, выбрасываемого всей силой общего посыла. Ни Жуков, ни тем более Мерецков не смогли примениться к этому построению, их фланговые контр-удары, наносимые раз за разом, вязли и затухали в общевойсковой оболочке перчатки, не достигая и не поражая кулака; ударные компоненты безрассудно сгорали в пламени пехотно– артиллерийского боя. Именно германские общевойсковые соединения проносили танковые войска к их торжеству, сохраняя от истощения в несвойственных им видах боя и гася предназначенные им удары. На советской стороне пехота сражалась отдельно и танки отдельно и в тактической и в оперативной глубине, увязая в рамках несвойственных им функций, и в наибольшей степени это сказывалось на специализированном роде войск – бронетанковом, рождая ту коллизию, когда 1600 танков Клейста били 5000 танков Жукова, а 1000 танков Гёпнера разгромила 3000 танков Мерецкова…и была почти вся уничтожена 120 орудиями противотанковой бригады полковника Полянского.

Иным было распределение родов войск в группе армий «Центр»: 2 общевойсковых армии в середине и 2 танковых группы на крыльях, что знаменовало осуществить желаемые «Канны» – но в то же время приближённые к ТГ групп армий «Север» и «Юг» они образовывали новые неформальные группировки взаимодействующих танковых клиньев и окажись Гот или Гудериан под фланговыми ударами русских, на них зашли бы с такой же угрозой Гёпнер или Клейст, а то и переняли их стратегическую задачу на главном стратегическом направлении; т. е. немецкое командование орудовало не одинокими мощными неповоротливыми «копьями», а «пучками стрел», широко взаимодействующих в оперативном пространстве, пока безбрежная восточно-европейская равнина не рассосёт их необратимо, разрушив всякое взаимодействие в оперативном плане.

Замечательная дальновидность Шапошникова-Жукова проявилась в том, что они справедливо считали главным направлением вторжения Восточно-Прусское, что им сегодня ставится в вину… Бог мой! Достаточно взглянуть на карту непредвзятыми глазами, чтобы убедиться в очевидном – до 28 июня основная масса германских войск (4 ТГ, 18 А,16А группы «Север», 3 ТГ группы «Центр») вели бой не против Западного, а против Северо-Западного фронта и парирование или связывание их здесь К.А.Мерецковым предотвратило бы катастрофу в Белоруссии. Увы, признание этого факта совершенно отсутствует во всей военно-исторической литературе послевоенного периода. То обстоятельство, что Д.Г.Павлов был разгромлен именно вследствие неудачи Мерецкова, обходом через Литву по территории находившейся вне зоны его округа, осталось совершенно не замеченным, и как мне кажется даже и скрываемым (Павлова расстреляли в 1941 году, Мерецков умер невозбранно в 1968).

Попав под удар германских войск, которые неожиданно вместо следования одним клином из района Сувалкского выступа по дуге захождения на Гродно– Барановичи, подставляя себя под эффектную фланговую атаку, обрушились всей яростью отлаженной военной машины в лобовое наступление на войска фронта в порядке перечисления объединений противника от Мемеля до Сувалок: 18А,4ТГ,16А,3ТГ на его 8 и 11 армии и 4 танковых корпуса (в отдельности равноценных ТГ немцев) Мерецков растерялся и вместо нахождения путей к достижению поставленной стратегической цели ликвидации Сувалкского выступа начал лихорадочно парировать возникающие местные прорывы, при этом совершенно губительно для стратегической задачи смещая фронт своих войск на Северо-Восток, открывая противнику путь к Двинску и на Минск в охват всего Западного фронта; и пытаясь предотвратить нарастающее поражение не ударом 11 армии под основание Сувалкского выступа, т. е. заходящую 3ТГ Гота, а ударом танковых корпусов по флангам входящей клином – в центре 4ТГ, на крыльях 18 и 16 армии – в середину его боевых порядков на стык 8 и 11 армий группу армий «Север»; что явно нереально по соотношению сил (12 бронетанковых дивизий против 26) и крайне неудачно по распределению войск: фактически удар советских броне– механизированных соединений приходился по пехотным дивизиям крыльев, а не по ударному броневому сердечнику 4ТГ, которая невозбранно неслась к Крунтспилсу и Двинску, обеспечивая на юге такое же успешное захождение «пропущенного» Гота от Вильно на Минск. Центром боевых событий ПрибОВО стал не его южный фланг, район Друскининкай-Вильно, задающий межфронтовые стратегические приоритеты, а его центральный участок у Шауляя, знаменующий сугубое местничество, т. е. полную капитуляцию перед стратегической задачей ради «собственных болячек»; в прямое нарушение отданной в полдень 22 июня директивы Генштаба «Совместными ударами Прибалтийского Особого, Западного Особого и Киевского Особого военных округов разгромить противника в районе гг. Сувалки и Люблин и занять города…», подписанной Тимошенко и Жуковым.

Безобразнейшим фактом командования Мерецкова стало распыление бронетанковых сил фронта, так 1 Танковый корпус, лучшее соединение РККА, полнокровное, сколоченное, имевшее опыт Советско-Финской войны, было разодрано подивизионно, брошено клочками на затыкание дыр и сгорело бесславно и бесследно; многочисленная авиация округа, вполне боеспособная, особенно отлично подготовленная имевшая опыт финской войны бомбардировочная бросалась в бой не бригадами и дивизиями, а эскадрильями, едва ли не звеньями, и понеся небольшие потери на земле, беспощадно и безответно истреблялась в воздухе – вина за неправильное использование превосходящей авиационной мощи (3740 самолётов против 1600) лежит всецело на командующем авиации ПрибОВО генерал-полковнике Локтионове, уже снимавшемся до этого с поста Командующего ВВС РККА за срыв освоения новой техники авиачастями.

Германское командование, объединив в «пучки» клиньев 1 и 2, 3 и 4 ТГ, творчески, неожиданно и с большим эффектом использовало те возможности, которые давало начертание границы; можно утверждать, что июнь-июль 1941 г. это вершина оперативного искусства германской армии во 2-й Мировой войне. Германские бронетанковые войска стремительно выходили на оперативный простор, без пауз «на одном дыхании» перенацеливались на новые задачи; взаимодействующие танковые группы противника быстро и результативно осуществляли обход и охват в случае возникновения фланговых угроз одной из них в паре; группа армий «Север» при угрозе флангового удара по левому крылу группы армий «Центр» могла эффективно выбросить жало 4 ТГ в охват создавшей такую угрозу советской группировке в исполнение стратегической задачи 3 ТГ. В то же время входя клином в глубь ПрибОВО она разрывала и приковывала его внимание на себя, лишая при отсутствии должной воли возможности явить опасную инициативу в поддержку ЗапОВО.

Что должен был делать в этих условиях, после того как послал проклятие Жукову, Шапошникову, Тимошенко, ГЕНШТАБУ,НКО, полководец-волкодав, вознесённый не ступенями чиновной лестницы – собственным жгучим призванием вскипать ликующей яростью на любое внешнее давление, по роду своих занятий обязанному НАВЯЗЫВАТЬ СВОЮ ВОЛЮ любым обстоятельствам судьбы в любом обличье условий; без наших «прозрений» и «познаний» 50-летней отстранённости – в том перво– неповторимом, что свалилось на него неимоверной тяжестью расцветающего утра воскресенья 22 июня 1941 года, предельно благоприятного немецкой стороне…

Вцепиться мёртвой хваткой бульдога в ненавистные ликующие строи, рвать и кромсать их: танком, снарядом, гранатой, сапёрной лопатой, лихорадочно выискивая то, что придаёт им такую силу и рождает свою неуверенность от непонимания – биться ослеплённым цепным псом, пока терзающая ярость не обострит боковое зрение, что германский строй не равновесен, южная его половина явно увесистей северной, и значит главное полагается там, и не в Прибалтике а в Белоруссии… На Павлова… И пробуждаясь уже не зверем, а охотником начнёт смещать туда, к югу, подвижные части фронта: 1–2 бронетанковых корпуса, пока только подкрепляя оголённый фланг 11 армии, не имеющеё локтевой связи с соседом. Уже на 3-й день войны ищущему каждой зацепки чувству откроется истина: Прибалтика не лучшее место применения мотомеханизированных соединений по насыпным дорогам, зажатым в дренированные поля; и если наступающие немцы НЕОБХОДИМО ДОЛЖНЫ ГНАТЬ ТАНКИ ВПЕРЁД, то он может и обязан успешно заменить их артиллерией и пехотой, отведя механизированные части резервом во 2-ю линию для парирования прорывов и используя Танковые Корпуса как молниеносно разворачиваемые броневые УРы на обострившихся направлениях – всё более убеждаясь, САМЫМ ЭФФЕКТИВНЫМ СРЕДСТВОМ противостояния идущему в лоб противнику является лобовое его отражение, на дистанции кинжального огня сметающее всё, СТЕНКА РАЗБИВАЕТСЯ О СТЕНКУ; переступая через то, чему учили в армии от первого вызубренного устава до академических учебных полей; приходя к этому не домыслом – загоняемый необходимостью: других способов отражения используемых немцами строев ПРОСТО НЕТ – если не оглядываться назад, а гореть страстью боя… Уже к 5 дню войны он имел бы до 3-х бронетанковых корпусов, поднимающихся стальным ломом за флангом 11 армии, которая опираясь на них и сама начинает сжиматься в стальную пружину; 1–2 бронетанковых корпуса в центре, за стыком 8-й и 11-й армий, намертво перехватившим пути 4 ТГ, опираясь на которые 4 истребительно-противотанковых бригады фронта беспощадно выбивают технику мотомеханизированных соединений противника под Шауляем, где теперь ГОРЯТ ТОЛЬКО НЕМЕЦКИЕ ТАНКИ; нарастающий паралич немецких атак на возникающей линии фронта – начинает сказываться огневое превосходство советских дивизий над немецкими: 300 тыс. выстрелов в минуту из штатного оружия на 200 тыс. немецкой стороны… А в тылу фронта по Двине оформляется растущий кулак из быстро выдвигаемых соединений Ленинградского военного округа резервом к открывающемуся 2-му дыханию…

– Ну, готово …

Увы, Мерецков «СТАЛ СПАСАТЬ» Ленинградское направление, смещаясь к Риге и открывая прямой путь на тот же Ленинград через Крунтспилс и Двинск; и создавая идеальные условия для захождения 3 ТГ на Минск в разгром всего Западного фронта.

Неудача Северо-Западного, разгром Западного предопределили итоги сражения Юго-Западного фронта в Галиции: огромное танковое сражение в районе Луцк-Ковель-Ровно-Броды, имевшее характер косо-фланговых столкновений плохо сколоченных танковых корпусов КОВО с 1 ТГ Клейста, и 6 А Рейхенау, лучших и самых мощных объединений вермахта, имело большое значение для срыва гитлеровского «блиц-крига», но оно не дало и не могло дать того, что полагалось за ним: разгром северного крыла группы армий «Юг» и выход на Вислу, в охват всего южного крыла группы армий «Центр». Поворот Гудериана от Смоленска на Киев, последовавший за разгромом Западного Фронта и приведший к катастрофе на Днепре – это продолжение всё той же Сувалкской тропы и её последние стёжки; под Смоленском стало очевидно, что даже после вступления в войну союзников для продолжения общего наступления не хватает по меньшей мере 40 дивизий. Родник германского военного искусства иссяк – поднималась, начинала разгораться грозная звезда советских маршалов.

***

Был ли в составе командования РККА летом 1941 года военачальник, который мог исполнить эту грозную задающую прелюдию величественного военного замысла Б.М.Шапошникова?

Да – Г.К.Жуков.

По монолитно-цельному грубо-ударному, восходящему от сердцевины замысла к внешней экзотике проявлений военному дарованию он был не только способен – он был единственно-неповторимым для выполнения этой задачи; его напористо-волевой, не артистически-играющий характер таланта, изумительное чувство момента, особое свойство личности уплотняться, концентрироваться взрывной агрессивностью на внешнее принуждение уникально подходили к её условиям. В сущности под Сувалками-Вильно он должен был совершить то, что 2 года назад совершил у Баин-Цагана, и через 2 месяца совершит у Ельни, на глазах изготовившихся к прыжку военных громад вырвет важный плацдарм из пасти зевнувшего зверя…

Какие последствия это имело бы для военной кампании лета 1941 года?

Срыв ключевого момента плана «Барбаросса», уничтожение кадровой армии Советов в Приграничном сражении и… а далее текущее состояние вооружённых сил сделало бы невозможным исполнения всего замысла, и оттеснение советских армий на 300–400 км.(но не на 1200!) к востоку от новой границы и стабилизация фронта на линии Рига-Минск – Житомир – Одесса, по линии УР старой границы – кажется так…

Т.е. если «Мокрый мешок» не поглотил «Германские вилы», то это вызвано общим состоянием советских вооружённых сил; но то что он не изогнул и не переломал их, следствие субъективных просчётов, того человеческого фактора, который труднее всего поддаётся учёту и предсказанию; и в наибольшей степени вина за это лежит на К.А.Мерецкове, который никогда не оспаривал своего ареста в июле 1941 года – он-то знал, в какую цену отлились его ошибки первой недели войны и расплатились за которые преимущественно его товарищи: Д.Г.Павлов, расстрелянный в 1941 году и М.П.Кирпонос, павший в отчаянной схватке прорываясь из Киевского котла…

Поставленная же И.В.Сталиным перед армией задача разгромить противника в приграничном сражении при его первоначальном захождении, исключающем всякие двусмысленности и недомолвки, государственно– политически БЫЛА СОВЕРШЕННО ПРАВИЛЬНОЙ. Упражняющимся в «маневрах пространством» и «эластичных оборонах» полковникам и полу-полковникам военно-исторического ведомства следовало бы осознать – то что мы имеем РАЗВАЛ СОЮЗА преимущественно по периметру западных границ является следствием её невыполнения: что вы скажите прибалтам, галичине, молдаванщине и прочим лимотрофам в ответ на упрёк – МЫ шли в Империю в надежде на безопасность, а она превратила нас в поле боя!..

РАЗЪЯСНЕНИЕ 2010

Ударенным в башку МОЧОЙ провокатора РЕЗУНА, хлынувшей из ТРУСОВ болвана МУХИНА: может быть И.В.Сталин лучше ВАС ВСЕХ знал роль и вклад своих сотрудников в Великой Отечественной войне: в августе 1942 года утвердив Г.К.Жукова единственным ЗАМЕСТИТЕЛЕМ ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО, официальным наследником в КРАЙНЕЙ СЛУЧАЙНОСТИ; наградив ПЕРВЫМ в списке военачальников Орденом Суворова № 1 за Сталинград; произведя ПЕРВЫМ в маршалы ВОВ в ЯНВАРЕ 1943 г. за снятие блокады Ленинграда; присвоил ПЕРВОМУ среди высшего комсостава ЗВАНИЕ ГЕРОЯ Советского Союза в 1944 г. за уничтожение Группы Армий Центр в Белоруссии. Удостоил ВЫСШЕЙ ЧЕСТИ ЗА МОСКВУ ВЗЯТЬ БЕРЛИН, ЗА вклад в ПОБЕДУ ПРИНЯТЬ КАПИТУЛЯЦИЮ ГЕРМАНИИ. Не вашим СВИНЯЧЬИМ ВИЗГОМ, а волей ВЕЛИКОГО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО легли ему на грудь, единственному в высшем комсоставе, 3 ЗВЕЗДЫ ГЕРОЯ; ПЕРВОМУ КАВАЛЕРУ ОРДЕНА ПОБЕДЫ, И ОДНОМУ ИЗ ТРЁХ получивших его ДВАЖДЫ.

Шапки долой!

Глава 4. Повесть о Первом Маршале Верховного

Эта работа возникла как исполнение некоторого долга, как по составу предыдущих работ, так и по суедневной ситуации, более порождённой мятущимся сознанием ополоумевшей массы, в который раз по оглашению «Бога нет!» свихнувшейся во «Всё дозволено!».

Особое тонкое разграничение Слесаря и Канцлера, Патриция и Плебея; не одностороннее – обоюдное, рождающее взаимное уважение Плебейской Гордости Своим Искусством и Патрицианской Чести «Говорящих Правду» в осознании своей несравнимости и несопоставимости; что Ф.Ницше назвал «аристократическим чувством отстранённости», и при этом в том же особом обоюдном смысле, обращающем в единую Аристократию и Пахаря и Принца – совершенно ушло и растаяло, когда, презирая Мир и завидуя Замку, между ними вклинилась-въелась особая завистливо-худосочная вшивость, искательно-подлый Рейнеке-лис в разном историческом обличье: римский императорский вольноотпущенник; средневековой буржуа; «лишний болтун» московско-петербургских гостиных – или интеллюга-образованщина 20-го века, обратившая диплом об высшем образовании из фигового листочка на бесплодие причинного места в раздуваемый жупел своей ненависти ко всякой инаковости: то что в кулуарно-жаргонном собрании сознательно-подловатого «учёного брата» отлилось в крылатую формулу «против кого дружим».

В предыдущих работах, открывая и демонстрируя то, что провидел и совершил Великий Верховный Главнокомандующий Иосиф Сталин в достижении победы в Великой Отечественной Войне я достаточно критично отозвался о попытках переписать наследие Главнокомандующего его ЕДИНСТВЕННОМУ ЗАМЕСТИТЕЛЮ, Первому Маршалу великой войны, Первому даже по арифметически примитивному признаку, по номеру производства в высшее воинское звание из всего состава генералитета СССР в период Великой Отечественной… Но не только одна справедливость, но и элементарная научная объективность требует выделить и отдать должное тому неповторимо личному, что внёс в войну и победу сам Георгий Жуков, человек кричащих изломов огромного, нередко «ндравного» характера, Великий в Великом, невеликий в низком.

Я начинаю эту работу, уповая хотя бы отчасти закрыть историческую, т. е. социально-значимую судьбу Георгия Жукова от лакейских низведений к сплетням и заушательству – для слуги ни один барин не свят, и приоткрыть для объективного исследования.

Начнём с исходного биографического начала, с корней.

19 ноября/2 декабря по ст. стилю/ 1896 года в деревне Стелковка, Стрелковщина тож, Угодско-Заводской волости Малоярославского уезда Калужской губернии в семье Константина Ивановича и Устиньи Артемьевны Жуковых родился второй ребёнок, сын-первенец, наречённый по деревенски попросту без выкрутасов по святкам Георгий – вот только русские батюшки вписали бы имя по другому: Егор…

Впрочем, эта колеблемая дымка возникает значительно раньше. И фамилия, и происхождение отца скрыты за завесой безъизвестности: Константин Иванович был найден подкидышем на паперти церкви с запиской, что младенец крещён и имя ему «Константинъ». Ребёнка усыновила бездетная баба-вековуха Анна Жукова, по которой пошла фамилия; отчество присвоили по традиции для «не помнящих родства» Иванович. Кажется, в округе что-то знали, во всяком случае в слухах отложилось свидетельство, что отцом подкидыша был какой-то проезжий «гречанин».

В многократно издаваемых, и столь же многократно «редактируемых», «дополняемых» при жизни, а теперь и «переписываемых» от издания к изданию мемуарах умершего полководца, от потуг первого «литреда» Елены Ржевской через много пишущих дочерей, а теперь уже и до занявшихся семейным делом внучек тема отца то выпячивается, то уводится в тень, выставляемая то едва ли не в образе Стеньки-Почти-Социалиста, то страдальца-чахоточника достоевской закваски, малозначительного и скоро умершего… То немногое оригинально-личное, в частностях деталей недоступного горожанкам крестьянского быта проступающее через препарируемый текст от непосредственных воспоминаний сына об отце, свидетельствует о человеке сложном и неординарном.

Двойственность происхождения подкидыша, занесённого из какой-то другой небывалой жизни, с детства отложилась в двойственности характера: Константин Жуков был не по состоянию горд, непоклонен; мягкий и уступчивый, даже слабовольный с равными, был дерзок и упрям с начальствующими. От природы был артистичен: пел, играл на гармонике и балалайке – на слух, без какой-либо учёбы. По основному занятию сапожника был известен и признаваем: работал в Москве у Вейса в мастерской модельной обуви; с 1906 года по окончательному водворению на постоянном местожительстве прирабатывал в соседнем большом торгово-промышленном селе Угодский Завод, периодически прогоняемый и принимаемый хозяевами, чему немало способствовала вторая профессиональная черта русских обувщиков, утвердившаяся в пословице «пьян как сапожник»; в дни получки сын и дочь встречали его на полпути с Завода – но он никогда не забывал по такому поводу купить им и жене «гостинцев»…

Какая-то недосказанность колеблется тенью по отцовской линии Г.К.Жукова: отец подкидыш – но из «иностранцев»; замшелый дом бабушки Анны Жуковой врос в землю, но стоит на старо-почётном месте в центре Стрелковки…

Вот приводимая дочерью полководца М.Г.Жуковой в её разысканиях «Мой отец маршал Жуков» деталь: подкидыш-дедушка был найден на паперти МОСКОВСКОЙ ЦЕРКВИ /имярек/, возбуждающая уйму вопросов: Как его обрела приёмная мать из глубинки Малоярославского уезда КАЛУЖСКОЙ ГУБЕРНИИ? Почему при сохранившихся МЕСТНЫХ и РОДОВЫХ воспоминаниях об отце ничего не отложилось по поводу матери, хотя должно быть с точностью наоборот? Кажется, МОСКВОЙ прикрывалась какая-то КАЛУЖСКАЯ история…. Впрочем, переменчивость текста воспоминаний умершего в 1974 году полководца после его смерти от издания к изданию стала настолько велика, что следующее может предъявить материал к новым вопрошаниям.

Была какая-то тень, и не личная, а социальная на отношениях Константина Жукова с многочисленной родней жены Пилихиных, которые никогда свояка на праздники не звали, а в редкие посещения «по делу» за стол не садили, что остро запомнилось памятливому сыну.

До 1906 года как и большинство рабочих Центрально-Русских губерний Константин Жуков был «отходником» появляясь на родине/?/ в летнюю страду посевная-сенокос-уборочная, в остальное время пребывая на заработках. В 1906 году он возвращается в сердобольную русскую деревню, принимавшую вместо пенсионного обеспечения отработанных и выброшенных городом своих детей, приехал уже на последний срок по возрасту и нездоровью 62 лет; это более естественное объяснение, нежели утверждения мемуаров о какой-то ссылке под надзор полиции за участие в революции 1905–1907 гг., хотя по горячности характера он почти наверняка и «приложился» – впрочем, в последних изданиях это старательно снимается.

В деревне он прожил ещё 15 лет и умер в возрасте 77 лет в 1921 году, что для жителя русского центра 19-нач.20 веков очень и очень неплохо.

Столпом семьи являлась мать Устинья Артемьевна Жукова, в девичестве Пилихина, прямое воплощение некрасовской русской женщины, которая «коня на скаку остановит – в горящую избу войдёт…»; необыкновенно сильная, она легко поднимала и носила 5-пудовые мешки с зерном, следуя в породу Пилигиных – по рассказам, дед полководца Артём Пилигин «подлезал под лошадь и поднимал её на плечах; или брал за хвост и одним рывком сажал на круп». Это шло уже что-то пращурово, былинное…

В прижизненных мемуарах полководца усиленно педалируется происхождение матери из нищей деревни Чёрная Грязь: согласимся, что и деревня может быть нищая, и семьи-то Пилихиных небогаты – но вот нищие?… Последующие события этой неброской женской предисторической судьбы последнему противоречат: в отсутствие мужа в добавление к обычным женским зимним занятиям Устинья Артемьевна самолично занималась извозным промыслом; ездила за бакалейными товарами в Малоярославец и перепродавала их лавочникам в Угорском Заводе и Стрелковке – это требовало и навыков, и грамотности, и коммерческой хватки; да и собственных лошадей. В самый трудный 1902 год, когда завалился вековой домишко бабки Анны, в хозяйстве на продажу под новый сруб отыскалась и лошадь, и корова, и на возмещение кредит…

Кстати, Георгий Константинович имел удивительное свойство быть правдивым при явном лукавстве, и живописуя трудную женскую долю матери, что вполне достоверно, тут же обмолвился, что за одну поездку в Малоярославец Устимья Артемьевна получала от 1 рубля до 1 рубля 25 копеек… в пересчёте на товарные эквиваленты 2 пуда ржаной муки или 8-16 фунтов мяса. До кризиса 1901–1903 годов, работая в Москве, Константин Иванович ежемесячно высылал семье около 3 рублей денег; и 1–2 рубля с наступлением кризиса.

Для обеих сторон брак был вторым и очень поздним: жениху на момент свадьбы 50, невесте 35 лет; в основе своей «сознательным»: доли не кляли, другой не ждали, детям хотели иной – вкладывались в них как могли.

Из 3-х детей выжили старшие, Мария и Георгий, младший Алексей умер в возрасте года, когда старшим было 7 и 5 лет. Естественно для крестьянской семьи главные надежды возлагали на сына – но отчётливо не в крестьянской доле.

Мальчик выразительно сочетал в себе черты матери и отца: коренастый, крутолобый, сильный, в Пилихинскую родню; в то же время с неукротимыми порывами яростливого на всё внешне-довлеющее характера в отца и с его безотносительной талантливостью. Как не объявляемая, но очевидная надежда семьи, он рано почувствовал свою особенность в отношении сверстников, сначала сестры, родственников, потом и соседских – привычка быть «за главного» началась с детства, что нравилось немногим, и заметно, что уже в детстве его друзьями становятся те, кто безропотно принимает его верховенство: сестра Маша, старшая его годами; «самый лучший друг» Лёша Колотырный (уличное прозвище одного из Жуковых, которых в деревне было 5 дворов, а в России с лёгкой руки А.П.Чехова обратилось в корпоративную фамилию сапожников) – всегда в чём-то уступавшие ему: в силе, воле, способностях… Он как-то органически не был способен к РАВЕНСТВУ, и восставал на всякое превосходство, уподобляясь тем собакам-ротвейлерам, замечательно добрым и заботливым к детям, телятам, увечным, и которых хозяин должен еженедельно драть ремнём в утверждении своего главенства. Во всю его жизнь обилие раскрываемых качеств и способностей было поражено этой идущей из детства НЕОБУЗДАННОСТЬЮ, под итог любого достижения сметавшей все выстраиваемые к тому основания – Первый или Никто – и к итогу он оставался один; или против всех…

И первыми эту неуступчивую необузданность испытали его родители. Если добро-суровая мать как-то просто приспособилась к женской доле ступать в мужской след, мужний он или сыновний, то с гневливым отцом, воспитывавшем по старинке «назиданием с ремешком», «бывали случаи, когда отец строго наказывал меня за какую-либо провинность и даже бил шпандырём(сапожный ремень), требуя, чтобы я просил прощения. Но я был упрям и, сколько бы он не бил меня – терпел, но прощения не просил»: вспыхнул острый конфликт, и мальчишка даже сбежал из дому – через 3 дня нашли, вернули, посекли и отстали. Кажется, за срывами оставалась обоюдная привязанность, и под закат маститый сын признавался в любви к отцу; об этом же говорят и те скупые эпизоды, которые он внёс в первое издание мемуаров из воспоминаний детства.

Счастье Георгия Жукова, что первые годы его воспитания прошли в русской деревне, всегда снисходительной, терпеливой к своим сыновьям, всегда с запасом любви и жалости к ним: Фомушкам-плотникам, Илюшам-ковалям, Алёшам-огородникам. Здесь, в Центральной России, такой неяркой, неброской, не завораживающей и не повергающей, без дебрей, круч, пучин – такой доброй и уже печальной в неминуемой участи своих детей, складывался этот характер необузданной широты, в котором так много и от необозримости Русского Поля и Русского Леса; и просто скроенности Иванушки-дурачка… – того самого, что Три-Десятое царство приберёт!

То схваченное деревенское некрасовское щедро пролилось и на него: ночные, купание лошадей, рыбалка на самодельную снасть, покос, тихая охота на грибы и ягоды, жатва своим первым серпом, мудрец-огонь костра близ мерцающего сталью-серебром плёса – всё это щедро проливалось– прорастало неискоренимыми картинами на кристаллизующийся монолит характера и души. Это было уже неизбывно, как нарастающее на костях мясо.

Но проявляется в числе этих безотчётных влечений и нечто новое: в соседней деревне Огуби проживал брат крёстной Прохор Петин, по занятиям половой в трактире, по влечениям страстный охотник, несмотря на увечную хромую ногу. Первая же встреча заразила мальца охотничьей страстью к охоте на всю жизнь; ради неё он готов был часами следовать за деревенским Нимвродом, лез в озеро за уткой или в сугроб за зайцем, только чтобы получить право на вожделенный выстрел от самобытного учителя, стрелявшего без промаха. «Особенно я радовался, когда он убивал зайца из– под моего загона».

Это было уже не крестьянское – какое-то стороннее, азартное, барское, воинское…

«Зимой в свободное от домашних дел время я чаще всего ходил на рыбалку, катался на самодельных коньках на Огубёнке или на лыжах с Михалёвских гор» – запишет он впоследствии о своих досугах 7-10 лет. И право, как это ближе к трафарету «счастливого детства», нежели современное «доращивание» человеческих «телят» даже в очень благополучных любящих семьях…

Вероятно, некоторой неожиданностью для близких и самого мальчика стало открытие способностей к учению, «умствованиям», «теории», что так подозрительна устойчиво традиционному осторожному крестьянскому сознанию: «лучше семь раз отмерить, чем один отрезать». Поступив при полном согласии с родителями в 1903 году в церковно-приходскую школу, он довольно неожиданно открылся в ней лучшим учеником на протяжении всей учёбы в 1903–1906 годах, и завершил с похвальным листом, чем поразил даже чванливых родственников Пилихиных. Из крайне небольшого круга взрослых, повлиявших на него в детстве, позднее он вспоминал по имени– отчеству, кроме родни, только преподавателя школы Сергея Николаевича Ремизова: «он был опытный педагог и хороший человек, зря никого не наказывал и никогда не повышал голос». Он первым заметил у мальчика хороший слух и способности к пению и включил его в школьный хор., т. е. и в церковный, в котором сам пел вместе с братом-врачом, о чём можно судить по тому, что последнего Г.К. тоже знал и прописал по имени-отчеству: Николай Николаевич… Пишу так подробно, потому что о своей любви к церковному пению Георгий Константинович пишет неоднократно, но о своём участии в церковном хоре старательно умалчивает.

Но вот что любопытно, в эти годы происходит событие, затронувшее и терзавшее всю Россию, от дворцов до хибар, Русско-Японская война: «Варяг», Порт-Артур, Мукден, Цусима – в воспоминаниях Первого Ответчика за них НИЧЕГО. И это не одно из многочисленных у него сознательно– конъюнктурных умалчиваний, в данном случае было бы куда как выигрышнее оттенить это обстоятельство – на фоне других эпизодов растущего пристрастия к военно-специальной тематике это свидетельство, что Г.К. ещё НЕ ПРОБУДИЛСЯ к ней, даже в рамках детских играний «в войну». Взрослевший «при деле» и в научении к делу – наколи дров, растопи печь, правь лошадью, окучь картошку – он должен был сначала увидеть, ощупать руками: рукоять серпа, приклад, строй… В сумме его впечатлений это было главные вводящие – написанное и сказанное было всегда как-то сторонне его восприятию. Он формировался каким-то «приземлено-конкретным»: учиться – пожалуйста; загнать зайца на стрелка – вот вам; врезать обидчику – зови врача; развернуть «Камаринского мужика» – где гармонь?! И никак про «облако обло, огромно, стозевно и лаяй»… – и на то пустота; то, от чего млеет отечественная интеллюга, породившая таких пустоцветов, как Бахтин и Лихачёв.

Его интеллект в полном развитии был подобен ликующе-звенящему бронебойному сердечнику подкалиберного снаряда – чтобы его оценить, надо было пробиться через отчуждающую от внешних проявлений оболочку. Это немало озадачивало последующих оценщиков на его пути, преимущественно застревавших на этой внешней «заторможенности» к словесно– интеллектуальному, внешне-букетно-живописному «побрызгиванию» талантом.

В 1955 году после Тоцкого полигона на переговорах глав правительств Большой Четвёрки он поразил западных обозревателей, как единственный «Атомный Маршал», полностью владеющий реалиями большой атомной войны среди присутствующих руководителей военных ведомств. На неформальной встрече военачальников стран-участниц антигитлеровской коалиции под символическим председательством президента Эйзенхауэра, по этому поводу натянувшего свой мундир 5-звёздного генерала 2-й Мировой, он разом пресёк аргументы западных экспертов о «подавляющей мощи западных ВВС в отношении уязвимых советских сухопутных сил» встречным вопросом:

– И откуда они будут поддерживать сухопутные войска? Из США? Канады? Все Европейские аэродромы НАТО будут уничтожены в первые 2 часа конфликта – я непременно об этом позабочусь…

Воцарилась тягостное молчание – возразить было нечем.

Обстановку разрядил президент Эйзенхауэр, с громким смехом обратившийся к американским участникам встречи:

– Нашему Комитету Начальников Штабов надо непременно учесть критику маршала Жукова. По моему опыту маршал всегда выполняет свои обещания!

Выводы из критики были действительно сделаны самые серьёзные, и англичане, например, совершенно отказались на целое десятилетие от тактической авиации, прекратили производство самолётов и распустили КБ.

В 1957 году командир и старпом крейсера «Жданов», шедшего под флагом Министра обороны СССР с дружественным визитом в Югославию были форменным образом измучены, давая пояснения маршалу, буквально излазившему весь корабль на переходе Чёрное море – Адриатика. Уже сходя на берег, он сказал офицерам:

– Я впервые увидел, как сложен современный корабль; и насколько морская служба отличается от наземной.

«А ещё военный министр!», вероятно, отчуждённо подумали морские офицеры, как и все на флоте молчаливо обожавшие уволенного Жуковым главкома ВМФ СССР Николая Герасимовича Кузнецова, руководимый котором род войск единственный встретил гитлеровское нападение в полной боевой готовности… А не начинало ли в эти дни принимать реальность то, что грезилось Николаю Герасимовичу, но так и не осуществилось во все десятилетия «руления флотом» гражданских, сторонних и угодных лиц: авианосцы, тучи самолётов над районами океанского развёртывания стратегических ядерных сил, каждодневное присутствие в каждой точке планеты – владение океаном. Увы, вернуть свой долг флоту маршал не успел – через 3 дня он был снят с должности Министра обороны СССР, уволен в отставку вопреки маршальскому статусу, лишён 4 – й Золотой Звезды Героя. Коснуться 3-х первых за Халхин-Гол, Минск, Берлин не посмели.

В июне 1907 года, в возрасте 11 лет очередной Егорушка Жуков, распростился с детством, отправившись в Москву учеником в скорняжное заведение дяди по матери Михаила Артемьевича Пилихина, немалыми унижениями, трудом и предприимчивостью выбившегося в «люди» на скорняжном деле, владельца мастерской на 8 мастеров и 4 учеников с годовым оборотом в 50 тысяч рублей – рангом выше мелких предпринимателей-«грызиков», предельной экономией на себе и жесточайшей эксплуатацией рабочей силы отталкивающихся от нищеты, как Павел Чехов в Таганроге или Василий Каширин в Нижнем Новгороде. Эти времена были далеко позади и заведение Михаила Артемьевича помещалось на видном месте на углу Большой Дмитровки и Камер-Коллежского переулка, там, где теперь стоит магазин «Педагогическая книга»; и не во дворах – подъезд хозяйской квартиры выходил в сам переулок, только работникам ходить через «господский вход» строжайше запрещалось.

На всю жизнь отложился в памяти очередного «Ваньки Жукова» по имени Георгий приезд в Москву: в первый день пребывания в первопрестольной он был дважды бит…

Интересно всматриваться в возмужание подростка, попавшего в новую и такую резко неоднозначную среду. При всех мемуарных слезницах на «времена» и «нравы» Георгию повезло: Михаил Пилихин был жёстким, беспощадным и бдительным эксплуататором; но умным, зорким и справедливым человеком; честным в рамках принимаемых обязательств. Его рабочие при 12-часовом рабочем дне с часовым перерывом хорошо питались; ученики, обязанные работой по дому, помощью на кухне, уборкой рабочих мест мастеров до и после работы, отчего их рабочий день начинался на час раньше, а кончался на час позже – тем не менее с первого дня ставились на учёбу скорняжному делу, сначала в мастерицам-сшивальщицам, а там и далее. Заботился о «телесном» и «духовном»: по субботам ученики ходили с мастером в баню, по воскресеньям старший мальчик Кузьма водил их в церковь.

Ценя грамотность и образование с чисто практической стороны, и заметив, что племянник охотно и быстро читает, он разрешил ему со 2-го года обучения посещать вечерние общеобразовательные курсы, готовившие к сдаче экзаменов за полный курс народных училищ.

Что же отложилось материалом чтения той поры? Да ничего особенного сверх интересов обычного мальчишки 11–13 лет: Нат Пинкертон, Шерлок Холмс, какой-то увлёкший сентиментальный роман «Медицинская сестра»; странно, что нет Луи Буссенара, «Капитаном Сорви-Голова» после войны в Трансваале зачитывалась вся Россия… Но крестьянская основательность с прикидкой на «дело» уже подсказывала, что это так, развлечение, а «Маленький лорд Фаунтлерой» сыну сапожника и вовсе не с руки – их решительно потеснили математика, география, русский язык, итальянская бухгалтерия.

Занятия проходили на Тверской уже затемно, а домашние задания приходилось делать совсем ночью около уборной, где для рабочих горела единственная электрическая лампочка на 20 свечей – поднимало упорство, побуждаемое желанием вырваться из беспросветной доли, но и обостряемое примером дяди…

Михаил Пилихин одобрял старания мальчика, но вряд ли сделал бы такую поблажку подсобнику-ученику, если бы он не был его племянником. Подросток объективно пребывал на особом положении, «Жуков» да не «Ванька»: работает как подмастерье, но приятельствует и пользуется книгами детей хозяина, своих двоюродных братьев; к столу не зовётся, но в большие церковные праздники вместе с семьёй Пилихиных ходит на богослужение в Храм Христа-Спасителя, где поёт знаменитый Синодальный хор /который потом будет вспоминать/.Вряд ли это нравилось его товарищам– ученикам, да и от мастеров отдаляло; но и отношения с братьями тоже были как-то «на особе»: водится и перенимает одежду и повадки – и обыгрывает их в карты, как фабричный хулиган барчуков-белоручек. С оглядкой и недомолвками признаётся в особой доверительности к одногодку Александру, год репетиторствовавшего его к поступлению на вечерние курсы – а за пределами этого ничего, при том, что жил у Пилихиных с 1907 по 1915 год и в общее повышение, от покровительствуемого родственника-ученика до семейно-доверенного приказчика на кассе, приглашаемого уже и к хозяйскому столу.

Можно утверждать, что именно в эти годы закладывалась ранжированность всех отношений Жукова «что дозволено Юпитеру – не дозволено быку»: предельно чёткое отделение «дяди Миши» от хозяина «Михаила Артемьевича», «полезного брата-Саши» от «бесполезного» сверстника – Кто ты такой, чтобы мне тебя знать? И всех от себя: хлеб-соль вместе – табачок врозь… Это была система отношений «на вырост», «по ходу дела», на продвигаемые рубежи – без возврата к прошлому.

И поднимаясь в оценках и положении, он яростно отстаивает отжимаемые права: начав с сентенций старшего ученика Кузьмы «ничего, ты не тушуйся – за битого двух небитых дают» он переступает через них, и если Пилихин-старший по хозяйскому и родственному праву лупит племянника за повинности и «впрок», то лишь он единственный – и преимущественно «за дело», как, например, поймав за денежной карточной игрой в двадцать одно, сопроводив «научение» весомой угрозой запретить учёбу на курсах «Так ты учишься, чтобы очки считать?». Карточная игра более в воспоминаниях полководца не упоминалась. Но вот любопытно, фельдмаршал Х.Мольтке-старший, типологизируя качества состоявшегося военачальника, особо выделял в них способность к алогично-интуитивному игровому азарту, и называл Наполеона «величайшим карточным игроком» – разумеется, не будем распространять «наполеоновское» на всех карточных игроков.

Экзамены же за полный курс народного училища прошли успешно: перерыв в занятиях сказался – уже без похвального листа.

…Когда же такое «поучение» попробовал повторить старший приказчик Василий Данилов, тот ударил его дубовым «коварком» до беспамятства и сбежал под крики «Убил! Убил!» – к счастью, приказчик пришёл в сознание. Дядя жестоко выпорол племянника, и как-то от физических поучений отстал… Умный, наблюдательный прасол заметил разрастающуюся и уже опасную волю.

Фотография 1911 года, парадная, «при штиблетах и часах», доносит нам облик Жукова той поры, вступающего в жизнь самого великого, жестокого и бесконечно богатого возможностями 20-го века. Невысокий, крепкий, широкоплечий, физически сильный и невероятно выносливый; с выразительным некрасивым, но запоминающимся лицом, примечательным какой-то несоразмерностью черт: большие глаза, широкий большегубый жабий рот, тяжёлый оттягивающий подбородок. Лицо нехорошо, но невольно останавливает взгляд, если преодолеть начальное неприятие – Георгий Константинович принадлежал к тому типу людей, которых красит возраст, снимая исходную дисгармонию клокочущих борений и порывов в смягчённую успокоенность утвердившейся в себе силы.

К той поре он уже овладел ремеслом, стал подмастерьем, «старшим» над 3-мя мальчиками-учениками, т. е. получил и некоторый кусочек поднимающей и отстраняющей власти, по прежнему, «как-то», «слегка», «чуть заметно» не укладываясь во всеобщую систему трафаретов, всегда с оговоркой: мало религиозен, как вообще на Руси «пока гром не грянет – мужик не перекрестится», но любит церковное пение и через 60 лет вспомнит великого баса Синодального хора Розова; не увлёкся роскошно цветущей русской литературой Серебрянного Века/ И с чего бы? Его век Железный, а начинается Чугунным/ – но читает отечественную публицистику: «Русское Слово», «Московские Ведомости», «Нива», «Вестник Европы», и далее до «партийных». И кстати, все журналы, кроме живописно-популярной «Нивы» были уже определённо уровневые…

В своих мемуарах Георгий Константинович пишет, или за него вписали, что в ту пору он хотел продолжить образование, без пояснения для чего. Следует сразу уточнить – для повышения социального статуса. Само учение как таковое он никогда не полагал самоценным, по крестьянски– рассудительно никогда не ставил трудом, только приготовлением к труду; и если оказывалось, что в общем знаний и навыков для житейского преуспевания было достаточно, обходился тем, что есть. Ему как-то не приходило в голову, что вызубренные правила и навешанные ромбики равноценны делу: вспаханной нови, вытачанным сапогам, убитому врагу. «Борозда ровна не по книжному, по натужному» – это забилось в него накрепко. Охотника учит зверь, рыбака – рыба, плотника – топор. И отнюдь не автор «Записок ружейного охотника» станет лучшим следопытом-зверобоем Уфимской губернии… Так ли уж примитивен «крестьянский» приклад на учение и дело, всезная и умельца, прожектёра и дельца? Вот интересно, Первый и Второй маршалы Второй Мировой, Георгий Жуков и Константин Рокоссовский «академий не кончали», отметившись «для галочки» в подтверждение званий на ощипанных «курсах» – то высшее, «академическое», куда как в большей широте и многозначности они уже освоили на полевых манёврах, в практическом сколачивании подразделений и соединений, вождении войск; там, где непричёсанность людских воль и грызущая критика оврагов рвут штабную бумагу самым непостижимым образом, и в кошмарном сне не привидящемся «теоретику»; и где из неповторимости условий рождается или не рождается новая неповторимость – военное искусство.

К этой поре наблюдательный дядя Пилихин уже заметил, что у крепко сбитого племянника более волевых и организаторских качеств, нежели незлобивого ремесленнического терпения, и всё более начинает привлекать к работе в лавке по обслуживанию клиентов, упаковке и рассылке товаров; доверяет кассу, получение и сдачу наличности в банк; берёт помошником на всероссийскую ярмарку 1911 года в Нижний Новгород, поразившую калейдоскопом лиц и произведений империи– континента; посылает младшим приказчиком на Урюпинскую ярмарку в Область Войска Донского; и наконец разобравшись в своих впечатлениях, симпатиях и антипатиях, предлагает ему место приказчика на окладе в 10 рублей со столом и ночлегом.

Учение кончилось.

В жизнь вступил крепкий, твёрдый, себе на уме, привычный к работе и зорко настороженный, знающий цену деньгам и себе тот поднимающийся с самых низов искатель эпохи первоначального накопления капитала, из которого может вырасти и Васька Рябушинский и Оливер Кромвель – но всегда на «деле» и тянущийся к «делу»; в отношении которого всё остальное только случайности судьбы, станется там скорняком или карманником, удачливым мехами или украденной кассой – но от неразборчивости «последних винтов» уже предостерегает внутреннее чувство набирающей ход махины «незачем, само отвалится».

Поэтому известие о начале Первой Мировой войны вряд ли вызвало у него то состояние кратковременного истерического упоения, что охватило люмпенизированные городские низы «лучше ужасный конец, чем ужас без конца», или всколыхнуло будоражащим чувством опасности верхи «Так за царя, за родину, за веру…».

В своей устраивающейся жизни 17-летнего приказчика на 18 рублях жалованья, живущего в снимаемой за 3 рубля комнате у будущей тёщи Малышевой, дочь которой полюбил и уже сговорились пожениться – война была всему этому сторонним и более тревожащим, чем увлекающим обстоятельством – он был уже ВЗРОСЛЫЙ, чтобы так играться в неё… В мемуарах полководец ссылается на «империалистический характер», умный совет «просоциалистического» рабочего Фёдора Ивановича Колесова – отставим это: Георгий Жуков и в ту пору, как и всегда позднее, спрашивал совета только по поводу «как», и никогдо «что». Да он и сам снимает эти отговорки из набора последующих обязательных партийных штампов несколькими строками ниже «… Однако считал, что если возьмут в армию, буду честно драться за Россию», как-то не замечая возникающей странной фигуры: если «возьмут», то «честно», а если «добровольно», то «русский империализм и шовинизм». В совокупности это было всё то же следование старо-заветному, не этикой, а неимоверно тяжёлой жизнью русского мужчины, всю жизнь только строившего и восстанавливающего, заповеданному: «от службы не отказывайся – на службу не напрашивайся».

И потом, не сверлила ли молодую, но уже кое-что повидавшую голову такая простая и житейская мысль, а что я там буду делать: Загонщик при пулемётах? Подносчик при стрелках? Поварёнок при кухне? – без военных-то навыков.

Сказал первое значимое «НЕТ» самому близкому из Пилихиных, Александру, сговаривавшему его бежать на войну, и по отказу обругавшего и порвавшего с ним; и уже в одиночку бежавшим на фронт: через 2 месяца его привезут в санитарном поезде, тяжело раненого и пожизненно изувеченного. В своих мифо-воспоминаниях дочь полководца М.Г.Жукова много пишет о разумности отца, о том, что его поддержал не только «Социалист-Колесов», но и ДЯДЯ – «не будь дурнем, как мой Сашка»… Можно сказать, что когда романтическое молодечество а-ля Жан Грандье обернулось трагической развязкой, боль от неё обратилась и на Георгия, ставшим прямым противопоставлением – отношения с Пилихиными необратимо раскалывались, и получив в начале 1915 года повестку по досрочному призыву 19-летних вместо законом обязанных 20-летних, Георгий Жуков счёл её лучшим выходом.

М.Г.Жукова в своём очерке упорно настаивает, что вступление отца в военную службу было «почти добровольным», и он не воспользовался правом на поступление в юнкерское училище, готовившее к первому офицерскому чину, как имевший аттестат за полный курс 4-х летнего народного училища – это совершенно несостоятельно: юнкерские училища были открыты поступлению недворянских выходцев с образовательным цензом народных училищ только для зарекомендовавших себя в боевых условиях унтер– офицеров действующей армии со 2-й половины 1915 года, когда был выбит почти весь кадровый строевой офицерский состав мирного времени в пехоте. Без ценза боевого опыта принимались только выпускники гимназий. Прекраснодушные потуги М.Г. на «добровольчество» означают только одно: не может интеллигенция без стадных метаний от Нигилизма до Ура– патриотизма, и в откат от «демократизма» летит в «монархизм».

В то же время Г.К. действительно не воспользовался одним из пунктов военного законодательства Российской Империи: не брать в Действующую Армию последнего сына-кормильца, даже при выраженном желании: как например, отчислили за штат с начала боевых действий мещанина Константина Паустовского – это было вполне применимо в данном случае к действительно единственному сыну, но… По божески и человечески отец и мать давно жили при семействе сестры, которой отошёл и надел и усадьба, да и соступил уже безоглядно молодец со двора, в 1911 году в последний раз попробовав крестьянского труда и отодвинувшись окончательно: тяжело, не хочу… – хитрить и канючить военнообязанный не стал. Но своими правами призывающегося воспользовался вполне: вытребовал отпускное пособие у работодателя, съездил на родину, отремонтировал отцовский дом, помог на посевной до мая 1915 года.

Хозяева не удерживали: обе стороны кажется согласились, что расходятся навсегда. В прижизненных изданиях воспоминаний полководца Пилихины более не упоминаются, только в 1972 году незадолго до смерти Георгий Константинович, побывав на родине, заехал в деревню Чёрная Грязь, посетив и материнское пилихинское гнездо. Уже в поисках «компромата» и «ужастиков» пилихинскую тему стал рьяно копать Н.Зеньковский, ЭКСМО и К^0: нашли Марию Михайловну Пилихину, кинооператора, Заслуженного деятеля культуры РСФСР, и т.т.т. – по отсутствию каких-либо следов их присутствия в судьбе полководца раскрывать содержание «тэшэк» я не буду; предоставляю это в однопутье продвинутых «пушкиноведов» без Александра Пушкина народившимся «жуковедам» без Георгия Жукова.

К этому времени складывается и ещё одна устойчивая, уже личная, биографическая традиция: Георгий Константинович призывался по месту рождения и хранения военно-учётных документов как военнообязанный Малоярославского уезда Калужской губернии, но приватно и в разговорах всегда свидетельствовался «москвичом», что нередко было себе дороже – в армии, и особенно на нижних ступенях, развитых, бойких москвичей не любили уже и ТОГДА, до стереотипов ЧМО. Было бы проще, удобней, предохранительней, да и наконец ближе к истине говорить «калужские»: ни по стати, ни по говору, чисто великорусскому, отчётливо лишённому московского «аканья», он не был москвичом – но что-то очень важное, не только проживание в Охотном ряду и заработки в Камергерском переулке зацепили его накрепко: звоны Сорока-Сороков, переходы палат и соборов Ивановской площади, по которой всё скользят и скользят тени Грозных Иоаннов, Гришки Отрепьева, Стрельцов и Петра, колеблемые Шаляпинской октавой и замирающие под Суриковской кистью. Можно было не ходить, не знать, не искать – сам великий город-торг, людей, судеб, эпох и земель тёк и переливался в каждом из своих камней-обывателей. Сама по себе ничто, глина, лавки, присутствия, давка – Москва обращалась вокзалом страны– континента, если только поднять голову. Отсюда неслыханно хорошо было видеть и архангельский лес, и волжский плёс, и тоску-степь, и Океаны, и Восток, и Индии, и Татарии, и Китаи, и «за морями земли великие» – отсюда во всюда лежат прямые дороги без пересадок, и как хорошо было сюда возвращаться… То необычное, что разом охватило-заиграло на неведомых струнах души Сурикова и Васнецова, Островского и Мея, что изредка-изредка прорывается и у других, сторонних, помятых, когда как будто сорвётся душевная короста всего насевшего, гадкого, иногда нестерпимого вплоть до желания казни огнём и железом:

Как много детского и милого

В словах Арбат, Дорогомилово…

Как покойно огромной окрылённой птицей после долгого полёта опуститься в эти уютные, тихие, тесные дворики, усадьбы, улочки-переулочки, чувствуя за ними медленные вздохи– колебания страны-корабля, отплывающего к Космосу-Океану. Здесь ко всему было ближе – пока не станет ко всему тупиком и тромбом!

Сказка про ранец с маршальским жезлом

На призывной комиссии Георгий Жуков был довольно неожиданно распределён в кавалерию, скорее всего по лихому виду и крестьянскому происхождению, на более высокий образовательный ценз не обратили внимания. В этом не было ничего необычного – необычна была реакция новобранца на состоявшееся позднее распределение по кавалерии из наличных легкоконных гусар, улан и средних драгун: квадратный малорослый крепыш был неожиданно расписан в рослые драгуны. Даже через 50 лет блистательной военной карьеры Георгий Константинович с обидой вспоминал эту непонятную закорючку судьбы. И дело не только в том, что по традиции в гусарских полках существовали более близкие отношения комсостава и рядовых, как на то ссылается военачальник; и даже не яркая живописная форма: доломан, ментик, кивер, ташка, что так естественно привлекает 19-летнего хорохорящегося кавалера – было что-то более глубокое, что проявится спустя 30 лет на знаменитом Параде Победы 1945 года. Обратил ли кто внимание из «пишущих», «лепящих», «рисующих» парад, что два его главных действующих лица, Командующий парадом и Принимающий Парад маршалы Советского Союза Константин Рокоссовский и Георгий Жуков, по военной биографии кавалерийского прошлого из одного рода войск – драгуны – имели разную посадку в седле: Константин Константинович сидел по европейско-драгунской манере с прямыми ногами в низко спущенных стременах, служащих основанием для удара палашом всей массой всадника и коня – наследие рыцарских времён; а Георгий Константинович в азиатско-гусарской с согнутыми ногами в высоко подобранных стременах, служащих опорой к стремительному рывку тела, вкладывающего весь помноженный движением вес в силу навешенного сабельного удара, или в уклонение от оружия противника. Это было что-то иное, выносимое из подсознания, от богатырей-недомерков 1812 года: Дениса Давыдова, Ивана Дорохова, Ефима Чаплица, Алексея Бурцева; ахтырцев, сумцев, изюмцев – вдруг зашевелившийся в душе лубок: какой-то необычный на фоне всего состоявшегося, кроме стремительной скоротечности главных эпизодов его судьбы, к которым он ВСЕГДА ГОТОВ.

Итак 7 августа 1915 года неприметный в толпе и выразительный в одиночку молодой человек вступает в главное дело своей жизни, ставшее судьбой его и миллионов других людей – а пока шестерни и шкивы запущенной военной машины зацепили и понесли по отлаженному циклу превращения Homo sapiens sapientis в безликий скоро стираемый винтик войны СОЛДАТА.

189 запасный пехотный батальон – общая строевая и боевая подготовка;

5 запасной кавалерийский полк – специальная кавалерийская боевая подготовка.

Сталкивается обездушенный механизм, обращающий олицетворённую множественность-человека в единственное функциональное предназначение к исключительно одному делу, сминая и обламывая всё остальное…

Как много написано о проклятии муштры, солдатчины, офицерщины, отуплении и одичании военщины – и кем?! Людьми огромного дарования, нередко высоко поднимавшихся на той же военной стезе; писалось правдиво, отчаянно, вплоть до истерики и крикливости – целый класс русской литературы рождён проклятием рекрутчине – солдатчине:

……И ужас народа при слове набор

Подобен был ужасу казни…

А офицерщина, которую прокляли Станюкович, Куприн, проклинал и был убит ею Федотов?

Андрей Болотов, на склоне своей многодеятельной жизни воина, родоначальника многопольных севооборотов, самого плодовитого из русских писателей, одни записки-воспоминания которого едва укладываются в 29 томов, и за 2 века обещаний издать полностью этот драгоценнейший документ эпохи 4 царствований смогли выпустить только 6 – подводя итог, писал, что в жизни у него было 2 подлинно счастливых дня: 1-й, когда по достижению 11 лет, выполнив все ружейные артикулы, был принят в службу «нижним чином в Выборгский мушкетёрский полк» – и 2-й, когда 24-летним штабс-капитаном, воспользовавшись манифестом императора Петра Фёдоровича, вышел в отставку «под чистую» из пожизненной службы; при том, что до последних дней сохранил живейший интерес к военному делу, о чём свидетельствуют оставшиеся в рукописях проекты-прогнозы на грядущий год всех войн знаменитого «литавренного века» России 1756–1831 годов – 19 войн за 75 лет, от скоротечных Шведских до бесконечной Кавказской; по временам до 4-х войн одновременно… Право думаешь, в эту эпоху образованный генерал с теоретической жилкой, взрослевший на Семилетней войне и лекциях И.Канта, был куда как более востребован отечественной историей и поощряем обществом, нежели создатель образцового хозяйства дворцовой Богородской волости, плодовитейший журналист, драматург, переводчик, философ, поэт и т.т.т. Всему своё время…

На памяти лишь один Александр Суворов, который в этой шагистике, муштре, казарменной ущемлённости почувствовал нечто иное, открылся и полетел за пределы, положенные здоровьем, семейными пристрастиями, житейскими поучениями, отцовским примером – открылся Суворовым… Но, добавим, в бесконечно благоприятнейших условиях сословных привилегий, в офицерской выделенной избранности восходящих предназначений – не в однородной солдатской поглощающей безликой тьме.

С новобранцем Егором Жуковым произошло что-то невероятное: повседневный механизм армейщины, который полагал подчинить, согнуть, в патологическом случае сломать инаковость личности к жёстко обусловленному единообразию функционального предназначения не согнул, а зазвенел в нём.

И это тем более поразительно, что военная унификация наступила и окончательно обнажила сходящееся лезвие его характера – яростное взрывное неприятие всякого внешнего давления!

Дело доходит до военно-судного преступления: молодые солдаты делают «тёмную», т. е. набросив шинель, избивают до потери сознания рукоприкладствовавшего на выездке, «куражась особенно над теми, кто жил и работал до призыва в Москве, поскольку считал их грамотеями и слишком умными», младшего унтер-офицера Бородавко. По характеру сентенции, как и по личным качествам руководил нападением скорее всего. Дело запахло военно-полевым судом.

На счастье для непокорного солдата вернулся из отлучки командовавший взводом старший унтер-офицер, хороший человек и очень неглупый начальник, совершенно не соответствовавший своей фамилии Дураков, «он был очень требовательный, но солдат никогда не обижал и всегда был сдержан», и как-то замял дело… Но вот странно, на отделении младший унтер-офицер, на взводе старший унтер-офицер, а где обязанные к тому чинами офицеры: прапорщики, корнеты, подпоручики, поручики? Где, у кого, в подражании кому должен был воспитываться солдат?

С 1831 года, с окончательной реализацией последствий «сим отпущаеши» указа императора Петра 3-го и Жалованной грамоты дворянства Екатерины 2й, расторгших пожизненную связь «первенствующего российской империи сословия» с безотменной, наследственной, пожизненной службой, и именно воинской для всех кроме увечных и инвалидов возникает эта дыра в отношениях между солдатом и офицером, зияющий провал во всём строении русских армий. Русский офицер-дворянин, созданный практикой 17 века, с 11 лет в городовой, с 14 лет в полевой службе без отмены и отставки, а с 1696 года и без отлучки из полков, к 18 годам, обычному сроку выслуги первого офицерского чина, уже 7–8 лет полируемый своим призванием– приговором, был лучшим солдатом своего взвода/плутонга и мог лично исполнить-показать любой воинский приём оружием лучше своих сержантов; впрочем, таких же дворян, восходящих за ним ПО ОБЯЗАТЕЛЬНЫМ ЕДИНЫМ СТУПЕНЯМ ПРОХОЖДЕНИЯ ВОИНСКОЙ СЛУЖБЫ от НИЖНЕГО ЧИНА ДО ФЕЛЬДМАРШАЛА ВОЙСК РОССИЙСКИХ в согласии с требованиями УСТАВА! Русский офицер пользовался уважением и авторитетом у своих солдат уже вследствие того, что был лучшим воином своего подразделения, к чему уже только присовокуплялись и другие качества: образованность, гуманность, справедливость, дарования… И каким мощным основанием Социума и Государства являлась эта связь, кроме того, что выносила Офицера в центр всех отношений. На триединстве солдата Бухвостова, сержанта Щепотьева, поручика Голицына возник Петровский Монолит Императорской России.

Вступавший в русскую службу полковником опытнейший офицер австрийской, шведской, польской службы Патрик Гордон вознегодовал, когда принимавшая его комиссия, даже при наличии ходатайства друга царя боярина Артамона Матвеева, потребовала исполнить «шедевр» всех солдатских приёмом владения личным оружием, не внимая возмущённым заявлениям шотландца, что он должен водить войска, а не резаться в поединках. В ответ было указано, что и его грядущий начальник немецкий генерал Трауэрнихт также демонстрировал навыки владения оружием русским приёмщикам – это общее правило. Смелый искатель подчинился, но, судя по сентенциям в своём знаменитом дневнике, глубокого смысла русских требований так и не понял – а потому не понял и источников неподкупного уважения со стороны русских солдат к себе, позволявшего ему невозбранно въезжать с 4-я офицерами в разъярённый строй стрелецких полков; как и то, почему под Чигирином русские казаки бросились в пекло и вырвали из рук янычар тело генерала Трауэрнихта; прости господи его прегрешение: за многолетнюю службу в России из русского языка смог выучить только матерные слова – зато на плацу и поле боя являл солдатам самое главное ОБРАЗЦОВОГО ВОИНА, в горделивом ли захождении с эспонтоном перед парадным строем полков, или жертвенным героем, вознесённым на ятаганах.

Как много о связи Государства и Армии говорит фраза в Записках Екатерины Великой: – «В 20 лет я могла исполнить ружейные экзерциции лучше любого сержанта гвардии…».

В становлении воина – офицера – военачальника – полководца есть четыре важнейших ступени, возвышающее единство которых создаёт полководца из природно-заложенного: солдат – сержант – капитан – полковник; только в полноте их проходимого обретения вырастает органическое единство воли– подчинения, что рождает настоящий военный характер, станется ли его на непоколебимую стойкость Манлия Торквата или взлетит Ганнибалловым озарением.

Как будет воспринимать военный строй присутствующего при нём «ахвицера», не лучшего в нём, не живущего с ним, не созидающего его – с момента утраты единства прохождения службы оформляющим началом исходного элемента военной организации солдата и притягательным центром его внимания, т. е.созидательным началом целого-армии становится не офицер, а его заместитель, прежде только исполнитель рутинных обязанностей и передаточный механизм его воли: унтер-офицер, сержант, прапорщик – всегда в чём-то ущербный, образовании, культуре, кругозоре, интеллекте, но теперь единственно способный к войне хотя бы в её простейших исходных формах «резни подразделений», которые он самолично выходил, выбегал, отстрелял, воспитал – под себя, как бог послал или общество сформировало. Поручик Ромашов завалит взвод даже на параде…

Вплоть до последнего обозримого солдатом военачальника – командира роты – их слитной неразложимостью оформляется армия; и в утверждение этого никто, кроме солдатской сходки, не имел права назначать римского ротного – центуриона – всё, что выше, комбаты, полковники… это уже далёче и былинно.

Есть ли разница, вырастает ли армия из Офицера или Сержанта?

Символом и олицетворением японской армии стал унтер-офицер Одзава, не снятый с боевого дежурства 25 лет после окончания Второй Мировой войны продолжавший её в джунглях Филиппин. Японский унтер-офицер, вчерашний самурай-ронин, совершил Тихоокеанскую, Малайскую, Филиппинскую, Бирманскую, Китайскую кампании; его верностью был сохранён трон микадо – но он не создал победы: в решающих битвах отстранившееся от войск японское офицерство и генералитет демонстрировали какую-то ущербность воли, предприимчивости, вялость и дряблость характера. Право, они скорее робели перед доблестью своих воинов, нежели возглавляли их порыв; и прославляемый в их среде генерал Ямасита не сделал по поражению своей армии того что сделали ВСЕ ЕГО УНТЕР-ОФИЦЕРЫ, харакири. Как тут не вспомнить рассудочных римлян: «Стадо баранов, возглавляемое львом, скорее одержит победу, чем стадо львов, возглавляемое бараном»…

Что сделало Наполеона фатальным? Громадный военный талант, тем не менее ломавшийся у Яффы, Асперна, Малоярославца, Березины, Лейпцига, Ватерлоо – или слитность с армией, переиначившей бездушного военного бухгалтера, НИКОГДА НЕ СЛУЖИВШЕГО В СТРОЮ, в «маленького капрала»? И не приговор ли это всей французской военной машине НИКОГДА НЕ ЗНАВШЕЙ БОЕВОГО БРАТСТВА, в которой французский солдат не видит «своих» за пределами капральского чина – навсегда зарубцевавшееся разделение «шевалье» и «здоровенного малого». Французский солдат может стать офицером ТОЛЬКО ПЕРЕСТАВ БЫТЬ СОЛДАТОМ – в 16 веке умер последнее олицетворение единства воина Франции, маршал Монлюк.

Что сделало А.Суворова непобедимым? Единоутробная слитность с армией на всём пути от Солдата до Генералиссимуса Всех Войск Российских, что мгновенно почувствовал Ф.Энгельс, и разбирая действия Фельдмаршала Двух Империй, постоянно называл его «старик-солдат»!

И где и как обретается эта слитность солдата и военачальника, кроме общего солдатского строя – то единство воли и чувства, что делают непобедимыми Торквата и Суворова даже перед лицом Пирра и Наполеона, ибо каждый их порыв обращается в единство воли десятков тысяч Торкватов и Суворовых; и которых надо убить в каждом их Солдате.

Только поднявшийся из солдатских рядов имеет то чувство-знание жизни и психологии воина на всём протяжении процесса-преобразования сторонне-случайного лица в человека войны, которое обращает его в сознательного созидателя солдата, бойца, подчинённого и товарища.

Кстати, а из какого материала строилась традиционно регулярная русская армия? Каким «почётом» была окружена сдача рекрутов при наборе? Выбритая, как у каторжников половина головы, только левая, а не правая; парные дроги и кандалы на двоих. И кого сдавали по приговору «мира» в пожизненную солдатчину – богобоязненных, смирных, работящих, непьющих? И кого прикупали на стороне для сдачи в зачёт своих: добрых мужиков или голь перекатную – вот даже и Александр Васильевич Суворов? В древнем Китае, не мудрствуя лукаво, набирали в военную службу по тюрьмам, выразительно обозначая своих солдат иероглифом «молодые негодяи».

Какой же воли, уверенности в себе и идущий за собой строй исполнялся русский офицер 17–18 века, переломивший и обративший эти ненавидящие всех и вся скопища в роты, батальоны, полки, если через 10 лет службы отставшие русские солдаты пробирались не из полков, а в полки, ставшие общим домом пожизненных защитников отечества Солдата и Офицера, только начинал полковую службу русский солдат в 18–30 лет, а русский офицер с 11…

И как долго сохранялась в русской армии традиция 17 века обозначения полков именем командира полка; и как высок был авторитет полковника у солдат: собираясь бунтовать, солдаты Бутырского Выборного Аггея Шепелёва Полка сначала заботливо связали бешено матерящегося полковника, зная, что старый вояка скорее бросится со шпагой на солдатский строй, чем допустит крамолу, и придётся его поднять на штыки; осторожненько уложили в телегу на сено, застланное ковром; укрыли шубой; положили ко рту открытый штоф водки – и отправились бунтовать… По прекращению бунта Аггей Шепелёв собственноручно перепорол весь полк, но ни одного солдата в Сыск, на дыбу и виселицу, не выдал.

… Полковник наш рождён был хватом,

Слуга царю, отец солдатам…

Не об этом ли высшем единстве службы солдата и офицера свидетельствует приставление Петром Первым сержанта Щепотьева к заленившемуся фельдмаршалу Б.А.Шереметеву, «дабы от службы за разными докуками не уклонялся», которому между прочим, чином надзирателя напомнили главное звание военного служителя – солдатское. Кстати, Щепотьев единственный солдат Российских Армий, награждённый высшим ОРДЕНОМ АНДРЕЯ ПЕРВОЗВАННОГО – БЫЛ ли хотя бы один советский солдат награждён ОРДЕНОМ ПОБЕДЫ? Полагаете, это мелочь: Солдатам – СЛАВА, Маршалам – ПОБЕДА? А если продолжить эти частные замечания – что значит Дважды Герой? Трижды Герой? Четырежды Герой? Кроме определённого наказания русского языка, по исходному смыслу эллинского мифа герой – сын бога и смертной, т. е. бог наполовину, Полубог – у нас что, производят в Полные, Полуторные и Двукратные Боги?

Ничего этого новобранец Егор Жуков – именно так, по крестьянски, не в барское Юрий, Георгий скорее всего его звали на поверках и в казарме, не узнал и не предполагал: своего ротного командира в 189 запасном батальоне он видел только 2 раза, и оба навеселе, а от старослужащих солдат слышал, что под пьяную руку лучше ему не попадаться, в другом «заметно было, что он без всякого интереса проверял нашу боевую подготовку»; их благородие батальонного начальника он не разглядел вообще.

К судьбе будущего маршала его приуготовляли солдаты.

Когда к весне 1916 года он уже стал хорошо подготовленным кавалеристом, крепко «сел в седло», и был зачислен в маршевый эскадрон, старший унтер– офицер Дураков, «которого я искренне уважал за ум, порядочность, и любовь к солдату», убедил его не отказываться от зачисления в учебную команду, готовившую наиболее грамотных и успевающих в военной подготовке солдат к производству в унтер-офицерское звание. «На фронте ты ещё друг будешь, но предварительно изучи глубже военное дело – оно тебе ещё пригодится. Я убеждён, что ты будешь хорошим унтер-офицером» – так передаст его слова в мемуарах маршал.

Впрочем, это был совет к тому, на что открывалась душа – Жуков через рутину, повседневность, гримасы казармы открывал в себе заповедано– воинское, идущее от имени: Георгий, Победоносец. Его неудержимо втягивал тот омут, за которым проступало нечто огромное, неслыханное, безграничное, поглощающее всё: ВОЙНА. В учебную команду он ехал одним из 30 кандидатов к подготовке на получение унтер-офицерского звания – в команде он явился лучшим по боевой и строевой подготовке из 240 отборных солдат.

И опять «жуковская история» – старший унтер-офицер взвода с прозвищем «четыре с половиной» по недоразвитому мизинцу правой руки оказался подлинным садистом, в упоении сбивавшим солдат с ног ударом кулака и… и – «меня он не любил больше чем других, но бить почему-то избегал», было что-то в коренастом крутоголовом крепыше нечто такое, что останавливало замахнувшуюся руку.

Но зато как отыгрывалось уязвлённое пришибеевское самолюбие в других способах измывательства и травли. «Никто столько не стоял «под шашкой в полной боевой»; не перетаскал столько мешков с песком из конюшен до лагерных палаток; никто столько раз не нёс дежурства по праздникам, как я… Но зато я был рад, что он никак не мог придраться ко мне на занятиях».

Жуков был непробиваем потому, что его НАКАЗЫВАЛИ ТЕМ, ВО ЧТО ОН ВЛЮБЛЯЛСЯ: Тяжесть Оружия, Монолит Строя, Воля над Своей и Чужой Жизнью и Смертью, поднимающие над повседневностью – иначе рухнул бы разваленный сабельным ударом Старший Унтер-Офицер, и свалился бы в яму иссечённый расстрельным залпом Солдат.

Убедившись в будоражащей команду неукротимости нижнего чина, унтер– офицер пошёл на попятный, и пытаясь переменить отношения, сделал лестное и многообещающее для солдата предложений:

– «Вот что, я вижу, ты парень с характером, грамотный, москвич – зачем тебе каждый день потеть на занятиях? Ты будешь моим нештатным переписчиком, вести листы нарядов и отчётность…» – это было предложение мира и синекуры, и, как знать, уклонения от войны…

И как же был потрясён и взбешен отповедью солдата «Господин Унтер»:

– «Я пошёл в учебную команду не за тем, чтобы быть порученцем, а для того, чтобы освоить военное дело и стать унтер-офицером!».

Рубикон судьбы был перейдён.

В конце концов всё утряслось: лучшего по строевой, боевой с специальной подготовке выпускника аттестовали, правда не первым, с присвоением звания «унтер-офицер», а как и всех прочих кандидатом «вице-унтер– офицером»; и предоставили такую же долю: 10 Драгунский Новгородский полк, 10 Кавалерийская дивизия, Юго-Западный фронт.

Читая 1-ое издание воспоминаний маршала (1970-го года) я обратил внимание, что называя сослуживцев, унтер-офицеров, офицеров той поры, Жуков указывает только фамилии без инициалов, т. е. по памяти, не сверяясь с документами, и очень детально, вплоть до ротного в 189 запасном батальоне, которого видел только 2 раза – а вот кроме прозвища своего истязателя данных о нём не приводит, отговариваясь забывчивостью, что вполне сомнительно: кажется, у этой истории было какое-то продолжение…

Очень важно другое: унтер-офицерская школа оказалась ЕДИНСТВЕННЫМ ПОЛНОЦЕННЫМ СИСТЕМНО ОРГАНИЗОВАННЫМ СПЕЦИАЛЬНЫМ ВОЕННЫМ УЧЕБНЫМ ЗАВЕДЕНИЕМ, которое закончил маршал – всё остальное были курсы-ликбезы, систематизирующие по мысли организаторов то, что уже освоили в практике слушатели; или только покрывающие «корочкой» право на занимаемый пост с точки зрения слушателей – т. е. только приукрашивающие-маскирующие нахватанными словами то, что было заложено здесь, в унтер-офицерской школе.

Георгий Жуков навсегда остался ближе к солдату, чем к офицеру; всю жизнь восходил по ступеням своих званий вечным «унтер-офицером», непререкаемым хозяином отделения-взвода, будет ли это дивизия, корпус, фронт, Вооружённые Силы; близким и понятным крестьянскому и рабочему пареньку, ставшему солдатом «как дяденька Егор Константинович», свой вплоть до немедленной воспитующей оплеухи за промашку – и внутренне чуждый любому офицерскому собранию, как знающий своё дело солдат к полуштатским, «стрюцким»; всегда в солдатской неприязни подколоть «их благородия»… И очень немногие преодолевали эту ничейную полосу; на памяти из военачальников его ранга только Василевский, Рокоссовский, Соколовский – и смогли принять его таким, каков есть: Рокоссовский, Соколовский… Все другие оказывались более или менее обманывающими приживалами: Конев, Малиновский, Ватутин, Чуйков, Крюков, Штеменко, Москаленко, Стученко. И лишь единицы отвергли с порога раз и навсегда, как систему, вне его взлётов и падений – Филипп Иванович Голиков, Николай Герасимович Кузнецов, Михаил Ефимович Катуков.

В посвящении Мемуаров маршала СОВЕТСКОМУ СОЛДАТУ присутствует более глубокий личный смысл, нежели признание ритуального Сила России Солдат – это выражении благодарности миллионно-глазому морю, которое единственно и вмещало всех, в том числе и его, самого нестерпимого. К нему в неизмеримо большей степени применима оценка Михаила Дмитриевича Скобелева академиком Е.В.Тарле, попавшаяся мне на днях на глаза: «Скобелева не любили генералы, мало любили офицеры и очень любили солдаты».

А испытывал ли он когда-либо зависть, мучился чьим-либо превосходством? Да, и как ни странно, всё из-за той же кавалерии. На склоне лет, заполняя анкету, составленную дочерью Марией Георгиевной на вопрос, испытывали ли вы чувство зависти, ответил – да, всю жизнь завидовал Будённому, так, как он играл на баяне, я не мог… – Утаил! Утаил! Были и лучшие баянисты– любители, и в Армии – он завидовал недостижимому лучшему наезднику русской кавалерии 1-й Мировой войны, вольтижёру-берейтору; и ничего не мог с собой поделать: уже по невоенной мелкой выставляемой причине было очевидно, насколько это остро – БЫТЬ НЕПЕРВЫМ в предмете затаённой страсти. Нечто такое было и в отношении к Константину Константиновичу Рокоссовскому – и опять же за его превосходство в фехтовании на эспадронах…

… Ах вы, кони-коники,

Растоптали конника…

В этом кавалерийском пристрастии было нечто глубоко интимное, вне рассудка, времени, скрываемое во всей полноте вероятно даже и от себя…

Я особо выделяю НЕВОЕННЫЙ характер отговорки о поводе его пристрастия – именно в это время в системе ценностных ориентаций пока солдата, вице– унтер-офицера Егора Жукова центральным ориентиром становится военно– специальное: слесарь в слесарево, писарь в писарево. И вспоминая тех или иных лиц, он начинает их характеристики подчёркнуто с военно-прикладной стороны; и увы, те немногие из «благородного звания», что симпатизировали и даже немало ему помогли, особенно в конфликтах, немного стоили, исходя из этих оценок, как например вольноопределяющийся Скорино «очень плохо учился и не любил военное дело, но был приятный и обходительный человек», спасший его от отчисления из учебной команды.

Вот дифирамб и элегия маршала унтер-офицерской школе и своей молодости.

«Оценивая теперь учебную команду старой армии я должен сказать, что в общем учили в ней хорошо, особенно это касается строевой подготовки. Каждый выпускник в совершенстве владел конным делом, оружием и методикой подготовки бойца.

… Что было наиболее характерно для старой царской армии? Прежде всего отсутствие общности и единства между солдатской массой и офицерским составом.

…Основным фундаментом, на котором держалась старая армия, был унтер– офицерский состав, который обучал, воспитывал и цементировал солдатскую массу.

Кандидатов на подготовку унтер-офицеров отбирали очень тщательно. Отобранные проходили обучение в специальных учебных командах, где, как правило, была образцово поставлена боевая подготовка.

… В боевой обстановке унтер-офицеры, особенно кадровые, в большинстве своём являлись хорошими командирами»

Но только ли дифирамб? И нет ли тут какого-то сожаления о потерянном, упущенном?

Право, а не признание ли это, что учили Егора Жукова и тому, что он хотел, и так, как он хотел – делу и приёмам дела; а не так, как сейчас: доцентура в очёчках от математики оценивает годность 18-летнего соколёнка к истребительной авиации.

И не раскаяние ли, что в целом в 1941 году не было в РККА таких сержантов, потому и не обратилась 22 июня каждая кочка в дот, а дот в Малахов Курган, вне того, что офицеры что-то там недоучили, а генералы что-то там прошляпили: ведь был же в отечественной истории Гросс-Егерсдорф, где брошенные комсоставом Солдаты и Сержанты обломали клыки Фридриху Великому… Как и свидетельство этого неблагополучия растянувшаяся Чечня и Дагестан: разгром бандитских гнёзд и схронов – это Война Сержантов: уже рота чудовищно велика, неповоротлива, обозрима, медлительна и теряется в блошатнике москитных целей.

Но молодой кандидат в воины – и это так до первого боя – должен был пройти испытание самым главным экзаменатором, Войной – и в самый неподходящий момент.

Шёл 1916 год, к концу которого, по наблюдениям крупнейшего русского военачальника Первой Мировой войны генерала Брусилова, русской армии уже не было – было изобилие технических средств при миллионных толпах удерживаемых в прифронтовой полосе транспортным кризисом дезертиров и и околачивающихся. Завершающим строкой в палинодии Российской Императорской Армии стала гибель в октябрьских боях на Стоходе Петровской Гвардии: преображенцев, семёновцев, измайловцев, павловцев…

И вот в обстановке всеобщего абсентеизма, развала, поношений и проклятий, не побуждаемый, а стреножимый молодой боевой конь летел в своё предназначение, не декларируя, а пряча и тая то томительное ожидание своего или не своего дела, в которое вступал…

И вопреки всему и всем вступил!

Участие Егора Жукова в 1 Мировой войне было предельно кратким: сентябрь– октябрь 1916 года – и за этот срок 2 Знака Ордена Святого Георгия! И за волне «георгиевские дела»:

– пленение немецкого офицера;

– опасную разведку минных полей, на которой подорвался и получил тяжёлую контузию.

Да, Семён Будённый, Филипп Миронов, Василий Чапаев имели полный бант, все 4 степени – но за 37 месяцев войны; он 2 – за 37 дней! И в условиях, когда война всё более спускалась верхами и обществом на самотёк, разваливалась из государственной в личную: хочешь – воюй, не хочешь – не воюй, только без шума и историй, как например восстал экипаж линкора «Гангут» потому, что гречневую кашу в рационе заменили рисовой.

В декабре из Харьковского госпиталя вышел состоявшийся воин, испытанный огнём, водой, но не Медными Трубами – но армии ему уже не было.

В январе 1917 года блестяще начатая Рижская операция провалилась – Сибирские корпуса отказались идти в наступление на раскалывающийся германский фронт, уже получивший директиву на широкое отступление в Восточную Пруссию и Польшу… Отошли, потоптались около оставленных позиций и вернулись обратно в окопы – никто не нападал…

Сумасшедший дом, именуемый Николаевской Россией 2, дошёл до крайней степени одичания: страна обеспечена продовольствием более чем на 100 % по всем позициям, на Кубани гниёт невыбранное зерно урожая 1915 года – голод в промышленных центрах; объявлена 25-миллионная мобилизация – на фронте из приписного состава 6 млн. обретается не более 2,5 млн., которые съели ДВОЙНУЮ НОРМУ МЯСНОГО ДОВОЛЬСТВИЯ СПИСОЧНОГО СОСТАВА ДЕЙСТВУЮЩЕЙ АРМИИ; начальник штаба верховного командования генерал Алексеев жалуется на 30–50 % некомплект дивизий 1 линии – 400-тысячный Петроградский гарнизон превосходит численностью весь Северо-Западный фронт… Государственная и Частновладельческая промышленность Российской Империи оценивалась в 12 млрд. золотых рублей – государственный долг Российской империи вырос до 18 млрд. золотых рублей.

С этим не надо было кончать – это был конец!

Вряд ли боевой унтер-офицер и георгиевский кавалер Георгий Жуков был самым мягким и снисходительным из взводных командиров маршевого эскадрона в селе Лагери Балаклейского уезда Харьковской губернии; ещё менее можно полагать его политическую просвещённость до различения эсеров, эсдеков, межрайонцев, максималистов, большевиков, меньшевиков, и проч., и проч., и проч., но исходное сродство с солдатской массой поднимало и опускало его в унисон с колебаниями и порывами самой массы, оценивавшей его рамками инстинкта «наш» – «чужой»; поэтому и не удивительно, что его избрали в эскадронный комитет и даже председателем.

В мемуарах Георгий Константинович особо напирает на свою близость с председателем полкового солдатского комитета большевиком Яковлевым /без имени/, но когда того вытеснили социалисты-революционеры, он по прежнему оставался председателем эскадронного комитета, т. е. можно понять, был достаточно приемлем и тем.

В августе 1917 года после провала бессмысленного Тарнопольского наступления, покончившего с какой-либо организацией в армии крушение режима принимает характер коллапса институтов государства и распада страны. Центральная Рада, утвердившаяся на Украине, начинает создавать собственные вооружённые силы, в которые переходят большинство кавалерийских соединений Юго-Западного фронта, традиционно комплектовавшихся из выходцев Малороссийских губерний – решением эскадронного комитета запасного эскадрона 10 Новгородского драгунского полка, комплектовавшегося призывниками Московской и Калужской губерний, эскадрон само распустился: солдаты, получив справки, разъехались по домам. Последним уехал председатель эскадронного комитета Георгий Жуков, взяв с собой карабин, шашку, два офицерских револьвера– самовзвода – пригодится.

В споре двух величественных дам, Войны и Революции, Жуков занял совершенно особую позицию; в мемуарах он пишет о «земле, мире, свободе», но как-то отстранённо – в его глубоко личной, прорывающейся только в частных замечаниях, позиции центром является Война. В анкетах– характеристиках комсостава РОКА 1930-1930-eгодов пунктом 6 стоял вопрос «отношение к военному делу» и высшей аттестацией полагалась «Любит войну»: это театрально, олитературено, романтизировано, но и какой-то ход к реальному внутреннему мироощущению человека войны – я бы оценил чувство молодого солдата, уже понёсшего в «сидоре» свой маршальский жезл по другому, без трескучей определённости, как «Не может без войны».

Его система оценок совершенно оригинальна: не Революцией оценивает он людей, события, отношения, а Войной, избегая подниматься на уровень всеобщности их прямого сопоставления. Впрочем, если исходить из глубокого внутреннего сродства этих исторических феноменов насилия, то можно сказать и определённей, Георгий Жуков смотрел на Революцию через Войну.

Вот частное замечание: характеризуя принципиального врага революции, вдобавок Немца! Барона! Фон дер Гольца! – как строит свою аттестацию Жуков?! «Это был боевой ротмистр. Он имел золотое оружие, солдатский георгиевский крест /т. е. выслуженный в нижнем чине/, и много других боевых орденов. Но человек был отвратительный – всегда злобно разговаривал с солдатами, которые не любили и боялись его»… Право, картинка с выставки… Отзывов о самом Георгии Константиновиче многих и многих сталкивавшихся с ним лиц. Жуков оценивает человека по делу, даже над объективно-наличным: «контра», «барончик» – по главному для себя, и уж точно никогда не сочтёт «шкурой».

Это та же система оценок, в рамках которой лейтенант Бонапарт оценил Людовика 16-го в 1789 году «Жалкий же человек, ему надо было выставить пушки и смести каналий картечью». И это уже неизменно, в 1945 году жёстко продиктовав в Потсдаме условия капитуляции немецкой делегации, он – и это из присутствующих никто не узнал – послал фельдмаршалу Кейтелю ящик отборной водки и хорошую закуску, отдавая должное профессионализму противника…

…Но от тайги до британских морей Красная Армия всех сильней

В мемуарах Георгий Константинович утверждал, что, приехав в Москву 30 ноября 1917 года и проведя декабрь и январь 1918 года дома у отца, он хотел вступить в создававшуюся на добровольной основе решением 3-го Всероссийского Съезда Советов «Социалистическую Красную Армию Рабочих и Крестьян», и только заболевание сыпным тифом в феврале и возвратным тифом в апреле оттянуло это решение до августа 1918 года.

Увы, это вполне сомнительно: до июля 1918 года добровольно вступавшие в РККА должны были представить рекомендации войсковых комитетов, партийных и других организаций, стоящих на платформе советской власти – у Георгия Константиновича ничего этого не было: в партиях он не состоял; Совет Солдатских депутатов 10 Новгородского драгунского полка сгинул вместе с полком на Украине; связи с земляками начали рваться уже перед войной, в 1911 году посетив деревню он заметил «кого-то я не узнавал, а кто-то не узнавал меня»… И много ли найдётся партийных товарищей поручиться за приказчика-племянника «тех Пилихиных»? Добровольная РККА создавалась после Брестского мира как инструмент особой войны, Гражданской, Внутренней, что как-то не вдохновляло и не совпадало с тем, что он вынес из Германской войны…Крестьянская основательность подсказывала, не спеши, само утрясётся, без меня не обойдутся… Да и как-то неясно: продразвёрстка, запрет торговли хлебом – Калужская губерния, не будучи крупным товаропроизводителем, всегда была самообеспеченной; теперь нет… Как-то ещё станется.

Только в августе 1918 года, по завершению уборки хлебов, Жуков вступил «добровольцем» в РККА. Как это случилось, сказать затруднительно, в августе РККА была переведена на общегражданскую основу всеобщей воинской повинности «почётного права и обязанности» вплоть до мобилизации старого офицерского корпуса. Единственное обоснование запоздавшего «добровольчества», что доброволец имел право выбора рода войск, а Жуков рвался в кавалерию, тоже сомнительно – именно в «феодальном» роде войск, как называл кавалерию Наркомвоенмор Л.Д.Троцкий, была особенно острая нужда в квалифицированных кадрах и профильный боевой унтер-офицер был просто находкой. Назначение беспартийного Георгия Жукова командиром взвода в 4-й кавалерийский полк 1-й Московской кавалерийской дивизии произошло без всяких протекций и рекомендаций по очевидной востребованности и соответствию кандидата: унтер-офицерский состав старой армии готовился именно на замещение должностей в звене отделение-взвод; их практические навыки обучения владением конём-саблей-пикой не могли быть восполнены никакой теорией и энтузиазмом. Отсутствие протекции сказалось в другом – Жуков получил назначение только «в соответствие», а не «в повышение», как то было в обычае в «незабываемом 1918», когда поручики принимали фронты, вахмистры поднимали дивизии.

Гражданскую войну Георгий Константинович прошёл как-то странно: горячо, полностью, независимо-отстранённо от «значительных лиц»; и как-то «недобрав». Командир взвода в 1-й Московской кавалерийской дивизии; командир взвода Сводного полка Рязанских кавалерийских курсов, после которых должен был получить эскадрон; командир взвода 14 Отдельной кавалерийской бригады; командир эскадрона в 1920 году в той же бригаде.

Невысокий взлёт: вошёл командиром взвода – вышел командиром эскадрона, в то время как его одногодок К.Рокоссовский комвзвода в 1918 – комбриг в 1920; Василий Чуйков командир полка в 1919, В 19 ЛЕТ! Я уже не говорю о таких феноменах, как Аркадий Голиков/Гайдар, командир полка в 15 лет!

Жуков мог вполне повторить слова А.В.Суворова «Я в молодости по чинам не прыгал»…

Он оказался не захвачен шлейфом ни одного из корифеев Гражданской войны; прошёл мимо их всех.

– 1 раз встречался с М.В.Фрунзе на общем представлении комсостава 1-й Московской кавалерийской дивизии;

– 1 раз видел В.И.Чапаева;

– 1 раз встречался с М.Н.Тухачевским; вряд ли картинно-красивый «пролетарский маршал» обратил внимание на крутолобого «неинтеллигентного» унтера-кавалерюгу;

– как-то начальник боеучастка И.П.Уборевич выскочил с двумя броневиками на позиции эскадрона; только выдержка и хладнокровие комэска Жукова предотвратили непоправимое; в 1933 году на представлении нового комдива командующий Белорусским военным округом И.П.Уборевич не узнал – Жуков не напомнил.

А и как было приноровиться к нему? Вот первая встреча с человеком, которому спустя десятилетия выражал искреннюю признательность, Григорием Владимировичем Жуковым, комиссаром дивизии, принявшим его в партию… Заметив ошибку в вождении коня, крикнул начальнику: «Укороти левый повод», а потом, показав образцовое управление конём, отчитал: «Надо вести лошадь крепче в шенкелях».

Комиссар, 10 лет отслуживший в кавалерии, совет «проглотил» – а сколько «не глотали»? – и даже более, заинтересовался и увлёкся ершистым взводным, предложил пойти в повышение на политработу и… получил отказ!

– Я хочу только на строевую!

Далее отношения постепенно остыли по отсутствию тесного соприкосновения…

А какая же это была война: казачьи районы Заволжья, казачья Кубань, круто замешанная кулачья Тамбовщина – Лютая Война, без правил, пощады, пленных. В пламени Русской Вандеи закалялась воля Жукова – и мгновенная готовность к неожиданному, когда протянутая рука бьёт револьверной вспышкой, а лесная опушка разлетается бешеной кавалерийской лавой.

Только в 1921 году Георгий Жуков блеснул из безвестности: в отчаянном 2дневном бою в районе станции Жердёвка на Тамбовщине «эскадрон т. Жукова противостоял 1500-ной коннице бандитов, заманил её на невыгодную местность и обеспечил разгром» – в разъяснение этого представления т. Жукова к Ордену Боевого Красного Знамени остаётся добавить только одно, весь этот бой эскадрон т. Жукова провёл один, будучи арьергардом двух полков Отступившей Бригады, т. е. в соотношении 1 к 10… Под Жуковым убили в эти страшные часы 3-х коней, дважды боевые товарищи вырывали его из рук бандитов.

Первый орден Боевого Красного Знамени…

Но как много выдвиженцев стояло над ним…

Первую проверку, кем стал Георгий Жуков для Красной Армии, дал 1922 год – по категорическому требованию М.В.Фрунзе «немедленно демобилизовать армию, иначе она преждевременно вымрет в казармах от дистрофии» армию сократили с 5,5 млн. до 298 тысяч к 1924 году, т. е. фактически до охранных команд при складах, погребах, арсеналах и фортах. Многие, очень многие, объективно и субъективно желавшие остаться в армии, остались не у дел, хотя бы тот же А.П.Голиков: пьянствовал, пробовал застрелиться, но открыл для себя литературу; сначала поэзия: «Орда», «Брага», «Пулемётная пурга», потом проза – «РВС».

А Георгий Жуков оказался необходим: кто-то должен был заниматься строевой, пресловутой «шагистикой», «садить в седло», «сколачивать» в подразделения – слова-то какие неприличные.

В 1923 году комдив 7-й Самарской кавалерийской дивизии Н.Д.Каширин неожиданно, во всяком случае так пишет об этом маршал, предложил командиру эскадрона и помощнику командира 40-го кавалерийского полка по боевой подготовке Г.К.Жукову принять 39-й кавалерийский полк.

И странная деталь: вызвав подчинённого для отдачи поручения начальник и тем более военный начальник как правило «всё решил», и надо только не испортить молебен, т. е. производить лояльные звуко– и телодвижения при раздаче милостей, или являть полную покорность при низвергаемых громах.

В описании Г.К. это назначение, столь важное в военной судьбе старшего офицера при вхождении в высший комсостав – с полка начинается полководец – едва не провалилось. Комдив Каширин явно испытывал неоднозначное чувство после разговора с «уже решённым» кандидатом:

«– Я вас не очень хорошо знаю, но товарищи, с которыми разговаривал, рекомендовали вас на эту должность. Если возражений нет, идите в штаб и получите предписание. Приказ о назначении уже подписан…»

О каких возражениях может идти речь в армии, если приказ подписан?! Право, мемуары Георгия Константиновича следует читать по методу Шампольона.

Не является ли ключом к сцене та гладкая до противности фраза в ответ на вопрошания начальства:

«– Как вы думаете, правильно у нас обучают конницу для войны будущего?

– Учим подчинённых так, как учили нас в старой армии. Чтобы полноценно готовить войска, нужно вооружить начальствующий состав современным пониманием военного дела».

По смыслу, в переводе с кулуарного на человеческий язык это значит

Начальство спрашивает:

– Как там у вас?

Подчинённый отвечает:

– Как и у вас…

Комдив задумался – но приказ подписан…

В 1924 году Г.К.Жукова командируют в Ленинград на сдачу экзаменов и поступление в авторитетнейшую Высшую кавалерийскую школу, созданную великим князем Николаем Николаевичем-младшим и генералом А.Брусиловым. Экзамены оказались на удивление лёгкими, а состав курса необыкновенно сильным: К.К.Рокоссовский, А.И.Еременко, И.Х.Баграмян… Преимущественно как и он орденоносцы-практики, в большинстве командиры полков. Увы, секрет раскрылся очень просто, 2-х годичную «Лошадиную Академию» преобразовали в 1-годичные ККУКС /Кавалерийские Курсы Усовершенствования Командного Состава/.

Как правило, при таких преобразованиях кулька в рогожку рубят либо «голову», либо «ноги» учебного процесса: Георгий Константинович много пишет о тяжелейшей учебной нагрузке, о том, как приходилось урывать время от сна, но когда перечисляет состав своих занятий, там нет ни стратегии, ни операционного искусства, кроме его любимой тактики – есть выездка, стипль-чез, конкур-иппик, гладкие скачки, фигурная езда, владение холодным оружием, что он превосходно освоил уже в унтер– офицерской школе. Свою единственную теоретическую работу, написанную в это время, курсовой доклад «Основные факторы, влияющие на теорию военного искусства» Жуков впоследствии оценил невысоко: «Теперь эта тема не вызвала бы затруднений». Значит, рубанули по «голове».

Но почему такой пиетет???

Но есть очень дельное наблюдение, что внимательному, заинтересованному читателю даже плохая книга принесёт пользу – Жуков был читатель влюблённый, и именно здесь приобрёл важнейшие для военачальника 20-го века навыки превосходного чтения карты, моделирования пространственных ситуации на макетах, пусть простейших – в ящике с песком. Это обретение значило для него лично нескольких академий. Развёртываемая в пространстве карты цепочка тактических задач необходимо обретает контуры оперативного искусства по мере возрастания масштаба карты. Можно сказать, посредственная школа подарила ему лампу Аладдина, высвечивающую джинов войны.

И Жуков, и его сокурсники озарились посещениями музеев и театров царственного в ту пору Ленинграда; с удовольствием оттянулись молодыми телами на приятных военно-спортивных разминках, самой памятной из которых стал конно-спортивный забег Ленинград – Минск, на котором участники потеряли 5–7 кг. веса, а лошади 8-12, и вспоминаемый полководцем в деталях через десятилетия…

На общем фото курса с присутствием начальника комкора М. А. Баторского Жуков стоит крайний справа во 2-м ряду, в заметном отстранении; даже коэск Ерёменко помещён в более выгодной позиции: сидит в 1-м ряду через одного от начальника курсов. В том же 2-м ряду, но в центре, за левым плечом начальника курсов стоит выразительно красивый, выделенный особой статью, ростом и 2-я орденами Красного Знамени комбриг К.Рокоссовский, как всегда в своей жизни привлекая внимание в любом собрании. Именно с ним завязываются у Жукова какие-то отношения, сначала на том, что сложились на пару оплачивать занятия по фехтованию на эспадронах: ровно доброжелательные со стороны Константина Константиновича, обычные у него в отношении тех лиц, которые были ему не неприятны; и ершисто задористые с элементами соперничества со стороны Г.Жукова, не выносившего превосходства партнёра в фехтовании – и в то же время тянувшегося к товарищу, которому всегда везло: в службе, женщинах, рассудительности; и так же доброжелательно делившегося своим душевным и семейным покоем с ним, взъерошенным дроздом – пересмешником.

Врождённый такт, деликатность, то, что итальянские аристократы в совокупности называли «джентиллеза», помогло тому разглядеть нечто иное в обрубистом казарменном кавалеристе; принять – не принять, но не мешать ему быть таким, каков есть, пусть без глубокой проникновенности: на снимке они разведены очень далеко.

Право, всю жизнь Жуков как бы пытался «заскочить», а Константин Константинович доброжелательно и мягко «ссаживал» его: в фехтовании, войне, будучи старшим или подчинённым. На Москву – Сталинград, на Берлин – общее понимание, что это лишь подарок Верховного…

Дали бы Рокоссовскому – взял бы Рокоссовский,

Дали бы Василевскому – взял бы Василевский,

Дали бы Коневу – взял бы Конев; впрочем, он и так взял…

И тонкое понимание, что Москва всё равно несравнима ни с чем…

Итак, с 1923 года командир полка: 39 Бузулукский, 41-й Мелекесский, 39-й Мелекесско-Пугачёвский.

Раз за разом военные реформы, и общие, переход от кадровой армии к территориальной, от территориальной к кадрово-милиционной; и перетасовка состава подразделений в соединениях полк-бригада-дивизия. В кавалерии звено эскадрон-полк преобразуется в трёхчастное деление эскадрондивизион-полк едва ли не в пехотное уразумение: рота-батальон-полк. Но если 3-4-х ротный батальон вполне реальный боевой компонент системы, то 2-х эскадронный дивизион вполне очевидный мёртворождённый эмбрион: либо количество его подразделений вырастет до 3-4-х, либо он пропадёт, оставив невостребованного начальника – ни полковой, ни эскадронный.

В переводе полков с 4-х эскадронного на 3-дивизионное(и 6-эскадронное) начало при сохранении прежнего 24-х эскадронного состава дивизий Жуков естественно, увидел только то, что лежало на поверхности, желание сократить в дивизии числа бригадных начальников с 3 до 2-х и «полковых» с 6 до 4 – но ведь в возмещение им вырастут 12 «дивизионных»?! Числом поболее – ценою подешевле?? – и разумеется, не видел того, что порождало эти «выкрутасы» в строении соединений русской армии с начала 19-го века.

Не обращаясь к сумеречному, «чётности» великорусского исторического этно-психологического сознания и «нечётности» всех остальных, а исходя исключительно из тактических характеристик «суворовской» 4-ки и «наполеоновской» 3-ки, которые прошли через всю эпопею с 1800 по 1920 год, «русская» 4-ка обеспечивала наилучший из возможных сбалансированный строй 3-х полков линии и 1-го полка резерва на парирование угроз в обороне или обеспечение энергичных маневренных действий свободной силой при наступлении. Это было самое универсальное строение войск, равно нацеленных на оба вида боевых действий: оборонительное и наступательное; и настолько эффективное, что организацию русских дивизий эпохи Крымской войны (4 пехотных и 2 егерских полка) союзники назвали «железной».

Если отбросить все махинации и мошенничества, которые совершил на Бородино Михаил Илларионович Кутузов, то в рамках именно этой традиции он и разгласил/утаил свои замыслы комсоставу в канун боя – оборонительное начало, а по итогу финал: 3 к 1 соотношение боевой массы линии и резерва (2 корпуса из 8).

Европейская «Тройка», утверждённая Наполеоном, ориентирована и полноценно применима исключительно к наступательному взлому, когда 2/3 сил посредственно сковывают неприятеля, а 1/3 занесена для сокрушающего удара., при этом даже не вполне свободного, в ограниченном выборе наступательных маневров; так для неё в целом невозможно значительное удаление от боевой линии т. е. каких-либо глубоких обходов, как опасно ослабляющее её, создающее угрозу собственного разгрома по частям – что великолепно продемонстрировал А.Суворов на Требии. И это естественно для Европейских странёшек, которые в ПРИНЦИПЕ НЕ ЗНАЮТ ОБОРОНИТЕЛЬНОЙ ВОЙНЫ, если понимать под войной насильственное средство достижения политической цели, ПОЛИТИКУ ДРУГИМИ СРЕДСТВАМИ. При ограниченных ресурсах пространства и времени ВОЙНА, как дело СВОБОДНОГО ВЫБОРА, как планируемое и готовящееся мероприятие в Европе может осознаваться ТОЛЬКО НАСТУПАТЕЛЬНОЙ – в противном случае пусть её делает за неё КТО-ТО ДРУГОЙ.

Европейская «Тройка» такое же порождение исторического порядка, как 2-х уланный строй азиатских степных ополчений, знающих свою слабость в лобовой схватке воль, бое «челом», и ищущих победу исключительно во «фланговом жульничестве» двух крыльев, в оправдание которому единственно можно сказать, что именно из него выросло «военное искусство», которое отвергали римляне-пуристы героической эпохи Торкватов и Пирра, и вынуждены были смириться в подлые времена Ганнибала и Сципионов.

Но любопытно, что в этом «октроировании» отечественной военной организации к европейскому «шедевру» именно кавалерия оказалась особенно упруго-неуступчивой к потугам «оевропеенных» голов. То свойство «Четвёрки», относительная автономность 4-го элемента от достаточно обеспеченной боевой линии, позволявшая ему оперировать в значительно большем отдалении т. е. обеспечение в целом контроля над большим пространством, становилась особенно важной для кавалерии по мере утраты ей характера главного рода войск и перемещения на «неправильные» формы боя, фланговое хулиганство и рейдовую партизанщину. Пехоцкие, утверждаясь в примитивном ломе «Вперёд-Назад», надиктованном 1-й Мировой войной, без какого-либо творчества, кроме наращивания «в потай» преобладающего кулака для дробления вражеских скул, восприняли эти новации спокойно – всё равно, как ходить в линейку полков, Втроём или Вчетвером, Фронт из Трёх держать даже легче, а резервы пусть задний умник припасёт… и как-то не заметили, что под Москвой 5-тысячная кавалерийская масса генерала Доватора держала фронт, по протяжённости равный фронту знаменитой 14-тысячной стрелковой дивизии генерала Панфилова – ОБЕ НА НАПРАВЛЕНИИ ГЛАВНОГО УДАРА ПРОТИВНИКА.

Вряд ли эти пертурбации понравились и остались без язвительных комментариев «упёртого строевика», вынужденного изобретать суррогатные формы строевых учений для 2-х эскадронных «ублюдков», и не очень ограничивающего себя в свободе слова: «меньше взвода не дадут, дальше Кушки не пошлют»; впрочем, уже и отчасти играющегося своей приниженностью: начальство уже разобралось в своих впечатлениях и потребных к тому мерах – Георгия Жукова признали полезной железной метлой для очистки «Аггевых конюшен» и переводят с одного полка на другой поднять-надраить-сдать.

Как обычно «при приёмке полка обнаружились недостатки в боевой подготовке. Особенно плохо обстояло дело с огневой и тактической подготовкой» – жесточайшая (а вы зачем меня сюда послали?) жуковская снимка стружки – блистательный дебют на учениях: хвалят, хвалят, хвалят (Гай, Блюхер, Уборевич; поверх голов, отмечая не полк, а соединение, где такой полк, М.Н.Тухачевский) и… Принимай следующий: «при приёме полка обнаружилось…»

В этой системе отношений была своя хорошая сторона: «пожарный» получал относительную свободу мнений и телодвижений, ограниченных кругом своих обязанностей и немного вовне, в меру зависимости преуспеваний начальства от него; обратной стороной было то, что вынужденно терпя неприятное лицо в ранге «пожарного полковника», начальство и не собиралось его поднимать за пределы этого ранга – Георгий Жуков просидел на полку с 1923 по 1930 год…

Военный человек должен расти и растёт всю жизнь: «вечный лейтенант», «вечный капитан», «вечный майор», «вечный полковник» – это приговор «тут твоя могила», воина нет: он сбежит или утратится; хождение по плац– парадному кругу обратится из средства подготовки к войне в подмену войны, обращая воина в псевдо-воина, армию в псевдо-армию – и за это война убьёт и псевдо-воина, и псевдо-армию.

С Жуковым этого не произошло по единственной причине: он любил и наслаждался тем, что делал – строевое дело и тактику; он возрастал в том, что другие полагали рутиной и проклятием: обращение расхлябанности, неумения, нежелания в единую волю запускаемого курком боевого механизма; возрастая и поднимаясь вместе с ним в кристаллизации шаржировано-изжившего всё стороннее полководца-волкодава, главной целью которого является навязывание СВОЕЙ ВОЛИ всем обстоятельствам судьбы-боя; вплоть до гротеска, до утверждения своей воли как единственной.

Любопытнейший документ являет собой 1-е издание мемуаров полководца, написанное под бдительной редактурой, зачастую диктовкой приставленных «шестидесятнических» демо-курочек, наподобии Ленки Ржевской, уже не «отцов», но ещё более злопамятных «детей» 1953 года.

Ах, какие замечательные, улыбчивые, доброжелательные, интеллигентные образованные люди окружают Георгия Жукова: И.Уборевич, М.Тухачевский, Г.Гай, Н.Каширин, как радушно приветствуют, как щедро благодарят, что в пару-тройку месяцев поднял полк №Х, полк №XX, полк №XXX, и после этого коротенькая фраза, так, безопасной бритвой под мыльной пеной…

Комдив Гай «…вторую часть учений увидим в следующий раз»;

Командарм Тухачевский «…дальнейшее «сражение» было прервано сигналом «отбой». На этом эпизоде и закончились маневры. Общего разбора не было»;

Комдив Степной-Спижарный, Очень, Очень Хороший «был суетлив, любитель многословия, даже можно сказать, излишне болтлив»;

Комдив Шмидт «умница, свои мысли выражал кратко. не любил кропотливо работать»

Можно понять, что Г.Гай и М.Тухачевский не очень-то интересовались предъявляемыми учениями, т. е. состоянием вверенных им войск;

Комдив Степной-Спижарный был говорливый дурак, а комдив Шмидт молчаливый бездельник…

А вот и материальное подтверждение вычитанному между строк: «Дела в дивизии очень оживились, когда комдива Д.А.Шмидта сменил серб Данило Сердич, прославленный командир Первой Конной Армии. Д. Сердич сразу развил активную деятельность и сумел завоевать авторитет у командиров частей…» – похоже, у комдива Шмидта не было ни слов, ни авторитета…

Только в одном случае Георгий Константинович не проводит этого приёма – подставить ножку предыдущему начальнику сравнением с последующим, когда в 1929 году комдивом становится К.К.Рокоссовский: «я приветствовал его назначение и был уверен, что К.К. Рокоссовский продолжит традиции Д. Сердича в дивизии. Так оно и было.

39-м кавалерийским полком я командовал почти семь лет..».

Честно, но с грустной оконцовкой…

Автор мемуаров очень неплохо справился с трудной задачей удовлетворить требованиям «Всем сестрам по серьгам» – и сказал сверх того много своего…

Впрочем, как и умолчал…

Вот занятный эпизод 1926 года из мемуаров маршала, Георгий Константинович выдвинут в единоначальники своего полка, т. е. получает в дополнение права комиссара во исполнение вытребованной М.Ф.Фрунзе директивы ЦК ВКП(б) «Об единоначалии в Красной Армии»; при этом в эпизоде присутствуют новые лица: комкор С.К.Тимошенко и дивизионный комиссар Г.М.Штерн. До и после, вводя то или иное значительное, а тем более исторически отмеченное лицо, да ещё из «списков-37», автор дополняет его справкой о своих с ним отношениях, хотя чаще всего их просто не было – здесь НИЧЕГО. Жуков подчёркнуто не информирует о своей первой встрече с будущим Наркомом Обороны СССР, и умалчивает о давнем знакомстве с Командующим ОКДВА 1939 года, у которого он худо-бедно будет пребывать в оперативном подчинении на Халхин-Голе. От первого он отговаривается, что Тимошенко только что принял командование (да, в феврале 1925 года – но не мог же оставаться анонимным до 1930 года, когда был переведён на округ); а второго просто отметил как комиссара своей дивизии без каких-либо комментариев.

Вместо этого двусмысленная фраза, с отголоском прошедшей грозы:

«Помолчав кажется больше, чем следует, ответил, что при надлежащей помощи командования и политотдела дивизии надеюсь справиться с новыми для себя обязанностями…»

Это о ком?

О девочке-институтке?

Или о Полкане-Полковнике от конюшен и жеребцов?

Хозяин на взводе – эскадроне – полку просится в подчинение политговорунам?

Оставим эти гадания. Очевидно одно – автор вполне сознательно дистанцируется от этих лиц на весь период 1930-х годов, а от Штерна вообще навсегда.

И есть подтверждение, с 10-го издания Мемуаров в них внесён эпизод, пробежавший чёрной кошкой между Жуковым и Тимошенко: принимая инспектирующего кавалерию округа командарма С.М.Будённого Жуков приветствовал его не по уставному положению «к встрече Командующего рода войск» / «-Великого князя», как это осталось на языке в память о старой армии/ подъёмом и построением полка, а по обычному ритуалу встречи старшего начальника общим сбором комсостава, что Инспектору не понравилось…

В данном случае «дочерние припоминания», появившиеся после 1985 года вполне достоверны: рубцы от изъятия так и рвут стр.94–95 1-го издания, делая совершенно непонятной уцелевшую фразу: «Я понял, что комдив не имеет в виду какие-либо торжественные церемонии и что С.М.Будённого надо встречать по уставу старшего начальника…», без последующего разъяснения, правильно, или неправильно понял комполка Г.Жуков комдива Д.Шмидта – оказалось, неправильно! Устав надо знать досконально, и не только для победы над противником, но и для безопасности от начальства – и от высокого недовольства и от близких подножек…Кажется, она была.

М-да, испортить отношения с командующим своим родом войск, подставить своих непосредственных начальников, комдива, комкора – больше полка не дадут!

Только в 1929 году судьба скупо улыбнулась Жукову, 7 кавдивизию принял К.К.Рокоссовский, и немедленно добился зачисления Георгия Константиновича на КУВНАС(Курсы Усовершенствования Высшего Начальствующего Состава) с 2-летним заочным сроком обучения, а через год, воспользовавшись формальным основанием, не дожидаясь завершения образования, провёл его утверждение командиром 2-й бригады 7 Самарской кавдивизии; ввёл в высший комсостав. Как повлияли на становление полководца КУВНАС, ориентированные на стратегический и оперативный уровень проблем слушателей? По полному умолчанию о них в Мемуарах Г.Жукова – никак.

Но Константин Константинович уже определённо видит в нём нечто большее и при первой возможности аттестует на должность помощника Инспектора кавалерии Красной Армии по разработке новых уставов и тактических требований. Георгий Константинович впервые вступил в негромкие коридоры высшей военной власти; переехал в Москву… – недобрую, которая слезам не верит – и которую полюбил; как горожанин он был воспитан и прельщён Москвой, она была первым большим городом, который он увидел после деревни и оказалась величайшей: что там Калуга, Минск, Киев, Одесса, Свердловск, как и Варшава, и Берлин… даже Ленинград. Москва всему голова, какая-то невеликая, невысокая, везде обозримая, доступная – и упёртая, круто-крепенькая, себе на уме, всегда с подсечкой – как и он. Сделавшая его.

В своих мемуарах Г.К. много и пространно пишет, как замечательно, хорошо, плодотворно ему работалось в Москве, Инспекции Кавалерии; какие кругом были доброжелательные, славные люди-товарищи, Как, То, Вследствие. Отойдём от всего этого, обратимся к наличной данности, фактам, итогу.

Жуков оказался в совершенно иной среде: людей талантливых, разнообразованных, артистичных, богатых на слово, общение, приватный разговор – с артистами, художниками литераторами… О чём они говорили в кулуарах закрытых военных собраний: новинки интеллигентных умозрений, модная военная беллетристика:

Б.Шапошников: «Мозг армии»

К.Триандафиллов: «Характер операций современных армий»

Г.Иссерсон: «Канны»

А он, из строя, пахнущий кожей и конским потом? – Ухнали, Шенкеля, Подковы, Ковка…

Инспекция Кавалерии была состоявшейся системой – а Жуков не вписывался ни в какую систему, потому что сам был системой, под которую надо было подстраиваться или отвергать, по соотношению сил или значимости момента.

Люди разумно-исполнительные, без педалируемой лидерской жилки, с умением «проглотить» первые впечатления, быстро с ним срабатывались, почти до тёплых отношений (А.Василевский, А.Соколовский) – но твёрдые, дистанцированные вскоре начинали уставать, вступали в конфликт. О легко липнувшем к нему шельфе я не говорю, он ещё змеился на слишком низком для значимости уровне комэсков (Крюков, Музыченко), и легко отрывался при каждом переводе; не вязал окончательно.

Конфликт был неизбежен.

В 1932 году Жуков столкнулся со своим непосредственным начальником, комкором Косоговым – представленный проект боевого устава конницы лежит год без движения. В целом Косогов был виноват только в том, что знал настроения в самых высоких кругах; а Жуков прав в том, что их не знал – именно в это время М.Н.Тухачевский выдвинул требование немедленно преобразовать кавалерийские дивизии в бронетанковые, для чего произвести 100 тысяч танков до 35 года… Начальник управления кадров Наркомата Обороны комкор Седякин, разбиравший конфликт, мнение своего шефа знал, и представил убийственную для вторгшегося в непозволительно высокие сферы комбрига служебную записку, на которую Михаил Николаевич наложил резолюцию «Уволить из кадров РККА, как бесперспективного для дальнейшей службы в комсоставе по неспособности к восприятию требований современной войны». И вступил бы Георгий Константинович в Великую Отечественную войну рядовым Московского Ополчения, как уволенный в эти же годы из кадров армии командарм Аралов…

Но в этот момент на стол Наркома Обороны легла докладная записка командующего Белорусским военным округом И.П.Уборевича, в которой устрашающими красками был расписан развал самой знаменитой в Красной Армии 4-й кавалерийской дивизии имени К.Е.Ворошилова… Глубоко уязвлённый лично Нарком немедленно вспомнил о «врачевателе полков» Г.Жукове, и отменив уже завизированный М.Тухачевским приказ, отправил комбрига командовать дивизией.

Вообще, странное это было дело: 4 кавдивизия, как самая именитая в кавалерии, квартировалась в Ленинграде на базе казарм и лагерей Гвардейской Кавалерии старой армии – и вдруг переводится на усиление Белорусского военного округа, «самого удобного» по обилию болот, дефиле, перелесков для действий массированной конницы; и тем более на совершенно необустроенное место. В мемуарах маршал констатирует, что и сам перевод был странно-скоропалительным, и отношение командования округа к прославленному соединению РККА совершенно предвзятое; и в потере боеспособности дивизией виноват не столько комдив Клеткин, сколько командарм Уборевич… Как-то странно читать на этом фоне: «Оглядываясь назад, я должен сказать, что лучшим командующим округом был командарм 1 ранга И.П.Уборевич». Жуков очень многое не договаривает, останавливаясь на предостерегающих намёках: «Как мне потом стало известно, передислокацию объясняли чрезвычайными оперативными соображениями. Однако в тот период не было никакой надобности в спешной переброске дивизии на совершенно неподготовленную базу… В результате блестяще подготовленная дивизия превратилась в плохую рабочую воинскую часть» – и около того остановился…

А не запускался ли этим механизм ликвидации кавалерии, для чего её образцово-показательные соединения загоняли на естественную выбраковку по медвежьим углам, с глаз долой общества и руководства?…

Остановимся и мы, и не будем более примысливать, кому и для чего понадобилось перегнать лучшее, образцово-публичное соединение КА из второй столицы в Слуцк, и потом почти уничтожить совершенно неподобающим отношением…

Прочее было очевидно-привычно: коням овёс, бойцам щи с мясом, командирам накрутка хвостов и жильё; утром чистка лошадей, выездка, строевая учёба отделение-взвод-эскадрон; после обеда огневая, с колена, из окопа, с коня, из револьвера, пистолета, карабина… Оп-ля! Сели на коня! Полк, Марш-Марш!..

В предельно краткий момент времени, когда во внимании к нему соединились взыскующе высшее начальство – Москва и воздыхающее злорадное непосредственное – Минск, Жуков обратился не к канюченью и разоблачениям, а ринулся на то, что явилось главным обвинением – потерю боеспособности; в общем то и объективно-главным показателем, ради чего сверх всех кулуарных игр-подсидок, страна и содержит армию; и бросил все ресурсы не на казармы и командирские общежития, а на учебные поля и строевую и тактическую подготовку, следуя крестьянскому «будет рожь– будет и мера» – и выиграл, на «нечаянной проверке» 1934 года, проведённой с пристрастием «за 5 часов командующий сумел объехать все подразделении… Он проскакал более 80 километров и, видимо устав, приказал дать отбой». Придраться было не к чему… «Все были довольны результатами учения и, честно говоря, тем, что И.П.Уборевич не имел времени дольше оставаться в дивизии».

И теперь уже невозбранно стало требовать строителей, кирпич, цемент, лес, кровельное железо – при вполне очевидной симпатии высших властей.

И возрастать в обретении новых военных постижений: как образцовопоказательное соединение дивизия была уже переведена на новые штаты: 4 кавалерийских, механизированный, артиллерийский полки, была бронекавалерийской и Жуков со страстью неофита отрабатывал-создавал новую тактику, проверяя и развивая положения своего непринятого устава; соединяя пробивную мощь танков и открывающуюся обволакивающую проникновенность кавалерии, жадно, как губка, впитывая и наполняясь новыми боевыми впечатлениями… Это не умозрения; это дрожит под рукой в колеблемой мотором броне, стоит в глазах настигающей и уносящейся вдаль стальной и кавалерийской лавой. Это для себя – и с какой фантастической быстротой преобразуется он, как водитель войск!

Без теорий и разглашений он уяснял для себя, что утрачиваясь, как «правильный» главный род войск, сметаемая на поле боя пулемётным ливнем и одетым в броню мотором «современных» военных организаций, НАМЕРТВО ПРИВЯЗАННЫХ К ДОРОГАМ И РЕГУЛЯРНОМУ СНАБЖЕНИЮ, кавалерия приобретает совершенно новое качество, уходя на бездорожье, в нелётную погоду, лес и туман; становится совершенно незаменимым компонентом «неправильного» боя в «неправильной войне» с необеспеченным снабжением, а где в Евразии может быть правильная война? Конник с конём и вьюком образуют совершенно уникальное по проходимости транспортнобоевое средство, обеспечивающее значительно больший радиус боевой автономности в отношении пехотинца с «сидором» при значительно большей скорости маневра; уникальная же проходимость по прямым вне дорожной сети делает этот показатель сопоставимым, а на фоне всего маневра свёртывания-движения-развёртывания из колонн ПРЕВОСХОДЯЩИМ СКОРОСТНЫЕ И МАНЕВРЕННЫЕ качества танковых и мотопехотных соединений. Как тут не вспомнить удивление хозяев Чикагской мэрии, когда её полицейское управление потребовало создать подразделение конной полиции, и с диаграммами и таблицами доказало, что при средней скорости автомобильного транспорта 12,5 км/час, связанного в городе углами авеню и стрит, конный полицейский, двигаясь по прямым и диагоналям кварталов и парков развивает среднюю скорость более 25 км/час, и всегда перехватит нарушителя. Открывалось, что только на спидометре скорость автотранспорта и бронетехники достигает 80-100 км/час – потребность ограничить длину дивизионной колонны из 2 тыс. машин хотя бы 20 километрами на сокращённых интервалах заставляет придерживаться реальной скорости теоретически не более 40 км/час., фактически же 10–20 км/ч.!!!

Уже 60 лет идёт непрерывное затянувшееся армейское творчество с воздушно-штурмовыми, десантируемыми, а сейчас и прямо заявляемыми «специальными войсками», компенсирующими утрату «современными цивилизованными военными организациями» способности ко всем этим «ландшафтным неправильностям» настоящего боя, а полноценной замены так и не возникло – боец спецназа, в отсутствие поддержки и снабжения с мехтехники на бездорожье, превращается в пехотного «вахтового рейдовика», так и не заменив кавалериста на коне, т. е. оставил эти «ландшафтные дыры» тому, кто займёт; а они, между прочим, начинаясь от обочин дорог, занимают преобладающую часть пространства, и 50-метровой глубины «зелёнка» становится ТАНКОНЕДОСТУПНЫМ ПРЕПЯТСТВИЕМ, прошибаемым телами спешенной мотопехоты…

Кстати, знаете ли вы, какой род войск особенно расцвёл в годы Великой Отечественной войны? В 1944 году против 1941 года Красная Армия имела:

– 538 стрелковых дивизий против 266;

– 6 танковых армий(750–800 танков каждая) против 25 танковых корпусов(1050 танков каждый);

– 84 кавалерийских дивизии против 13(!)…

Какое волнующее богатство разнообразных переливов форм боя являл этот симбиоз разных форм вооружённой борьбы ищущему взору!.. А Жуков искал, уже по одной любви к своему роду войск против хоронящих Тухачевских-Уборевичей-Калиновских в прежнем; и в неприятие заслоняющихся от реальностей современного боя Степных-Спижарных в новом – и уже наливался собственной неукротимой самоуверенностью к завтрашнему дню…

Командование элитно-публичным соединением имело ещё одну внешнюю положительную сторону: комдив, ещё оставаясь в рамках воли и подчинения комкора и командующего округом, уже не выходил из поля зрения и вышестоящих лиц: и Наркома Обороны, имя которого носила дивизия, и Первого Кавалериста, Главного Инспектора кавалерии командарма 1-го ранга С.Будённого, создателя и первого комдива 4-й. Жуков старался и преуспевал – они, как и положено начальству, всё тянули и тянули; но на слуху и в памяти он уже отложился: в 1934 году приехавший на проверку боеготовности дивизии вместе с командующим округом И.П.Уборевичем командарм С.К.Тимошенко подчёркнуто демонстрировал своё дружелюбие и одобрение действиям комдива.

И выразительный прорыв – на инспекторской проверке 1935 года дивизия получила высшую аттестацию в РККА и в целом, как соединение, и по подготовке отдельных полков, вплоть до традиционно страдавшей у кавалеристов огневой: уверенность комдива в боевой необходимости кавалерии стала ровным сознанием его подчинённых, они обрели второе дыхание в соревновании с другими родами войск, что заметило и начальство – за успехи в боевой и политической подготовке соединение и комдив были награждены высшей наградой СССР орденом Ленина, вероятно и в некоторое назидание критиков «отмирающих родов войск артиллерии и кавалерии» из окружения Первого Заместителя наркома обороны СССР, Начальника вооружений РККА, Председателя Реввоенсовета СССР, Начальника Управления боевой подготовки РККА М.Н.Тухачевского.

Что могли противопоставить теоретическому лому адептов «Доктрины Глубоких Операций» с подразумеваемыми за ними «молниеносными войнами на территории противника» тысячеголовых авиационных и бронетанковых стад К.Ворошилов, С.Будённый, С.Тимошенко, кроме острой подсердечной боли за поднявший их любимо-легендарный, картинно-красивый род войск, тем более, что тех поддерживает закордонный хор-вой: Эймансбергер, Фуллер, Де Голль, Лиддел-Гарт, Гудериан, Дуэ, Вотье, Митчелл, Харрис?… И вот появляется человек, спокойный, твёрдый, и делом и примером переворачивающий теоретические картинки в полевые карикатуры, раз за разом тыкая «теоретиков» носом в упущенные ими «Овраги», «Узости», «Неровности» и «Неправильности» боя. И отметающий всякие обвинения в «ретроградстве» крепким владением новыми родами войск: броневыми, танковыми, мотопехотой, артиллерией сопровождения на мехтяге…

Разборка по крупному произошла на предманевренных учениях 1936 года «Встречный бой стрелковой дивизии с кавалерийской дивизией», на которых 4-й кавдивизии противопоставили 4 стрелковую дивизию во главе с известным теоретиком операций на окружение/Канн/ комдивом Иссерсоном, выдвиженцем из латышских стрелков, к которому командующий округом литовец Уборевич испытывал особую симпатию. В общем исход боя полагался предрешённым: 12800 штыков, 57 танков, 108 орудий, 530 пулемётов у Иссерсона против 5500 сабель, 57 танков, 52 орудий, 64 пулемётов у Жукова – а завершился совершенно обескураживающим посредников поразительным результатом: 4 кавдивизия «разгромила» 4 стрелковую дивизию и на марше, и в развёрнутых боевых порядках, во всех фазах боя создавая и реализуя решительное превосходство в главных пунктах, и вдобавок ко всему внезапной атакой «захватила» КП противника со штабом и комдивом…

Не меньший конфуз произошёл и на самих маневрах: 4 кавдивизия обеспечила «окружение» 4-й стрелковой дивизии и «разгромила» её при попытке «прорыва»… На разборе учений И.П.Уборевич сказал потерявшемуся военачальнику:

– Вот вы пишите «Канны! Канны!» – Никаких Канн у вас не получилось. Вообще ничего не получилось!

Можно понять, как был доволен, вероятно, даже с элементами злорадства Полкан-Практик: врезал Академику! – но вряд ли «пехотному» общевойсковику И. Уборевичу был приятен провал «своего» рода войск, и тем более явленная всем несостоятельность любимца, в которой приходилось принародно каяться: провал очевиден верхам – на учениях присутствуют Нарком К.Е. Ворошилов и Начальник Генштаба А.И.Егоров. И многозначительная деталь: К.Е.Ворошилов лично посещает дивизию своего имени, и с её КП наблюдает «Красный Удар» – форсирование Березины, где впервые были использованы танки, оборудованные для подводного форсирования рек по дну. И как жадно впитывает эти новации «всеядный» комдив: постановка массовых дымзавес авиацией по всему фронту атаки, тактические авиадесанты в районах переправ, притопленные наводные понтонные мосты – и тянет, тянет своё: резинтрестовские плащпалатки, набитые соломой для индивидуальной переправы бойцов в отсутствии табельных средств; и набитые той же соломой комбинезоны химзащиты для создания ложных целей на воде и переправах…

Знает – не знает Георгий Константинович, но он становится разменным мячиком в кулуарном соперничестве верхов: Наркома Обороны К.Е.Ворошилова и Председателя Военного Совета НКО М.Н.Тухачевского, заместителем которого по ВС его начальник И.П.Уборевич…

Увы, за пределами кулуаров и армии оказались вынесенные им из наблюдений за бессмысленными метаниями 4-й стрелковой дивизии выводы по чисто практической полевой задаче – выводу войск из окружения. Удивительно отечественные теоретики-головастики «Канн» 1930-х годов как-то не удосуживались рассмотреть два вытекающих из этой цели вида боевых действий: на разгром окруженного противника, и на прорыв из окружения: как-будто заранее определились, что за окружением последует немедленная сдача-капитуляция врага; а собственного окружения не может быть, потому что не может быть. Как следствие, советские войска Западного фронта (32 дивизии), попавшие в Вяземский котёл в 1941 году, были разгромлены как организованная боевая сила на 14 день боёв – группа армий Центр(52–29 дивизий) в состоянии окружения и полуокружения держалась 1,5 года.

«Выход из окружения – это пожалуй, самый трудный и сложный вид боевых действий. Чтобы быстро прорвать фронт противника, от командования требуется высокое мастерство, большая сила воли И ОСОБЕННО ЧЁТКОЕ УПРАВЛЕНИЕ ВОЙСКАМИ.

Скрытая перегруппировка частей к участку прорыва, мощный огневой налёт/разъясняем, цель которого кроме прочего, избавиться от всего обременяющего боекомплекта, кроме предельно необходимого/, лишение его артиллерийского наблюдения/добавим, и авиационного и информационного/ путём постановки массовых дымзавес является гарантией успешного прорыва и выхода из окружения». И пока у окружённых войск сохраняется воля, организация и боеприпасы они всегда имеют шанс – преимущества действий по внутренним операционным линиям, в 3 раза большую скорость перемещения войсковых масс по диаметрам кольца в отношении внешних охватывающих дуг перемещения противника, т. е. возможность создать на определённый срок необходимое превосходство на выбранном участке прорыва: котёл обращается в нору со многими выходами – угадай, где?! Увы, не «теоретики», ни Жуков даже не задавались вопросом о форме боевых действий, если бой в окружении принимается ПО СОЗНАТЕЛЬНОМУ ВЫБОРУ, как на то решились в случае Одессы, Севастополя, Ленинграда, и что уже решили для Москвы… Что бы изменилось в ситуации лета 1941 года, если бы, убедившись в неотвратимости окружения ПО ВОСТОЧНОМУ БЕРЕГУ ДНЕПРА, командование Юго-Западного фронта, обороняющего Киев и развёрнутого ПО ЗАПАДНОМУ БЕРЕГУ, вместо отчаянно-безнадёжных попыток прорваться через речной рубеж и строй германской армии завернуло бы фланги ПО ЛЕВОМУ ГОСПОДСТВУЮЩЕМУ БЕРЕГУ ДНЕПРА и продолжило бой в окружении, опираясь на линию мощных укрепрайонов Киевского обвода на Западе, и мощный естественный природный рубеж Днепра на Востоке; базируясь на гигантские мобзапасы хранилищ Киевского транспортно-товарного узла? В худших условиях Лусона японская армия генерала Ямаситы (180 тыс.) связала американскую армию В. Крюгера(360 тыс.) на 4 месяца – здесь соревнуются 600 тыс. немцев, венгров, румын, итальянцев и 770 тыс. советских солдат, опирающиеся на стратегические ресурсы, большие ленинградских и без продовольственных проблем на обозримый период… Можно уже в первом приближении сказать, что наступление на московском направлении, отодвинутое с сентября на ноябрь-декабрь, вообще бы не состоялось, а тот 500-тысячный резерв, что израсходовали на воссоздание Юго-Западного направления, стал бы основанием Московского контрнаступления, но только начатого под Смоленском.

Ах, как много давали эти учения Г.К.Жукову, и как мало шло дальше по армии от «не-теоретика», упорно придерживаемого на «дивизионном уровне»– судьба Жукова решалась далёче и выше, и определялась уже не им и его достижениями. Скажите, что должно было последовать после его награждения Орденом Ленина в 1935 году, который имели только 2 из 5 маршалов СССР? Несомненное вполне очевидное и заслуженное повышение в звании при наличии массы вакансий по армии и флоту, выросших в годы 1-й Пятилетки в 4 раза – он «задержан» в комдивах на 4 года!

Тромб из его биографии вышиб 1937 год!

Немного личного, коммунального, пошлого…

Вокруг участия/неучастия, палача/жертвы репрессий 1937–1939 годов Г.К.Жукова вертятся-змеятся какие-то домыслы-спекуляции, То вдруг присвоивший себе право «генерально – заглавного биографа» полководца В.Карпов усматривает, ничтоже сумнешесь, с оговоркой, что это «единственный случай» руку Жукова на докладной записке по комкору Седякину, не рассмотрев разницы в инициалах «Г.В.» вместо «Г.К.» и в звании «комкор» вместо» комдив»; то интеллигентно-эластичные демо-дочки, а сейчас и демо-внучки голосят о преследованиях, аресте – первончально с «демократическим» в 1990-е, сейчас на 2013 год с «православно– традиционным» акцентом(Галина).

Отодвинем это всё – Георгий Жуков всегда был сторонним к ЧУЖИМ КУЛУАРНЫМ ИГРАМ, пока не объелся политическим пирогом 1953–1955 годов, до той поры разумно следуя категорическому «императиву Маяковского»: Я СОЛДАТ, ТОЛЬКО ТЕМ И ИНТЕРЕСЕН.

Ареста не было, было отстранение от должности и партийно-дисциплинарная комиссия, разбиравшая докладную записку комиссара дивизии Юнга о конфликте комдива Г.К.Жукова с частью комсостава дивизии на почве грубости и «вредительского разложения» начальника. В «дочкиных документах» выставляется только один пункт докладной Юнга, становящийся как бы ГЛАВНЫМ вследствие единственности: «крещение дочери Эллы»… Что ж, приведём все 3:

– грубость с подчинёнными;

– жизнь с двумя женщинами;

– крещение дочери.

И оправдываться преимущественно и основательно приходилось по первому… 3-й остался не ясен: носила или не носила, тайком/с согласия мужа новорожденную в церковь на крещение мать, как то нередко делалось в ту пору и позднее в продвинутых семьях – и богу свечка, и чёрту кочерга!

В последних «мифо-мемуарах» усиленно проводится мысль об «истовом скрытом православии» Г.К.Жукова, вплоть до того, что это не патриарх Сергий с визы И.Сталина совершил облёт Советско-Германского фронта с иконой Божьей Матери Казанской в 1943 году а… Георгий Жуков!

М-да, журналистко-филологическое образование дочек очень далеко заносит, вплоть до путаницы в жанрах: мемуары-документ и отсебятина свободного творчества.

Вот 2-й пункт… Вплоть до 1943 года обязательной государственной записи актов гражданского состояния как таковой не было, это предоставлялось на личный выбор трудящихся, как следствие неопределённости отношения к институту семьи, является ли она историческим пережиточным явлением, или социальной ячейкой общества, поэтому как таковая она утверждалась длительностью сожительства и наличием общих детей.

В 1919 году Георгий Константинович вступил в брак в рамках указанных выше обстоятельств с Марией Николаевной Волоховой, длившийся вплоть до… если следовать ДОКУМЕНТАЛЬНО УЗАКОНЕННОМУ БРАКУ со 2-й женой до 1953 года! Актом развода следует принимать именно РЕГИСТРАЦИЮ 2-ГО БРАКА. Весомым результатом и подтверждением брака являлось рождение дочери в 1929 году /Маргарита Георгиевна Жукова; 1929–2010 гг./

Но в 1920 году появилась другая женщина, Александра Диевна Зуйкова/с 1953 года Жукова/ и рождаются дочери:

– Эра – 1928 год;

– Элла – 1937 год.

А теперь и делайте вывод об основательности докладной записки дивизионного комиссара Юнга…

На счастье уже ставшего, по стремительному освобождению верхних эшелонов военной иерархии, командиром 3-го кавалерийского корпуса Г. К. Жукова председатель дисциплинарной комиссии член Военного Совета округа пурист Филипп Иванович Голиков не перевёл «бытовухи» в «антисоветское перерождение» и Георгий Константинович, получив строгое предупреждение и партийный выговор за «буржуазные пережитки в отношениях с товарищами и в личной жизни», при том и остался. Репрессии коснулись самого Ф.И.Голикова, в 1938 году после ареста сменившего Уборевича командарма Белова выведенного из состава Военного Совета за «утрату бдительности».

Но тень от конфликта с «маршалом Жуковым» легла на всю биографию этого лица, так что зачастую невозможно понять, о ком пишут авторы: о «гонителе нашего замечательного маршала Жукова», или о создателе и командире:

– 1 танкового полка в СССР;

– 1 танковой бригады СССР;

– 1 механизированного корпуса СССР(45-Й ПО НОМЕРУ);

Т.е. О СОЗДАТЕЛЕ БРОНЕТАНКОВЫХ ВОЙСК В СОСТАВЕ РККА; во время войны остановившего Гудериана у Рязани в 1941 году; в 1943-м разгромившего группу армий «Б» под Воронежем-Острогожском Т.Е. БОЛЬШИЙ МАССИВ ВОЙСК, ЧЕМ ПОД СТАЛИНГРАДОМ/Ср. 33 дивизии на 22; 133 тыс. пленных на 92 тыс.; за 14 дней против 73-х/ и… только в 1961 году получившим в опоздавшее воздаяние маршальское звание, которое заслужил в 1943-м, взяв Воронеж, что не смогли сделать с 4-х попыток Н.Ватутин и К.Рокоссовский, и Харьков, у которого был разбит С.Тимошенко…

И тут стоит сказать о какой-то житейской неразборчивости/простоватости/примитивности – выбирай, как хочешь – которая преследовала маршала всю жизнь. Он так и не смог освободиться от привходящей «клубнички», и если бы некто «стукнулся» в 1950-м году, разбирался бы уже вопрос о «троежёнстве» маршала. Так как идея «комплексов» бродит сейчас по всем изданиям, выскажу предположение, что за этим присутствует след какой-то давней душевной раны – «правильная невеста» Георгия Константиновича Мария Малышева ожидать возвращения суженого с войны не стала… Наличие этого фрагмента в воспоминаниях маршала, при массе других заметных «лакун», свидетельствует, что это отложилось.

Человек, столь непроницаемый внешнему давлению, был удивительно податлив ко всяким признакам дружелюбия и почитания, удивительно всеяден на предлагаемые «лакомства», бездарно попадался на флейты отечественных крысоловов: Крюков, Маленков, Хрущёв.

Можно прокламировать, что это следствие долгого, слишком долгого воздержания от власти, известности, да и на сколько их станет: востребован на одну мировую войну и одну подковёрную разборку: 1939–1945, 19531957. Всё!

Сарафан мой сарафан,

Всюду пригождаешься,

А не нужен сарафан,

Под лавкой наваляешься…

По моим наблюдениям, беспородные подзаборные шавки делятся на два вида: одни, которые лижут вам пятки, другие, которые кусают вас за пятки – Георгию Константиновичу удивительно повезло на обе эти разновидности.

Глянул в небо грозовое молодой трубач…

Г.К.Жуков не приглашался в «дома на набережных», никогда не был близок к «армейским интеллектуалам», никогда не пользовался их симпатией и поддержкой, всегда был сторонне-чуждым и субординированно третируемым – и не испытывал особого сочувствия к их судьбе. Сменивший Уборевича Белов по высокомерию и неровности характера скорее отталкивал, чем привлекал качествами сильного водителя войск…

В 1937-38 годах он наконец-то вырвался из «дивизионного карантина»: комкор, командир 3-го и 6-го кавалерийских корпусов, Заместитель Командующего округом по кавалерии с большими правами – командующий Ковалёв был откровенно слаб и уже вследствие этого предоставил большую свободу своему заместителю; в случае войны полагаемому командиру Конно-Механизированной Группы (КМГ) из 4-х кавалерийских дивизий и 4 танковых бригад, с которыми он отрабатывал будущее взаимодействие родов войск в крупном объединении, оценивая уроки Испанской войны: отказ от механизированных соединений типа дивизия-корпус в пользу батальонов и бригад, т. е. «возврат» танково-механизированных войск с оперативного на тактический уровень поля боя.

В Мемуарах маршал пишет об «ошибочности» этого решения, но как-то без запала, сторонне. Увлечённый тактикой и боем, он не мог не заметить, что выдвигаемые «теорией Александрова» танковые и механизированные бригады как-то лучше вписываются в «узости боя», особенно на танково– неудобных ландшафтах Белоруссии, нежели 1000-танковые «стада» Тухачевского, тромбом забивавшие дороги уже в момент выдвижения к полю боя; и рождавшие головную боль, как развернуть в боевые порядки многокилометровые колонны на 2-х километровых клочках просматриваемых пространств ландшафта; задающих и пространственные границы боя, и предельные размеры пространства для развёртывания ведущих бой войск на театре военных действий от Пскова до Киева. Увы, без теоретизирования, как практик-водитель войск – что дали, то и водим…

В полной мере это осознал только ПОДЛИННЫЙ СОЗДАТЕЛЬ БРОНЕТАНКОВЫХ ВОЙСК СССР ВО 2-Й МИРОВОЙ ВОЙНЕ МАРШАЛ ФЕДОРЕНКО, решительно перейдя от танковых дивизий и полков к бригадам и батальонам осенью 1941 года, и создав во 2-й половине 1942 года ПРИНЦИПИАЛЬНО НОВЫЕ КОРПУСА, не их дивизий, застревавших на 2-км. тактических «пятачках» своими 250-ю танками, а из бригад, превосходно укладывавшихся в них своими 90 танками, кроме того, что бригада в условиях предельно скоротечного танкового боя имела несравненно большую автономность полноценной тактической единицы-соединения разнородных боевых взаимодействующих средств – против дивизии, «разламывавшейся» пространством на составные агрегаты: полки танковые, мотопехотные, артиллерийские… что заставило немцев во 2-ю половину войны изобретать «неправильные» боевые группы: батальон танков, батальон мотопехоты, дивизион артиллерии – суррогат, и вполне очевидно плохой суррогат полноценной советской танковой бригады; и что они пытались компенсировать созданием корпусов типа «Ф» и так и бросили, не освоив тактическими формами неукротимое пространство…

Жуков не обобщал, он обкатывал и осваивал новые организации – и уже готов был вести их в бой, что многократно повторят в ходе войны знаменитые водители КМГ: Доватор, Белов, Плиев, Кириченко…

– Едут, едут по Берлину

Наши казаки.

***

И вот он, его час…

В мае 1939 года, после провала на Хасане в 1938 году, Япония делает новую попытку расшатать дальневосточные рубежи Большой России – СССР, на этот раз в стратегически важном районе, где сходятся границы России, Монголии и Маньчжурии: начинается «большая необъявленная война» на Халхин-Голе. И неудачи: в первых боях японская авиация захватывает господство в воздухе, столь важное над предельно открытыми пространствами Центрально-Азиатской степи-пустыни; японские войска овладевают большей частью стратегического плацдарма на восточном берегу реки Халхин-Гол– становится очевидной несостоятельность командующего группой советских войск в Монголии комкора Фекленко. На срочное укрепление руководства, и в большую ему заслугу за объективное знание комсостава РККА, К.Е.Ворошилов выдвигает Г.К.Жукова.

Разница между старым и новым начальником, честным военноСЛУЖАЩИМ и полкоВОДЦЕМ, становится сразу ясной всем, когда, после короткого доклада Фекленко, Жуков задал единственный вопрос:

– Как вы собираетесь командовать войсками, находясь за 150 километров от места боевых действий?

И не очень слушая ответ, тут же предложил вылететь для доклада в Москву…

Жуков становился на самом обозримом подиуме – на острие запускаемой ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ.

Ах, как велика была цена этих событий в сердце Центральной Азии, случись неудача – 2-я Мировая Война началась бы 1 сентября 1939 года не с нападения Германии на Польшу, а с нападения Германии и Японии на Советский Союз…

Ему предоставлены все права, открыт доступ ко всем ресурсам, его пожелания становятся безусловным приказом, в том числе и для значительно более высокопоставленных лиц – и с каким изумлением окружающие вдруг замечают, что за каждым актом разворачивающейся военной драмы раскрывается и новая большая историческая фигура.

Потоком идут войска – военный контингент преобразуется в армейскую группу. Полевые аэродромы начинают распирать сотни и сотни боевых машин, скоростные СБ, пулемётно-пушечные по урокам Испании И-16 и И– 153 последних типов – вместе с ними десятки лётчиков-ассов, герои перелётов, Испании, Китая…

Тянутся многокилометровые колонны танков, бронемашин, бензовозов, артиллерии на мехтяге; многотысячные автоколонны с пехотой…

Слетается бдительный цвет высшего комсостава: Начальник вооружений РККА командарм 1 ранга Кулик, Главноначальствующий на Дальнем Востоке командарм 2 ранга Г.Штерн, начальник автобронетанкового управления РККА Д.Павлов, командующий артиллерией РККА комкор Н.Воронов, Главный инспектор ВВС РККА Я.Смушкевич…

Присутствие новой мощной воли, сил и средств стали сказываться почти немедленно.

В воздушном сражении 22–28 июня японская авиация утратила господство в воздухе.

Частые атаки на земле отбиваются всё более решительно.

Вспыхивающие почти ежедневно артиллерийские дуэли уже с середины июня демонстрируют нарастающее преобладание советской стороны как в количестве и качестве матчасти, так и в методах использования артиллерии.

Стремясь переломить события, японцы организуют хорошо спланированное и тайно подготовленное наступление с одновременным поражением советско-монгольских войск на восточном и западном берегу Халхин-Гола. Лобовым ударом по советскому плацдарму на восточном берегу, приковывая внимание и средства советской стороны к этому пункту они форсируют ударной группой Халхин-Гол на южном фланге, прикрытом редкой цепочкой монгольских погранзастав в обход и охват плацдарма по западному берегу, выходя практически ему в тыл с захватом стратегической позиции, горы Баин-Цаган, господствующей над местностью на десятки километром.

Рано утром 2 июля, маскируясь начавшимся лобовым штурмом и взломом периметра советского плацдарма группой войск генерала Ясуоки на восточном берегу, головные отряды ударной группы генерала Кабаяси скрытно форсировали Халхин-Гол, внезапной атакой столкнули пикеты 6 монгольской кавалерийской дивизии и открыли путь основным силам на Баин-Цаган, занятую в полдень, поставив советские войска на плацдарме в предельно критическое положение.

В кабинетно-теоретическом плане операция была «сделана»: сжимаемые по фронту, и подрезанные с другого берега; с переправами, попавшими в зону прицельного артиллерийского огня, советские войска «оказались в безнадёжном положении», тем более, что японская атака оказалась совершенно неожиданной для советско-монгольской стороны: только в полдень следуя мимо на другой участок фронта член военного совета корпусной комиссар Никишев обнаружил присутствие японцев в районе Баин-Цаган – ждать быстрой мощной реакции советской стороны не приходилось…

…И в этот момент всё отложенное, набираемое, вынашиваемое, неразглашаемо сжимавшееся взвилось бешеной яростью волевого неприятия:

– АХ,ТАК!!!..

И звереющей битвой разум предельно обострил зрение.

То, полковничье, псово-травильное, что складывалось-вынашивалось годами «командиру полка нужно хорошо знать свои подразделения, а также средства усиления, которые обычно придаются полку в боевой обстановке. От него требуется умение выбрать главное направление в бою и сосредоточить на нём основные усилия. Особенно это важно в условиях превосходства в силах и средствах врага…», звенело и выло в нём, гнало не назад а вперёд.

Где? ЧЕМ? Как?

Может, у него уже ничего нет и надо срочно выводить войска на западный берег, бросая тяжёлую технику; спасаясь от разгрома… превратиться в разгромленную толпу, открывая путь в Центральную Монголию и к Транссибу?

По пехоте:10000 и 1000 – 10 к 1;

По артиллерии: 160 и 50 – 3,2 к 1;

По авиации: равенство;

По бронетехнике: 0 и 150 танков + 170 бронемашин – превосходство.

Значит, ВСЁ НА ТАНКИ, подчинить им усилия всех других родов войск вплоть до жертвы собой – ОНИ ЕДИНСТВЕННАЯ НАДЕЖДА.

Следуют приказы, каждый из которых взвивается бурей.

– Авиации снизиться до предела и непрерывно атаковать пулемётным огнём и САМЫМИ МЕЛКИМИ БОМБАМИ, отдавая японским истребителям тактическое преимущество в высоте и эффективной атаке сверху, и подставляясь под расстрельный огонь наземных средств;

– Корпусной артиллерийский полк начинает непрерывный обстрел «по карте» района японских переправ, разбрасывая вслепую драгоценные штучные снаряды с гексогеном;

– Танковая и броневая бригады выходят на поле боя с предельной скоростью в монолитных колоннах, развёртываются в боевые порядки непосредственно на рубеже атаки; атака по часам, без разведки, на всю глубину японского плацдарма: не останавливаться, подбитые танки не эвакуировать, экипажи не снимать…

Ах, как много краснозвёздных «ястребков» вспыхнут на рамочных прицелах японских ассов, заходящих с большой высоты; и поражённые огнём с земли: прицельная дальность авиационного пулемёта на неустойчивой платформе мотора и крыльев не более 200 метров(фактически 100) – станкового наземного пулемёта на устойчивой платформе планеты 1000, впрочем, на этой дистанции эффективным средством ПВО становится противотанковое ружьё, винтовка Арисака, карабин, даже удачный выстрел пистолета «Намбу»…

Почерневший, скрюченный Жуков был страшен: когда командир авиабригады при поддержке Главного Инспектора ВВС Я. Смушкевича попытался протестовать против неуставного использования авиации – зарычал, что немедленно переведёт весь состав бригады в наземные войска и пошлёт в атаку на Баин-Цаган; и глядя в стылые остекленевшие волчьи глаза комкора все поняли – пошлёт…

3 июля с раннего утра 300 самолётов закрутили небо и землю рёвом моторов над Баин-Цаганом, терзая песчаные барханы пулемётными очередями и мелкими бомбами; и как часто они в шлейфе чёрного дыма необратимо неслись к земле; и как много «личных побед» записали японские лётчики в этот день в свои формуляры… Но главное было сделано, японские солдаты так и не взяли в руки своё самое страшное оружие этого дня – сапёрные лопаты.

А по степи, поднимая пыль на десятки километров неслась в предутренних сумерках 11 танковая бригада полковника М.Г.Яковлева к северному флангу японского плацдарма, и летела к южному флангу 7 броневая бригада полковника А.Л. Лесовского, усиленная пушечными бронеавтомобилями 8 бронедивизиона 8 Монгольской кавалерийской дивизии.

В 10 часов 45 минут, без разведки, развернувшись с марша, 150 танков 11 бригады и 170 бронемашин 7 бригады на предельной скорости ринулись на необустроенный японский фронт, неукрытую пехоту, неокопанную артиллерию – и как же много их покрыло пустыню чадящими соляровыми факелами, поражённых смертниками-противотанкистами бамбуковыми палками удлинённых зарядов, разбитых предсмертными выстрелами погибающих батарей – но через 4 часа они уже утюжили переправы, а позади остались поля раздавленной человечины, навёрнутой на смятое оружие.

Победа

Была сделана!

Сломал самую стойкую в мире японскую пехоту!

Ночью генерал Карацубара бежал с разваливающегося плацдарма по последней переправе, тут же подорванной сапёрами из опасения русского прорыва.

Ещё три дня мотострелки полковника Федюнинского уничтожали последние гнёзда японского сопротивления на западных склонах горы Баин-Цаган…

Ах, как много значит первый бой для воспитания военачальника:

– Рождая уверенность в себе; или ломая и калеча – преимущественно навсегда;

– Закладывая неповторимый военный почерк – или штампуя «середняка»… Другие входили – Жуков ворвался.

И уже не понявший, попробовавший «укоротить» конкурента-подчинённого докладной запиской о «неправильном использовании танков» и «вредительской атаке без разведки» командарм Штерн вынужден оправдываться «неправильное – но единственно возможное».

Смолкают авиаторы, впервые предметно посаженные на обслуживание сухопутных войск.

Поджался высший комсостав: попытавшийся «инспектировать» Жукова замнаркома командарм 1 ранга Кулик, кроме резкого отпора, получил личный выговор от Наркома Обороны и приказ немедленно возвращаться в Москву.

Жуков, пока призрачным неосязаемым умозрительным фантомом вошёл в поле зрения Высшей Власти: Штерн и, судя по «танковому характеру» докладной записки, Павлов явно перестарались, направив её, минуя К.Е. Ворошилова, напрямую И.В. Сталину – до этого незнакомый, он впервые застолбился во внимании вождя.

Кавалерист, он и в Монголии кавалерист

20 августа начинается первая большая спланированная и осуществлённая Г.К.Жуковым наступательная операция; во внешнем изложении выглядящая так: приковав внимание противника к знаковому злополучному советскому плацдарму на западном берегу Халхин-Гола и усыпив бдительность японского командования имитацией крупных оборонительных работ по всему фронту, он осуществил то, что не смог да и не пытался сделать японский генералитет, искавший решений на одном фланге – мощными ударами взломал оба фланга, окружил и уничтожил 6-ю японскую армию. И как это хрестоматийно знакомо и даже… скучно!

Следуя этому хрестоматийно-учёному тексту, японские генералы по исчислению наличных сил имея 1,5 превосходство над советской стороной, искали Однофланговых Развязок СОВЕРШЕННО ПРАВИЛЬНО – на Двухфланговые Ходы СИЛ ОБЪЕКТИВНО НЕ БЫЛО.

Неповторимо вдохновенное, возвышающееся как ИСКУССТВО над НАУКОЙ, выступает, когда при ближайшем рассмотрении материалов, копанных– перекопанных 70-летней вознёй-исследованием обнаруживается, что начиная операцию, Жуков не только не имел превосходства над противником, но и висел на показателе «ниже равенства»:

– По личному составу: 57 тыс. на 75 тыс.

– По артиллерии: равенство;

– По авиации: равенство;

– По танкам: 450 на 180–220.

При этом 3 японские дивизии 6-й армии получили дополнительно 5 полков 37мм. и 47 мм. противотанковых пушек.

По соотношению сил действия Жукова были НЕПРАВИЛЬНЫ, НЕОБЕСПЕЧЕНЫ…

Хорошо организованная японская войсковая и агентурная разведка внимательно отслеживала как перемещение советских войск непосредственно в прифронтовой полосе, так и стратегические перевозки по Транссибу. Японское командование, убедившись после Баин-Цаганского побоища, что бронетанковые соединения образуют основу советских ударных сил, особенно внимательно отслеживало изменения в их составе, и знало, что за 1,5 месяца к 1 танковой и 2 броневым бригадам прибавилась ещё 1 танковая и 1 броневая, и этого усиления справедливо считало совершенно недостаточным для крупной наступательной операции – в 1938 году на Хасане, чтобы взломать японский рубеж, не мудрствуя лукаво, Г.Штерн вытребовал себе 3 дивизии, 300 танков,500 самолётов на 1 японскую дивизию без авиации и танков – 126 тяжёлых бомбардировщиков положили 500-тонный «ковёр» на японские позиции…

Оборонительное строительство на советских позициях ПРЕДСТАВЛЯЛОСЬ не только естественным – оно было ЕДИНСТВЕННО РАЗУМНЫМ… В том числе и в случае неудачи советского наступления!

Вся операция была построена не на «разумно-пехотном», а на «залётно– кавалерийском» принципе: ворваться в глубь японского фронта и развалить его; присутствием инородного тела парализовать управление и полосовать обступающие обломки развалившегося агрегата, подавляя мощью органического целого, в каждом пункте обрушивающегося на слепые несвязанные судороги отдельных частей, которые в совокупности объективно сильнее… Цепь стремительно нарастающих тактических успехов, вырывающихся на операционный уровень.

То, что являлось частной деталью к целому, исполнение требований устава: скрытность, внезапность, маскирующие ГЛАВНОЕ ДЕЙСТВИЕ, обращались в руках Жукова неотъемлемыми факторами достижения самой цели, т. е. ГЛАВНЫМ ДЕЙСТВИЕМ, КОТОРОЕ МОЖЕТ БЫТЬ ЗАПУЩЕНО И УСПЕШНО ТОЛЬКО В УНИКАЛЬНЫХ УСЛОВИЯХ ИНЫХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ, и развалится во всех других. И меряя тем главным, чем он полагал достичь победы, он подчинил ему все иные обстоятельства: необеспеченность резервов, успокаивающая противника, но предельно обостряющая риск; отказ от «полноценной» артподготовки с разрушением всей инфраструктуры обороны в пользу мощных огневых налётов по КП среднего и старшего звена, на краткое время парализующие централизованное управление организованным целым – но увеличивающие риск застрять на не разрушенных рубежах, обороняемых в каждом пункте до последнего солдата японским отделением– взводом, которые не рассыплются в бегстве, не сваляются в тысячные колонны пленных при 5-10 конвоирах…Погибнут у своего пулемёта, бомбомёта, мортиры. Так оставить их в одиночестве и неведении верхов, парализовать согласованные эффективные действия по воле высшего начальства! А в глубине раздавить средневековый героизм единиц и групп тысячелетней культурой надстраиваемой неодолимой мощи возрастающих организаций…

Поставил всё на кон ГЛАВНОЙ КАРТОЙ, вплоть того, что в последнем бою на смыкание окружения израсходовал свой последний резерв: парашютнодесантную бригаду, смелых хулиганов без тяжёлого вооружения – и победил!

Здесь, озаряемое ликующей интуицией, раскрылось то изумительное чувство момента, разваливавшее чужие симфонии в диссонанс, что поведёт его дальше: от Баин-Цагана под Ельню; от 20 августа 1939 года к 5 декабря 1941-го…

И опять задержка. До мая 1940 года даже не вызвали в Москву.

Что он ждал лично для себя, когда 6 мая 1940 года выехал по вызову на заседание Высшего Военного Совета: встречи, представления, овации, Герой Советского Союза – это было, да! Как и всесоюзная и международная известность… Но в армии введены персональные генеральские звания, а он как-то многозначительно придерживается в комкорах. Если исходить из практики: три его комдива аттестованы полковниками – то генерал-майор, и не более, даже командармы преимущественно проводятся этим чином…

Так думали многие-многие, полагавшие «придержать» стремительно залетевшего «мужлана», те, кого «неудобно» погладил или обошёл своими отзывами в Мемуарах: Кулик, ставший Маршалом Советского Союза; Г.Штерн, Я.Смушкевич, Д.Павлов… – Не вышло.

После его ответа на вопрос об оценке личного состава японской армии:

«Японский солдат, который дрался с нами на Халхин-Голе, хорошо подготовлен, особенно для ближнего боя. Дисциплинирован, исполнителен и упорен в бою, особенно в оборонительном. Младший командный состав подготовлен очень хорошо и дерётся с фанатическим упорством. Как правило, младшие командиры в плен не сдаются и не останавливаются перед харакири. Офицерский состав, особенно старший и высший, подготовлен слабо, малоинициативен и склонен действовать по шаблону»

Последовал очень острый и опасный…

«– Как помогали вам Кулик, Павлов и Воронов?

– Воронов хорошо помог в планировании артиллерийского огня и подвозе боеприпасов. Павлов помог нашим танкистам, поделившись с ними опытом, полученным в Испании. Что касается Кулика, я не могу отметить какую-либо полезную работу с его стороны»

Уверен, что и вопрос и ответ хорошо «откорректированы»: на Халхин-Голе Жукову «помогали» не только они, но и Начальник ГлавПУР Л. Мехлис, Командарм Штерн, комкор Я.Смушкевич… Отзыв о Павлове предельно двусмыслен: боевые условия в Монголии и Испании сопоставимы с точностью до наоборот, в то же время бронетанковый компонент играл решающую роль и начальник Автобронетанкового Управления РККА мог явиться в значительно более яркой форме сверх «поделившись опытом». Очень выразительно умолчание Я.Смушкевича – вряд ли Сталин, поинтересовавшись мнением об руководителях артиллерийского и танкового ведомств, пропустил авиационное, находившееся тогда в самом сложном положении… В целом это важнейшее свидетельство об отношениях в военных верхах, вне зависимости, как откорректирован был вопрос-ответ, и был ли он вообще задан Сталиным – как идущее лично от Жукова…

Вопросы становились всё более обтекаемо-бесцельными: кажется он чем-то смущал присутствующих.

…Один Сталин… – «мне казалось, что он с интересом слушает меня»…

Наконец, всё было спрошено и отвечено. Воцарилась какая-то многозначительная пауза, прерванная хозяином кабинета.

«– Зачем тянуть, мы же всё решили».

За богом молитва, за царём служба не теряется – Сталин наградил по царски!

– Генерал Армии, через 3 ступени сразу в Маршальский Ранг крупнейших военных деятелей государства;

– Командующий Киевским Особым Военным Округом, в случае войны Один из Трёх Главных Командующих Фронтов…

И в выразительной связи с крушением в мае 1940 года англо-французского фронта в Западной Европе, в очевидном резком возрастании угрозы вовлечения в Мировую войну.

***

Этот очерк или повествование о становлении, говоря словами А.В.Суворова, сказанными о фельмаршале Г.А.Потёмкине, Великого Человека и Человека Великого, я бы хотел закончить чем-то лично-интимным, не касающемся кимвалов и котурн официальных описателей, идущим от знаемого живого человека.

Матёрый генштабовский волк-полковник в 1970-е годы, в ту пору комендант станции Берлин-Товарный Александр Александрович Нуралов – в 1942–1945 годах голубоглазый красавец-кавалергард в капитанском ранге, столь опасный для влюбчивых сердец жён его начальников, а по занимаемой должности комендант личного поезда Заместителя Верховного Главнокомандующего маршала Г.К.Жукова как-то рассказал…

Летом 1945 года в замке под Берлином проводилась большая командно– штабная игра «Взятие Берлина» под руководством Главноначальствующего Советской Администрации и Главнокомандующего Группой Советских Войск в Германии маршала Жукова, По рапоряжению маршала в главной зале замка была развёрнута фотовыставка портретов всех командиров объединений и соединений, участвовавших во взятии Берлина. Снимались в новой форме со всеми наградами. И тут возникла неприятность, командующий 5 ударной армией, 1-й комендант Берлина генерал Н.Э. Берзарин до этого погиб в автокатастрофе. В конце концов решили потихоньку обойтись без него – кто заметит отсутствие одного лица среди 3 сотен фотопортретов одного формата и качества; естественно, «подшуровали» с размещением, создав необходимый хаос.

В день игры Жуков оказался занят каким-то совещанием в Контрольном Совете, приехал поздно, был заметно усталым. Шёл по залу в окружении большой группы генералов и офицеров, о чём-то раздражённо говорил, не оглядываясь по сторона; и уже на выходе, вдруг резко вскинув голову, спросил:

– А почему нет Берзарина?!

Распорядитель сбивчиво объяснил…

– Повесить во фронтовом.

Он мгновенно заметил ОТСУТСТВИЕ ЕДИНСТВЕННОГО ЛИЦА В СОБРАНИИ 300 ДРУГИХ…

….Реминисценции в художественном слове…

Баллада о Параскеве-Пятнице (Офицерская баллада)

В поле один не воин —

Так повелось давно,

Как для компании трое —

Крепче берет вино.

***

Открыта ладонью равнина

Иди по ней до небес,

От трав – луговой тины

До облаков – повес.

А по ее просторам,

Теряясь последних дорог,

На восток уходит

Разбитый стрелковый полк.

– Вот довелось встретиться…

Глаза васильки сквозь рожь

– С кем?

– Да с чем! – видишь церковь,

В любом

альбоме

найдешь!

Как ее… Параскева-Пятница?

– Ты что, поповский сын?

– Да нет,

рабоче-крестьянский,

В архитектурном учил.

Строй натолкнулся.

Дернулся.

Сплотился в круг.

– Нас обходят, товарищи…

– В клещи берут.

– Разделиться на группы…

– Рота – взвод…

– Выходить дальше порознь…

– Как повезет.

И была пехота – а стала толпа,

Кто крутит портянки – кто ордена…

Вот уже майор натянул треух…

Вот уже капитан в телогрейке потух…

Потемнели вспыхнули васильки-глаза!

– Товарищ капитан —

Гимнастерка нужна?!

– Эй, Миша, снимай пулемет

Все, приехали – поезд не идет!

– Помпотыла? – Физкультпривет!

Кепкой-то ты сторож —

Сапогами генералитет!

– Эй, майор, дай-ка Свою Звезду —

Всю жизнь мечтал

Как на танцы пойду!

Гимнастерку в рюмочку

Под ремнями свел,

Сапогом выборным,

Вбок повел,

Развернулся фертом

Через плечо,

Обжег орденом —

– Горячо!

– Ну, ребята, топать вам далеко

А без лент вроде бы и легко!

– Бронебойку лучше оставить тут —

Танки огородами не пройдут!..

– И куда с гранатами на ночлег —

На хозяйке вылетишь на тот свет!..

– Эй, бери в товарищи,

Грамотей!

Смотрит из-под каски Дед-лиходей.

– Мне уже по сроку не убежать,

Да и надоело безносой ждать…

Раненый танкист к пулемету лег,

Военфельдшер Клава – без раненого не уйдет,

Особист патроны стал «фильтровать»,

Бронебойщик ружье пожалел отдать…

Так и составился гарнизон,

Кто говорит – полк,

Кто – батальон,

А всего с полсотни наших мужиков,

Обычных православных,

Большевиков.

На равнине-плешине,

Как гнездо,

Урочище-погостище

Залегло.

Встал на взгорбок соколом,

Глянул вдаль

– Вот отсюда, кажется

Сыграть не жаль

– Среди плит – валунника

Ну, поймай!

– За стеной прадедовской

Угадай!

Посмотрел на росную

В стороне.

Поклонился поясно

Как жене.

– Ты прости, сударыня, не крещен,

А с тобой, красавица, обручен…

– Ну, пошли лопатами в ЦК Земли,

Под стеною лазами поползли…

***

Восемь суток яростный бой кипел,

Восемь суток плавился эфир-котел!

Взять! Снести! Продвинуться! Обойти!

А куда укроешься на том пути?

На долине ровныя – Лепота,

До царя небесного – Виднота!

Ах ты трехлинеечка – жуть берет,

Как же она милая достает!

У особотдельцев не дрожит рука —

Вгонят пулю в пулю

Хоть в облака!

Бронебойка взвизгивает как кобель

Бьет наотмашь бронированных зверей!

Сгоряча

Подпрыгнула

В небеса

Завалила!

Юнкерса!

Как грача!

Нет пути дивизии – корпус стал,

По заходящей армии идет обвал…

Вот и приходится пехотой в лоб

Отправлять на кладбище за взводом взвод,

Крушить их о стену, катать о валуны,

А пули летят все с другой стороны,

И вдруг как бесы взрывают гранит —

Вскипают пулеметы из-под плит!

***

Только на девятый угарный день

Опустилась щебня седая тень…

Отстреляли танки – подались назад,

Понесли с погоста своих солдат,

И на плащпалатке в восемь рук

В молчании вынесли русский труп.

Герр Оберст – матерый волк,

Смотрел в глаза – васильковый шелк…

На щегольской выкладки сапоги —

Летящий посыл офицерской ноги…

На гимнастерку, влитую в стан

Портупеями последних ран…

Стеком коснулся Красной Звезды —

Взглядом

Захлопнул

Открытые

Рты!

– Русского офицера и его солдат

Похоронить по-рыцарски – отдать парад!

Солдаты Германии – учитесь у них,

Как надо сражаться в плохие дни!

***

У Параскевы – Пятницы они легли,

В Сорок Третьем немцы

Её сожгли…

Глава 5. Гений Кутузова: Доступность Бездны

Перечеканиваю монеты

Диоген из Синопы

Есть особое томительное состояние в канун большой работы, либо в осознании ее величины, ответственности, предельности полагаемого усилия, либо в особом предвкушении безотносительно-любопытного, светлоожидаемого, душевно-притягательного, что манит и ускользает, роится и расползается в назойливой повседневности обыденных занятий, в то же время изменяя их ощущение, содержательность, надвигаясь на них вторым планом, который по слишком яркому, образному, влекущему тревожит опасением утраты этой приподнятости мысли и чувства, погружению их в серо-деловое, удручающе-вязкое при непосредственном его исполнении.

Да, заявляю сразу, я принимаюсь с удовольствием за эту работу, предчувствие погружения в мир людей столь отличных и близких, ровно– глубоких и просто-основательных вдохновляет не по одному познавательно– любопытному, по приязненно-личному; я не буду насиловать или даже ограничивать себя какими-то рамками прилично-академической чопорности, связностью текста более понимания вкладываемого смысла, укрытия пристрастий или антипатий; я обращаюсь к иному веку и часу, но реалии Подлого времени будут побудительно врываться в текст о минувшем – я не стану их приглушать, хотя этого боюсь, не по выявившейся злободневной партийности – по потере того светло-приподнятого настроения, которое поднимает во мне эта тема. Тоска по возвышенному – желание ухода и шаги на его зов; обращение в нынешнее их перерыв, но уйти-то можно только человечеством, на меньшее, самим к себе – нацией, все иное самообман… Да, я хотел бы уйти в эту тему как в сновидение – но тогда только сновидением она и будет…

В то же время есть и более значительные основания на проведение этой работы, которые следовало бы огласить – увы, более широкий дискурсивный текст на основе относительно нейтрального материала славяно-русской мифологии давно и безнадежно застрял в «Вопросах истории», к сожалению или к счастью, сказать затруднительно, скорее к последнему, как позволяющее заново к нему обратившись, снять все покровы, недомолвки, и убрать сохраняющие плоскую преемственность мазки и детали, оформив его в жесткой определенности вводимого представления, обратится ли оно против ак. Рыбакова, ак. Токарева, проф. Лосева – или иной, уже малопочтенной компании – хотя бы и против всех.

Уже несколько лет во мне складывается нарастающее убеждение, что Русь – Евразия – Монада Дуальностей, проходящая испытание огнем Дуальности Монад и раз в век-два-три встает перед ней великий Искус-Выбор, Выбор-Мука, Великая Евразийская Дилемма, и сумеет ли она его сделать, в уме гения, в сочувствии народа – живет и полнится, ошибается – гибнет, уклонится – пропадет, и ныне он стал где-то рядом с нами. Подобно тому как толкователь-герменевт из слов Писания пытается извлечь замысел бога, а из миллионов живых языков смысл Жизни, и уже обращает на поиск истины толщи народных масс и национального опыта, отложившихся в языке и в нем присутствующих, я вглядываюсь в поле исторического, где вьются-переплетаются начала и середины того, чем мы являемся и где-то меж ними положен указатель-намёк на сторону наличия Великого Выбора.

В конкретной форме, исторически персонифицированной, проблемно-сходной она вставала в 1812 и 1941 году:

– Что важнее, Москва или Армия? – ошибочно! ошибочно! – и герой моего повествования в сердцах напишет «мы меряли Москву не Армией, а Россией!»

– Что важнее: Кадровая Армия или Военно-Экономический Потенциал Страны? – но этого никогда не оглашали… А решивший её проклят, как проклинают своих богов африканцы, если чем-то не угодили – вбивают в своих истуканов огромный гвоздь!

Но книги не горят, боги бессмертны, если то воистину книги и боги! Богом становится и человек на гвоздях.

Поэтому писать о второй части великой евразийской дилеммы 1812–1941 годов в чём-то профессионально легче – это была надчеловеческая драма событий, поднятая сумеречная тема богов, рвущих мир Апокалипсисом развивающихся космогоний: она завораживает, подавляет, возносит до проникновенности, рушит в тщете, но оставляет отстранённым по особой разнице оценки богов и людей. В этом смысле мне даже нравится переиначенное редакцией «Молодой Гвардии» название вышедшей части работы «Гений Сталина» при условии понимания слова «гений» в том значении, которое оно имело в латинском языке, как смутно-стихийный прорыв неосознанной тайны души, сокрушающий порядок и строй бытия, взлетевший неистовый смерч, исторгнутый запредельной глубиной, воспринимаемый не в оценочно-уничижительном, отстраненно-эстетическом, свободно-созерцательном постижении, которое легче обеспечивает минимум беспристрастности, предохраняет от дурной предвзятости. Эпос слишком велик, поэтому отстранен и вне сопричастия, он может восхитить, но не ранить; гибель Валгаллы только величественна – и не ужасает; Валькирии прекрасны – но их не жалко.

В этом отношении демиург 1941 года весь отчеканен, выгранен в своем имени – Иосиф Сталин. А попробуйте вы испытать личное чувство к полированной стали, полюбить Александра Македонского, Юлия Цезаря, Кюль-Тегина как Сашу, Юру, Колю… Ими можно восторгаться или ненавидеть по невыносимой тяжести их присутствия, но никогда не сливаться – тигр всегда держит в отстранении. Он весь в своем движении, и по его следам узнается цель его охоты. Его суть в совершенстве зримого. Он тигр, это его данность, он даже не может ее скрыть; он не таится – не верят явленности его натуры, предельную выраженность которой воспринимают как нарочитость; он не прячет сокровенного: ослепляет, завораживает, умопомрачает; он не обманывает – превосходит рамки представимого. Он бог, чья мысль – действие, но попробуйте вы охватить замыслы бога…

Здесь же наяву – Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов, сын инженер– генерала Иллариона Матвеевича Голенищева-Кутузова, племянник адмирала Ивана Логгиновича Голенищева-Кутузова, отец Прасковьи Михайловны Толстой… – уже само выписывание этих простых, без затей, по святцам, как бог положил имен и отчеств, этих фамилий несущих следы едва ли не «уличных рекл», как бы погружает в иную стихию, покойно-семейную, поместительно-уютную, где нет ничего затаённого, затенённого, загадочного; все сверх этого домашне – дородного «странность», а при чрезмерности «блажь» – как будто спустился с горных вершин, гранёно-ледяных пиков, сини, солнца, холода к прогретому сереньким набухающим душным летним днем озеру, неподвижной паволоке, заснувшей истоме. Как легко и бездумно входить в эти воды, как они мягко расступаются и принимают тебя, как послушно несут – несут ли, не остановились? – покачивающая тяжесть на плечах, облака под тобой как хорошо опрокинуться в него назад головой, все тихо, покойно, неслышно, чувствуешь ровные медленные вздохи раскинувшегося исполина, засыпающего вместе с тобой… – Но что это? берег как-то сместился, какое-то неслышное течение подкралось, развернуло, несет не так и не туда…Э! да и под ногами открылась новая глубина, достающая холодом, не угрожает, но заставляет подобраться – недоступная, иная… Э! да оно большое, вон как развернулось, и совсем другое, не вокруг тебя – ты в нём, и всё меняется, растёт, охватывает… Э! да что это такое, его уже и не видно – да это уже какая-то раскрывающаяся бездна-пасть, сгущающаяся внизу и застилающая горизонт поднимающимися тёмными краями… Да что же это такое?!

– Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов, сударь, хлебосольный сосед– помещик по имению, снисходительный партнёр по висту, склонник к прекрасному польцу по театру, добрый начальник по Присутствию, терпеливый местозаниматель генеральской очереди на производство по Армии. Гулял, любил, воевал, терпел, блистал эполетами и тянул лямку– жизнь Как у Всех, не выбитых опалой, картечью, походной дизентерией или неумеренными обедами; как залоснившийся покойный старый кафтан: и хозяина не красит и сбросить лень, да и почто, голыми пришли – голыми уйдём, скоро уж! он и сам становится распространителем навязчивой простодушно-бытовой стихии: когда приехал от Наполеона посланец генерал Лористон во всей Армии не нашлось пары пристойных эполет для Командующего: щеголь Милорадович был на аванпостах, аккуратист Барклай съехал в Петербург – воспользовались потёртыми регалиями, случившимися у Коновницына.

Чем дольше я всматриваюсь в Сталина, тем больше он сгущается в моём представлении, выдавливает из себя всё несвойственно-личное, всё привнесённое порывами обыденного переиначивания, изживает по капле всё, что не относится к его сути, что он СТАЛИН, возрастает в глубине и единстве плана, поднимается в сложности грандиозно-одинокого.

И в то же время все более множится, расплывается, распространяется, дразнит веселенькими бликами и ускользает между пальцев второй. Это же какая-то извивающаяся стихия-осьминог, во все стороны свой лик и глубина, одно имя чего стоит – Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов – и полное отсутствие великости, если понимать под ней обще-заявленое, сумрачноотъединенное… Вот только слышится в конце фамилии что-то глухо звенящее:

– Голенищев

– КутуЗОВ!

– Голенищев

– КутуЗОВ!

– Голенищев

– КутуЗОВ!

Как точится сталь на оселке…

Все же остальное – одна и та же добротная извивающаяся кожа, барабанно-звенящая

– Ил-ла-ри-о-но-вич

и лакированно-сияющая

– Голенищев!

Прямо таки физическое удовольствие потянуть эти вкусно пахнущие упруго охватывающие ногу офицерские сапоги. И чирк! лемешек по камушку

– …ЗОВ!

и этак невидно, припрятано, прикрыто, обложено сверху темно-глухим пластом, как в отвале пашни

– Куту…

а под ним

– …ЗОВ!

Наваждение какое-то…. А как же они начищены, наполированы, отсвечивают даже на батально-надуманых картинках, как бы переходя с фамилии в сознание художников – Постойте, постойте, и эти роскошные сапоги при мундире 3-го, 4-го срока, казачьей нагайке, бескозырочке?…. А Михаил —… бархат, поле… далекое эхо МИ-ХА-ИЛ! – и неслышное вступление, шелест ночных крыл, вздох ветра… Архистратиг небесных сил!

Как много всего, это не один удар кованой стали – Александр Суворов! От втягивающего, с придыханием – Михаил —, к дробно-переливчатому, звонко– балалаечному – Илларионович —, до сумрачно-протяженного, в воронении – Голенищев —, с тупым завершающим ударом на конце – Кутузов!

А с другой стороны Наполеон—…Леве – выгнувшийся хищник, холодный отблеск моря, полированная стальная полоса, отрубленная одним взмахом– Бонапарт, пока разрастающаяся опухоль мелкотравчатой натуры не рассыплет всё это богатство в непередаваемую пошлость самовлюблённой номерной дроби—1-й, 2-й, 3-й…

Они прямо-таки были рождены для встречи-противоборства, даже своими фамилиями: Бо-на-парт! Ку-ту-зов!

– Бо-!

– Ку!

– На!

– Ту!

– ПАРТ – защёлкнул!

– ЗОВ-напильник!

С кем его сопоставить в тотемном олицетворении образа? Это не тигр– Тамерлан, не рысь-Ксеркс, не волк-Аттила… А покажи, Мишенька, как мужик с денежкой в кабак идёт… А покажи, Мишенька, как мужик из кабака в усталости бредёт… Кстати, как же близки их имена в просторечии: Михайло Потапыч – Михайло Ларионыч, только второй ндравней, поноровистей что– ли… И двусмысленность образа оттуда же, из корней, от пращуров: подтрунивание – с осторожностью, дружелюбие – с предостережением…

– Федул, что ревнул?

– Медведя поймал.

– Так веди его сюда!

– Да нейдет.

– Так ступай сам!

– Да не пускает.

***

– Ай, не прав медведь, что корову задрал!

– Ай, не права корова, что в лес зашла!

Единственный из млекопитающих хищников, что с одинаковым «улыбчивым» выражением глубоко запрятанных глазок урчит-играет на поляне и рычит– скальпирует неосторожного охотника медведь, потому считается опаснейшим в дрессировке, более трудным, чем прямодушные большие кошки; кстати этот увалень в прыжке развивает скорость большую чем лев – в каких-то отношениях медведь более подобен бесчувственным холоднокровным рептилиям, некоторым змеям и крокодилам, но в отличие от последних в устойчиво-народной традиции – добряк!

– Ми-шШш-ша, Ми-шШш-ша…, – как-то очень мягко начинается, да уж очень настораживающе кончается….

– …шШш-ша…

Ох, что-то я начинаю побаиваться вас, Михаил Илларионович…

Все так узнаваемо, доверчиво, простодушно-семейно, устойчиво-слажено, как обрядная кругооборотность быта – и вдруг шевельнется прошедшей волной скрытой энергии, зарябит иным, вне слов и предуготовлений, результатом.

Глава 6. Такие разные Отечественные…

Авторы драмы 1941 года во внешнем молчании несли его тайну – лицедеи 1812 только о ней и благовестили, извлекали ее на свет в кружевах слов и разъяснений, только и обращались к себе, миру и истории с монологами самопризнаний, напирали готовностью пролить истину, поднять покровы, рассеять недоумение от себя и своих действий. Наполеон, Александр I, М. Кутузов, А. Коленкур, А. Ермолов, К. Толь…,да каждый сметливый из офицеров, интендантов, военных чиновников: Бейль, Пеле, Глинка, Благовещенский, Петров – прямо-таки болеют от мысли, что нам, сторонним наблюдателям они в чём-то непонятны, прямо-таки выворачивают душу наизнанку, едва ли не приказали по армиям и уже точно многолюдноштабными сценами, крылато-принародными словами, саморазоблачаются до предела, до крайности, до руссоистского эксгибиционизма – мемуары Сегюра и записки Толя чем не «Исповедь»– но когда за признанием должно возникнуть доверие, не к данности, факту, автору – к сути, вдруг пройдет по проявившейся картине-отражению медленная волна и заколебавшееся видимое вновь насторожит относительно прикрываемой им глубины. Что-то вздохнуло…

1941 год – драма Всеобщего.

1812 год – драма Индивидуальностей, они впаяны в события а не вброшены в них, не захвачены, не погребены, в ней нет Неизвестного Солдата, хотя иные и пропали бесследно как юный Кутайсов… Она бежит отблеском от судьбы к судьбе, дросжит лучиком на сгибе эполет, останавливается уколом в прищуре глаза, скользит по мягкому переливу окружия щёк, прячется в раструбе краг, взлетает бешено занесённым копытом коня – её тайна в неповторимой прелести несводимого.

Это не симфония, не организованное пространство Мира-Театра – Ярмарка, народное гуляние, забытые ныне катки, где случаются, вьются, распадаются сотни коллизий во множестве встреч; и в каждом месте свой торг, счёт, надежды, крушения, смех и слёзы; и каждый участвующий проходит через неё своей собственной судьбой, своим миром, его целью и пониманием, и уносит часть её всеобщей Тайны-Истины в скобках своей личной Тайны-Правды.

Эту принципиальную несводимость Жизни-Войны фельдмаршала Михаила Илларионовича Кутузова и унтер-офицера Сергея Яковлевича Богданчикова, генерала-от-инфантерии Михаила Богдановича Барклая-де-Толли и подпоручика артиллерии Гавриила Петровича Мешетича, корнета Иоганна Рейнгольда (Ивана Романовича) фон Дрейлинга и егеря-гренадёра Фёдора Алексеева, каждый из которых жил и воевал в своём пространстве-времени духа, чувства, строя души никому кроме него во всей полноте недоступного очень хорошо ощутил Л.Н.Толстой, вплоть до отрицания полностью Всеобщего в войне. Не будем спорить, эта сторона 1812 года его реальность и притяжение, физиономичность как его характерное свойство – подобно тому как 1941 год был потоком и его нельзя выразить омертвлением бетонных объёмов, как и вяловатыми перекатываниями Вечных Огней, наследием медленножующей Первой Мировой: пламя 1941 года было ревущее-тугое, мгновенно обращающее в пепел захваченные им судьбы, уносящее бесследно…

В то же время эта несказанная физиономичность 1812–1813 гг. была не всеобщим, а частно-особенным явлением даже на фоне всей эпохи вочеловеченных немашинизированных войн 17–19 веков – всмотритесь в её ближайших соседей: и войны 18 века от Северной до Русско-Турецких, и ближайшая за ней по значимости и последняя по совпадающим средствам борьбы Крымская имели более яркий характер слитности людей и событий вокруг некоего притягательного центра. В этом смысле «личная война» графа Л.Н.Толстого в 1854 году была только отражением его личной неприкаенности в общей войне генералов и офицеров, матросов и солдат – бар и мужиков, без суетливости и поз отдававших и принимавших свою долю свинца и железа; как частный случай неприкаенности всего слоя «бар в мужиках» и «мужиков в барах», который уже отчётливо складывался.

Индивидуализированность войны 1812 года, не частно-ущербная, общая, была небывало новая и неповторимо особенная, преходящая; охватившая не отдельных лиц – всех участников событий. Это состояние просто и точно выразил безымянный русский солдат из Записок Ф.Глинки: «Тогда никто не ссылался и не надеялся на других, и всякий сам себе говорил «Хоть все беги – Я буду стоять! Хоть все сдайся – Я умру а не сдамся!»» Они делали её каждый обще-посвоему, что знаменательно именно для 1812 года; хотя и в других войнах участники видят события по разному, как по разному видится поле боя из ячейки окопа, люка танка, кабины самолёта, или на штабной карте 1941 года – так по разному виделись одни и те же события в подзорную трубу поручику Дурново из штаба 1-й Западной Армии и беспощадному охотнику егерю-гренадёру Фёдору Алексееву за стволиной его штуцера; но чувство «Своей войны», Не «справедливой», Не «нашей» – «МОЕЙ» было только там.

Во 2-й Отечественной, «Великой» как общего этого явления не было, там более ощущалась поглощённость личности событиями. Собственно, оно уже типологическая принадлежность другой войны, «Гражданской», или её разновидности «Партизанской».

Проблески этого чувства начинают возникать в сентябре-октябре 1993 года, когда в Москве стали складываться элементы гражданского противостояния и крайне редко в ответ на вопрос корреспондентов, сновавших вокруг Белого Дома:

– Вы за кого? Ельцина? Хасбулатова? раздавалось

– Я за Себя!

Закономерны и результаты: Пожар-Погибель Москвы и Нашествия в 1812 году заметаемое битое стекло и худосочная плаксивость обиженных дядей в 1993-м.

В чисто военной атрибуции выразителем этого отношения к войне является полное отсутствие пленных, т. е. сдавшихся, а не захваченных в бессознательно – беспомощном состоянии, как принесённый к Наполеону с Батареи Раевского 20-кратно раненый генерал Лихачёв, по гибели своей дивизии пошедший с обнажённой грудью на французские штыки; или те раненые русские солдаты, что кусались и плевали во французских санитаров по концу Бородинского Побоища. Генерал Бономи, получивший 22 раны на той же Курганной Батарее и ради спасения жизни объявивший себя маршалом Мюратом окружившим его русским солдатом – пленный. Первый эпизод являет Личную Войну генерала Лихачёва с императором Наполеоном – Второй выражение воинской доблести и галльского остроумия солдата Франции.

В бесчисленных колоннах советских военнопленных 1941 года трудно было найти даже оцарапанных – шли сотни тысяч потерявшихся здоровых мужчин.

В ТО ЖЕ ВРЕМЯ 1812 год, год неистовой схватки, не рождает чувства отстранённого любования «войной в кружевах», 1 ОТЕЧЕСТВЕННАЯ, ещё не знавшая варварства машинизированных цивилизаций, была жестокой в своих пределах; это была подлинно народная «дубинная» война без пощады и рисовки, вплоть до приказа Д.Давыдова своим казакам «впредь чтоб пленных было меньше», и того ослопа, которым приканчивали допрошенных военнопленных в отряде А.Фигнера. А какой дикостью, похвальбой опьяненного кровью мясника веет от объявления Наполеона об уничтожении русских национальных святынь «Кремль, Арсенал, Магазины – всё уничтожено; эта древняя цитадель, ровесница началу монархии, этот древний дворец царей, подобно всей Москве превращены в груду щебня, отвратительную клоаку, не имеющую ни политического, ни военного значения». Но руины имеют уже собственную судьбу, неподвластную поджигателям, как и память Фигнера недоступна тощим сентенциям Н.Троицкого: поскребут – блеснёт кобра-лезвие хранящего закал клинка; как вне его и иже с ним критики те русские солдаты, что несколько недель после пожара Москвы не брали пленных – разбивали им головы прикладами.

Но само оформление, запах, вкус, цвет событий, как бы подёрнутых умиротворяющим отсветом старых бронзовых часов, вид перенесённых на бумагу длинных периодов речей-размышлений авторы которых ещё уверены во внимании своих слушателей и читателей, рождает особый настрой в заочном к их эпохе обращении. Они сами являются к нам в своих бумагах, это их письмо, их слог, их понимание или непонимание событий – рисунок души, столь отличный в разном возрасте у одного и того же лица; и следы которого через остановившиеся в отложившихся кусочками памяти воспоминаниях доносятся до нас уже на закате большинства этих судеб, по итогу и состоятельности их жизни, в цельности и завершённости характера-дали.

Их приятно читать, с ними не хочется спешить, над ними хорошо и долго думается – можно сказать и в повелительной тональности: их надо вычитывать до конца, с ними нельзя, невозможно спешить, над ними необходимо думать. Вот глаз упирается в глыбистый оборот «В настоящее время число инженерных рот по числу прочих войск и по надобности к исправлению разных соответственно их званию работ недостаточно»– да ведь прежде чем понять такое, не в оттенках чувства, в огрублённости смысла, его надо сначала весь прочитать, а потом ОХВАТИТЬ ОТ НАЧАЛА ДО КОНЦА; а ранее, прежде чем написать, хорошо представлять, куда войти и где выйти т. е. быть в управляемой страсти, во владении рассудком и в сознании меры; а кроме того, находиться в уверенности, что негромкая раздумчивая эта фраза будет прочитана и обдумана и при отсутствии завлекающих аларм и котурнов с той же почтенно-достойной внимательности, и родит ту же меру обеспокоенности, которая подвигает авторов записок.

Между тем отсутствие раздумия, утрата склонности, а может быть и способности к замыслам, подмена глубокомыслия окрошечной информированностью, молчаливого ума трескучим остроумием разрастающаяся язва и проклятие России в канун 3 тысячелетия, мешающая ей слышать себя, подменяющая глубокое прочувствие к будущему истеричностью переживания момента.

Эти люди знали слово как означение дел, искали понимания к ним в его неутраченном смысле, полагались на ответственность сказанного, поэтому относились к слову, особенно письменному, осторожно и предохранительно, не опрощая и огрубляя мысль до итога или обращая в непомерный пустоцвет на бездельном основании, но изъявляя и живописуя её в возможной полноте, передавая оттеночностью высказываний полноту смысла; являя исследователю неутаиваемый мир души, на который накладывается и из которого возрастает уже и национальный опыт.

Увы, из отечественной историографии, более того, из отечественной культуры и кладовой духа в 1960-е – 1980-е годы пропал целый пласт выдающегося содержания и значимости: мемуарная литература военнополитических деятелей 1941–1945 годов, который в результате анонимной деятельности сонма «отработавших» на ней «литредов» превратился в пустыню по полному уничтожению там личности Объявленных Авторов.

Вот фраза, которая говорит больше о полководце-танкисте Рыбалко, чем все многотомия о нём: вызванный на учёбу в Москву в ответ на вопрос порученца, на что ещё надо научить Маршала, обронил:

– Наверно, на Царя.

***

Сталин гасит острый конфликт между тактичным воспитанным маршалом Рокоссовским(бывший драгун!) и критично-задиристым генералом Горбатовым(казак!), армия которого по его мнению используется неправильно:

– Горбатова могила исправит…

***

Сталин признаёт правоту наркома боеприпасов Ванникова в довоенном споре о составе артиллерии против Жданова(ЦК), Молотова(Совнарком), маршала Кулика(Наркомат Обороны), приведшего того в тюрьму и косвенно оправдывается:

– Я тоже сидел в тюрьме…

– Вы сидели в тюрьме как Народный Герой, а я как Враг Народа!

***

Одно слово, обрывок фразы, проскочивший зайчиком эпизод вырвется, звонкий… безоглядный, дерзко закрученный – и повисает в мёртвенной пустыне унылой паутины, сплетённой дамо-дурочками на уловление его. Эти люди столь разные, неповторимо-образные – а об этом мы можем судить в отличие от 1812 года не по одной парадно-риторической «Галерее Героев Отечественной войны» в Эрмитаже, по миллионам метров, увы, безгласной киноплёнки – после того как это бездушное стадо с жестяными ногами– перьями пронеслось по ним, совершенно пропали, оставив по себе памятники-монументы невостребованной макулатуры в библиотечных отделах «Воспоминаний о Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.»

Увы, они исчезли почти бесследно и мы даже в лучших образцах уже не будем иметь о них представления-знания, только колеблемый конъюнктурный миф… Исчезла неповторимость образа, языка, характера; исчезла исключительность воли, множественность осмысления небывалых стечений обстоятельств судьбы – и сейчас, когда прищёл срок воскликнуть «Чур меня!» т. е. «Пращур, Помоги!», чем они могут помочь нам, бессловесные, бессмысленные, безликие, бесчувственные? Была выхолощена целая эпоха Национальной Судьбы, утрачен громадный пласт Национально-Исторического опыта, рассыпан словесной шелухой, выпущен в пар общих мест – и нам сейчас легче восстановить строй души, ой какой извивистый, начальника штаба Первой Западной Армии Алексея Петровича Ермолова так как всё авторизованное его именем вышло из-под его руки; и обратиться к нему в приискании опыта и совета, нежели к его коллеге, Начальнику Генерального Штаба Советской Армии Антону Иннокентьевичу Антонову, от которого, если отбросить убогую одобрительную синонимию, нам осталось «вежлив, выдержан и брит».

На общий рисунок-отражение войны 1812 года очень сильно влияет как раз то, что её творцы и авторы были очень и очень велики и их мнение встречало и встречает пристальное внимание Обществ со сложным меняющимся переплетением выносимых «плюсов» и «минусов». Громадность Наполеона, Александра, Стендаля, Кутузова, Клаузевица, Чернышевского, Толстого, Энгельса выносит на поверхность глубинные подосновы конфликта – столкновение материковых культурных плит: Громадность Католицизма, Православия; Тени Цезаря, Чингисхана; Равноапостольного и Равнодьявольского Святого Владимира; поднимает его в явления национального духа, раскрывающегося в новом обретении-постижении, что заставляет уже по новому взглянуть на его народ-носитель, о чём задумывались на материале этой войны глубоко Ф.Ницше и плоско Декабристы; возбуждает общественно-злободневный, политически-значимый, а не только академический интерес, живёт в канве текущего, а не застывает в антиквариате; обращает не только к истории – к историософии, национально-исторической Легенде-Доктрине, Легенде-Мечте.

Другая особенность этой войны, нарушающая её устойчивое провидение – это война переломная, война Встречи-Прощания двух эпох, и особенно с Российской стороны, здесь как бы опускался в торжественном закате 18-й век от Елизаветы до Павла, последний раз пятнали кровью свои клинки баловни и исчадья «столетья мятежна и мудра», выписывали завершающие росчерки своих блистательных судеб Кутузов, Сенявин, Гудович, Ростопчин, Аракчеев и поднималась новая поросль иных «исчисленных», «скроенных», «крепко сшитых» полководцев 19-го века, подобных Багратиону, Барклаю-де-Толли, Дибичу, Паскевичу, исполнительных администраторов таких как М.Орлов, Киселёв, Меншиков; война, где пересеклись и разошлись судьбы «екатерининских племянников» Ермолова, Сабанеева, Воронцова, Раевского-старшего и пионеров-пасынков нового века С.Волконского, Граббе, Пестеля, Якушкина. Последний раз здесь, в России, век Вольтера, Канта, Моцарта, Де Линя и Солнца Вальми изящно, светло и чуть насмешливо раскланивался с веком Фихте, Гегеля, Бетховена, Паганини и Силезских Ткачей.

Французская сторона в этом отношении выступала более однородной: полнеющий Капрал-Император, раскормленные Конюхи-Маршалы, и добрая серая скотинка из славных конюшен Франции, Германии, Польши, Италии. Овёс-Рационы-Водка, вычищенные тёплые стойла, обумневшие жеребцы которых ржали и скалили зубы в ответ на исполнение:

– ALLONS, ENFANTS DE LA PATRIE…

на поле Бородино (свидетельство Д. де ла Фриза).

Глава 7. Великих Женщин велики тайны…

В преамбуле заявления 2-й части Дилеммы Кутузова-Сталина мной утверждалось, что основной смысл событий 1812 года в общем ясен и достаточно установлен в видимости качества «ЧТО ПРОИЗОШЛО», но в то же время это не значит, что Война 1812 года как выразительно великая женщина не имеет своей тайны. Уподобляя Россию и её Первую Отечественную войну великому озеру можно чисто внешне заметить, что в ней присутствует какая-то несообразность, какое-то бегущее противоречие, рождающее недоумение и бесконечно длинную полемику, едва ли не с начала 1813 года, с 29 бюллетеня Великой Армии Наполеона; а может и раньше, с бесконечных споров в штаб-квартирах обеих армий и колебаний самых прозорливых участников событий: ведь задержка Наполеоном на 3 дня объявления о Бородинском бое прямое материальное, а не примысленное свидетельство, что и он терялся в оценке смысла событий.

Такое чувство, что внезапно под гладью озера, уже известного, промеренного, закалькированного с проставлением глубин вдруг появляется придонная волна и движется, разделяя поверхность вод на то, что перед ней, и то, что за ней; и всё что до неё – ясно, и всё, что за ней, тоже ясно, но то что происходит в ней самой совершенно непонятно, а при более внимательном рассмотрении оказывается, что предшествующее и пройденное, оставленное этой волной имеют вид чуть, несколько, как-то, и всё же иной, чем полагалось относительно бывшего: оно как-то сместилось, толи поднялось, толи погрузилось, или может быть наклонилось в отношении своего должного положения или нашего о том понимания.

Присутствовала ли эта несообразность, это искажающее нечто, эти скобки, попадая в которые события начинали приобретать непонятный вид, множиться в смысле с самого начала войны? Нет, пока боролись Наполеон и Александр, их соперничество, изощрённое, острое, умное, поединок итальянца-маккиавеллиста и византийца «фальшивого как пена морская» (на совести А.С.Пушкина) тем не менее доступно пониманию и объяснению.

Вызывает уважение глубина проникновения и широта замысла французского завоевателя, впервые признавшего невозможность поражения России средствами одной, пусть и самой сильной национальной военной организации Европы и планировавшего осуществить против неё комбинированный общеконтинентальный, а присчитывая к нему и некоторую степень вовлечённости ресурсов и других частей света и Мировой Поход с привлечением к нему:

1. Сателлитов Франции, от Италии до Дании, от Испании до Польши.

2. Политически зависимых держав (Австрийская империя! Прусское королевство!)

З.Исторических противников России: Швеция, Турция, Иран;с проведением вторжения в неё с Севера, Запада, Юга; с Белого, Балтийского, Чёрного морей; с доведением сил вторжения до 1.2–1.5 млн. войска при 2–3 тыс. орудий.; при одновременном поражении всех исторических центров империи в Европейской части.

Вызывают восхищение контр-меры Александра, военно-политическими и преимущественно политическими средствами, не поступясь ничем из национальных интересов, выключившего самых больших и опасных потенциальных союзников Наполеона, кого из войны, кого из активного участия в ней (Турция, Швеция, Австрия, Пруссия), сократив армию вторжения до 660 тыс. при 1200 орудий, а число военных театров до 3-х, с полным исключением морской угрозы! Много позднее, на острове Св. Елены Наполеон признал, что политически кампания была им проиграна еще до начала военных действий и это единственное поражение от людей, которое он признал под закат в «1812 годе»… Властитель слабый и лукавый? – Эх, Пушкин, Пушкин!

Это был первый, пока неудачный, опыт похода Объединенной Европы (если не принимать в расчет реминисценции по Карлу Великому и Фридриху Барбароссе); за ним будет удачный вояж 1853—55 годов; и наконец 3-я неудачная попытка 1941—45 гг. Следовало бы давно разгласить, разблаговестить эту закономерность – как только Европа объединяется, принудительно или добровольно, по какому угодно поводу, при Наполеоне, Пальмерстоне, Гитлере, она сразу отправляется в поход на Восток, в Россию; при этом «недоброхотные» союзы как правило терпят поражения, «доброхотные»… – один был как бы успешным. Сейчас Европа едина, добровольно едина, почти едина, от Киркенеса, Нарвы, Бреста, Керчи до Сиэтла – едина в подозрении, нежелании, нетерпении присутстия России, где вы, трубачи тревоги? Какая тень легла на ваши глаза – звезднополосатая? Какого цвета вата заткнула вам уши – зелёная?

Не прорастет ли российский двуглавый чернобыльский мутант Кондоминимумом двух одноглавых орлов-стервятников, Американского и Германского? Третью корону российского уродца, кстати, давно примеряет белая польская несушка уже семь раз в своей истории стелившаяся под чужие сапоги, маршировавшие в Россию. Эта антирусская кумулированность любого общеевропейского объединения, при том, что иные европейцы иногда (пруссаки в 1808–1814 гг.), а иные долго (датчане, болгары) испытывают личную симпатию к России – замечательная традиция, почему-то ускользающая от осмысления во всей полноте и общности, только Н. Я. Данилевский поднял ее в предположении Культурно-Ценностной несовместимости; но вот совместились, распоясались, раскрепостились: жуем, сексапильствуем, конститутствуем, президентствуем – Чу! Опять лезут…

Разве неясно, непонятно, недоступно стриженным пуделям вдруг мгновенно обращающимся в баранов «Новых», «Общих», «Независимых», «Известных» газет, что Польша, Словакия, Румыния, Венгрия им, сытым европейцам, голодные блохи и если нужен покой, стабильность, безопасность, нерушимость границ – вот он реальный шанс: создать «нейтральный щит» между Россией и Европой; «оскандинавить», «обавстриячить», «обшвейцарить» русского медведя на всем пространстве от Нордкапа до Трапезунда, чтобы и носу не мог высунуть, и по итогу погрузиться в величественное священнодействие – самовоспроизводство западных ценностей. Нет же, лезут в Балтустаны, Окрайленды, ГУАМии, рискуя обратить в прах все итоги победы-сговора с гнилородной скотиной номенклатурного борделя, страшась получить здоровенную затрещину от встрепенувшегося русского медведя: сдох ли он, брюхом мается – никто толком сказать не может; не политиканствовать – в новом витке раскручивать «русскую рулетку», ведь ярость России может обрушиться и из Космоса… В совокупности это означает, что медведя положили добить, потому и проросли «Коммерчески»-Партийные. «Независимо»-Продажные змеи-медянки наивными агнцами – скоро значит!

Ох как далеко тянутся круги Первой Отечественной… Но сопровождающая их неожиданность вызвана только неразвёрнутостью и недочитанностью её страниц, невниманием к её урокам и следствиям, время обращения к которым придёт в другой работе, как и к урокам и выводам из её войн-продолжений: Крымской, Антанто-Гражданской, Великой. Пока ограничимся горестным замечанием А.С.Пушкина «Европа в отношении России всегда была столь же невежественной, сколь и неблагодарной», выделив в нём особенно одно слово ВСЕГДА.

Возникает ли эта несовместимость аберраций, эта непреходящая спорность участников событий и по их пятам исследователей 1812 года с самого начала военной фазы борьбы, с первых лучей солнца рассвета 24 июня того лета?

Нет!

Спорили и спорят о мотивах решений, удаче или неудаче их применения, прикидывают иные обороты событий, но те которые единственно значимы, которые состоялись отчётливы, самоговорящи, прояснены.

Логичность Барклая, Нетерпение Багратиона, Побудительные причины Наполеона, Предпочтения Александра вскрыты, учтены и время остановило их в схваченной определенности момента. Есть поход 1-й Армии, есть поход 2-й Армии, есть столкновения, частые и неожиданные, есть Смоленское кружение – но нет непонимания-разрыва соотношения причин и следствий. Более того, можно даже утверждать, что эта первая фаза-прелюдия Отечественной, война в национальных окраинах, ограниченная Неманской переправой и остановкой у Царева-Займища, это как бы эскиз-набросок всей войны с ее Началом и Кульминацией-Смоленском, который являет и Бородино и Московский Пожар; но только «разумной», «обмысленной», «благонамеренной» в отношении решаемых задач и потребных к тому мер.

Все тоже самое: и основной способ действий; и цели отступления; и меры достижения полагаемого результата, вплоть до организации «мало-народной» войны посылкой конного корпуса Винценгероде (партизанский вождь!) на коммуникации Наполеона – но все выварено в щёлоке рациональной прагматичности, взвешено на весах военно-политического академизма, все так серьезно-обстоятельно, совершенно разумно и разумно-очевидно, что скучно… В том числе и самим участникам событий, они ведь даже не обсуждают стратегии Барклая, с ходу принимают или отвергают ее – о чём спорить, ведь был же столетие назад знаменитый военный совет в Жолкве, который точно, ярко, выразительно сформулировал стратегию истощения Карла 12-го и тогда это было внове, свежо, смертоносно-неожиданно неприятелю – о чем спорить теперь, как «принимать-не принимать», ведь если принято, остальное, там, в 1706 году Великим Государем и его смышлёными сподвижниками всё уже прописано: и Барклаю, и Багратиону, и Ростопчину, и казакам – и Наполеону тоже!

Июнь – июль 1812 года это какой-то гербарий горячекровной Отечественной войны, который удобно принести на семинар (какой семинар? – в класс!) и раскладывать перед сту…бр! – учениками в выявлении генезиса событий. Портит дело только людская непричёсанность, несовместимость характеров, неранжированность воль, а так хорошая, точная война, которая бодрит и освежает знатоков этого дела: Наполеона (бесится, но понимает противника), Барклая-де-Толли (понимает и терпит), Багратиона (понимает, но не принимает), Клаузевица, Энгельса, Жомини – профессиональным историкам остается только что-то уточнять или дополнять в фактологии, не более. Лишь В.Г.Сироткин вносит диссонанс, решив поучить Наполеона, предлагает ему свой план боевых действий на июнь-август 1812 года – вольному воля, и у Фоменки есть свои предшественники, полагающие себя в отстранении своих кабинетов и 150-летней дистанции от поля боя лучшими знатоками тактики колонн на пыльных дорогах Белоруссии нежели какой-то там Бонапарт! По удобному случаю как тут не вспомнить завет Ганса Дельбрюка: историк должен быть описателем действий Тюренна, а не полководцем вместо Тюренна!

В общем же существует устойчивое согласие относительно того, что происходило на военном театре Восточно-Европейской равнины с 24 июня по 17 августа 1812 года – разночтения возникают сразу, дружно с этой 2-й даты, когда к Армии подъехал в покойном возке впервые назначенный по особому Положению о Главнокомандующем новый водитель российских армий, Первый по производству «времён Очаковских и покоренья Крыма» генерал-от-инфантерии, граф и светлейший князь Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов. И с этого дня ушёл мир и покой из штабных голов русских и французских и покатилась волна недоумения, и более она, как оказалось, не отставала ни от воевавших армий, ни от писавших о них исследователей: отныне она следует за каждым движением русской армии, по необходимой связи преследуемого-преследователя перебрасывается на французскую армию, переходит в национальные историографии, становится всемирной проблематикой. Здесь ломают копья в явных и заочных схватках Веллингтон и Пелле, Энгельс и Михайловский-Данилевский, Бескровный и Мадлэн, Жилин и Тарле, Клаузевиц и Толстой, Вальтер Скотт и Виктор Гюго, являют основательность своего образования офицеры Генеральных Штабов, и разнузданное оригинальничанье влюблённые разновозрастные дилетанты; здесь несётся 187-летний хоровод и как не удивительно, не теряет запала страсти и почти не приближается к средне-приемлемому, без демонологии и психоанализа, результату. Вот оценка Ф.Энгельса 1852 года «для нас русская компания 1812 года единственная где остаются еще не решенными крупные стратегические вопросы» – дословно справедливо и для 1999 года…

При этом оспариваемое в сути, но видимое в проявлениях движение событий то ближе, то дальше от нашего понимания: вся последующая канва целого– войны представляет собой как бы перекручиваемую по оси ленту, которая то раскрывается во всей полноте смысла, то поворачивается ребром, зрительно его утрачивая.

Можно сказать, что действия противников, задаваемые русской стороной, от оставления Царева-Займища до остановки при Бородино изображаются в нарастающей степени разномыслия, точнее, повременно разделенного единомыслия то в ту, то в другую сторону, т. е. коллективно-коньюнктурных шатаний:

– то бросаемся в одну крайность, Кутузов сражения не хотел, поэтому ушел с превосходной позиции (Барклай-де-Толли, Энгельс, Толь, Клаузевиц) у Царева-Зеймища, очень трудной к отысканию на равнинных ландшафтах, и вынужден был дать бесполезный бой под давлением общественного мнения на первом мало-мальски удобном, а скорее неудобном (те же лица минус Толь, плюс Багратион, плюс Ермолов) месте;

– то поворачиваем в другую крайность и заявляем об острейшем желании Кутузовым генеральной битвы, ссылаясь на мнение Наполеона, слова самого М.И., его письма Александру I-му, а оставление во всяком случае серьезной позиции у Царева-Займища объясняем желанием приблизиться к резервам, корпусу Милорадовича – правда, по сверке дат оказывается, что он уже пришел за сутки до выхода армии из Царева, да и как-то странно двигать армию к резервам, а не подтягивать резервы к армии (т. е. идти вшестером к одному) – к Московскому ополчению, боевую цену которого очевидцы определяли в нуль; открываем даже план целой системы сражений, которая должна разрушить Наполеона, в руках его правда никто не держал, но это и так понятно, а если нам понятно, то Кутузову должно, тем более что он сам что-то там смотрел у Иванкова, у Колоцкого монастыря, перед Можайском, за Можайском, перед Москвой… Дано тем не менее только одно сражение, у Бородино!

Само Бородино – точка перегиба, тут уже полный разнобой:

– все российские и советские историки, от Д. Милютина до В. Сироткина убеждены в победе Кутузова и только пух и перья летят от тех паршивых птиц, которые в том на миг усомнятся, хотя бы от М. И. Богдановича в 1869 году или от Е. В.Тарле в 1944-м;

– все иностранные, от Жомини, Бернгарди, Клаузевица, Энгельса до Кальметта приписывают победу Наполеону;

– наконец, присутствует пульсирующей жилкой отечественное направленьице, которое по умонастроениям межеумочного интеллигентского слоя очень склонно к западному фактологическому объективизму, а протяжённостью души рвётся к Толстовскому Субъективизму оценок, в терпимой форме это присутствует у Н.Троицкого: Бородино у них Вещь в Себе, спрашивать страшно – обдадут русским духом.

В общем русские старательно оправдывают своё отступление после победы, французы своё крушение после неё же, рождая естественное подозрение, что ни те ни другие не проникли по настоящее время в смысл произошедшего.

Наполеон – …три дня не оглашает факта боя…

Кутузов – …определённо доволен 5–6 часов, во всяком случае до доклада Дохтурова…

Соотечественники далее начинают славянофильскую мистику по поводу оставления Москвы.

Иностранцы впадают в спиритуализм, почему через 50 дней после «генеральной победы» Наполеон почти разбит.

От Бородино до поворота на Подольск общая специфическая форма непонимания, выжидание чего-то: угрюмое, радостное, настороженное, облегчённое – по душевной склонности или принадлежности к воюющим сторонам. По словам Ермолова, сказанным Раевскому» Армия надеется на Главнокомандующего, впрочем, без особой основательности», уже полагая в нём что-то необычное.

Кто сжёг Москву: Пьяный вестфальский кирасир, полоумный Ростопчин (на совести Екатерины 2-й), выпавший из печки уголёк, мородёры-мазохисты, патриоты-шизофреники (терминология В.Лидина и «Огонька» в отношении Зои Космодемьянской) – полный разнобой. По приливам настроения, то все квасные патриоты, то пацифисты-одуванчики, хором кричим «Мы! – Не Мы!»

И вдруг в полдень собравшимся и начавшим писать диспозицию о движении через Бронницу на Рязань квартирмейстерам армии отдаются новые распоряжения, корпусные командиры получают приказ быть готовым выступить в полночь – без объявления куда… Из тьмы, как Афина в полном вооружении из головы Зевса, вышел Тарутинский маневр, который обнаружили через 10 дней, поняли через месяц, оценили через 10 лет. Наполеон на о. Св. Елены «Эта старая лиса Кутузофф все-таки здорово провел меня со своим фланговым маршем» – и только-то?!

Далее «почти ясность» до самого конца боя за Малоярославец. Можно как-то упрятать малопонятные узлы вокруг нападения на Мюрата (Тарутинский бой) – толи нападали, толи кому-то демонстрировали, что нападаем…

А вот с Малоярославца какие-то странные зигзаги – Кутузов вдруг уходит к юго-западу, Наполеон, который вроде бы должен рваться на запад, по прямой дороге на Медынь поворачивает в отходящем направлении на СевероЗапад, на Смоленский тракт, разорённый летним прохождением 2-х армий – потом оправдывается. Ошибка! Далее Наполеон вместо своего обычного правила идти порознь – сражаться вместе, строит войска одной огромной 70километровой колонной (2 дневных перехода), обрекая замыкающие части на вымирание и начинает отход к Смоленску – а Кутузов уподобляется старому драному коту, который все прикладывается к тёплой печке, да молодые котята не дают, подлетают – Тятенька, дай подраться! – Тьфу на вас! – Подлинный случай, однажды на 3-м или 4-м представлении Ермолова о каком-то решительном боевом действии старик-фельдмаршал так энергично плюнул, что «немалая часть того слетела на щеки и мундир курьера». Высочайший темп маршей тем не менее соблюдается неукоснительно, чем восхищен даже придирчивый Клаузевиц… Острое впечатление, что под поверхностью событий присутствуют сразу несколько разносоставленных планов и то, чем бесятся Ермолов, Платов, Милорадович, для старика просто раздражающая мелкая дурь, отрывающая от чего-то неизмеримо более важного! Так как внешность все же соблюдена, французская армия истребляется и самоистребляется, то боевые рубаки, крутя носами и ворча по неполному пониманию Главнокомандующего, делают свое дело, тем более, что при таком «покойном» начальнике легко выдвинуться.

На Березине – узел перегиба, в момент когда концентрическое движение русских армий создает прямую угрозу тактического окружения Наполеона, когда кампания должна завершиться эффектным финалом, гибелью завоевателя (никто не сомневается, кроме Чичагова, что живым он не сдастся) – Кутузов… Да что с ним? Он старик! Он болен! Он путает!

Был у него планчик соединить все армии у Смоленска, обложив завоевателя в ощетинившийся штыками мешок при ведущей роли Главной Армии, палкой сбоку загонявшей породистого зверя в разверзающийся капкан, отшибая все его агонизирующие порывы от него отскочить; но государь с Захаром Чернышовым прислал свой, где сборным местом определена Березина, при главной роли подходивших с севера и юга Витгенштейна и Чичагова и вспомогательной Главной Армии, которая вместо параллельного следования французским колоннам, закрывавшего им доступ на тёплый, хлебный юг перенацеливалась на хвост (маршируя по теперь уже Трижды(!!!) Разорённой местности… М-да…) – согласился, Березина так Березина! Но своё предначертание марша выполнил неукоснительно, шёл сбоку, занозой впившись в наполеоновское войско.

Отечественные военные и гражданские историки очень похваляют вторую часть действий Кутузова, но оценил ли кто – из иностранных ни один: обязуюсь за Энгельса, Клаузевица, Жомини, Дельбрюка – так, немудряще, по житейски, что значит «назначить встречу на Березине»? Где «на Березине»? Она ведь река и знаете 613 километров длины по энциклопедическому словарю; и дороги через неё идут преимущественно своими законами, малосвязанными на равнинах с речным руслом при доступными к переправе местами через каждые 20–30 км.: это же не Волга, не Днепр – приток Днепра. И поди-гадай, к какой из них ринется обожжённый опасностью остроумный корсиканец /Замечание Наполеона к Аустерлицу: план Вейротера был неплох, он только полагал, что я не буду делать никаких движений…/ В то время как Смоленск узел всех движений Наполеона по взаимному притяжению дорог к этому пункту, и надвигаясь на него концентрически, уплотняясь, занимая пространство, перекрывая все возможные большаки, шляхи, тропы, русские армии неизбежно ухватят-закогтят Завоевателя вследствие самой исторической предопределённости, заложенной в дорожную сеть – или столкнут его на поля и в буераки, в 2-х метровый снег, 20-градусный мороз, круглосуточную дневку под открытым небом, т. е. каталепсируют всякое осмысленное движение, обратят в агонизирующие судороги около тех же дорог.

Перемена «Смоленска» в «Березину» это на бытовом замоскворецком уровне назначение встречи вместо привычного «у памятника Пушкину» – «Давай на Тверской!» Ну и встречайтесь – Тверская длинная…

И как поверить, что не понимает того Михайло Илларионович – он что, с кондочка по первоначалу назначил Смоленск? По тому, как сразу согласился с Александровым планом получается так… И это изощрённейший лис речных войн, так морочивший голову тому же Наполеону в Австрийской кампании 1805 года каждодневной загадкой, через какую переправу он прыгнет за Дунай; и только-только в прошлом году, перехватывая Ахмеда-пашу, тянул 300-вёрстную линию войск от Галаца до Букурешта; но то Дунай, река-море без мостов с редкими паромными переправами у городов – здесь же Березина, летом кобыле по брюхо на любом плёсе.

……Но за 2 перехода до Березины вдруг вернулся полностью к букве Александрова плана, объявил днёвку по усталости Главной Армии, отпустив Витгенштейна и Чичагова на «волю» вершить дело самим… Витгенштейн, бивший с Кульневым Ожеро, и битый без Кульнева Сен-Сиром, Чичагов-адмирал во главе сухопутной армии, немедленно окрещённый армейскими остряками «земноводным чудовищем» – мог ли 67-летний дьявол, «хитрая лиса», так на них положиться, что прировнять к Наполеону? Да господи прости!

Слабел, не мог справиться? Вот писал Чичагову о зембинском дефиле – Не послушался… Когда умный твёрдый Барклай, облитый лубочной славой Платов, ограниченный, но жестокий и волевой Бенигсен становились поперёк чему-то, чаще всего окружающим непонятному, но для него важному – выбрасывал беспощадно, в неделю-две. Любимцу Коновницыну, как-то особенно настойчиво просившемуся в войска, гаркнул «Ступай куда хочешь – только с глаз долой!»

И Чичагов – не слушается…

Россия обогатилась крылатой фразой Екатерины Ильиничны Кутузовой «Барклай-де-Толли спас Армию, мой муж – Россию, Чичагов – Наполеона», русская словесность басней Крылова «Кот и Щука». А русская история? – Многословными объяснениями 3-х лиц, почему М.И. не оказался там-то и там– то, не сделал того-то и того-то, понадеялся, положился, доверил… – старого воробья на мякине провели!?

А Наполеон вдруг проснулся – короткими злыми ударами растолкал Чаплица, Палена, Корнилова, Ламберта и выскочил наружу – это была его стихия!

И завершение этого непонятного периода, смысл которого утаился среди десятков тысяч павших Березинской переправы – вдруг восставший толи от сна, толи от немочи фельдмаршал бодро выходит к границе с 80-тысячной армией, а за ней из глубины России мерно шагает 180-тысячная «2-я стена», которую он холил и пестовал почти самолично, после Москвы фактически отставив или переподчинив себе вмешательством, уроком, приказом, тонким обращением все промежуточные инстанции и значительных лиц по этому делу.

И наконец, до последней минуты своей жизни ни на миг не ослаблял своей власти над армией: «народный полководец» по определению Л.Н.Толстого, он приобрел такую «народность», такое влияние на Общество и Войско, что ему должно было только уступать или повиноваться, в том числе и Александру – в начале 1813 года Фридрих-Вильгельм III передал под его личное командование Прусскую армию, превращая его уже в Верховного Главнокомандующего, даже в отличие и над российским императором… Странно граф, а вы оказывается близорук – такое не заметить!

Наполеон перешел границу без… – так и хочется сказать, штанов —… армии: от корпуса Нея остались 2 человека, маршал Ней и генерал Жерар; от корпуса маршала Даву один Даву, без маршальского жезла, захваченного казаками.

Русская компания вместо полагавшихся Наполеоном Бонапартом 3-х лет была закончена Михаилом Кутузовым за 4 месяца…

Через несколько месяцев он умрет, любимец Екатерины II и Павла I, светлейшего князя Потемкина-Таврического, и фельдмаршала Н.Репнина; выделяемый и ценимый, но не сердечно близкий с генералиссимусом А.В.Суворовым; восхищавший мадам де Сталь и вызывавший переполох в любвеобильных сердцах виленских полек; отстраненно-любезный с императором Александром I и бесчувственно-щедро награждаемый им. Он умел завоевывать приязнь самых разных людей, от Фридриха Великого до рейс-эффенди Рашида-Мустафы, от двоемысленного Ермолова до простодушного виршеплета Каретникова, был почти приглашаем в открытые двери дворца: после убийства Павла 1 назначен Санкт-Петербургским градоначальником над и против Заговорщиков – и почему-то не пожелал пойти навстречу авансам как и ниже его рыцарь-конногвардеец Саблуков. Какой-то оттенок иного всегда присутствовал на отношениях фельдмаршала и императора, может быть пролёгшая тень Павла, впервые огласившего его «великим полководцем моего царствования», и с которым он последним разговаривал за два часа до гибели императора, единственный свидетель последних часов жизни и Екатерины 2 и её сына…

Сохранилось глухое предание, что ночью у постели умиравшего Кутузова Александр 1, приказав всем удалиться, просил у него в чём-то прощения. Слуга Крупенников, готовивший за ширмой ледяные повязки, услышал явственный ответ фельдмаршала

– Я вас прощаю, и перед богом за вас просить буду – простит ли он…

Век 18-й отошёл…

Любопытно, что последних его эпигонов добивали скопом и «палачи», и «жертвы» 1825 года. Ермолова одинаково подозревали и Николай 1 и декабрист Цебриков, Сабанеев был ненавидим и «первым декабристом» В.Ф.Раевским и великим князем Михаилом Павловичем; не срази пуля Каховского графа Милорадовича был бы отставлен в тот же день Николаем 1 – неповторимая живость, цельность, образность этих людей почему-то одинаково раздражала и коснеющую бюрократию и кучкующееся умничанье.

Я рожден для службы царской!

С вами век мой золотой

Сабля, конь, да ус гусарский,

С ними ты, товарищ мой!

За тебя на чёрта рад

Наша матушка Россия!

Пусть французишки гнилые

Препожалуют назад!

Глава 8. След Змея на скале…

*Итак, это непонимание, эта придонная волна, внешне малозаметная глазу, но тревожащая чувство равновесия, это подсознательно-настороженное ощущение неустойчивости видимого в отношении происходящего возникло и далее не прекращается с появлением и до смерти этого лица, Михаила Илларионовича Голенищева-Кутузова. Всмотримся в него повнимательнее.

Все изображения, аллегорические, героические, «Кутузов принимает экзамен у кадетов шляхетского, корпуса», «Кутузов на смотре добровольцев Санкт-Петербургского ополчения», «Кутузов встречается с армией у Царева– Займища», «Кутузов на Бородинском поле», перечисляю без авторов, только то, что стоит перед глазами, силятся и не могут преодолеть нестатуарности, неэстетичности, а наоборот, доносят рыхлость и бесформенность всего облика великого старика, сам этот эпитет выглядит так же внешнеприставленным к нему, как и его военная атрибутика: бескозырка, регалии, подзорная труба; он настолько не батальный, а бытовой, что в любом его изображении можно заменить эту подзорную трубу (о фельдмаршальском жезле уже не говорю – он ему онтологически противопоказан) на жареную куриную ножку, а в указующие персты вложить вилочку с грибочком, и ей же, это не покажется карикатурой «Кутузов салютует куриной ножкой почетному караулу у Царёва-Займища», «Кутузов через стопочку анисовой рассматривает французские войска у Шевардино», «Кутузов вилочкой с грибочком указывает направление рейда Платову и Уварову»– и это естественно, а не кощунственно, это от натуры, а не от непонимания или хамства.

Кутузов, выбросивший ногу на барабан, вперившийся сумрачным взглядом в даль заоблачную (скучноватое занятие – если вас не мучает гастрит) неестественен – Кутузов, довольно потирающий пухлые руки:

– А славненько мы им высыпали! По этому случаю не грех и отобедать, прошу отведать моего хлеба-соли, господа. Да полноте, до двух и не очухаются, тоже ведь с утра в этакой погонке! – тут как тут.

Его внешность настолько не поддается логическому трансформизму, при котором и бородавки есть, и залысины на месте, и уши лопухами, а нате ж, не хуже Аполлона Бельведерского и Георгия Победоносца – и вот уже дурноватый Александр Суворов сын Васильев Марс и писаный красавчик, почему-то в жизни не терпевший зеркал… Увы, в данном случае потуги художников безнадёжно и окончательно провалились и на школьно-памятной олеографии «Совет в Филях» он более всего напоминает расплывшуюся жабу, на которую рвётся честно разобраться взъерошенный фокстерьер Ермолов; и это не дегероизация нынешнего автора: в московском музее мемориале Рерихов, вошедшая в род которых Елена Ивановна Рерих была родственницей полководца, хранится медальон-миниатюра: там эта жабистость ещё более выражена, до неприличной карикатурности. К середине 19 века выработался даже негласный канон изображений полководца для публичных мест: не рисовать Кутузова верхом на лошади дабы взгромоздившийся на неё комод не вызывал жалости к участи бедного животного; не ставить анфасно, чтобы не нарушать благопристойности видом изуродованного глазной раной лица; не рисовать его профильно в рост – увы, нарастающие объёмы; аккуратненько разворачивать в три четверти здоровым глазом на зрителя, повязка означена от него и чуть укрощён объём – в этом повороте по грудь или в половину корпуса, и хватит с вас!

И в Эрмитажном портрете в Галерее деятелей 1812 года, и в монументе перед Казанским собором в Санкт-Петербурге есть какое-то несоответствие, какое– то нарушение пропорций облика фельдмаршала, которое проясняется после некоторых наблюдений: изображённый на них человек кажется слишком неустойчивым, его верхняя часть по грудь более массивна нежели то основание, на которое её поместили. Намеченная сверху глыба головы упокоиться горой костей и мяса, ее же утвердили на корпус-жардиньерку пристойно-строевых пропорций, поэтому видится, что Михаил Илларионович вот-вот полетит кувырком. Кажется, прототип этих изображений лукавит и подсмеивается над попытками художников обратить его в «нормального» Квирина-фельдмаршала, шалит и проказничает даже в бронзе… В то же время обратили вы внимание, как легко и органично вошёл он в приземлено – житейский басенный мир И.А.Крылова, кто там в кого олицетворился, Кутузов в кота, псаря, старого коня или они всей компанией в Кутузова и не разберешь.

Удивительное дело, тот же Д. Доу сумел развернуть костистого, солдафонистого, с павианьими чертами лица Багратиона в интересный художественно-значимый символ его исторических деяний, Кипренский и Тропинин раскрыли злобную худосочную салонную обезьянку Сашку Пушкина в Александра Сергеевича Пушкина, отлитый в бронзе поэтический кумир – в отношении М.И. Кутузова полный провал!

Только немцы сумели придать некоторое организующее начало поискам внешнего выражения деятельности этой бесформенности, чуть ограниченной хорошими сапогами, бескозыркой, нагайкой, глазной повязкой первыми объявив ее: «Дедушка Кутузофф», что им по традиционно-семейной сентиментальности чрезвычайно понравилось и в Пруссии он обрел такую же «народность» как и в России – и в том же направлении постепенно поворачивается вся историческая портретистика, т. е. в том же умилительно– бытовом ключе, делая зачастую непонятным, кого тщатся изобразить, почтенно-бесполезного домоседа или полководца-волкодава. Тем более, что Кутузов «всеобщий», Кутузов «исторический» последних месяцев своей вдруг вылетевшей в центр лампионии русского и европейского внимания жизни и сам-то кажется склонен не помогать, а мешать понять себя, сам кажется делает все, чтобы глядя на внешнее протекание этой жизни, невольно ущипнешь себя – да полноте, то ли это, да есть ли оно? И тот ли это человек, что то-то и там-то, как все говорят, сделал?

Единственно необычным и давшим крайне интересный живой результат был подход Л. Н. Толстого описывать Кутузова через объемы как организующие начала его облика– он вдруг ожил, зашевелился, в непривычности и узнаваемости, вырастал из них в сценах, где являл себя, или погружаясь в них, когда был ненужен или окружающие становились неприятны, неинтересны или опасны, тогда он обращался в одно тяжелое выпирающее брюхо, поглотившее всё, вобравшее бесследно всю жизнь, все страсти, самодовлеющее, равнодушно-непробиваемое, отбрасывающее умозрительно– надуманные наскоки; оно прямо-таки убивает поэтическую широколиственность и романтизм таинственности.

Этот многолетний навык в создании обстановки охранительной неинтересности, пресекающей опасное празднословие о важном, это искусство поддержания скучной обыденности как средства, снимающего гнёт эмоций с разума, эта предельная простота внешнего рисунка, утаивающая разрастающуюся внутреннюю работу – что они должны были явить стороннему наблюдателю? Этот человек сытно позавтракал, потом вкусно пообедает и плотно поужинает. Ночью он будет спать в большой утробистой постели, колыхая одеяло немалым телом; утром кряхтя встанет, осведомится о погоде, будет хорошо, долго, фыркая как большой морж, умываться из поднесённого таза, разотрёт щёки и грудь полотенцем. Так что через загорелую старческую, в собирающихся морщинах и точках кожу начнёт проступать краснота, натянет принесённый сюртук, сядет у оконца, посмотрит на улицу или что там за ним, обречённо вздохнёт

– Ну, зови, заждались – Карлушу первого…

Но через этот облик: обилие телес, выпирающую жабистую голову, сходящую на треугольник, отчего лоб кажется легче, вознесённей, сквозь черты этого лица, правая сторона которого из-за ранения в глазницу остановилась в равнодушно-брезгливом выражении; левая, собираясь вокруг здорового большого глаза кажется действительно примечательной, через соединение выразительных крупной лепки надбровья, скулы, виска проступает давний рисунок, не красоты – большой, надменной, красиво-капризной барской породы, и всё вместе сходит, утопает во влажной бездонности, открывающейся в глубине глазницы; то, живое, на дне её, не подвижное, а настыло-остановившееся, глядя в которое испытываешь ощущение, что всматриваешься в глаз существа иной породы, бездонно-бесчувственный зрак глубоководных рыб, по которому совершенно невозможно определить, видит ли он что-то вокруг или утонул в собственном, рождая у собеседника в момент молчания раздражающее чувство непонимания, толи тебя неотступно высматривают, толи совершенно не замечают – поэтому чтобы не поразить присутствующего внезапными словами, означить ему своё внимание, приходится совершить целое событие, повернуть к нему глыбу головы. Но из той же глубины проступают, сливаясь с лёгкостью лба и пропадая в наплывах щёк и складках шеи иные черты, являемые давнишним портретом 1774 года: губки бантиком, лицо – пасхальное яичко, по округлому овалу щеки которого не без удовольствия скользнёт ручка шаловливой прелестницы – фарфоровая куколка середины 18 века!

Век клавесина, флейты, менуэта, войн в кружевах, отточенного клонящегося ума, который Европа уже изживала, а Россия только-только приспела. Ах, как хорошо, как упоительно было не нырнуть – обрушиться в это богатство, в радости нерастраченных сил отдаться утонченному продлению чувственной вьюги, наслаждению которой на Западе убывало живого огня, а в России сложилась предрасположенность ума, вкуса и чувства. Мука рококо для Запада была лёгкой, для русских – сладкой!

Он был подлинным представителем той замечательной послепетровской «золотой молодежи» Сенявиных, Каменских, Репниных, Толстых, Паниных, Румянцевых, Суворовых, Воронцовых, отцы которых начинали денщиками и волонтёрами под гром пушек, визг пил близ дыбы, кабака, смоляного сарая – кровянили, хватаясь обломанными ногтями, канаты судьбы под звонкий басок, звавший в даль неведомую… Вырвали, вывернулись!

Их же сыновьям досталось все: разбегавшийся ход страны-корабля, запал честолюбивых примеров, продвигающая власть отцов, жадное любопытство пробужденных умов, соединение утончённой учености с непоколебленным здравомыслием наследованных понятий службы и чести:

– За богом добро, за царем служба не теряется!

Это был ЕДИНСТВЕННЫЙ век в России, где за исключением краткого периода послепетровских прыщей из Романовых-Разлей-Готторпскими от Петра II до Анны Леопольдовны, т. е. не более 16 лет из 100(!) так и было!

Бог дарил правдой, государь честью за дворянскую неотменную службу.

Как много, как богато, в какой избыточности был явлен этот век, за каждое место, полочку, нишу в памяти, национально-историческом признании соревновали десятки, взлетевшие были не исключениями – первыми в равных, и в сознании окружающих и в собственном. Когда, погиб, странное создание, чистопородный немец на русской службе барон Веймарн фон Вейсенштейн, любимый солдатами до обожания, уже осознавший грядущую высь своего полёта Александр Суворов опечаленно сказал:

– Теперь я остался один…

Ох как трудно было в эти десятилетия, где талант звенел о талант, воля щербила волю, где возносило не благоволение а рвущаяся сила, правила не благонамеренность а жадность: Дела, Чести, Победы, Славы – свитых змеями Власти и Войны!

Эту двойственность века: щедрость столов и переполненность залов, открытость далей и тесноту дорог, когда упираешься взглядом в затылок предстоящего и чувствуешь на шее дыхание последующего, испытали все его баловни.

Как часто юный Кутузов сталкивался с волей, сильнейшей его воли, не по одной твёрдости закала – по непреодолимому материальному превосходству положения и часа, волей Орловых, Румянцева, Потёмкина, Суворова, превозмочь которые сразу по разнице достигнутого, моменту судьбы, сроку явленности он просто не мог, более того, был бы раздавлен и погребён, попробуй он противостоять какой-либо из этих стихий, а ведь были и другие: Зубовы, Салтыковы…

Одни реализовали нетерпение сердца яростным нападением на существующее положение, вплоть до рубца, наложенного Шванвичевым палашом на щеку Алексея Орлова, до клинка Шепелёва в груди Голицына, до мятежа Мировича против всех; хватали и мяли судьбу как Потёмкин.

Другие в резкой отстранённости оригинальной натуры, как Александр Суворов и Семен Воронцов, занятий и места как Андрей Болотов, искали своей Доли и Чести, небывало новой, не по снисхождению – по совершенному.

Третьи, наконец, отвергали их все и вся, клокотали и пережигали себя в небывало-шалых переломах характера, потрясая воображение своего и последующего веков, как Воин Нащокин.

Опыт Кутузова был иной – очень рано он увидел лик судьбы не только в переменных сочетаниях обстоятельств места, времени, людей, – как темной стихии, неодолимого слепого рока, которого нельзя превозмочь, остается только примениться. Его младший брат Семен Ларионович был душевнобольным, по русски «скорбным», т. е. «за всех скорбящим» и в отечественных традициях старший Михаил должен был заботиться о младшем – посещал в редкие проезды, пытался «отговорить» в моменты просветления от наваждений распадавшейся психики, как старший в роде заботился о непривлекательных странноватых сестрах – последующие семейные биографы присутствие других детей Иллариона Матвеевича старались скрыть…

Двойственность жизни «старшего» и «ребенка» возникла и усиливалась с раннего детства Михаила Илларионовича, в возрасте 5 лет вместе с другими детьми ставшего почти сиротой после смерти матери и в отсутствии отца, годами жившего по делам службы вне дома, как впоследствии и сам полководец. И опять возникает недомолвка – общепринятая дата рождения М. И. 1745 год, но сам военачальник чаще указывал в бумагах другие даты, более поздние, 1747 или 1748 год и были основания – в 1745 году его отец Ларион Матвеевич находился в составе русского посольства в Стокгольме, куда ехал вместе с послом Люберасом с начала 1744 года через всю Европу едва ли не год – младенец появился на свет 5 сентября 1745 года (старого стиля)…

Какая-то недосказанность, недобрая, многозначительная лежит на всем, что связанно с матерью М.И.Кутузова, кроме имени Анна Илларионовна, очень уж совпадающего с именем его сестры, в замужестве Ушаковой, о ней ничего не известно. Существует три версии ее девической фамилии – Беклешова, Беклемишева, Берникова, но представители этих родов, занимавших видное общественное положение, как-то не претендовали на возвышающее их честь родство с великим полководцем, есть и иное, смутное свидетельство о ее происхождении из рода дворян Костюриных, но и от тех полное молчание. В 1912 года, когда объявлены были розыскания родствеников героев войны 1812 года, отозвалось до полусотни Голенищевых-Кутузовых по линии отца, но не откликнулся ни один (!) родственник по линии матери…

Уже без намеков следует отметить еще одну родословную историческую несообразность, род Голенищевых-Кутузовых возводят через «мужа славна» Святого князя Александра Невского Гаврилы Олексича к легендарному Ратше по нисходящей линии Прошкиничей (от Прокофий – Схватившийся за меч), выделяют предка, который за высокий рост получил прозвище Голенище, но почему главной родовой фамилией стала явно тюркская Кутузов непонятно(ветви Кутузовых, Голенищевых-Кутузовых); о давнем сроке этой традиции говорит известие 16 века о женитьбе казанского царевича Саин-Булата после крещения Семеоном Бекбулатовичем на девице из Кутузовых. Как и почему в середине 15 века на Псковщине вдруг явился Русский Служивый человек Фёдор с Татарским прозвищем Кутуз осталось незадаваемой загадкой.

Родословные тайны прямо-таки возлюбили этот такой безхитростный внешне род: они переходят уже на детей и внуков Михаила Илларионовича, его малоизвестный первенец Николай по одним сведениям умер в раннем возрасте от оспы, по другому мрачному семейному преданию заспан нянькой… Имя внучки М.И. Екатерины Фёдорвны Тизенгаузен соединяют в романтической истории с именем прусского короля Фридриха-Вильгельма 3, за 6 лет до того вручившего ему свои армии; отдав ему сердце, она отказала в руке, чем были несказанно счастливы все Гогенцоллерны – с этим связывают появление в России загадочного рода графов Эльстон:

«утверждают, что мальчик (Ф.Н.Эльстон), усыновленный сначала Елизаветой Михайловной Хитрово, а после ее смерти в 1839 г. – Екатериной Федоровной Тизенгаузен, был плодом страстной любви немолодого прусского короля Фридриха-Вилъгельма III и 16-летней Екатерины. Видимо эту версию приняли при русском дворе, ибо крестным отцом Эльстона оказался сам император Николай I.», кроме того особым указом утвердившего за ним титул и фамилию «графа Эльстон».

С этим связывают и лично-семейный От Прусского Королевского Дома характер памятника на могиле полководца в Брунцлау, сохранивший его от коричневого вандализма в 1920-40 годах и необычную популярность его имени в Пруссии.

Впрочем, в качестве отцов называют и наследного принца Фридриха– Вильгельма-Людвига Прусского и австрийского дипломата Кегля, а в качестве матери венгерскую графиню Фаркаш… Баронесса Тизенгаузен никогда замуж не выходила и доживала в доме своего «приёмного сына», соединившего после брака в своём имени два титула «граф Сумароков-Эльстон»…

Вот тебе, бабушка, и пасхальное яичко с губками-бантиками!

С раннего детства «иметь тайну» становилось обычаем, сначала щекочуще-волнующим, распирающим от значимости в отношении тех, кто «ей не освящен», потом спокойно-привычным, уложившимся в стиль и дух жизни, как навык иметь «сокровенное», недоступно-личное, честно-бесстыдное, но тайна тайны в искусстве охранения и очень рано он понял что тайна в отсутствии ее подозрения, во внешней доступности своего мира, являемого окружающим как мирок – и стал открыт, покоен, добродушен; может ли человек носить какие-то секреты вид и день которого проходят во всеобщем рассмотрении, чела, которого не томит дума, а ровно-светлое выражение не покидает его лица, и к любому вопросу следует немедленный ответ, как правило сходный с мнением вопрошающего на предмет или не выходящий за границы его допущений. Разрастающееся укоренение носимых масок, выталкивающее все неповторимо-оригинальное, порождение тьмы и бездны, за обще-бытовое, делало его жизнь прозрачной до непроницаемости, выворачивало ее наизнанку, демонстрировало миру не жизнь уже, а физиологию жизни – за пульсацией пищеварительного тракта закрывалась тайна духа. Каждый человек явленность двух натур, одной видимой всем, другой только себе, в их сопричастности он возникает как личность – его вторая натура отступала-погружалась в такую глубину, что сама его личность становилось недоступна стороннему учёту, сворачивалась в личину внешнего действия.

Вступив младшим в круг екатерининских орлов он скоро понял, что по разнице положений, по их превосходству, обусловленному более ранним началом и лучшим соответствиям «литавренному веку», он вернее достигнет своей цели, ступая след в след за тем из них, кто идет в данное время в нужном направлении – переход на вторые позиции в тень Румянцева, Потемкина, Суворова, Репнина был не признанием недостаточности сил и самоуничижением, за ними надо было не столько следовать сколько поспевать, имелись и более покойные фельдмаршалы, Чернышев, Салтыков – выбором возраставшего, а не поползающего ума. Вероятно, от осознания до осуществления была немалая дистанция, надо было не только примениться к внешним обстоятельствам – надо было переменить себя, возрасти в воле до способности саморастворяться в ней, возвыситься в разуме до поглощения его внешних проявлений, не подделываться, а становиться глупым с глупыми, пройдохой с прохвостами, в каждый момент быть тем что он требует и всегда иным, чтобы не застрять в нём навсегда. Сохранились свидетельства, что натура долго не давалась, буйствовала (Кутуз по татарски – «бешеный», «яростный»!), срывалась в выходках и нетерпении, об этом донес солдатский фольклор в сюжетах о «кутузовской каше», есть глухие намеки о конфликте с А.В.Суворовым в конце 60-х годов, наконец, было прямое крушение 1772 года, когда за «предерзостное поведение» был отстранён и отправлен П.А.Румянцевым из «видной» Дунайской армии в «невидную» Крымскую: в основе проступка лежал шуточный розыгрыш внешности фельдмаршала (ах, эта неискоренимая кутузовская любовь к театру!), и за таковое обычно полагалась головомойка, в крайности, под горячую руку задетого лица, командировка к «нешуточным местам» близ поля боя, но пародия была такого свойства, что Румянцев, сам в молодости отъявленный шалопай, которого отец грозил лишить наследства за мотовство и кутежи, не захотел видеть Кутузова в своей армии вообще и более к себе не допускал… В Крым приехал совершенно переменившийся человек!

Можно сказать, что он «стал в строй», не спеша и не отставая, вслед за Суворовым, Репниным, Каменским-старшим, Гудовичем, перед… И вот что любопытно, прямо за ним нет никого кроме Платова, кто прогремел бы звонко, вселенски, хотя бы в рамках 1812 года – …если общепринято умолчать о нечаянно взлетевшей и обречённо рассыпавшейся звезде, мальчике-полководце Валериане Зубове, боготворившего Суворова и выделяемого им; блестяще начатая которым Ирано-Индийская кампания подвигала уже грани и всемирно-исторического. – Платова, бывшего Младшим по Чину участником Измаильского Военного Совета, в то время как он, Кутузов, сидел среди Старших: и на протяжении полутора десятков лет никого! Багратион, Дохтуров, Тормасов, Милорадович, Ермолов – это племянники при взрослых дядях, поручики и штабс-капитаны при нём, генерал-поручике!

Какая это тяжкая доля быть замыкающим эпохи, последним среди равных: шёл век Орловых, Румянцева, Потемкина, Суворова – кому, как не им было его вершить. Все более охлаждающийся разум убеждал и убедил: пока Потемкин обращает пустыни в цветущие провинции – долг ему повиноваться; пока жив Суворов, нет более острого Глазомера в тактике, более Крепкой хватки во владении войсками, которые следует только перенимать. И в спокойно-безнадежном сознании справедливости происходящего поднимался он по ступеням чинов к своему часу. Служил истово, на полный объем сил, в скрытом нарастании утверждавшегося таланта, проявляемого там, где позволяют старшие начальники, т. е. в пределах установленной ими данности, все менее в неё укладываясь, перерастая, делаясь в рамках полагаемых другими задач оригинально-собственным. Он все менее мог быть сведен к кому-либо из лиц, под началом которых служил, все более уходил за рамки сопоставимости, становился субординированно-независимым, отстраненно– Кутузовым и с некоторым удивлением его начальники начинали это замечать, а начальство не склонно удивляться… Его все более ценят, но растет ли от этого близость? Суворов называл его своей правой рукой под Измаилом, но в Италию почему-то не взял, предпочел заместителем «простосколоченного» Дерфельдена… Что было несомненной и грубой ошибкой, сразу ставившей под вопрос успех кампании: коалиция союзников с различными интересами, которые надо согласовать И СОГЛАСОВЫВАТЬ, ведёт уже не войну-политику, а политику-войну, и военно-дипломатическое дарование участника становится особо значимым фактором, которым собственно и обращаются потенциальные совокупные силы в реальный боевой лом – присутствие «политика» Кутузова в этих условиях становилось особенно ценным, так как сам Суворов, замечательно проницательный как политический мыслитель, дипломатическими способностями не обладал; кстати, зная о этом, как и об особом даровании Кутузова в этой сфере, но… – Ндрав! Ндрав! – …не мог перебороть себя в сознании, что его действия Командующего будут более обусловлены не его волей солдата, а той степенью свободы, которую выговорит для него вальяжный сибарит у Венского Кабинета…

Эта самобытность Кутузова замечается внимательными наблюдателями ещё до его главных дел и например Павел 1-й уже совершенно не усматривал в нем ничего ненавистно-потемкинского или подозрительно-суворовского, оценивал в единственности собственно Кутузова, чем будил вероятно, ответную симпатию…

Если справедливо мнение, что великие люди складываются в постижении– преодолении других великих людей, то для Кутузова такими подвигающими испытаниями стали отношения с А.В. Суворовым и Г.А. Потемкиным, первый оттачивал и полировал его тактическое чувство по меркам своего несравненного клинка, утверждал словом и делом в раскрывающемся осознании службы-судьбы, другой понуждал смотреть на войну как средство политики. С 80-х годов он все менее мог быть сведен к кругу их сотрудников; заметно даже, что он всё чаще начинает уклоняться от подавляющего влияния какого-либо одного из этих лиц «перелётами» к другому, охраняясь от Суворовской завороженности «боем» в проясняющих высях потемкинской «политики», и встряхивая ее обманчивое самодовление в ощетинившихся штыками каре, являющих, кто тут в действительности «всё возьмет». Можно сказать, что он нашёл наилучший способ преодоления влияния одного великого человека посредством другого, при сохранении возможно приятных с ними отношений и обеспечил самым покойным образом свою суверенность.

В конце этого «теневого» периода он становится уже настолько независим и от Потемкина и от Суворова, что ему нет иного места на военном театре кроме как заместителем у Н.Репнина, конфликтующе-самостоятельного в отношениях и с Юпитером Таврическим, и с Марсом Измаильским. Вместе с ним в осознании долга совершает он действие, прямо им противопоставленное, табуированное Мачинское сражение, запрещённое Потёмкиным по кулуарно-политическим и ненавистное Суворову по честолюбиво-личным соображениям; столь важное для России и неприятное им обоим как выводившее Репнина на равное с ними положение: в рамках войны в целом Мачин «весил» больше, чем «потёмкинский» Очаков и «суворовский» Измаил – он дал мир, те ничего… Но в то же время – в отличие от Репнина, полагающего в Потёмкине сплошную интригу, а в Суворове одно везение – он и «постигает» и «преодолевает», «всеяден» и дружелюбен как настоящий Миша-медведь, уже унюхавший запах своего леса.

Будучи пользователем суворовской тактики, он так и не стал чистым «драчуном», а охватывая представлением пространство политики, всегда помнил её реальный инструмент Силу. Прибывая с поля боя в пристойные залы мирных конференций он видел, как падает или возвышается цена пролитой крови, как теряет или обретает она значение для страны, как растворяется война в статьях трактатов или прорастает из них новой небывалой ненавистью. Негромкий но всё более внимательно слушаемый голос разума убеждал, что война не бой, штурм, осада – это её эпизоды, иные из которых можно и удалить – её завершающий итог. Сама жизнь учила: узко, лично, карьерно;

* за русско-турецкую войну 1768-74 гг. при участии во всех крупнейших сражениях(Рябая Могила, Ларга, Кагул, Попешти…)

– майор,

– подполковник,

за реализацию итогов войны средствами политики

– полковник,

– бригадир,

– генерал-майор,

* за участие во всех событиях русско-турецкой войны 1787–1791 годов до лета 1791 года, а там были и Очаков, и Измаил, и первая собственная победа при Бабадаге;

– генерал-поручик,

за единственный Мачин, заставивший турок просить мира

– Георгий 2 класса, переход в разряд ведущих военных деятелей империи, в затылок Суворову. Если бы Екатерина 2 не была холодна к Н. Репнину за связь с Павлом, тот справедливо получил бы фельдмаршальство, как завершивший войну, а его заместитель М. Кутузов стал генерал-аншефом, т. е. сравнялся в чинах с А. Суворовым. При полном одобрении страны, что вас так бесило, Александр Васильевич!

Вот момент, с которого он пойдет уже сам, в отличие от отца Иллариона Матвеевича, шедшего всю жизнь по стопам за своим начальником И. Люберасом и ставшего самостоятельным только перед отставкой – на безделье. Отныне кроме как полномочного командования ему, генерал– поручику, единственному в армии кавалеру всех первых трех степеней ордена Св. Георгия и Мачинскому Герою, дать просто неприлично. Это все чувствуют – А понял ли кто, что вежливо, мягко, пристойно вышла в жизнь империи новая большая величина?

Ещё одно обретение – жена Екатерина Ильинична Бибикова, умница, хорошей семьи, безусловно, безоглядно предана; и несчастна только по единственному подозрению, что такова какая есть достойна ли быть ему парой? В отличие от большинства современных ему российских полководцев семейная жизнь которых была безотрадна: Румянцев жил отдельно от жены, семьи Суворова, Багратиона, Воронцова развалились, личная жизнь Каменского-старшего была скверной, Каменского-младшего трагичной, Потёмкин, Ермолов, Милорадович предпочли жить бессемейными – Михаил Илларионович всегда имел «место куда прийти», обожаемый и ласкаемый там женой и 5-ю своими девчонками, составившими ему настоящий культ, которому радостно предавались и все его зятья, и тем более нарастающие в числе внуки.

Уже в ранние годы чем-то он привлекал обостренное внимание, задерживал на себе зоркий недюжинный взгляд. Екатерина II особо ценившая подобранную ненавязчивую силу, пеняла ему, молодому полковнику, за слишком горячую езду и взяла слово ездить только на хорошо выезженных лошадях

– Берегите себя, полковник, вы предназначены для высшего…

Фридрих 2 удостоил долгими доверительными разговорами…

Жермен де Сталь находила совершенно обворожительным гением, в отношении которого Наполеон только плут…

Павел 1, по смерти Суворова, Румянцева, Репнина, разложению Каменского– старшего, старости Салтыкова и Эльмпта выдвинул на первые места в военной иерархии, сверх того провозгласив великим полководцем своего царствования /правда, вкупе с Паленом – что отчасти простительно Полуумному/.

Александру 1 ничего не оставалось делать как отправить его, единственно признаваемого, во главе армии в Австрию: «свою кампанию» выиграл, чужую войну… понадобился Аустерлиц, чтобы несколько лет держать его вдали от власти.

Но к 1811 году он стал уже необходим…

В начале 1812 года его невозможно было становить: после 2-й, успешной (и предпоследней) своей кампании, где одержав, как и 5 его предшественников, «свою» победу, вдруг совершает небывалое: притворным отступлением вовлекает Турецкие Армии в Слободзейскую катастрофу… – Всё! Мир! – … он становится неизбежностью!

Вот человек, всецело владеющий своими чувствами, знающий, что разговор лучший способ утаивания своих мыслей, а светлое выражение на лице наилучшая упаковка злобы; полагающий, что каждый человек попеременно и хорош и плох, может быть гений и попасться на пустяках!

Не должно верить ничему, что он написал, а его молчание может значить и много и ничего!

Вот человек, поднявшийся по стопам В.Долгорукова выше В.Долгорукова, по стопам Н.Репнина выше Н. Репнина, по стопам П.Румянцева и А.Суворова выше Румянцева и Суворова, потому что уже сейчас, в канун Бородино, Он, Главнокомандующий Армий Российских, в своем генеральском чине выше их, фельдмаршала и генералиссимуса; а после Бородина затмит и Светлейшего князя Потемкина-Таврического, которого держало доверие государыни – его возносит доверие общества; а через 5 месяцев он недостижим и Александру I, ибо никто, кроме смерти, более не может отстранить его от Власти и Войны.

И только движения-действия, рождаемые в этом омуте могут что-то прояснить в его глубине…

И как бы он ушел между пальцев, в старческом смешке колыхнув животом и разом обесценив все о нём разглашаемое!

Кажется, только 2 раза после 1800 года допустил он посторонний взгляд в непрозрачную часть своей души:

– в 1805, под Аустерлицем, когда днем на сообщение адъютанта о гибели любимого зятя Фердинанда Тизенгаузена не повел и бровью, а вечером горько и надрывно разрыдался, и на удивление окружающих объяснился

– Днем я был главнокомандующий, сейчас безутешный отец… Сам, сам разжался, велика была тягость, а снять ее с души неопасно и полезно…

Второй раз в 1812 году непроизвольно излился душевный нарыв: ночью пробужденный тихими стонами хозяин избы в Филях услышал его бормотание:

– … Будете, будете вы у меня падаль жрать как турки…

Глава 9. Гений Кутузова: Огонь и тьма Бородино…

Cамое загадочное сражение Великорусской истории

Я беру Бородино, потому что как явление, повелительно внешнее к пристрастной разноголосице, оно состоялось, его не надо предполагать, и в том, что случилось, тоже не надо предполагать, надо извлечь все доступные наблюдению следствия из него, и определить ставшие возможными, но не следуемые прямо и около того остановиться…

– в то же время есть утерянный ряд возможных следствий, которые возникали, но не были развиты, есть промежуточные картины, которые не отложились в итог, надо ли их опускать?…

– есть подозрение, не явит ли утаенная, несостоявшаяся часть возможностей и следствий, то, что могло быть использовано, но почему-то пренебрегли, самой системой таких уклонений, более глубокое основание событий, нежели присутствующие, родит новые связи в наличной ряби, ведь молчание иногда красноречивей слов, стоит ли его обходить?…

– возникающее новое представление не обращает ли оно требовательно к общей картине истории, как единой из прошлого поднесь, ибо, кроме того, что только в согласном отзвуке от нее в целом, а не в ловушке 3-х – 4-х фактов убеждаемся мы в приближении к истине, изменение в любой части истории меняет ее всю, мы не можем только вполне охватить это теоретическое положение практикой, стоит ли избегать подобных прикидок?

– и наконец, всматриваясь в историю в общем, не имеем ли мы перед собой картину, один край которой обжигающе реален, а другой колеблемое дымкой представление воображения, исторического или образного или их совокупности, т. к. обращен к тому, что неповторимо, неуловимо, невосстановимо в принципе – исторически пресуществившемуся явлению, которое поэтому всегда мера реальности и фальши, руин и разума, призрак около них бродящий – всегда фантом, но тот, из которого родилась нынешняя ярость, а на руках сегодняшняя тьма и завтрашний свет – умолчать ли о рождаемом им подозрении, благовестить ли о пробужденной надежде?

Не станем задаваться бессмысленным вопросом собирался ли Кутузов давать бой перед Москвой – он его дал, и если это случилось на землях наследственной вотчины дворян Давыдовых, а не у сельца Царево Займище, значит лучше бы поискать особенности той позиции, которые ОЦЕНИЛ И НЕ ПРИНЯЛ М.И. Кутузов; или особенности Кутузова как полководца в отношении этой позиции; возможны предположения и о некоторой «личностности» этого решения, обусловленности его иными, вне видимой военной данности, соображениями… о последнем разумеется коли станет сил в них проникнуть.

Начиная с наиболее очевидного следует сразу усомниться, что Кутузова остановила только —, а скорее нисколько, – психологическая неподготовленность «с возка» на бой или незнание, невладение Армией и обстановкой. И под Бородино – через 9 дней – он также спокойно доверился «многим хорошим генералам», как то мог сделать и неделей раньше. Большинство из них он знал «до косточки»: Багратион командир его арьергарда в крайне интересной, но всё ещё не оценённой Австрийской кампании 1805 года, Барклай-де-Толли младший сослуживец по Русско-Турецкой войне 1787-91 гг., где они с 1788 по 1790 год были вместе во всех сражениях, далее пути их неоднократно пересекались, так в 1794 году Кутузов был начальствующим над созданием нового рода войск в русской армии, лёгкой егерской пехоты – Барклай командиром лучшего егерского полка, в 1811 году Кутузов, Командующий на Дунае, тесно сотрудничает с Военным Министром Барклаем. Прямыми подчинёнными недавних кампаний были Платов, Дохтуров, Раевский, Ермолов и т.т.т. Личный состав армии рвался в бой и крайняя ожесточённость Смоленского сражения прямо об этом свидетельствовала, попытки Л.Бескровного искать какие-то «изъяны» в армии несостоятельны, он в данном случае передоверился Кутузову с его слезницами задним числом – их отверг в своих записках и крайне убедительно ещё М.Б. Барклай-де-Толли, кроме всего прочего в течение всей кампании особенно стремившийся к сражению именно у Царева-Займища, а в запальчивости этого военачальника никто не обвинит…

Как смотрится перспектива сражения в этом пункте с более широких оснований?

С точки зрения теории «системы сражений», отстаиваемых советскими историками 40-х -80-х годов (Жилин, Бескровный и др.) бой в данном месте, не «генеральный», а «важный», «означающий» всю эту систему представлялся очень привлекательным, об этом писал Александру1 Барклай, мысливший в ее русле – естественно было ожидать такого начала от М.И.Кутузова: при отступлении за его спиной оставалось уже слишком мало пространства до Москвы, чтобы уложиться в него «системой», как это и случилось после Бородино, ведь кроме как отсутствия резервов, после него не нашлось ни одной(!) приличной позиции вплоть до Воробьевых гор. Мог ли это не предвидеть новый Главнокомандующий, в двух своих предыдущих кампаниях обнаруживший особое пространственное дарование, сразу отметим – едва ли не выше таковых качеств у Наполеона! Можно утверждать – бой у Царева сразу «ангажировал» следующее сражение где-то на полпути между Дорогобужем и Москвой (то же Бородино – к примеру!), отказ от него делал одно из 2-х сражений минимума сразу же гадательным…

Субъективные обстоятельства дня «пробного боя» тоже выглядит благоприятно – полководец только что прибыл к армии, поэтому доверил сражение начальникам: они стараются – он их испытует; при подобных условиях то, что выбор позиции произведен не его волей а предшественниками скорее в плюс чем в минус – вы выбрали, вам и карты в руки, тем более, что самый характер таких «означающих» сражений полагает их ограниченно-оборонительный характер, бой на контр-ударах, где относительно выше значение мужества личного состава и приближенного к войскам управления. Смоленск показал огромную силу русской армии, то, что разгромить ее в однодневном сражении невозможно, успеется только «развернуть» его – почему бы денёк не подробить скулы французам прямыми ударами с крепкой позиции и при неважных обстоятельствах не удалиться с неё ввечеру? Глубокий обход, по условиям местности, возможен только к исходу дня, и с выразительной опасностью для обходящего противника быть атакованным на марше в отрыве от армии и при расстроенном взаимодействии войск – вот, кстати, отличное применение Багратиона! Превосходство же русских в лёгкой и особенно в казачьей коннице делает невозможным скрытное проведение таких маневров…

Багратион недоволен, на такой позиции «генерального боя не дашь, обороной сражения не выигрываются»? – Так можно и не планировать генерального… Кстати, сам Кутузов неоднократно в интересах кампаний в целом давал сражения и на откровенно слабых позициях, умея подчинить их общей задаче… например под Рущуком в 1811 году.

Значительно сложней выглядит взаимная прикидка Кутузова-полководца и Царёвской позиции. Позвольте заметить, что в боевой практике М.И.Кутузова, в его военном почерке была одна особенность, которая роднит его в чём-то с полководцами рубежа 17–18 веков – он определённо любил маневрировать и ценил свободу движения, не пустых дыр на флангах, но некоторых доступных пространств для предваряющего или завершающего перемещения войсковых масс в процессе боя. Это не было священнодействием вокруг «ключевых позиций», которым так грешила линейная тактика от Густава-Адольфа до Фридриха Великого, и с которой связывали эту особенность его военной деятельности друзья и исследователи середины 19 века (А. Ланжерон, А. Хатов), и в чём их опровергали Жилин и Бескровный, в запале спора отрицавшие и само это своеобразие, но некоторая вовлекающая подготовка, или разрушающее замыслы противника перемещение войсковых монолитов в процессе боя, путавшее нацеленность его атак, согласованность действий разных участков фронта, взаимодействие родов войск.

Следует сказать еще об одной особенности его почерка военачальника, существенно отличающей его от утвердившегося в русской армии в лице лучшей части генералитета боевой методы Суворова, тактика которого носила ярко выраженный грубо-ударный, общеприменимый характер, когда в прямой зримой форме ставилась задача потрясти, сломить неприятеля в набирающем вихре жестоких ускоренных атак; «глазомер – быстрота – натиск» предполагали мощные короткие дробящие удары, без удалённых развязок в пространстве, когда войска буквально висят на противнике; враг сбивался, дробился, сметался во всяком пункте, где он пытался закрепиться. Чтобы не терять скорость, т. е. не уменьшать пробивной силы атак, они производились преимущественно по прямым линиям и большое значение имел встречный бой. Самым ярким представителем школы А. Суворова в 1812 году был П.И. Багратион, для которого сражение в сущности представляло поединок нацеленных друг на друга полков, надо только в тех или иных пунктах добиться наличия 2–3 своих на один у неприятеля.

М.И. Кутузов более предпочитал предварительное «растягивание» противника мерами, которые заставляют того обращаться на расходящиеся цели или вынужденно-опасно расширять фронт. Так в боевой обстановке отразилась личная несравненность полководцев: Суворов, в жизни стремительный холерик, схватывающая определенность – являл в ней чистый «удар», Кутузов, который «обаял», «менуэтствовал» – обращался «удавом». Эта особенность его полководческого дарования, неповторимая, оригинально-личная, оформилась относительно поздно, когда он вышел из рамок воли и решений других лиц.

Как следствие, в его боевой методе пространство «работало» больше общепринятого – ввиду того, что отступающая сторона свободна в выборе движения, а наступающая вынуждена копировать хотя бы основные ее перемещения, т. е. в большей или в меньшей степени завязана её решениями, он использовал организованный отход с целью добиться необходимого перераспределения войсковых масс неприятеля, или особой организацией обороны привязывал его внимание и усилия к определённым пунктам, вынуждая оформлять, разъединять, изолировать войска в рамки частных задач, уводящих от главной цели, становясь под угрозу карающего удара на утраченное единство. Если Суворова австрийцы за некоторое однообразие тактических пристрастий называли «Генералом Вперёд», то Кутузов с этой точки зрения выглядел Генералом «Вперёд-Назад» или «Назад-Вперёд» по обстоятельствам. Следует особо подчеркнуть: для Кутузова организованный маневр пространством к 1812 году стал методом подготовки удара и в тактической и в операционной глубине; как операционное и стратегическое средство он уже освоил его принудительно в Австрийской кампании 1805 года, и по свободному выбору в Дунайской 1811. В тактической глубине как профессиональный военный инженер он лучше чувствовал и использовал особенности пространства и рельефа, дезорганизующие противника, рождающие у него неуверенность, и как следствие нарушение темпов движения, надлом фронта, сваливание неприятельских масс в обозримые и подставляющиеся под удар аппендиксы, нежели это было принято в методе «больших батальонов» его современников.

В условиях «лома» по операционным линиям, утверждённого А.Суворовым и Н.Бонапартом его гибкая упругая тактика таила много неприятных неожиданностей противнику. Уже в первом «обмене мнений» с Наполеоном он жестоко проучил французского полководца за пренебрежение пространством, двукратным переходом через Дунай вынудив сначала отделить корпус Мортье, а затем обеспечил подавляющее превосходство своей атаки на последнего при Кремсе, причём на глазах всей армии Наполеона, которая ничем не могла помочь избиваемому Мортье, имея 2-x кратное общее численное превосходство.

Поэтому он не любил «сильных», но «тесных» позиций, которые полагают встречный бой от заданных условий местности на всем протяжении сражения, смысл которого невелик, т. к. судьба битвы предсказуемо решается где-то за флангами, где происходят обходы и охваты.

Достаточно взглянуть на ландкарту Царево-Займищенской позиции, как сразу становится очевидным, что М.И.Кутузов на такой позиции «своего» боя давать не будет, она хороша для Барклая, Бенигсена, но претит его вкусам и пристрастиям. Позиция была сильной, тесной, мало давала для какого-либо «художества» и «тонкостей»,т. е. не таила неожиданностей противнику, и может быть, насмешничая, он думал про молодых – что те? полагают, что если видят сильные стороны позиции, то их не увидит и Наполеон, и не пустится искать решений на флангах, особенно используя свое превосходство в стратегическом массировании конницы… Эх, молодо-зелено!

Поэтому действия М.И., узко, «от позиции», представляются и естественными и увязанными.

С одной стороны.

– Как можно отступать с такими молодцами!

– Ур-р-р-ра!

С другой стороны:

… ночью приказал отступление – в пику Троицкому.

Но если нет условий для «своего» боя, почему не «попустить» других, не дать «оправдаться» Барклаю-де-Толли, «раззудиться» Багратиону, «отпустить сердца» солдатам… Но ответ на этот вопрос уже неразличим под волной его появления.

Кутузову нужен был бой, как воздух погребенному, как побег узнику. Выдвинутый мнением дворянства, избравшего его предводителем ополчений в обеих столицах, но вопреки желаний Александра1, чтобы стать вполне самостоятельным в своих действиях он должен был зримо показать, что может на равных соперничать с Наполеоном, снять подозрение в слабости – остаток Аустерлицкой тени. При готовности, устремлениям общества, его властно-побудительной столбовой части, он, природно свой до кончиков ногтей, которому поверили до первого дела, кричали «Ура!» ранее слов, он, качнувший Бонапарта, возносился на недосягаемую высоту, мог далее делать всё! Только подерись! Только искровяни, измордуй несколько тысяч этих поганых лягушатников – всё тебе дадим, во всюда за тобой последуем, всё позволим! За единый миг торжества распрямившейся от гнёта души – наконец-то всыпали! Наконец-то разорвали ненавистную полосу безответных поражений! Миленький, ты только начни, а уж мы подхватим!

Русское дворянство, истово верующее, что государству служат, а не государство служит, славное, спесивое – не только лично, но и национально; вышагавшее бок о бок с солдатом-мужиком целый век от Нарвы до Нови, от Лапландии до Ломбардии; родившееся и умиравшее в неотменной пожизненной службе – такого феномена Наполеон не знал, Европа не знала. Да ему хуже смерти было воинское бесчестие! Не позор, бес-Честие! На страшное лезвие наступил Александр в Тильзите, подписав «неЧЕСТНЫЙ мир». Не он вёл, его вели на все конфликты, столкновения, противостояния с Наполеоном между 1807 и 1812 годами – тащили, ухватив за воротник. Это дворянство жило-изживало себя после Екатерининской Жалованной грамоты, должно было разом по естественной смене поколений, сойти на нет где-то в 1830-40-х годах вместе с Ермоловым, Давыдовым, Сабанеевым, Раевским-старшим – но ещё шло накатом, обламывая и сминая Альпийские и Кавказские пики, расплескивая Дунай и Рейн, сотрясая Великую Степь. И теперь он, прямое его порождение, плоть от плоти, кровь от крови, по родословию от Гаврилы Олексича, по фамилии из Золотой Орды, записанный в службу 11 годов и будучи скоро выключен из неё по смерти 68 лет, ведет Армию.

Страшило ли его соревнование с Наполеоном, довлел ли над ним призрак Аустерлица? Позвольте заметить, уже в первых столкновениях он обнаружил способность предвидеть и перехватывать действия французского полководца, выходить из крайне затруднительных ситуаций, помноженных условиями войны в чужой стране, а Ламбих, Амштеттен, Сан-Пельтен, кроме того выявили равноценность военных организаций, приблизительное равенство качества солдат и сопоставимость комсостава, последующие события это подтвердили. Между 1806 и 1807 годами Бенигсен бил Нея, Багратион – Бернадотта, Барклай-де-Толли – Ожеро, были Пултуск, Прейсиш-Эйлау, Ландсберг, Гутштадт, Гейльсберг, полу-победы русской стороны, во всяком случае не-Удачи Наполеона.

Наконец, Асперн и Ваграм показали, что уровень национальных военных организаций континента выравнивается и только превосходство в числе «больших батальонов» делает Наполеона фатальным. Качество австрийской военной организации Кутузов знал досконально, и справедливо читал русскую сильнейшей, в своих достоинствах военачальника, по крайней мере равного эрцгерцогу Карлу был уверен. Даже в памятной Аустерлицкой буре был ему личный просвет – ведь пытался же он остановить колонну Коловрата на Праценских высотах, инстинктивно почувствовав значение этого места и не сгони её Александр с Францем, не было бы разгрома, так, безудачная встречная сшибка со взаимным отходом на прежние позиции, такие нереализованные прозрения во тьме рождают у сильной натуры еще большую жажду соперничества – а русской службы несильная натура выдержать не могла.

– Русский генерал, в двадцать – полковник, в сорок – покойник, полируемый на год мира годом войны своё ремесло знал

– Русский офицер, бой-кречет, либо грудь в крестах, либо голова в кустах, в безоглядной жертвенности благородного зверя был готов вести-лететь впереди своего строя!

– Русский солдат, мерно шагавший тяжким маршем пожизненного похода от кореи до Карпат, мог преодолеть неимоверное!

Значит, надо было искать место для «своего» сражения, подтягивать резервы, устраиваться с армией. Но что значило «своё» в его представлении: первое, оборонительное, генеральное, единственное, кроме удобства местности…

Можно только утверждать, что отступая на 4 дневных перехода к Москве он невероятно усиливал драматизм этого события и как завзятый театрал – а эта страсть его была известна и вечерами в Вильне, Гамбурге, Киеве, Санкт– Петербурге знали, что его светлость преимущественно следует искать в театре – он конечно это понимал, а также знал и превходящие обстоятельства возбуждаемого внимания: неоправданно широкий разброс цен успеха и неудачи, риск потерять всё, но тем не менее нарочито выдвигал это само по себе крупное событие на особо возвышенный подиум. Его полагали небывалым, перед ним цепенел Ермолов и содрогался Рапп, а он ещё более повышал градус избыточно-несравнимого, поднимал в систему иных повелительных связей.

Уже неоднократно отмечалась внеплановость, внеположность Бородинского сражения. По диспозициям обоих военачальников оно неопределённо– начальное к чему-то, ради чего оба военачальника сговариваются беречь резервы – по размаху, ожесточённости, последствиям для армий, даже в единственно материальном смысле «генеральное», хотя бы потому, что ничего сопоставимого с ним ни эта война, ни вся практика обоих полководцев, наконец, весь период ближайших войн не знает. Более того, современники сразу заметили его надвременно-эсхатологический характер, и немедленно стали сравнивать с битвой на Каталаунских полях и Куликовом поле и эта телеологическая нота ощущалась всеми участниками событий – но чего именно… Оно ничего не остановило, не прекратило, не пресекло; оно стало символом этой войны, и в какой-то сложно-закономерный связи с двумя другими ее символами: Огнем Смоленска и Пожаром Москвы; наконец, оно стало таким же национальным символом, как поле Куликово, но как-то безотносительно к своему результату, скрытно-надрациональному… В нем присутствует элемент какого-то гигантского истового действа, которым была охвачена русская армия в канун 22 августа, с крестным ходом и обносом полков иконой Одигитрии Божьей Матери Смоленской и массовым отказом солдат от водки; а французская – Европейская! Европейская – скалившая зубы, «нормальная» вечером 25-го, сломлена, захвачена, вовлечена утром 27-го, когда молчаливо-потрясённая бродит по мертвым полям… И грандиозность которого поглощает основания и резоны чисто военного или число политического подхода к оценке событий, что особенно сказывается на французской стороне – прозрачно-невидимое стекло опустилось перед Наполеоном, через которое он всё видит, но движение его определяются той невидимой поверхностью, которую он силится превозмочь и не может, ибо по преимуществу её даже не различает; он не может оторваться от неё, потому что всё разумное за ней, и в то же время не может не осознавать, что нечто внешнее постоянно довлеет над его действиями, а скоро и бездействием.

Глава 10. Огонь и Тьма Бородино: Сильнейшая, которую на равнинных местах найти можно…

Бородинское поле под Можайском у Москвы, в сердце Великороссии, навсегда останется в памяти Руси – Евразии. Оно символ-ритуал, и близкая опора сознанию и чувству, оно густой басовитый набатный зов – Собирайтесь в поход! Собирайтесь все!

Чем же привлекло это ополье в обрамлении перелесков, уходящих в сгущающиеся леса, пересечённое неглубокими оврагами и разделенное языками мелколесья и полосами кустарников внимание М.И.Кутузова, ведь споры о достоинствах и недостатках этой позиции идут и до сих пор. Можно означить именами авторитетнейших представителей 3 группы оценок, за каждым из которых скрыто немалое число и участников событий и серьёзных исследователей:

– Энгельс, основываясь кроме всего прочего на многочисленных мнениях русских участников битвы, считал позицию откровенно слабой, принятой только-только в пику М.Б.Барклаю-де-Толли; ссылался на уязвимость левого фланга русской стороны и т.т. т;

– Клаузевиц, сам участник боя, считал, что в позиции есть свои сильные и слабые стороны, а в общем на равнинных ландшафтах найти что-либо лучшее затруднительно – Царёво Займище единственное исключение на всём пространстве от Смоленска до Москвы;

– Михаил Илларионович Кутузов её одобрил и даже, что как-то преждевременно, расхвалил Александру 1, «сильнейшая, которую на равнинных местах найти можно», кроме всего прочего отрезав себе путь к оправданиям в случае неудачи «будет хорошо, если неприятель меня на ней атакует». Даже при уверенности в благоприятном исходе природные русаки, а таковым, кроме Бородинского Случая, являл себя и М.И., никогда преждевременно не хвалились, памятуя святоотеческое назидание «не хвались, идучи на рати, а хвались, идучи с рати». Из других участников сражения с высокой оценкой качества русской позиции был согласен только один – Наполеон! Его мнение, как лица заинтересованного, то принимают, то исключают из расчетов.

Что же увидел Кутузов у Бородино? Бородинское поле расположено в 12 км. к западу от г. Можайска и в 7 км, западнее соединения Новой Смоленской дороги («Столбовая», Тракт) с полузаброшенной Старой (Большак) и тянется с Запада на Восток от деревни Валуево до деревни Маслово на 8–9 км, и с Севера на Юг, от деревни Беззубово до деревни Утица на 7–8 км. Через поле в 2–3 км, южнее Беззубово приходит единственный рубеж, река Колоча, текущая в общем направлении на Северо-Восток-Восток и лишь у Масловских высот и одноименного леса сворачивающая к Северо-Востоку.

Новая Смоленская дорога, важнейшая коммуникационная линия противников, до середины позиции проходит севернее, по левобережью Колочи, после чего в селе Бородино, где имелся мост, переходит на южную, правую сторону и отклоняясь по дуге к юго-востоку, соединяется со Старой Смоленской дорогой перед Можайском, уже за пределами поля. До Бородино Колоча течет в болотистой долине, от Бородино до села Малое в крутых берегах, при этом правый берег, возвышается на 10–15 м. над левым, после села Малого выходит на равнину без естественных крутостей и препятствий и впадает в Москву-реку севернее села Маслово.

Впадающие в Колочу речки, наиболее крупная слева Война, справа Семеновская с Каменским ручьем и Стонец с ручьем Огник, образуют овраги или болотистые низины, создавая естественные рубежи в направлении Север-Юг и сглаженный волнистый рельеф местности с наличием разносоставленных малозаметных понижений и повышений и слабовыраженных непросматриваемых пространств. В условиях засухи 1812 года почти все болотистые места, мелкие речки и источники пересохли, мелколесье и кустарник стали хорошо обозримы. Река Колоча до Бородино и за селом Малым утратила значение серьезного препятствия для перемещения войск, кроме как артиллерии.

От центра позиции, несколько восточней села Бородино к деревне Семеновской и далее восточнее деревни Утица идет группа высот, образующая пологую дугу, длиной приблизительно 4,5 ш. отклоняющуюся с Юго-Западного на Южное направление: у деревни Горки; южнее села Бородино(Курганная батарея или Люнет Раевского) между нижним течением реки Семёновка и ручьём Огник, впадающим с Стонец; Высота 200 метров (Багратионовы флеши) юго-западнее деревни Семёновка по левую сторону одноимённой реки и оврага, правее впадающего в реку Семёновка Каменского ручья; Утицкий курган в 1 км. восточнее деревни Утица. При этом узел Горки – Курганная батарея определённо господствует над всей грядой, которая постепенно сглаживается к югу. Особенностью этого важного места позиции где собственно и произошло Бородинское сражение является сложное сочетание полого-падающих и полого-поднимающихся рельефов, трудно оцениваемое переплетение частных позиций и пространств с малозаметными переходами, которые сохраняя видимость тактического единства, в действительности дробят его в мозаичное переплетение – как следствие, сложность применения войск к разнообразию условий местности и трудность выдержать в связи с этим синхронность и согласованность действий по всему фронту боя наступающей стороной в рамках решения единой задачи. Например, Семёновский овраг имел переменное соотношение высот склонов: до середины (деревни Семёновской) левая западная сторона оврага, особенно тыл Багратионовских флешей, возвышается над правой восточной: от деревни Семёновской наоборот правый восточный склон возвышается над левым западным, при этом река Семёновка всё более углубляется в своих берегах. В своём течении Семёновка направляется на Северо-Северо-Запад, в то время как перехватывающая её группа высот Утица-Горки сворачивает на Северо-Восток и сливается с крутизной правого южного берега реки Колочи. Таким образом на внешне открытом пространстве оформляются два тактических «кармана», Гряда-Река от Утицы до Семёновской и Река-Гряда от Семёновской до Горок, попадая в которые единый фронт противника условиями местности «разламывалась» на два существенно разных боя: «За Флеши» и «За Курганную батарею», если исходить из реалий состоявшегося сражения.

Общим фактором позиции к западу от центральной гряды является малозаметное понижение местности от линии высот в Северо-Западном и Западном направлении, почти невидимый «тягун» до деревни Шевардино, дающий определённое преимущество «восточной» стороне над «западной»: ускоряет движения войск при атаках, добавляет 300–400 метров к посылу снарядов артиллерией; и соответственно ослабляет «западных»: большая утомляемость людей и лошадей при атаках, осуществляемых с меньшей скоростью и пробивной силой, больший срок нахождения в зоне огня, недобор в дальнобойности артиллерии. При этом внешне позиция выглядела совершенно невзрачной, бесцветной, что ввела в заблуждение даже Наполеона, и он, профессиональный артиллерист, ошибся в определении дистанции позиций батарей, и их пришлось передвинуть уже в процессе боя.

Далее к западу местность, перехваченная языками мелколесья и разбросанными кустарниками выравнивается вплоть до деревни Шевардино, но которая стоит на овраге с ручьём Стонец, пересекающем луговину с юга на север; и далее к западу на Доронино, и Фомино, также угнездившиеся у одноимённых оврагов с ручьями, которые и оформляют основные характеристики позиций: внешнюю доступность, почти «позиционную девственность» со скрытами занозами:

Славно было на бумаге,

Да забыли про овраги,

А по ним ходить…

могущими стать прикрытием фронта при бое на запад, или отсечными позициями при фронте по Колоче.

И только юго-западнее Шевардино резким диссонансом к обманчивой тинности полей взметнулась единственная вертикаль, Шевардинский курган, выперший известняковый останец доисторических морей, приковывая к себе настороженно-взыскующее внимание одним уже стягиваемым им разнообразием природно-тактических условий. С запада его прикрывает Доронинский овраг с протекающим по нему одноимённым ручьём; с востока к нему прилегает начало Шевардинского оврага, уходящего на север; с севера означением предполья становится Колоча, текущая в пологих берегах и маловодна, но тем не менее оформляющая тактический карман-треугольник Овраги – Река, вершина которого перехватывается Курганом. К югу, через дефиле между двух высот у начала Доронинского оврага и заходя в тыл Кургану, идёт Старая Смоленская дорога в направлении на восток через Утицу на Можайск, постепенно заплетаемая мелколесьем; южнее от неё лес уплотняется, переходя в густые леса государственных адмиралтейских дач и становясь труднопреодолимым препятствием для всех родов войск кроме лёгкой пехоты, в которой русские существенно превосходили неприятеля.

Определяющим в этом составе разнообразия позиций, делающим его выгодным или невыгодным для какой-либо стороны являлось то, что в целом они раскрывались обозрению только с вершины Кургана, сверх того являвшее великолепное обозрение всей окружающей перспективы на 15–20 километров в глубину, ограниченной на востоке только высотами Центральной Гряды. Как обсервационный пункт он был настолько хорош, что в 1941 году с него осуществлялось управление советскими войсками в начальный период боёв на Можайской линии обороны.

Сам Шевардинский курган образовывает ещё один очень любопытный узел на Бородинском поле, он представляет собой неправильный полумесяц, внутренней стороной открытый на Севоро-Восток, к долине Колочи и Центральной гряде, с заметным равномерным подъемом с этого направления, осуществляемым по нескольким сглаженным, но взаимно мало просматриваемым лощинам, втягивающиеся в которые войска лучше наблюдаются в целом и в частностях сверху, с кургана, нежели между собой или с равнины перед Центральной грядой, кроме как с её высот – с берега Колочи они уже не просматриваются; внешней дугой курган обращен Юго-Запад, к Старой Смоленской дороге, и Запад, к Доронинскому оврагу, с этой стороны подъем на него крут, затруднен сгущающимся кустарником и мелколесьем, и кроме того по изломам рельефа распадается на несколько изолированных направлений, визуальная связь между которыми отсутствует, поэтому поддержать локтевое взаимодействие и обеспечить одновременность общего натиска с этого направления по всему периметру атаки наступающему на Курган противнику совершенно невозможно; кроме того, что для массового развёртывания войсковых монолитов на этом направлении пространства было совершенно недостаточно. Старая Смоленская дорога, вроде бы открывающая возможность обхода Кургана с юга, но заброшенный зараставший мелколесьем просёлок, легко перехватывалась егерями и открывала перспективу мучительного неправильного боя, в котором обесцениваются лучшие качества линейной тяжёлой пехоты, артиллерии, регулярной конницы и наступление приостанавливается около каждого куста, из которого начинали лететь пули; кроме всего прочего такое действие требовало организовать непропорционально широкий фронт для обеспечения связи Направленных на Курган и Обходящих войск, парирующих угрозу отсекающего удара от Кургана в пространство между ними под основание и во фланг отрывающейся от соседа и растягивающейся в своём движении обходящей группировки.

Организация атаки от долины Колочи на Курган вовлекает наступающую сторону в весьма сложное неустойчивое положение между Шевардинскими высотами и Центральной грядой, при котором выдвигаемые войска приоткрывают левый фланг атаке от центральной позиции, а при попытке захождения на штурм с Северо-Востока в пространство между ней и Курганом должны едва ли не поворачиваться к центральным высотам спиной.

В этих условиях единственной формой наступательного боя против активного противника становится лобовое продвижение фронтом с Северо-Запада на Юго-Восток или с Севера на Юг, при котором боевая линия уподобляется сдвигаемой палке и фактически бой ведёт лишь та её часть, что прямо следует на Курган, в то время как остальные ждут результата и подравниваются, обеспечивая её обращенный к высотам центра фланг, что, кроме прочего, требовало создания внушительного превосходства в силах, чтобы поддерживать длинный неработающий фронт.

Это была действительно заноза!

С другой стороны курган представляя большую ценность для обеих сторон, в то же время был особенно значим для французов т. к. с него единственно просматривалась вся система Центральных высот, от Горок до Утицы и вся долина Колочи до Новой Смоленской дороги и вокруг Бородино, естественного центра поля; а также всё пространство между Новой и Старой Смоленской дорогой к востоку и западу от него. Без овладения этим пунктом не только атака, сам выход к центральной позиции был невозможен.

В то же время он не сулил легкой жизни и обороняющимся: фактически курган находился в месте сближения идущих с разных сторон путей и его изолированно-подвешенное положение рождало неуверенность за все направление – это было действительно «место на семи ветрах» и требовало не «опираться», а «поспевать», быстрыми ударами расталкивая неприятельский прерывистый фронт на Западе и на Юго-Западе, устойчиво сражаться на Северо-Запад и Север, активно взаимодействовать с центральной позицией на Восток и Северо-Восток, имея зрительную угрозу быть от нее отрезанным в условиях нависания неприятельского фронта с Севера, особенно если свой сплошной отсутствует; требовалась безусловная уверенность, что активная поддержка со стороны остальной армии и той ее части, которая находится в центре, будет оказана… но 2 Командующих… 1 Полномочный Заместитель… 1 Главнокомандующий…

Севернее Колочи рельеф становится равнинно-сглаженным, некоторое препятствие-рубеж представляла долина маловодной пересохшей Войны с прудом выше Беззубово. Определяющим на этом направлении является превышение южного правого берега Колочи над северным левым, которым должен был выходить на поле Наполеон: малозаметное в центре от Шевардино до Бородино, оно было вполне определённо по течению выше от Шевардинского оврага до Доронино-Фомино, и выразительно громоздилось от Бородино до Малого вниз. Завершающим фактором позиционной ущербности Левобережья в целом являлось полное отсутствие выраженных высот, делавшее недоступным какое-либо наблюдение вглубь Правобережья на большей части фронта Маслово-Доронино.

Условия местности в низовьях реки Колочи создавали возможность обхода позиции с Севера, между Москвой-рекой и Масловскими высотами (Масловская дыра); обход с Юго-Запада, Юга был возможен но мало реален по длине перехода и трудности движения через леса при малой возможности скрыть этот марш от прекрасно «освещающих» местность русской лёгкой кавалерии и казаков; и весьма опасен по возможным последствиям утраты связи и взаимодействия Армии и Обходящих войск. Жесточайший урок такого рода, полученный Наполеоном при Прейсиш-Эйлау, когда утратившие связь французские корпуса выходили на поле боя разновременно и поочерёдно сметались русскими атаками, навсегда излечил его от «обходной болезни» по длинным дугам.

Оценивая в целом возможности применения компонентов вооружённых сил, следует отметить, что природные условия Бородино позволяли развернуть массовые боевые действия полным составом всех 3-х основных сухопутных родов вооружённых сил начала 19 века, но с учётом ряда существенных особенностей.

Наличие на большей части поля (Правобережье) многочисленных скрытых пространств, внезапно возникающих частных позиций, внешне безобидных бугорков, овражков, перелесков, лощин более благоприятствует пехоте чем коннице; а внутри этих родов войск создаёт относительно лучшие условия для «полуправильных» действий лёгкой егерской пехоты, в которой русская сторона серьёзно превосходила французскую как в количестве(1/3 списочного состава полков против 1/5), так и в качестве подготовки; в кавалерии более способствует успеху подвижной маневренной лёгкой, и универсальной средней, где у русских также имелись преимущества: при равенстве в числе всадников большая выносливость конского состава и наличие совершенно уникальной казачьей конницы, равного эквивалента которой для действий на пересечённой и малопросматриваемой местности Европа не имела вообще.

Те же условия предъявляли и особые требования к артиллерии: наличие закрытых пространств, обратных скатов поднимали значение навесного огня относительно настильного, а большое тактическое разнообразие обстановки Правобережья побуждало к более тесному чем это было тогда в обычае взаимодействию с пехотой и конницей, в своих движениях всё время попадавших в новые условия борьбы – в обоих этих направлениях русская сторона определённо первенствовала, как в боевой практике, с середины 18 века традиционно поддерживая действия наступающих войск в Русско-турецких войнах навесной стрельбой через головы каре и колонн при безотрывном с ними следовании, так и в обусловленном этим техническом составе артиллерии, до 1/3 которой составляли гаубицы-единороги; утверждалось в тактических воззрениях офицерского состава – русские уставы и наставления были глубже проникнуты этими идеями, нежели европейские. Главноначальствующий над этим родом войск у Бородино генерал Кутайсов был совершенно свободен от «узко-родовых» пристрастий и требовал от своих подчинённых самого тесного взаимодействия и непрерывного сопровождения войск огнём и колёсами. К сожалению, многие русские общевойсковые военачальники воспринимали эту «услужливость» отечественной артиллерии как принижающую «несамостоятельность», рассматривали её только как вспомогательное средство поддержки пехотно– кавалерийских строев, и не озабочивались её массированием на поле боя, обращающим артиллерию в качественно иной и уже определяющий элемент борьбы.

В окрестностях Бородино использование артиллерии обуславливалось лучшим обзором с Востока на Запад по Правобережью Колочи; и отличным с Юга на Север через долину реки на Левобережье. При этом по характеру рельефа на Правобережье, или при необходимости совершить маневр берегами реки перемещение артиллерийских масс встречает ощутимо больше естественных препятствий относительно движения других родов войск: при потребности сменить артиллерийские позиции согласованное взаимодействие артиллерии с другими родами войск неизбежно нарушалось или в боевых действиях возникала явственная пауза, что было на руку обороняющейся стороне – фактически каждый её «отскок» за пределы зоны действия неприятельских батарей порождал и новые условия борьбы; и выделенным внешним временным интервалом прекращения полноценных боевых действий открывал «новое сражение», перед которым итоги «предыдущего» отчасти обесценивались. Размахом этих отскоков (1–1,5 км.) Бородинское поле как бы нарезалось на последовательные автономные боевые зоны – оно было столь же многослойным как и душа выбравшего его военачальника…

Любопытно однако следующее: эта «многослойность» особенно ярко подчёркивается в направлении Восток-Запад естественными рубежами долин и оврагов, ручьёв и речек, впадающих в Колочу преимущественно справа – и относительно мало проявляется в направлении Север-Юг, где выраженным естественным рубежом является только Колоча; и если в первом направлении по Правобережью раскрываются богатые возможности разнообразных форм переходных боевых действий со смещениями в пространстве, то во 2-м условия местности задают жестокий ударно-позиционный бой ЗА и ВОКРУГ берега Колочи, т. е. Бородинское поле не только «многослойное», но и «поляризованное». В первом случае оборонительные формы боя, например в форме завязывающего начала более соответствуют условиям поля – во втором устремление на прорыв через линию Колочи одного из противников задаёт беспощадно-бескомпромиссное развитие с самыми решительными целями и активнейшими формами борьбы т. к. серьёзные рубежи далее в направлении Север-Юг отсутствуют и французский прорыв на Правобережье грозит рассечением и вдавливанием русской армии в леса за Старой Смоленской дорогой, а русский прорыв на Левобережье задаёт потенциальную угрозу опрокидывания французской армии в излучину Колочи – Москвы-реки на Северо-Восток при захождении левым флангом от Шевардино на Валуево по плоской позиционно-девственной равнине Левобережья.

При этом позиционное богатство Правобережья опять задаёт определённые вдохновляющие условия для владеющей им стороны: его овраги и долины становятся отсечными позициями, препятствующими расширению прорыва, и за которыми собираются и выстраиваются войска для подрубающих атак по долине Колочи на основание неприятельского клина, особенно страшные справа, от Гряды; артиллерия высот флангов (Шевардино, Курганная – Горки) берёт в огневое окаймление зарвавшегося неприятеля, в то время как его собственная застрянет на переправах, и вообще прекратит огневую поддержку войск, т. к. из-за превышения правого берега над левым перестанет видеть поле боя.

Позиционная бедность Левобережья задаёт и бедность выбора способов борьбы, как и отсутствие временных развязок в них. Всё её содержание сводится к Единственной Неостановимой Атаке-Бойне, так как ставшие на равнине войска в отсутствии природных заслонов и укрытий уподобляются дуэлянтам у барьера и взаимоистребляются в полчаса – час; преобладающей формой боя является стремительный маневр на сближение и опрокидывающая атака белым оружием, расстраивающие организацию и нацеливание истребительного огня; а главные тактические характеристики: внезапность, быстрота, ошеломляющая сила первого удара; сам бой выглядит как однократное действие без промежуточных развязок и смены целей, замедляющих движение. Как самостоятельная форма он малопродуктивен и имеет смысл лишь в ознаменование или завершение какого-либо целенаправленного боевого мероприятия и выдыхается, когда развёрнутая хорошо прикрытая войсками артиллерия кладёт предел всякому творчеству полководцев и значению отчаянного натиска пехоты и конницы – т. е. крупная операция на Левобережье может быть в основном лишь опосредованием событий на Правом берегу. В отсутствие позиционных факторов определяющим становится уже тактическое своеобразие войск, и некоторые преимущества здесь проступают на французской стороне: относительно больший удельный вес тяжёлых ударных компонент в составе пехоты и конницы; большая дальность настильного огня преимущественно пушечной артиллерии; наличие стратегического массирования конницы (корпус Мюрата), обеспечивающий как быстрый перехват маневров противника, так и упреждающее навязывание своих угроз. В то же время русские войска, воспитанные в суворовских традициях ударных ближних схваток и виртуозного владения белым оружием, имели большие способности к такому бою, а их психологическая устойчивость, обожжённая оскорблённым национальным чувством, была выше, чем у неприятеля.

Подводя итог, можно утверждать, что привязка всех ключевых элементов поля к Правобережью создаёт очень серьёзный перевес занявшей его стороне, и так как первый выходила на поле русская армия, то ей он и доставался – её левобережному противнику оставалось выбирать между отчаянно-рискованными по уязвимости своего правого фланга и коммуникационной угрозе Новой Смоленской дороге наступательным боем с Севера на Юг через Колочу; или малоперспективным прогрызанием возникающих друг за другом естественных рубежей по оврагам и высотам Правобережья (не менее 5 от Доронино до Псарёво) наступая по Правобережью с Запада на Восток и прикрываясь каким-то означением сил на Левом берегу от очевидной угрозы обхода русских на всё те же коммуникации; или искать решения в каких-то промежуточных комбинациях между этими крайностями, на которые хватит/не хватит сил, ибо придётся вести бой на Двух берегах с противником, разместившимся на Одном. Было маловероятно как в 1812 г., так и сейчас предполагать, что Наполеон бросится очертя голову, положив на кон всё, в лобовую атаку через Колочу: в военной области он всегда оставался великим реалистом, и допускал редкие залёты только в политической: Европа – Азия, Россия и Европа… Но подвижка Материковых плит дело Надчеловеческое, Природное или Божественное – Человек может под ним только надорваться.

Таким образом, совокупные позиционные качества Бородино определялись условиями Правобережья, а на последнем задавались наличием 2-х элементов: 9 километровой дуги высот от Маслова до Утицы и отстоящего от неё на 2–3 км. Шевардинского Кургана; и тем сложным взаимодействием, в котором они находились друг с другом. Одновременное владение этими элементами русской стороной предельно осложняло положение противника, обстановка делалась протяжённо-вибрирующей, т. к. завоеватель должен был первоначально решить несколько сложных, частно-подготовительных задач уже развёрнутой армией, когда бой есть, а сражения ещё нет – если иметь в виду выход на его определяющие этапы – и как следствие передвижение и маневрирование войсковых масс около и между элементов позиции, предваряющее «фехтование» решающему «лому», при этом наступающая сторона направлением своих усилий не только достаточно широко вскрывает свои замыслы, но и принудительно оформляется в некоторые автономные образования для операций на Дугу или Шевардино, по Правому или по Левому берегу. При этом Шевардино более работает на дугу, ослабляет напряжение действий против нее, и в свою очередь, навлекает большую ярость на себя, нежели обратное; пока они вместе, дуга в большой степени вообще недоступна нападению, оно как жало той рогатины, что держит зверя на расстоянии; в то же время, далеко выдвинутое, оно кажется каким-то «легким», «облегчая» и весь левый фланг, только при ближайшем знакомстве с ним обнаруживается, что это жало имеет и боковые лезвия и отклоняющиеся ножи…

Обстановка сразу упрощается, выходит на итоговые или ведущие к итогу действия в случае разделения этих элементов позиции между противниками.

Таким образом, позиция была непростая, очень интересная по своим явным и скрытым возможностям и требовала, при прочих обстоятельствах, особой к себе предрасположенности.

В боевой практике Михаила Илларионовича есть любопытный устойчивый элемент, склонность, говоря боксерским языком, кстати, совершенно не применимым к этому человеку-удаву, к «левосторонней стойке», в своих операциях он искал решения как бы вокруг левого фланга, подбирая условия и позиции для выдвижения, иногда нарочитого, именно этой стороны фронта на внимание неприятеля.

Так, у Мачина он командует левым флангом, левым флангом заходит у Кремса, особенно же бросается в глаза это пристрастие в сражении у Рущука. Позиционно обеспечив правый фланг занятием доступной, но пересеченной и неудобной для энергичных, быстрых действий местности, он как бы открывает свой левый фланг для атаки-обхода, в то же время готовясь парировать ее отделением группы войск для защиты Рущука – цели турок, и от армии созданием подвижной линии резервов, состоящей из конницы и готовой обратиться как вперёд, так и назад. И когда турки совершили обход и даже прорыв через левое крыло, они оказались разорваны на две группировки: впереди и позади русской позиции; полевая армия завязла в бою с русской пехотой, улетевшая вперед неустойчивая кавалерия, лишенная поддержки тяжелых войск, была разгромлена встречными ударами от Рущука и от резервов армии.

Совпадение обстоятельств Рущукского боя и Бородинской позиции еще более бросается в глаза потому, что позицию у Рущука он выбрал перед соединением дорог для их общего контроля и сообщая о ней военному министру Барклаю-де Толли, особо отмечал уязвимость своего левого фланга, как через год отпишет императору «слабость своего левого фланга постараюсь я переменить искусством инженерным». Возьмите в руки карты обстановки в районе Рущука – Кадыкиоя в 1811 году и Можайска – Бородино в 1812 году, как это сходство становится прямо-таки навязчивым… Как-то страшновато продолжить аналогии: нанеся поражение Ахмеду-паше, Кутузов разорением и сдачей Рущука завлекает его на русскую сторону Дуная и внезапной атакой переправ окружает и вынуждает к военной и политической капитуляции – совершив то, что не добились россыпью побед Михельсон, Багратион, Гудович, Прозоровский, Каменский-младший, и дипломатией Александр 1-й…

М-да, аналогия – Бородино, Пожар Москвы, Березина – всё вместе…

Вот только что значит кутузовское ЛЕВЫЙ ФЛАНГ в письме к императору?

Только Л.Н.Толстой, собирая материалы к тому, что отольётся «Войной и Миром», обратил внимание, что подготовительные работы на Бородинском поле, начатые сразу послерекогносцировок Бенигсена и Толя, и личной Кутузова, выражают резко отличный замысел сражения от того, что произошло в действительности.

Энергичное развёртывание работ в районе Масловских высот и Шевардинского кургана, доведённых до высокой степени завершения, свидетельствует, что именно они должны были стать основой полагаемой позиции, т. е. опираясь на них как на фланговые оформления боевой линии, Кутузов планировал дать бой фронтом на Северо-Северо-Запад через естественный рубеж реки Колочи, став спиной к Старой Смоленской дороге и прикрыв правым флангом московское направление Новой Смоленской; и нацеливаясь на противника, вполне предсказуемо разворачивающегося с Новой Смоленской дороги на Юго-Юго-Восток.

При этом фронт от Бородино вправо выглядел очень сильным, кроме Масловской дыры, которая в действительности, по мощи искусственной позиции скрытно созданной в лесу на Масловских высотах становилась более мышеловкой для противника; фронт влево зависал как бы угрожающе поднятым молотком над неприятелем, рукоять которого схвачена у Бородино а оголовок целится с Шевардинского кургана, при том, что противник может бить только в железо оголовка, а не по дереву рукояти.

Высоты Центральной гряды становились отсечной позицией для неприятеля, атакующего с севера, а центр дуги (Горки – Курганская батарея), условия боя правее и левее которого были существенно разные, становился углом перелома вражеского фронта; при простом «проталкивании» от Шевардино на восток центральная позиция образовывала тыловой, неожиданно возникавший перед противником рубеж обороны. Общим же являлось то, что до взятия Шевардино французы должны были вести бой в нескольких несовпадающих направлениях, в развитии которого не уплотняли, а растягивали боевые порядки, погрязая в частных задачах – либо ограничиваясь перемалыванием боевых масс около одного пункта Шевардино.

Вообще здесь вырисовывались какие-то остро-напряженные картины, завязывалось что-то энергически-захватывающее – только этим можно объяснить прорвавшийся через строки вылощенного царедворца восторг воина «Сильнейшая!..»

Господа военные историки, полковники и полуполковники! Когда же вы обратите внимание на это очевидное несообразие: 24 августа Наполеон, его лучшие маршалы и генералы Даву, Мюрат, Кампан, Фриан, Моран, несколько позднее Понятовский со своим корпусом, т. е. совокупно 50 тыс. войска при 186 (позднее 224) орудиях в условиях полуконцентрического охвата 7 часов штурмуют изолированную к тому времени Шевардинскую позицию, исключённую из общей системы обороны русской армии, теряют 6 тыс. солдат и офицеров, и ничего не могут сделать против 12 тысяч русской пехоты и конницы (под конец 16 тыс.) при 36 орудиях… И это в условиях, когда отказ от удержания Шевардинского узла уже принят! Спустя сутки эти же части(минус Понятовский плюс Жюно) обрушатся на всю 2 армию, и в соотношении 40 тыс. при 400 орудий против 18 тысяч при 300 собьют её в полдень с занятых позиций после 5-часового боя, осуществляя только лобовые атаки, самый нерациональный способ достижения цели на войне – не правда ли, своеобразная демонстрация слабости «того» левого фланга?

Вот любопытно, на расхаянном им «плохом» Шевардинском участке Багратион почувствовал себя хорошо хорошо, инстинктивно применившись к его особенностям – центральному положению вокруг обступающих, но не могущих поддерживать друг друга войсковых оформлений противника – развернув активнейшие короткие удары от центра по радиусам на изолированные массивы врага; к сложному характеру Центральной позиции он, простоватый, так приспособиться и не смог, и сложил там свою голову.

Ещё ранее «почувствовал», «заиграл» в условиях этого места значительно менее яркий А.Горчаков 2-й, проникнувшись его обстановкой – по условиям обзора многочисленные противники действовали «слепо», «наобум», «в одиночку» и означение какого-либо русского движения рождало их общую неуверенность – на кого?! Остроумный пример такого рода дало его распоряжение вечером пробить дробь-атаку полковым барабанщикам, сорвавшее налёт французской тяжёлой кавалерии, шедшей в атаку без чувства локтя, в тактической изоляции, и принявший этот сигнал как означение русского удара на себя. В военной биографии А.Горчакова бой у Шевардино был вершиной, более ничего подобного он исполнить уже не смог. Бой 24-го подтвердил и другое, пока Шевардино не падет, лезть между ним и Центральной позицией равносильно совать голову в капкан, сразу следует щелчок от Высот, так в сумерках, когда русские начали отход с кургана, Мюрат попробовал перехватить их кавалерией – и получил звонкую оплеуху от Центральной гряды.

Повторяюсь, здесь разворачивалось необыкновенное богатство возможностей, от самой простой, истомив Наполеона у Шевардино, подвести его на штыках к внезапно восставшей Центральной гряде и… ну, хотя бы то, что мы знаем сегодня как «всамделишное» Бородинское сражение, но против расстроенного, обескровленного неприятеля, вынужденного приостановиться перед ней для обустройства батарей, до… Вспомним завет Дельбрюка!

Утром 23-го этот мираж рассеялся, войскам 2-й армии велено было завернуть фронт на линию Центральных высот, ставши в позицию на Северо-Запад и Запад и удерживая Шевардино до срока исполнения маневра – Кутузов перешел к упрощенному варианту, предлагаемому условиями местности, сразу обратившись к «итогу». Вряд ли станут известны причины, точнее сцепление причин, которые толкнули полководца к этому решению – менее всего я полагаю в этом заслугу П. И. Багратиона, указывавшего на угрозу флангового обхода по Старой Смоленской дороге; ее очевидность бросается в глаза, это была кутузовская фирменная закуска проголодавшемуся неприятелю; слова и мнения Багратиона, который был штаб-офицером, когда он уже генерал-поручиком, и которого он только что полностью и безусловно переиграл на Дунае, вряд ли имели для него определяющее значение: в сознании своего превосходства он мог согласиться и с его доводами… но под свои причины! К тому же бои у Гриднева и Колоцкого монастыря 22–23 авг. (4–5 сент.) свидетельствовали, что Наполеон валит по Новой Смоленской дороге; то, что он все же отрядил, и рискованно, добавим от себя, Понятовского на Старую Смоленскую под возможный русский налет, не было вскрыто по боя 24 авг. (5 сент); и как показали события, в таких силах особой роли сыграть не могло. Уже само назначение к маршу посредственного военачальника и нестойкой польской боевой массы свидетельствовало: Наполеон этой кабинетной возможности в расчёт не принимал.

Можно констатировать: омут колыхнулся и опять застыл в неподвижности…

В настоящее время, драматизируя ноту непостижимого, можно утверждать, что вступление в крупный бой на линии Маслово – Шевардино 24 авг. (5 сент.) имело бы весьма неприятные последствия для завоевателя: частное дело за Шевардинский редут показало большую неготовность Великой Армии к сражению. Особенно встревожил Наполеона обнаружившийся крупный недостаток огневых средств, для устранения которого он вынужден был на сутки приостановить боевые действия в ожидании подхода всей артиллерии и дополнительных огневых парков – в этих условиях крупное начало с «ломовиком» Багратионом сулило французам очень неприятные неожиданности.

Вечером 24-го Наполеон обронил запомнившиеся многим слова, что в предстоящем сражении артиллерия будет играть особую роль – Наполеон насторожился, а преждевременно будить его тревогу не следовало бы…

…И в тоже время не шевельнулось ли у него при объезде русских позиций 25(6) странного ощущения, что грядущее сражение имеет какой-то ирреальный оттенок, и эсхатологический и гротескный: никогда ни до ни после так странно-карикатурно, латинской L или отечественной Г, ни одна армия мира на поле боя не строилась…

Глава 11. Огонь и Тьма Бородино: Самое загадочное сражение отечественной истории…

25 авг. (6 сент.) определилась окончательная позиция предстоящего сражения – русские войска развернулись 9-километровой дугой от Масловских высот до Утицкого леса. На правом фланге от Маслово не доходя до Курганной батареи фронтом на Северо-Северо-Запад по естественному рубежу Колочи стала 1 Армия Барклая-де-Толли в составе 4 пехотных и 3 кавалерийских корпусов при 168 орудиях; от Курганной батареи, достаточно обустроенной, до высоты 200, наскоро укрепленной 3 флешами, стала 2-я армия Багратиона силами 2 пехотных и одного кавалерийского корпуса при 60 орудиях; и у деревни Утица, сначала в отдалении, особый Утицкий отряд, основу которого составлял очень сильный 3-й пехотной корпус Тучкова 1 – го при 72 орудиях.

Общий пехотный резерв, сначала очень сильный, из отборных частей 3-го (лучшая пехота армии) и 5-го (Гвардия), больший по численности и равный по качеству личного состава отборной гвардии Наполеона, находился за центром дуги у деревни Князьково.

Общий кавалерийский резерв из 2-х кирасирских дивизий был разделен, одна расположена у Князьково, другая за фронтом 2-й армии, ближе к ее левому флангу.

Общий артиллерийский резерв, очень сильный (324 орудия), главным образом из подвижных конно-артиллерийских бригад, в большей своей части находился за 2-й армией у деревни Псарево, определенно нацеливаясь на поддержку ее левого фланга и центра; у Князькова, имея зримое назначение усиливать центр позиции, т. е. правое крыло того же Багратиона; у деревни Двор на поддержку 1-й армии.

Таким образом фронт выглядел очень плотным, капитальным, тесно привязанным к естественному сильному рубежу – крутобережному участку Колочи, на правом фланге, не предполагающим больших пространственных подвижек – и более рыхлым, эшелонированным в глубину на левом, намечающим значительные колебания войсковых масс вперед-назад. Т. о. и в упрощенном варианте просматривается та же идея стать прочно «правой ногой» и «пошевелить левой».

…Но возможны и иные более свободные от захваченности произошедшими событиями предположения. Военные историки, идя от хода битвы впадают в какое-то разгоряченное раздражение, когда обращаешь их внимание на бросающуюся в глаза а «событийную диспропорцию в распределении сил между Барклаем и Багратионом (тактическая плотность у М.Б. – 15 тыс. на 1 км., П.И. – 13 тыс. на 1 км. фронта). К ней мы еще вернемся. Любопытно другое: мощный позиционный фронт на Колоче не требовал такого количественного и особенно качественного распределения конницы.

Обратите внимание, вся тяжелая кавалерия, наиболее подходившая для коротких опрокидывающих контратак и сшибания плотных строев была сосредоточена на поддержке Багратиону, в то время как «дальнобойная», подвижная, «проницательная», более пригодная к преодолению разного рода препятствий, легкая, и особенно универсальная средняя драгунская сосредоточена в большей части у Барклая-де-Толли, здесь же поставлена основная масса казаков, полки Платова, фактически 4-й корпус, постоянно подвергающихся какой-то мистификации – казаков то исключают из состава регулярной конницы, когда они почему-то неудобны, как в делах у Бородино, то приравнивают к ней когда они успешно бьют вполне регулярных польских улан и французских драгун у Мира и Романова. Признаюсь, чем казак, с детства обучаемый владеть оружием и конем, однообразно обмундированный, вооруженный той же пикой, саблей, пистолетом и ружьем иррегулярней копьеносца-улана или сабельника-гусара, мне непонятно. Или аванпостная служба так их принизила в глазах специалистов? Определенно можно сказать лишь то, что такой состав кавалерии скорее предполагает не бой в тесноте берега реки, где легкая конница, имея небольшую пробивную силу будет только порхать а не опрокидывать, а нечто иное… – вот если в замыслы положено во благовремении рвануться через водный рубеж, тогда наличие подобного сочетания изумительно быстрой перелетающей препятствия легкой и бесподобно-проникновенной казачьей с могущими сразу поддержать их успех полукавалеристами-полупехотинцами драгунами становится очень и очень разумным. Как и объяснение того, почему на правый фланг такого стеноподобного фронта поставлен 2-ой после Багратиона суворовский Гром-Сокол Милорадович, которого протомили едва ли не весь день Бородино в окрестностях битвы. Как и то, почему держали здесь Платова, по условиям состоявшегося сражения место которому было в перелесках и лужках окрестностей Старой Смоленской дороги, где увертливый казак стоит двух кирасир и от польских улан Понятовского только бы конфедератки полетели, обратись на них 7 тысяч совокупной казачьей массы Платова – Карпова, при том, что за левый фланг можно было более не опасаться…

Осуществив заворот левого фланга Кутузов теоретически обеспечил себе более быстрый перевод войск с крыла на крыло по прямым линиям внутреннего пространства дуги, нежели Наполеон, для связывания всей русской линии вынужденный действовать с внешней стороны дуги и перебрасывать свои войска по охватывающим кривым, да кроме того осуществлять при этом переправу через Колочу; окаймляющий фронт французской армии накалывался на русский центр у Бородино и переламывался в этом месте естественным рубежом Колочи; в то время как русская дуга была развернута по одному, правому берегу, отворачивая от него на юго-запад, для полноценного связывания всей русской линии французы должны были вести бой и с левобережья, через Колочу, и по правому берегу, т. е. разделенно на две группы войск против единого русского оформления; особенности местности делали взаимодействие французских крыльев весьма затруднительным, если вообще возможным, а раздельное положение крыльев очень опасным, русская атака от центра на левобережье по Новой Смоленской дороге или по долине Колочи на запад имели самые неблагоприятные последствия, рассекая и отбрасывая одно из них на Север, в пойму Москвы-реки, а другое на юг, в тесное пространство между Колочей и Старой Смоленской дорогой, отход по которому сам по себе разрушающе действовал на войска обилием разделяющих элементов местности (овраги, перелески, дефиле).

По совокупности условий становилось ясно, что наличных французских сил, приведенных Наполеоном (133–135 тыс) или полагаемых за ним Кутузовым (165 тыс) определенно недостаточно, чтобы связать боем фронт дуги и иметь необходимое преимущество в ключевых пунктах, главным из которых являлся участок Горки-Курганная батарея, не овладев последним, нельзя было организовать взаимодействие крыльев, а удары от него русской стороны в правый фланг «северных» левобережных или в левый «южных» правобережных французских оформлений были крайне опасны; попытка глубокого обхода справа заводила в «Масловскую дыру» и сама провоцировала эффектный отсекающий удар с русской стороны от центра под основание обходящих французских войск; попытка не обхода, а охвата слева… Вот тут интересно. Оценивая обстановку вокруг левого фланга Кутузов пришел к выводу о неизбежности подобного движения, и начинает поэтому перераспределять даже общие резервы – средством уже не парирования, а перехвата становится выдвижение 3-го пехотного корпуса в состав отдельного отряда за левый край Багратиона, при этом Тучков 1-й получает фактически самостоятельную задачу – нанести удар со скрытой позиции, когда противник, обходя 2-ю армию по Старой Смоленской дороге сам развернет ему свой правый фланг, попав в очень неприятный мешок, слева корпус Бороздина, справа Тучков 1-й, а в открытое пространство, между ними косым строем к фронту неприятеля вылетает кирасирская дивизия Дуки, при этом по букве диспозиции от 24 авг. (5 сент.), которая не отменялась, корпус Тучкова по прежнему причислялся к резерву командующего и кроме как его предначертаний на другое не мог быть использован; свой фронт он создавал независимо от Багратиона, за флангом 2-й армии параллельно к разделяющей их Старой Смоленской дороге, по которой должны были пройти обходящие части французов, – по диспозиции Наполеона корпус Понятовского; фланговая отака отборной русской пехоты на посредственную польскую означала ее несомненный разгром.

Если понимать под оформлением, именуемым «2-й армией» все завязанные кроме неё общей задачей обеспечения левого фланга войска, все вовлеченные в ее деятельность, нацеленные или легко могущие быть перенацеленными в ее пользу объединения, то вырисовывается контур сложной конструкции, в которую входят до 4 пехотных корпусов (из них 3 лучшие по списочному составу в армии), до 7 кавалерийских дивизий (если учесть, что корпус Корфа фактически работает «на двоих»), в том числе все тяжелые; и более 450 орудий. При этом особо весомые элементы конструкции заложены у ее флангов, особенно за правым, где между Курганной батареей и Князьково сосредоточился мощный кулак из Гвардейского корпуса, 4 дивизий тяжелой и средней конницы, резерва артиллерии, первоначально еще более грозный с включением корпуса Тучкова – тогда его мощность была избыточной для частной задачи простой поддержки Багратиона на юго-запад, и более подходила для более значительных действий, например, рубящего французский фронт удара по долине Колочи на Запад. Вероятно, посчитав обобщение перспективных и частных задач при такой полной концентрации резервов избыточным, как и чрезмерную пространственную протяженность полагаемых ими действий от этого пункта, Кутузов в конце концов делит его, уменьшая стратегическую и увеличивая тактическую значимость переводом 3-го корпуса за левый фланг Багратиона. До этого 2-я армия уподоблялась двери, подвешенной к Курганной батарее и открывавшейся давлением слева, на кол из 2-х лучших пехотных корпусов русских, обрушиваемый с высот центра по понижению влево на ворвавшегося противника, теперь к ней поставили, укосину, уступом к сильнейшему корпусу Бороздина встал отборный корпус Тучкова, на который натыкается всунувшийся в оставленную между ними щель неприятель – что более покойно, но и не сулит головокружительных развитии.

… Но вот эта идея с «левосторонней дверью», ведь она уже была применена им с блестящим успехом у Рущука, тогда русский фронт тоже «открылся», что же произойдет, если он «откроется» и сейчас?

– французы ринутся по большой, обольстительно-красивой загибающейся дуге через позиции 2-ой армии в тыл 1-ой; конница, замечательные корпуса Мюрата, рванется вперед, размыкая боевой монолит в разряжающуюся колонну родов войск «кавалерия, – пехота, – артиллерия»;

– русские быстро разворачивают линии своих резервов, 3-й эшелоны войск почти сплошь конница и стоящие у места прорыва отборная гвардейская и гвардионская пехота, и обрушивают свой набирающий неостановимую скорость по понижению местности влево удар на фланг растягивающейся французской колонны, при этом самый страшный рубящий удар нанесут под основание клина тяжелая гвардейская пехота и ударная кирасирская конница, голову французской колонны перехватит легкая быстроходная конница Платова и Уварова, а на растянутое тело обрушатся драгуны и быстро спускающиеся с береговых круч корпуса 1-й армии и неизбежное многократное рассечение французских войск, вдавливаемых в лес, уже нарушивших взаимодействие своих родов, растянутых по кривой захождения, утративших скорость при подъеме влево.

Все для этого уже собрано; и мощный рубящий топор у Князьково, и улавливающая сеть от Горок до Двора, и эшелонированный в глубину строй 1-ой армии, готовый оттолкнуться от Колочи и пойти-сметать любого – но переводом корпуса Тучкова Кутузов отменяет широкое применение такого развития, определяющее уже и общий вид сражения, хотя и не вполне, он как бы нисходит по ступеням ко все более «вялым» вариантам использования своих замечательных заготовок. Почему?…

Внешне тем не менее все это было хорошо запрятано, и наружу торчал только высунутый язык 2-й армии, все те же 5 пехотных дивизий Раевского и Бороздина и 2 кавалерийских дивизии Сиверса из фактических 9 пехотных и 7 кавалерийских. Здесь удав положил свое второе кольцо… Или кольца!

Избыточно-сильный и подчеркнуто оборонительно-неподвижный, скованный мощью своей позиции, естественным препятствием, мешающим ему также наступать против французов, как и им против него – правый фланг; выразительно-уязвимый, хотя реально и не столь слабый, легковесно зависший левый… Можно сказать, первый прямо-таки отвращает от атаки на него, а второй усиленно ее накликает…

Налицо приманка, но где то затаенное жало, которое вылетит и пронзит вцепившегося в нее зверя? Это должны быть какие-то крупные весомые силы, не охваченные нападением на левый фланг – значит правый фланг, 1я армия? Именно там они и присутствуют, избыточные для тактического насыщения сильного оборонительного рубежа сверх полагаемых для таковых 8-10 тысяч на 1 км. фронта по меркам конца 18-начала 19 века. И как их распланировать к использованию, атакой через Колочу, на ослабленную переливом войск в состав ударной группировки на правом берегу, левобережную группировку противника – или разовым поворотом на правобережную, изолированно одинокую, особенно если увязнет, погрузится в центр русской позиции на участке Багратиона, более слабом чем его фланги, будет естественно надламываться около центрального узла, да еще подрубаемая там русскими атаками вверх по долине Колочи, и т. д.

При средне-разумном подходе неодолимость правого фланга и уязвимость левого прямо требовали противоположного соотношения сил между Багратионом и Барклаем-де-Толли, не 13 к 15, а 15 к 13, если не больше, по тактической плотности – если Кутузов совершает обратное, если он прямо– таки демонстрирует неприступность своего фронта в этом пункте и нисколько не пытается выиграть войск для других мест за это его качество, значит здесь заложен опережающий замысел. Полагая и объявив сражение оборонительным и вовлекая врага к «очевидно» слабейшему участку своей позиции он должен был около него, или в равноудаленности его с другими пунктами держать свой общий резерв, которым парировать определившееся угрозы или развивать успех – вопреки этому он подводит избыточную массу к правому флангу, держит в предельной готовности действия…

– Какого? Пока сохраняется необходимая тактическая плотность, все атаки врага через Колочу будут и так отражены, а излишние сверх того войска ненужны, бесполезны, даже в чем-то вредны!

– Вот если самому вдруг устремиться через нее, в самом неподходящем, и потому неожиданном месте, когда бой разгорится и противник увязнет по всей линии, повиснет на южном завершении дуги, а здесь станет наиболее слаб, ибо не в силах одолеть береговых круч, не будет и держать крупных сил, так, означение, да и то растащит по более важным пунктам…

…Прекращая это гадание на кофейной гуще, отметим, Кутузов реальным расположением войск, их составом, назначением приличных к тому начальников руководствовался вроде бы и этим – но действовал странно попеременно, и так, и как будто об этой созданной и сохраняемой им перспективе не подозревая и настолько убедительно, что Платов до конца дней своих был уверен, что он только по забывчивости главнокомандующего простоял весь день у Колочи, там как-то нашёл броды, и потому состоялся его рейд с Уваровым…

Но тогда то, что все полагают за общий главный резерв – Гвардия Лаврова, Гренадеры Тучкова, Кирасиры Голицына – не резерв уже, а маскирующиеся под него частные поддержки, а сам стратегический резерв, громадный, полновесный, вот он, вся 1-я армия, при том, что он совершенно не виден в своей очевидной обозримости и включенности во внешнее поле боя, на глаза неприятеля, который тем не менее его атаковать не будет, и Кутузов это знает? Михаил Илларионович – помилуй бог, совсем заморочили!

Отдавая распоряжения на управление войсками, Кутузов не мог не учитывать особенностей позиции, существенного различия условий на правом и левом фланге, отсутствие на последнем ярко выраженного природного рубежа, большое разноообразие тактических условий от Батареи Раевского на югозапад, требовавшие в разных пунктах разного к себе применения и особого руководства – поэтому предоставляет большие права военачальникам, действует через Барклая, Багратиона и Тучкова 1-го, что оказалось лучшим решением – уже в ходе боя многократные местные успехи французской стороны пресекались энергичными действиями низовых начальников, полезная инициатива которых была развязана, поэтому могущих организовать своевременные ответные действия в пределах собственных ограниченных сил. Это более соответствовало как оборонительному способу действий, выбранному русской стороной, так и общему неопределенному характеру диспозиций противников, которые не оглашали крупных задач и целей, связывая развития событий с достигнутыми результатами и благоусмотрением Главнокомандующих, поэтому не имея представления об общей перспективе, французы ворвавшись на ту или иную позицию, в отличие от русских, как правило начинали утрачивать темп, «галопировать на месте», в ожидании распоряжений вышестоящего командования, которые в конечном счете замыкались на самом Наполеоне, бывшем в иные моменты сражения крайне утомленным.

Удачным казалось и распределение военачальников по участкам позиции – аналитичный, выдержанный Барклай твердо встал на правом фланге, бдительно озирая окружающую обстановку; лишенный мелкого тщеславия, зависти и амбициозности он помимо своих забот входит в положение соседа и нередко действует в его пользу до распоряжений Кутузова или почти одновременно с ними; энергичный, напористый Багратион, во мнении общества и собственным наследник-продолжатель А.Суворова, выглядел предпочтительнее на опасном левом фланге.

Сражение предъявило однако другую аттестацию военачальникам. Если Барклай, оценив особенности позиции, несколько оттянул 2-й и 3-й эшелоны войск от линии огня, отчасти укрыв их на местности с наличием закрытых непросматриваемых и непростреливаемых пространств, уменьшив поражение боевых порядков артиллерий, и отбивал врага атаками из глубины или из-за склонов, без постоянного нахождения частей в зоне воздействия неприятеля – то Багратион всевозможно уплотнил строй войск, добиваясь предельно быстрой реакции и мгновенной готовности к контрудару на противника, при этом поставил свои боевые порядки под непрерывное, и на всю глубину поражение артиллерией. Он как-то не вышел из-под впечатлений Шевардинского боя, где выдающаяся активность русских войск давала им неоспоримое преимущество над скованным общими предначертаниями неприятелем, а свобода маневра вокруг одного пункта уводила из-под сосредоточенных ударов громадных французских масс – и не вчитался в них, ведущие «правильный бой» в линию войска будут теперь лишены простых способов укрытия движением и станут поражаться всеми видами огня, если свободы маневра не возродить особыми мерами организации подвижек войск. За успех получасовой контратаки приходилось расплачиваться поголовной гибелью частей под двухчасовой канонадой. Вынужденный соревноваться с самим Наполеоном, который также читал уроки Шевардина, он к 10 часам израсходовал все армейские резервы, а к 12 часам и большую часть общих. По мере нарастания накала борьбы и ослабления 2 армии он все более захватывался событиями частного боя и нисходил с уровня командующего на нижестоящий уровень корпусных и даже дивизионных начальников, обращаясь из стратега в участника борьбы; личное вмешательство офицеров высокого ранга в сражение с обеих сторон было неизбежно, а в особенностях Бородино – предельной жестокости борьбы, крайней активности противников, тактическом разнообразии местности – просто необходимым, но не в звании командующего. В итоге Багратион стал 4-м корпусным начальником своей армии наряду с Раевским, Сиверсом и Бороздиным и просто потерялся как командующий на поле боя, оказавшись всецело поглощенным событиями одного участка (не более 1,5 км ширины) на фронте армии, утратив видение перспективы и являемую ей картину факторов борьбы, кроме расталкивания неприятеля. Уже к 10 часам он фактически руководил и оказывал влияние на происходящее только в районе Семеновских флешей, совершенно отстранившись во внимании от флангов и что там делалось у Раевского и Шаховского совершается вне его воли: его решение, принятое в отсутствии понимания общей обстановки забрать одну из двух дивизий корпуса Раевского едва не привело к катастрофическому падению Курганной батареи, спасённой только отчаянными усилиями случайно оказавшихся около неё Начальствующего артиллерией русских армий генерала А.Кутайсова(погиб) и начальника штаба 1 Армии генерала Ермолова(ранен) – в противном случае развитие атаки Е. Богарнэ от Батареи на юг создавало угрозу разгрома всего левого крыла русских войск вплоть до Утицы. М-да…

В поединке с Наполеоном он пропал как военачальник 1-го ранга, его истинный класс к 12 часам измерялся тем, что после ранения его задачи сначала удовлетворительно решал дивизионный Коновницын, потом успешно корпусной Дохтуров; в то же время цена его присутствия в событиях была непомерно высока, а прямое вмешательство в схватку начальствующих лиц выше дивизионных неоправданной и крайне опасной роскошью, что и подтвердилось после ранения Багратиона и его начальника штаба Сен-При.

Следует сказать, потрясение, вызванное этим событием, неуверенность, сбой 8-й контратаки и как следствие, отход 2-й армии с Багратионовских флешей за Семеновский овраг, открывшие возможность штурма французами ключевой позиции Дуги – батареи Раевского, произошли в условиях, когда 2 русская армия имела достаточную тактическую плотность для отражения 8-й французской атаки, после которой наступила бы оперативная пауза – войска Даву, Нея, кроме кавалерии Мюрата, бывшие 6 часов в огне, до предела вымотались, французская пехота повисла на Семеновских склонах, с 12 часов не в силах идти в наступление!***Совершая атаки на всю ширину межпозиционной полосы(определялась кроме обзора дальностью посыла артиллерийской гранаты т. е. 1000–1200 метров) французы за 8 атак «набегали» свыше 16 км. в полной выкладке и выдохлись совершенно – в то время как русские в своих контр-атаках останавливавшиеся на границе поражения картечью (600метров) «пробежали» в 7 контр-атаках не более 8 км., и те немногие русские солдаты, что выйдут в 12 часов из-под ливня французских гранат на правую сторону Семёновского оврага, сохраняли полноценную боеспособность

Позвольте заметить, на 1 погонном метре фронта в полную силу сражается в условиях рукопашного боя только один солдат, второй разве что достаёт из– за его спины, третий – трудно сказать, что делает, 4-й – определенно ждет, когда кто-то из его товарищей свалится – поэтому эффективность действия возрастающей тактической плотности имеет свой предел, по достижении которого превышающие войска становятся только огрузшей, малоподвижной мишенью, когда прицельная пуля валит 2–3 человек зараз, а картечь – страшно представить сколько… Войны 18 века свидетельствовали, что тактическая плотность свыше 12 тыс. человек на километр фронта избыточна, Багратион же имел 13–18 тысяч в разные периоды боя, вел сражение живыми массами, требовал себе дивизий, в то время как определяющим становилось огневое поражение на всю глубину неслыханно плотных и беспомощно-уязвимых колонн неприятеля вместо замоскворецких сшибок стенка на стенку, и требовались артиллерийские бригады – при чудовищной тесноте французского строя они были бы не равноценной, а существенно превосходящей заменой пехотных дивизий, и сохранив свою пехоту от огневого истребления и переутомления в непрерывных контр-атаках, наносили жестокие поражения неприятельским строям ещё до рукопашных схваток; но «пуля – дура, штык – молодец, пушка – под огурцы кадушка»: генерал-от-инфантерии действовал по пехоцки, в то время как Наполеон– артиллерист прокладывал путь через его боевые порядки сметающим ливнем гранат и бомб, создав плотность в 400 орудий против 300 на решающем километре к полудню, при том, что Багратион мог бы иметь до 450, большего калибра и веса залпа (русская артиллерия состояла из 6-12 фунтовых орудий, французская из 3-4-8 фунтовых). Именно огневое превосходство, а не 40 тысяч против 18(+ранение Багратиона) определило успех 8-й французской атаки, и это на его репутации военачальника. Следует прямо сказать, в момент этой атаки как русская, так и французская пехота(18 и 40 человек на 1 погонный метр!) на3/4 не сражалась, а погибала.

«Ломовик» Нови, Шенграбена, Прейсиш-Эйлау, Куортани, Рассевата определенно проглядел малозаметный, но крайне важный пункт у деревни Семеновской, где левый и правый склоны Семеновского оврага меняют соотношение высот, здесь необходимо было поставить кинжальную батарею – редут, вместо которой эту дыру вынуждены были закрывать своими телами каре отборной гренадерской пехоты.

Наконец, не лучшую службу сослужило и суворовское «Впередовство», «Наследник – Вперед», обязанный задачей удержания определенной линии и не имея возможности двигаться «вперед» от нее по более чем двойному превосходству неприятеля, и стервенея смещаться назад, утратил маневренность вообще, намертво связав свои войска ее условным начертанием, сдвиг за указанную линию был всегда принудительнофранцузским, Багратион ни разу не использовал маневра пространством на поле боя, нарушающего нацеленность атаке или сосредоточенность огня противника – войска оказались связаны этой линией как расстрельной верёвкой.

… Какой-то элемент взаимного непонимания и даже противостояния – Багратиону явно и очевидно претит оборонительный, если отбросить словесные прикрасы, характер оглашённой диспозиции – присутствует в отношениях Главнокомандующего и Командарма-2, приводя иногда к странному внешнему совпадению их действий. Вот интересно, если определившись с первоначальным вариантом давать бой на линии Шевардино – Маслово, Кутузов относится к нему серьёзно и ключевые оформления полагаемой позиции обустраивают не только полевые войска, но и сапёрные батальоны военно-инженерных войск, подчинённые генералу Богданову; при этом они проделали огромную работу – так, на Шевардино из-за выхода скальных грунтов пришлось всю землю для возведения фасов поднять на руках с подножия кургана – то осуществив заворот фронта Кутузов как-то утрачивает тот сугубый интерес к обустройству своего левого фланга, о котором за пару дней до того рапортовал императору. Те же сапёры Богданова теперь яростно дыбят фасы на Курганной батарее, буквально в последнюю ночь превращая рядовую обустроенную артиллерийскую позицию в замкнутый люнет, закрыв тыловой горжей, о которую споткнётся и погибнет в своей атаке 26(7) О.Коленкур; обратив простейшее прикрытие в подобие полевой крепости – по согласному мнению Богданова (построил) и Раевского (принял) укрепление. Но важнейшее левофланговое оформление «Высота-200» доверена на благоусмотрение одних линейных войск 2-й армии и их начальников, не сумевших, или не пожелавших сотворить ничего лучше кроме как 3-х открытых в тыл флешей, которые обречённо захватывались французами, когда те влетали через промежутки между ними вглубь русской позиции, и так же быстро отбивались русскими контр-атаками в открытые дыры вместо задних фасов. Не будучи самостоятельными и самоценными элементами позиции они обратились в тот «тяжкий щит», что сковывал и пригибал своего хозяина. Бессильные и беспомощные сами по себе без заливающей местность пехоты. И кому они больше послужили: Мюрату, спасшемуся в них от сабель русских гусар; или Багратиону, настигнутому там французской гранатой…

Что, Кутузов, профессиональный военный инженер, не видел этого, или с 23 по 25 не удосужился осмотреть свой новый левый фланг?

Не хватило шанцевого инструмента, опоздал с присылкой 3000 лопат и 1000 кирок Ф.Ростопчин (объяснение Л.Бескровного)? На Бородинском поле и вокру него до дюжины сёл с крестьянским инвентарём, в 6 верстах Можайск, переполненный обывателями-огородниками… а притомились заботой, да непривычно звать – а нагнать мужиков со всей округи и весь сказ, вы же баре, крепостники! Нет, пусть уж лучше Ростопчин в Москве озаботится…

Уже одни эти тыловые фасы усилили бы крепость русской позиции до преобладания, отделив горами земли инженерных сооружений шквал французских гранат от основной массы русской пехоты, которая могла теперь стоять отодвинувшись; не на флешах, а за флешами, ставшими редутами, и выходя на их линию только в момент рукопашных схваток – возродившись самодостаточным элементом позиции, те уже самостоятельно обеспечивают контроль над местностью – нет же!

Впрочем, ещё более удивительно то, что флеши вообще были построены едва ли не вопреки воле М.И.Кутузова, в канун сражения отдавшего приказ собрать и передать весь шанцевый инструмент 1-й и 2-й Армий генералу Богданову, инженерные батальоны и ополченцы которого теперь обустраивали только Центр(Батарея Раевского – Горки) и крайнее оформление Правого фланга (Масловская позиция) – Оба командующих от исполнения такового уклонились; в чём им пеняет Л.Бескровный, совершенно не вдумываясь, что выполни П.Багратион это распоряжение, никаких русских укреплений на Левом крыле не построили бы вообще. И многократно приводимая фраза из доношения Кутузова императору Александру «слабость своего Левого фланга постараюсь я переменить искусством инженерным» сияла бы в своей первоначальной значимости как никакого касательства к Флешам не имеющая – ОНА ВСЕЦЕЛО ОТНОСИТСЯ К ШЕВАРДИНО.

Кажется, Кутузов и Багратион оба не очень то собираются «обороняться» на этой позиции:

– Один как-то не чрезмерно ценит и не цепляется за неё в целом, кроме Курганной батареи;

– Другой летит-рвётся от неё «вперёд», «только к победе!»

Что бы случилось, если бы Багратион сдал флеши до истребления костяка своей армии, где-то к часам 10-ти в наличии кутузовских предначертаний, заложенных в распределение и расположение войск?

Русские уходят за Семёновский овраг, при этом фронт их южнее деревни Семёновской ослабевает. Высота 200, возвышаясь над местностью, обеспечивает обозрение и прострел русских позиций на большую глубину; она закладывает оформление исходной позиции для общей атаки через левый фланг Багратиона в тыл 1-й Армии: и дали, открывающиеся с Высоты– 200, так и манят к тому, но вот наступать с неё…

Это значит спуститься и подняться по склонам Семёновского оврага, сразу оторвавшись на них от тяжёлых элементов боевого порядка т. е. артиллерийского сопровождения, имея слева поднимающийся рельеф от деревни Семёновской, увенчанный Курганной батареей и грозящий опасной фланговой контр-атакой от Князьково на юг. При этом французский фронт в районе Багратионовских флешей будет сам подставлен косому удару от Семёновской на юго-запад в охват всего узла Высоты-200, имея против себя в этом пункте сократившуюся, но боеспособную 2-ю армию, а не её лохмотья; при концентрации всей армии Наполеона к этому пункту он не проникнет далеко, но тут вырисовывается скрытая роль корпуса Тучкова-1. Уже не всовываясь между ним и Багратионом на Северо-Восток, а проходя мимо на Восток, французские войска начинают открывать ему фланг и тыл всего своего правого крыла, и соскальзывая по задней стороне линии их колонн он выходит западнее Высоты-200, как подвижное лезвие ножниц подрезая французский строй. И разводимый с ним Семёновским оврагом. Его атака начинается в перелесках южнее Старой Смоленской дороги и оттого сначала малозаметная, открывается во всей своей губительности, когда он уже фактически войдёт в тыл флешей – и тогда не позавидуешь французским войскам, вдруг обращённым в нарезанный пирог изломами рельефа и русскими боевыми монолитами, ведущим бой в разных направлениях, на несовпадающих уровнях высот, в разорванном взаимодействии частей и родов. Разумнее всего просто плюнуть на такую «выигрышную позицию» и ничего серьёзного с неё не предпринимать. КАК НАПОЛЕОН И ПОСТУПИЛ 26(7), даже в условиях надлома 2-й Армии и в отсутствии «Утицкого сюрприза»…

Увы, на Багратионе, наряду с Бенигсеном, лежит ответственность за срыв тактического сюрприза, заготовленного Кутузовым на левом фланге, ударзасада со скрытной позиции во фланг обходящего Багратиона неприятеля – и дело не в подобии рейда Владимира Храброго и Дмитрия Боброка-Волынца на Поле Куликовом, как иронизирует Троицкий. Сбив темп французского наступления, при этом несильный корпус Понятовского был бы вероятнее всего разгромлен, этот удар заставлял французов спешно удлинять фронт, вводить войска (скорее всего корпус Жюно) в лес, насыщенный русскими егерями, вести бой в расходящемся направлении главной атаки, приостановив или ослабив другие действия из-за фланговой угрозы, т. е. означив 1–1,5 часовое затишье перед фронтом, резерв времени на крайний случай для того же Багратиона. Но Бенигсен приказом на выдвижение раскрыл наличие русских сил у Утицы (2/3 вины), а Багратион растащил корпус Тучкова 1-го, забрав у него дивизию Коновницына (1/3 вины) что потом пришлось исправлять Кутузову – распорядился, и Барклаю– де-Толли – ещё раньше осуществил, посылкой целого корпуса Багговута; изрядным мямлей выглядит в этой истории и сам Тучков 1-й (поплатился головой).

Багратион (да и Барклай, кстати) не пытались осуществить прямое требование Кутузова, высказанное при объезде частей 25 августа (6 сентября) – сменять войска на линии соприкосновения с неприятелем на реже чем через каждые два часа: дивизии держались под огнем до полного уничтожения, и только после этого заменялись новыми, становившимися на костях товарищей; в полной мере выполнение этого приказа было неосуществимо, но подвижки вперед-назад, укладывание пехоты на обратных скатах, за гребни, существенно сократили бы потери.

Следует сказать, со 2-й половины дня, когда в тактической зоне утвердилось руководство Барклая-де Толли, Дохтурова и Багговута, русская артиллерия начинает применяться с возрастающей активностью – и становится грозной иерихонской трубой на всем пространстве боя после того как ей стал централизованно руководить великан генерал В.Г. Костенецкий. С 16 часов бой становится уже преимущественно только огневым с нарастающим преобладанием более крупнокалиберной русской артиллерии; с 18 часов французы начинают снимать и выводить свои батареи из зоны русского огня. Говоря же в целом, следует отметить замечательную синхронность внешней стороны событий с периодами огневого преобладания той или иной стороны. Огневой паритет или русское преобладание в числе орудий и весе залпа до 10 часов – 5 отраженных атак на Багратионовы флеши и 2 отбитые атаки на Курганную батарею; огневое превосходство французов с 10 до 12 часов – основные успехи французской стороны за день; частное огневое превосходство неприятеля в центре в 12–14 часов – падение батареи Раевского; огневой паритет с 14 до 16 часов – выдыхание французских атак; русское превосходство в огне с 16 часов – постепенный отход французов к исходным позициям. Успех или неуспех атаки на тот или иной пункт в условиях достаточной тактической насыщенности русского фронта (13–15 тыс. на 1 км) определялся не громадностью брошенных на него людских сил – адом обрушенных батарей, в этом смысле Бородино несопоставимо ни с одним сражением начала 19 века по артиллерийской плотности, созданной противниками, 300–400 орудий на километр фронта или 160–190 орудий на площадную цель в 8 000 кв.м. Следует признать – Наполеон хорошо прочитал урок Шевардино!

Особенность левого фланга русской позиции вполне проявилась в ходе боя, превосходящая подвижность русской пехоты и конницы из-за уклона местности на запад обеспечивала их равенство в оборонительном бою с неприятелем при соотношении 1 к 2-м при условии огневого паритета. Французская артиллерия в начале боя вынуждена была переменить позицию из-за недостаточной дальнобойности и оказалась в зоне прицельных выстрелов русской артиллерии более крупных калибров. В бою открылось еще одно достоинство русской позиции, которое накануне скорее всего было неочевидно – русская сторона, развернувшаяся фронтом на Запад и Северо-Запад, до 11 часов была «за солнцем», стоявшим у нее за спиной и ослеплявшим неприятеля, эту деталь заметил и особо, телеологически, выделил в своих мемуарах Сегюр. Особенно сильно это сказалось при низком солнце на эффективности действия артиллерии в начальные часы битвы; при фронте «Маслово – Шевардино» солнце было бы постоянным фактором в пользу русской стороны в течение всего боя.

Общим же и при «Масловско-Шевардинском» и при «Масловско-Утицком» варианте явилось то, что наличных французских сил было явно недостаточно для преодоления как «интересной» так и «добротной» позиции, и кроме как жестокого изнурения русских ударами по частным пунктам, на что-либо иное расчитывать не приходилось – если они это позволят, ведь связать их войска по всей дуге боем просто невозможно…

Глава 12. …лишь гений Гения провидит!

Надо отдать должное Наполеону – он сразу заметил многие особенности Бородинской позиции и применился к ним с большим искусством. Вопреки Ф. Энгельсу, из-за бороды маститого мыслителя которого в данном случае высовывается долговязый «фендрик» прусской гвардейской артиллерии, он дал ей высокую оценку, определив как «неудобную» для французской стороны, что можно истолковать как похвалу тактическому чутью и глазомеру русского главнокомандующего.

Признав достоинство дугообразного фронта русских и невозможность наличными силами связать всю его линию, он с большим остроумием решает и не делать этого в отношении той части позиции, которая недоступна прямой атаке, т. е. всего их правого фланга, и, как следствие, сохранение единства своих сил, которые переводятся в состав одной группы войск, на правый берег Колочи, оставив на левом только часть сил корпуса Е. Богарнэ для поддержания действий против русского центра около Бородино и кавалерийскую дивизию Орнано для «освещения» местности по Левобережью перед русской позицией. Само решение выглядело крайне смелым, почти на грани благоразумия и сулило большие неприятности, если русские сами форсируют Колочу и нанесут удар по Богарнэ и Орнано, но император– полководец принимал в расчет, что попытка такого движения ставит русских в положение равной разделённости по берегам Колочи с ним, и могла быть парирована одновременным отделением и переводом части французских войск с правого берега на левый, при условии что им какое-то время придется вести встречный бой – ориентировочно по рубежу Войны – без артиллерии, затрудненной переправой, на что было резонное возражение, что русские будут также связаны своей переправой через более трудный участок Колочи. Наличие большой массы стратегической конницы (4 корпуса Мюрата) позволяли осуществить этот маневр быстро и связать русское продвижение до подхода тяжелых войск, а там равноценный бой по обеим берегам реки… Грузом этого решения, кроме 2-го начальника, которого придется наскоро подыскать среди подмятого им генералитета, являлось постоянное сохранение резерва последнего срока до тех пор, пока все наличные русские силы не будут связаны боем, иначе появление даже некрупной активной военной массы русских на Новой Смоленской дороге ставит французскую армию в катастрофическое, в лучшем случае тяжелейшее положение, и кроме как отхода по Старой Смоленской дороге, который сам по себе равносилен поражению – ничего не сулит; но такое связывание совершенно невозможно, поэтому не менее 12–15 % лучшей боевой массы французской стороны лягут мертвым грузом недвижимого резерва…

Оценивая это решение, нельзя не восхищаться красоте, логичности, увязанности всего замысла французского военачальника – оно было не просто талантливо, оно было единственное, открывавшее перспективу, позволявшее создать необходимое превосходство в силах на ударном правом фланге французской стороны, правда временное, пока русские не обнаружат концентрации всех сил завоевателя против 2-й армии, и не парируют ее «сдваиванием крыльев» на фронте Багратиона или мощным натиском через Колочу, – во всяком случае разгром Багратиона должен быть предельно быстрым, строго говоря французский полководец должен был уложиться в 3 часа, за пределами этого срока массовое появление войск русского правого фланга на фронте Багратиона становилось неотвратимым, а Наполеон, бравировавший пренебрежением к русскому генералитету, русскому солдату всегда отдавал должное.

Внешние условия для этого выглядели вдохновляюще, построенная одним монолитом против русского левого фланга французская громада – такого никогда не было ни до, ни после, французское построение при Бородино, это в сущности Орденская «свинья» 1242 года, перенесенная в 19 век, – и в ответ на лингвистические упражнения Троицкого во французском языке следует заметить, разоблачаемые и исправляемые им слова Наполеона «Московское сражение то, где затрачены наибольшие усилия и одержан наименьший успех» СОВЕРШЕННО СПРАВЕДЛИВЫ ФАКТИЧЕСКИ, если он сказал нечто иное, снимающее эту исключительность, что ж, значит мы в очередной раз переоцениваем его, по предельной концентрации ВСЕЙ армии к одному участку фронта Бородино не «одно из тех», как строит перевод Троцкий, а ЕДИНСТВЕННО-НЕПОВТОРИМОЕ, это был бой удава с кабаном, буравящим рылом навиваемые кольца – и имея на фронте атаки 13 пехотных и 14 кавалерийских дивизий против раскрытых 7 и 2 у русских (в действительности 9 и 7) и большую часть артиллерии (свыше 500 орудий) следовало только эффективно, что подразумевало и весьма быстро, реализовать это превосходство.

И вот тут перед ним возникли серьезные и до конца не разрешенные трудности. Наполеон все же не смог единовременно оценить всего своеобразия неповторимой бородинской обстановки, небывало – новой даже в рамках его собственного решения, но имевшей кроме того и другие черты, например, внешне театрализированную сторону, которую сразу заметил Сегюр; и схематично счел свою задачу решенной по простому подсчету числа «больших батальонов» на фронте атаки, имея более чем двойное превосходство над русскими, на том и успокоился. Между тем задача оказалась значительно сложнее, выставленное количество войск было тактически избыточно и возрастающая масса пехоты и конницы уже не увеличивала пробивной силы атак на поле боя, а «повисала» около некоторого устойчивого показателя, значительно меньшего к их числу. Определив за 2 дня до основного сражения 26 августа (7 сентября), что артиллерия будет иметь существенно более высокое значение, он не подкрепил этот вывод соответствующей переорганизацией ударной группы, с 6 до 10 часов она состояла в порядке значимости родов войск из пехоты– кавалерии-артиллерии. Наращивание французских сил, их массирование на участке взлома русского фронта также происходило постепенно, по мере развертывания борьбы, ограничиваясь вначале «Ваграмскими мерками (корпус Макдональда – 8 тыс. + батарея Лористона – 100 орудий) между тем как ожесточенность и масштабы Бородино потребовали 5-х «Макдональдов» и 4-х «Лористонов». Лишь после 10 часов он добивайся превосходства в количестве, а к 11 часам и в огневой мощи созданной артиллерийской массы (400 орудий), непрерывно поражающей площадные цели русской стороны и ее малоподвижные, привязанные к ним строи – условия борьбы русской артиллерии к тому времени существенно ухудшились, она «вышла из-за солнца», была вынуждена переносить огонь с подвижного строя французской пехоты и конницы на артиллерию и наоборот, находясь в зоне прямого охвата атаками, под непрерывным жесточайшим артиллерийским, а зачастую и ружейным огнем.

Последним мастерским аккордом было осуществление Наполеоном огневого окаймления Курганной батареи сосредоточенным поражением из 160 орудий с севера, запада, юго-запада, создавшее неслыханную плотность накрытия площадной цели артиллерией и обеспечившего успех 3-й атаки и захват этого пункта, что собственно стало последним достижением французов. К 15 часам, когда русские в свою очередь осуществили массирование огневых средств наряду с людскими и сосредоточили 300 орудий при 10-тысячной боевой массе у Семеновского оврага против 200 орудий при 25-тысячной, и 192 орудия в центре против 160 у французов, наступление последних безнадежно выдыхается, меньше тактические плотности русских строев при возникшем огневом превосходстве становятся равноценными перенасыщенным французским; последние активные действия французской стороны – налеты конницы на каре гвардейской пехоты левого фланга собственно уже бессмысленны, это не боевые действия, а их завершающие судороги, какое-то объяснение им можно видеть только в стремлении преодолеть на большой скорости зону сплошного поражения русской артиллерией (400–100 метров).

Говоря в целом, следует признать, что найденное Наполеоном решение предусматривало только временный выход из положения, оно не связывало в своем развитии действий русского Главнокомандующего и по истечению обозримого срока утрачивало свою значимость, как только русская сторона произведет собственную перегруппировку людских и огневых средств, либо иным способом реализует незадействованность своего правого фланга; проводимое же не вполне осознанно, «на ощупь», т. е. с запозданием, в картине развития, что должно было служить уроком-наставлением и русской стороне, и при неучёте скрытых факторов русской позиции, оно могло бы и вообще не иметь особых последствий, если бы не просчеты Багратиона, обратившегося преимущественно к «ударному бою» и пехотным поддержкам.

Можно полагать два основания, повлиявшие на выбор такого образа боевых действий:

– общее недоверие к обороне как способу войны, типичное для военачальников ударно-наступательного стиля, приученных своей практикой к тому, что она «все равно сломается» и потому в случае ее необходимости для себя традиционно изобретающих «суррогатные» формы «активной обороны», преимущественно малоудачные, если нет большого пространства для маневра, что характерно например в 1941-44 гг. Для Н.Ф. Ватутина и как результат навлекло неблагоприятные последствия на руководимые им войска в начале Курской битвы в 1943 г.;

– П. И. Багратион яростно утверждал и утверждался в «неизбывногенеральном», всепоглощающем смысле предстоящего сражения, веру в конечную победу переносил на Бородинский бой – то, что отсюда пойдет «гон», а потому остановился на организации сражения, наиболее удобной для перехода от обороны к общему наступлению, не понимая, и не желая понимать Кутузова и принудительно навязывая ему свое представление о роли Бородино, виде и характере последующей компании, припирая к стенке выбором бескомпромиссно-смертельной схватки-дуэли, задающей уже и общую надрывно-эсхатологическую картину действий Русских Армий.

Свое умозрение он начинает понимать как единственно должное для всей армии, что допустимо только ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕМУ, и после ранения свое извинение М.Б. Барклаю-де-Толли за несправедливые нападки и подозрения, переданное запиской через адъютанта он завершает словами УБЫВАЮЩЕГО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО своему ВОСПРЕЕМНИКУ «Теперь спасение Армии зависит только от ВАС».

Увы, НАСТОЯЩЕГО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО АРМИЙ РОССИЙСКИХ, при многолетнем знакомстве с ним он понимал так же плохо как и Неприятель – НАВЯЗЫВАТЬ ЧТО-ЛИБО КУТУЗОВУ ПОСЛЕ АУСТЕРЛИЦА, ЭТО РЕЗАТЬ ВОДУ НОЖОМ…

Жаль 2-ю Армию…

В отечественной историографии установилась любопытная традиция выделять круг неприкасаемых полководцев-суворовцев, и все происходящее вокруг них сопоставлять с ними в случае успеха, или с привходящими обстоятельствами в случае неудач, и так как «Кутузов» и «Багратион» на положении 1-го и 2-го учеников включены в этот круг, то если 2-й требует подмоги у 1-го в 8 часов, и она на расстоянии 4–5 км приходит к 12, то виноваты дороги, и как-то забывается, что наша напасть двояка – там есть и «дураки»!

Тактическая плотность, созданная на участке Багратиона (13 тыс. войска на 1 км фронта) была достаточной для длительной обороны позиции, и Кутузов обеспокоился за свой левый фланг только получив крайне поразившее его известие, что Тучков раскрыт и подвергся атаке, о «стачке 3-х генералов» (русская генеральская свобода = самовольству) 2-а из которых погибли в тот же день, он так и не узнал едва ли не до 1813 года (свидетельство Щербины) и справедливо усматривая положение Багратиона по наличным силам прочным, именно к его левому флангу, не к Багратиону, а к Тучкову начинает крупные переброски войск, кроме очевидных забот о флангах какие-то свои замыслы заставляли его отделить туда перед боем лучшие после гвардии дивизии линейной пехоты (Строганова и Коновницына), потом поддержать их корпусом Багговута, и наконец, посылкой 3-х полков гвардии (Измайловского, Литовского, Финляндского), ставших опять левее «багратионовского фронта». Только отчаянное обращение герцога А. Вюртембергского, посланного на замену раненому Багратиону убедило его в невероятном, в относительно простых тактических условиях Багратион дал себя разбить, не потрудившись в них даже вчитаться. – … Не сады Нови, не кручи Паникса, не хляби Аустерлица… Поляна – что с нее взять! Уж мы пойдем ломить стеною…! – (Наполеоновская оценка – Багратион храбр, но глуп!) – после чего назначает сюда вместо герцога более значительного в его глазах Дохтурова, которому особо и давно доверял, например определив руководить обходом Мортье под Кремсом в 1805 году, в начале Бородинского дела державшего Центр дуги, ключ всей позиции, и перевод с которого последний вероятно немало ослабил, как уход начальника «с заботливостью дельного человека искавшего толику смысла в сумятице местного боя» (Ф. Глинка), и может быть косвенно привел к падению Курганской батареи, обстановку в районе которой приняли новые люди – ведь в финале 3-й атаки, когда оседлавшие батарею французы висели на волоске, русский контр-удар сорвался из-за того, что куда-то подевалась 1-я кирасирская дивизия Депрерадовича, в чем нервно и сбивчиво оправдывается Барклай (потерял-с!), что было совершенно невозможно при Дохтурове – а также обращается к неприятной реальности, левый фланг потрясен и надламывается…

…Известно, что в это время – около 12 часов дня – Кутузов единственный раз на продолжительный срок оставил оставил свой командный пункт у Татариново и выехал к позициям в район Горок, где поднявшись на холм, погрузился в глубокую задумчивость, не прерываемую даже зачастившими гранатами с французской стороны, заметившей появление блестящей офицерской кавалькады – что он увидел отсюда?

…Фронт Багратиона сбит и остатки его армии, яростно огрызаясь, отходят на Северо-Восток к Семёновской (Коновницын), а то и, перемахнув через Семёновский овраг, бегут на Восток (тыловые части корпуса Бороздина); противник получил выгодную артиллерийскую позицию для огневого поражения левого фланга русских на большую глубину; в то же время скрытые возможности позиции – а он их знает досконально, не как артиллерийский «ломовик» Бонапарт, как инженер и сын инженера, памятуя каждый взгорбок, низину, узость, поворот крутизны – те невидимые «плюсики», что цепляются, трутся, путаются и слагаясь, непрерывно разрушают наступающие боевые порядки, они уже начинают сминать французский строй: неприятельская конница крутится вдоль оврага в поисках доступных спусков и подъёмов; пехота застряла у кромки обрыва, артиллерия только-только оглашает себя издалёка – толи у французов что-то не получается с организацией ударного кулака, толи нет полной решимости… Пока это не противник!

…Все полевые корпуса Великой Армии видны на линии огня, втянулись в бой, осталась незадействованной только Гвардия (18 тыс. от 133) – сама обстановка диктует меры, близкие его предшествующей практике: быстро развернуть подвижную кавалерийскую группу для операций по Левобережью Колочи, благо обсервационные корпуса Уварова и Платова уже там с 10 часов (и этого в канун полдня 26/7/1812 ещё никто не знает, а два столетия после никак не понимают – РЕЙД УВАРОВА-ПЛАТОВА начавшийся в 10 часов НИКАК НЕ МОЖЕТ БЫТЬ СВЯЗАН с отходом 2-й армии в 12.), а драгуны Крейца и Корфа «случайно» стоят рядом с переправами… И одновременно усиливая ударный кулак у Горок-Князьково переводом к нему 2-х пехотных корпусов отдела Милорадовича, время для этого ещё есть – русским даже выгоднее не торопиться со своей атакой, выждать, пока французы удалятся от Багратионовых флешей за пределы абриса, в котором их артиллерия, пока только устанавливаемая на Высоте-200 имеет превосходство над русской, расположенной ниже по правой стороне Семёновского оврага; и кстати этим «промедлением» пособить Наполеону решиться «спустить» Гвардию на внешне разваливающийся русский Левый фланг от Семёновской до Утицы…

…А тогда – удар Гвардии Лаврова и пехоты Остермана, а с ними Гвардейской кавалерии(Какие полки: Кавалергардский, Орденский Конногвардейский.) и кирасир Депрерадовича влево по понижающемуся склону и стремительный натиск по Левобережью 4 – мя корпусами Уварова, Платова, Крейца и Корфа к Новой Смоленской дороге, поддержанный атакой корпуса Дохтурова на Богарнэ по Правобержью долиной Колочи – это уже грозно!

Кутузов же поступил странно, и гениально и посредственно, понимай как хочешь – он вообще проигнорировал угрозу наполеоновского удара от Багратионовых флешей в глубь русской позиции: когда адъютанты схвативши за узду его покойного мерина насильно свезли Главнокомандующего с опасного места, он только распорядился перевести к Семёновскому оврагу, левее остатков 2-й армии 3 полка гвардейской пехоты, которые в случае решительного удара французов в этом пункте сами по себе не могли сыграть особой роли, но означили распыление ударных частей резерва. Уваров и Платов были спущены до «диверсии» лишением дополнительного усиления более тяжёлыми компонентами. Милорадовичу велено было развернуть войска от Горок до правого фланга 2-й армии, принятой Дохтуровым. Полновесный «ответ» рассыпали ворохом «местных крючков», которые царапали, рвали, бесили неприятеля, но не убивали – и в то же время что-то скрывали и покрывали.

Посылая заведомо недостаточные силы к Семёновскому оврагу, Кутузов определённо демонстрировал неверие в решительную атаку Наполеона от Высоты-200 на Восток и Северо-Восток и это замечательная прозорливость: Барклай-де-Толли, Даву, Энгельс и другие вплоть до КОЛЛЕКТИВНЫХ АВТОРОВ европейских изданий последних десятилетий именно здесь видят утерянной ключ сражения, все, кроме Наполеона и Кутузова. – Но зачем их было тогда вообще посылать? Не сыскалось 3-х других пехотных полков среди 24-х прочих в 2-х корпусах Правого фланга, стоявших в 2–3 линии в избыточной тактической плотности, заткнуть временно образовавшуюся дыру?

…Или означал противнику, что ВЕРИТ в такое развитие, и не имея резервов, рвёт уже и Гвардию? Заслонял блеском её мундиров готовые пролиться серые потоки армейских корпусов Правого фланга? Или ещё что-то, для чего надо было показать крайнюю резервную «оголённость»…

Придвигая два корпуса к Центру, Кутузов определённо обнаруживал предвидения главного развития событий в районе Курганной батареи, но вместо разрушения французского удара – а он очевиден, по охватывающей дуге от Бородино до Семёновской, при решающей роли крыльев – просто срезает этот выступ линией войск, разворачиваемых от Горок до Семёновской, не «парируя», а «заслоняясь» от этой угрозы; и отчасти сбрасывая со счёту и саму батарею, всё более опасно изолируемую… При этом как-то преждевременно раскрывается – стоило ли препятствовать наполеоновскому «захождению гвардией», уже начавшей выдвигаться (Молодая гвардия) к Курганной батарее, рейдом Уварова-Платова? Ведь батарея всё равно падёт, а далее не менее чем часовой перерыв, пока французы переведут свои батареи к Горецкому оврагу. В условиях, когда в исполинской схватке с Багратионом – и низкий поклон ему и 2-й армии за это – Бонапарт задействовал весь наличный состав своей армии кроме Гвардии, а у Кутузова остались сверх Гвардейского корпуса ещё 2 пехотных и 4 кавалерийских в Отделе Милорадовича, лучше и весомее для сражения было вообще их придержать даже ценой существенных позиционных потерь, пока Наполеон не пожертвует Гвардией, а тогда делай, что хочешь, и тот же рейд Уварова-Платова становится едва ли не катастрофическим… Вопреки этому Кутузов всё время переводит сражение из разряда беспощадно-решительных в тягуче-неопределённые; иногда преждевременными действиями уведомляя неприятеля, что того ожидает в случае переступления черты, проведённой русским Главнокомандующим. Две армии рвутся вцепиться друг в друга мёртвой хваткой – вместо этого разворачивается чисто русская игра в «поддавки», никому кроме басков в Европе неизвестная; и всё глубже затягивающая в себя и Наполеона.

…О чём он думал тогда на круче Горецкого холма, какое решение итожил, в последний раз в своей жизни снизойдя до тактики, колонн, корпусов, отныне и до смерти предоставляя её другим лицам; на какой уровень восходил? Ведь всё, что он прикажет по минованию этого получаса будет внешне выглядеть как метания перепуганной бабки на кухне, обнаружившей, что горит – эти «пожарные» мероприятия не соответствовали той каталептической закаменелости, в которую он погрузился, что так поразила его адъютантов, и о которой с почтительным удивлением будет вспоминать под закат своих дней один из них, Михайловский-Данилевский… В самой устойчивой «половинчатости» его решений присутствовала какая-то неуклонно разрастающаяся проводимая система, успокаивающая Близких и Армию сознанием «старшой-от знает что делает» даже в отсутствие понимания её смысла…

***

Когда же русские энергично исправили недочеты своей организации боя, усилив его «огневую» данность относительно «ударной» к 15 часа дня, обнаружилась обратная сторона принятого Наполеоном решения – фактически оно было асимметрично боевым возможностям родов войск французской армии. У Наполеона было некоторое преимущество над русской стороной в качественном составе пехоты (90 тыс. старослужащих против 58 тыс. таковых у русских) и серьезное превосходство в кавалерии, при этом в стратегической определяющее (4 корпуса единой массы Мюрата), а в тяжелой ударной просто подавляющее: 6 кирасирских дивизий против 2-х у русских; артиллерия же определенно уступала русской по числу стволов, весу залпа, однотипности материальной части, единообразности организации при равной высокой обученности личного состава, при этом русская артиллерия лучше взаимодействовала с другими родами войск – у французской стороны был больший навык массирования этого средства на поле боя, а ее главнокомандующий – профессиональный артиллерист, быстрее почувствовал «артиллерийскую ноту» событий (тогда как русский главнокомандующий – военный инженер, быстрее и тоньше оценил природные условия местности, куда «строил» войска!) – в общем же французская артиллерия была определенно слабее русской и когда соперничество между ними развертывалась в полную силу, это делалось очевидным, а выбор Наполеона ставил его армию в худшее положение относительно наличных факторов боевой мощи. В итоге французская кавалерия яростно, но зачастую бессмысленно моталась между пехотно– артиллерийскими строями, гибла от русских, не очень помогая своим и к концу боя была разгромлена (по оценке Груши), что имело самые тяжкие последствия – по условиям гигантского театра войны в России именно этот род войск имел особое значение, обретая армии пространство, его наличие имело большую важность нежели сохранение всей доблести Гвардии, но ступив на край Субконтинента Наполеон по прежнему мерил события узко– европейскими мерками, шел по Евразии, как по Голландии. Лучшие условия для использования кавалерии давало все же Левобережье Колочи, разумным в крайности было и выключение её из событий вообще…

Посредственно были использованы и возможности пехоты: стремясь быстро разрушить тактически насыщенный фронт Багратиона, Наполеон сам попал в затруднительное положение со своим предельным усилением ударности атак, их фронт был крайне узок – 300–400 метров на корпус! – прорвавшиеся части сразу оказывались в огневом окаймлении, а 5 линий колонн (50 человек на погонный метр!) представляли совершенно фантастическую мишень и прицельный, «цельный» как говорили в 19 веке, картечный выстрел валил несколько десятков человек сразу.

Исключительная обобщенность замысла реализовывалась через сверхцентрализованное управление исполнением, низводившее других начальников французской армии на роль простых колонновожатых, и когда на пространстве 1,5 километров командовали Даву, Мюрат, Ней, тут уже не присутствовало не только 3-х, но и 1-го маршала, из всех качеств военачальники могли явить только субординацию, храбрость и волю.

В значительной мере преодолев общие неблагополучные последствия дугообразного расположения русской армии и остроумно предоставив русскому командующему в одиночку решать задачу переправы войск на крутобережном участке Колочи, т. е. обратив против него самого сильнейшую сторону выбранной им позиции, и даже получив в рамках правобережья Колочи превосходство в скорости маневра резервами, которые перемещались теперь внутри компактного кругообразного оформления единой группировки, над русскими, вынужденными переводить их по ставшим более длинными в отношении новых французских маршрутов, хордам своей дуги, Наполеон с другой стороны не смог преодолеть ряда особенностей позиции левого фланга противника. Центр русской позиции, перестав быть точкой перелома французского фронта, стал теперь подобием волнолома, о которой терся и замирал левый фланг французов, заставляя их в процессе наступления выгибаться выпуклой дугой, основание которой увязало где-то у Батареи Раевского, а центр, притягивая к себе большую часть сил, устремлялся к Семеновской, при этом возникавшие внутренние противоположные стремления деформировали и разряжали даже густейший французский строй, он делался неровным, сваливался в каких-то частных оформлениях, и в минуте от схватки можно было найти не занятые войсками участки затишья, разраставшиеся при дальнейшем движении в восточном направлении и прямо-таки просившиеся на крайне болезненный отсекающий удар под основание атакующего ядра в южном или юго-западном направлении между Семеновской и Курганной батареей. Утицкий отряд после восстановления своей боевой мощи с прибытием корпуса Багговута, играл роль другого волнолома на котором повисал и прогибался французский фронт. В совокупности они образовывали неопределенно-грозные нависания, поэтому при сохраняющемся управлении и взаимодействии русских войск, ни о каком «неостановимом движении», о котором плачется вся «наполеонониана» от Даву до Кальметта, не приходилось и думать, и после первоначального успеха удара на центр левого фланга противника своим чудовищным оформлением, Наполеон должен был разворачиваться к флангам, чтобы «срезать» эти опасные вклинения, при этом начинать надо было именно с северного, угрожающим балконом зависшего над долиной Колочи и постоянно чреватого прорывом русских к Новой Смоленской дороге, удар по Утицкому отряду, при невозможности перехватить его пути отхода делал его разгром гадательным, и только усугублял эту угрозу отсекающего удара, как заводящий французов еще далее в угол между Семеновским оврагом и закрытыми пространствами вокруг Старой Смоленской дороги. Сражение показало, что не только на одновременное решение задачи центра и флангов на участке боя, но и даже на одновременные развязки фланговых проблем сил не хватает, и против Багговута, сменившего убитого Тучкова, в течении всего боя Наполеон не смог выделить ничего более, кроме посредственного корпуса Понятовского и рядового корпуса Жюно. Имея в совокупности не более 19 тысяч солдат, против 14,5 тыс. отличной русской пехоты (Какие полки! Павловский гренадерский, Санкт-петербургский гренадерский… – в 1813 году будут переведены в гвардию), и 8,5 тыс. ополченцев и казаков, они наступали, когда Багговут отступал, и отступали когда он наступал, и что бы с ними стало, окажись начальником над этим пункт огонь-генерал яркого наступательного стиля, если не Милорадович, то хотя бы Остерман-Толстой, киснувшие почему-то на правом фланге…

Только один военачальник с французской стороны Евгений Богарне исполнил самостоятельную задачу в районе центра Русской позиции, получив распоряжение и успешно осуществив захват батареи Раевского, после того, как 3/4 Русской пехоты полегли под ливнем французских гранат, обрушенных взявшей ее в огневое окаймление французской артиллерией и головокружительного рейда О. Коленкура в тыл позиции. Но этот блестящий тактический успех знаменовал и полный операционный тупик: наличных сил явно не хватало, сражение выливалось в жесточайшие схватки вокруг отдельных пунктов, никакая тактическая изощрённость не могла уже заменить отказа от связывания всей русской линии, правый фланг который без особой ретивости сдваивался к левому, а правым окаймлением поля боя становились огнедышащие батареями, как вулкан, Горки, и у подножия которых в полной готовности к картинно-страшному удару застыли цвет и гордость русской армии, знаменитые полки Гвардейской дивизии – Преображенский и Семеновский, 4 тысячи людей-великанов о которых Фридрих Великий говорил, что кроме того, что убить, их надо еще и свалить; все на том же месте, в ожидании своего часа, постепенно к ним пристраиваются лейб-егеря, подтягиваются 4 полка армейской легкой пехоты, убывают и возвращаются Кавалергарды и Конногвардейцы – ударная группа у Князькова, по временам сокращаясь, сохраняется в течении всего сражения.

Сами по себе приходят в голову сравнения-аналогии, под Ваграмом, столкнувшись с вспыхнувшей доблестью венгерской и австрийской пехоты, Наполеон смог проломиться через нее, только обеспечив общее полуторное превосходство в силах и ценой предельных усилий 3-х дневного сражения – готовясь вступить в бой с превосходящей их по качеству русской пехотой, он почему-то об этом забыл, а Кутузов помнил…

Особенность русского левого фланга задавала уже и саму последовательность действий Наполеона, он не мог даже изменить порядок нанесения ударов, осуществить сначала «частный» на Курганную батарею в центре русской позиции, потом «перспективный», по левому краю, с угрозой захода в тыл 1-й армии, пусть и малореальной, – без предварительного вклинения в русскую позицию и захвата Семеновской, изоляция батареи от поддержки всей армией, огневое окаймление, окружение и как следствие успешный штурм – были совершенно невозможны, т. е. «общее» перекрывалось «частным», разменивалось на него, а не наоборот, а по взятию ее вставали во всей своей грозе и мощи Горки, уже не с одной, а многими батареями и выровнявшийся 6-километровый русский фронт от Горок до Утицкого кургана, полыхавший огнем 500 орудий – и все сначала…

И наконец в полдень Наполеон пережил жестокое потрясение другого рода – выдающийся полководец, идеальный военный квадрат, где «воля равна уму» по определению профессора Российской Императорской Академии Генерального штаба начала века Колюбакина, он очень хорошо понимал смелость своего решения совершенно не связывать правый фланг русских, ни на минуту об этом не забывал и внимательно следил, как противник использует освободившуюся 1-ю армию, будет ли он осуществлять перевод ее войск на фронт 2-й, значительно усиливая его материальными средствами, но в то же время ставящий сложные проблемы управления и взаимодействия – 2 хозяина у одной плиты, каждый со своими сковородками, при том, что один уже расположился и все занял; или всё-таки перенесет действия на левобережье Колочи, придав сражению предельно-активный, в чем-то непредсказуемый характер, где у французской стороны есть серьезные преимущества, особенно массированная конница, но бой решается в конечном итоге и непредвиденным сочетанием людских воль и одержимости живых масс, значение которых в данном случае, при накренившейся обстановке и быстро меняющихся ориентирах будет особенно велико.

Имей своими противниками А.Суворова или эрцгерцога Карла, он вероятно полагал бы в 1-м случае большую долю вероятности мощного русского рывка через Колочу, основанного на наличии самозабвенного порыва войск, выносливости и доблести русской пехоты, том, что живой элемент сражения будет особенно весом, и здесь, у стен Москвы, он пламенеет национальным чувством именно у русских, а более раннее захождение дает русской стороне преимущество организованного навязываемого удара – превосходство же французов в коннице не решающее, она не главный, а второй род войск… Во 2-м случае был более уверен в спокойно-методическом развороте 1-й армии на фронт 2-й. И кажется, само распределение начальников по крыльям – «методист» Барклай на правом, «ударник» Багратион на левом тоже более к тому склоняют, если исключить такую возможность Багратиону, а это и произойдет при главной атаке на него… Но главнокомандующий Кутузов, как полководец представлял для него неразрешённую загадку, в ударной методе «больших батальонов» он не просматривался, его действия в Австрии и Валахии в систему войн государств-микроцефалов Европы, где пространства– крошка, а времени-блошка и бой=сражению=войне не укладывались; эту ограниченность европейской данности он, по неевропейской обширности своего дарования ощущал хорошо, рвался в Азию, говорил «Вот где осталось место великому!», уже становился на пороге ее в Египте – и потерпел крушение, так как был всё тем же европейским обывателем, пропитанным ее представлениями, нормами, предрассудками, вся его глубина-беспомощность понимания Кутузова заключена в одной плоской оценке «старая лиса», как будто судят о злокозненном соседе в околотке, а не о полководце-противнике, с такими оценками не войны выигрывать, а рвать штаны на соседском заборе. В натуре сильной, но примитивной подобное непонимание-непредставление кого-либо в рамках усвоенных ценностей рождает высокомерное пренебрежение, в натурах повелительно-глубоких недоумение уходит в особо скрытную, подсознательно скапливающуюся подозрительность, которая принимает и некоторую обращенность уже и на себя, заставляет придирчиво отслеживать в собственных действиях какой-то изъян – вот ведь как поступает, а не скажи что дурак… Правда, Наполеон явил свой, оригинально 3-й вариант оценки непонятного – смешение двух первых!

…И все же Дунай, две последние кампании ТОГО прямо связаны с ним и почти непрерывными маневрами берегами реки – а как памятно Наполеону чувство невыносимого бессилия, когда с круч южного берега Дуная он смотрел на избиение отряда Мортье и ни чем не мог ему помочь – и с каким злорадством возвращает сейчас этот давнишний урок: на, метись вдоль берега, не Дуная – Колочи, речушки…

…Конечно, там другие масштабы, само операционное направление Ульм – Вена делится на двое великой рекой, но все же как там легко чувствовал себя старый речной лис, привыкший таскать добычу из прибрежных камышей бесчисленных рек русско-турецких войн к которым они и были собственно привязаны: Днепр, Днестр, Буг, Прут, Серет, Дунай, Кубань; ему, Наполеону, дунайское двубережье памятно не только давним Кремсом – близкими, страшными картинами Асперна и Ваграма, первого «правильного» поражения, и ближайшей к Бородино битве-бойне, где есть победитель, но нет униженного побежденного…

Великая река, невместная, неевропейская по своей громадности, она начинает как-то давить Наполеона, он не мог никогда вполне к ней примениться, все его громкие победы связаны только с Верхним Дунаем – Баварским Рейном наоборот – и как распрямлялся, раскрывался там Кутузов, ничего подобного Маршу Маркова к Слободзее Наполеон произвести не смог и это закономерность – Дунай слишком велик для него, обывателя буйствующих ручейков Корсики и умеренно-почтенных речек Франции; Дунай это уже сверх его, это река-море… Он даже не вполне понимает народы, живущие у великой реки, например, венгров, предпочитающих доблестно сражаться с ним под австрийскими знаменами, вместо того чтобы переменить их на французские; тех же австрийцев, которые после ожерелья его побед почему-то не рассыпались по немецки, а сплотились вокруг слизняка-императора и его средне-талантливого полководца… Он как-то не чувствовал «воды» в рамках своего военного дарования и видит ее как средство боя крайне схематично, – как-то, через что надо перепрыгнуть, и тот же эрцгерцог Карл дает ему предметный урок более широкого представления использованием брандеров против переправ у Асперна, едва не положившее конец его завораживающего полета…

Французское наступление началось в 6 часов, вполне определилось в 8, т. е. признаки массового перевода войск должны были вполне проявиться к 10 часам, между тем и в 10 часов французы имели налицо перед собой все те же 3 пехотных корпуса Багратиона и Тучкова, с прибавлением некоторых других войск, которые можно было оценить не более как выдвижение обычных частных поддержек – 3 других русских пехотных корпуса на линии толи заснули, толи к чему-то готовились, отсутствовала Гвардия, не было видно обычно так мозоливших глаза казаков, куда-то подевалась большая часть легкой регулярной кавалерии… Первое крупное перемещение войск от Барклая налево – перевод корпуса Багговута был произведен таким образом, с крайнего правого на крайний левый фланг позиции, что будь оно даже вскрыто, скорее бы озадачило противника, нежели прояснило обстановку… русские как будто не обращают внимание на французскую угрозу в районе Багратионовых флешей – между тем оно оказалось совершенно не замеченным и проявилось только когда Жюно, как медведь пчелами облепленный русскими егерями, выдрался из леса прямо на Багговута около 11 часов.

И в этот момент жесточайшего сцепления воли, желаний, зоркого разума, корсиканской страсти – грохот! пыль!

– Cazak! Cazak!

Рейд Уварова – Платова.

– … русские прорвались!

– … их видят у Беззубова, Войны, Валуево (!?!?)

– … сейчас грянет удар!

Проглядел?!?!

Редчайший случай в его практике – на доли часа Наполеон утратил спокойствие, оставив в разгар сражения командный пункт, устремился к переправам, и это не срыв перенапряженных нервов – бросок на нечто ожидаемое. Его первый приказ, в презрение собственного правила «Перемена в приказах ведет к беспорядку», остановить дивизию Клапареда из Молодой Гвардии, уже двинутую к Курганной батарее; на 1,5 часа приостанавливаются боевые действия, возникает явственная пауза – шум, гром, но нет атак! – слишком дорогая и немедленно выложенная цена за истерики обозников, сколько их уже было, в Египте, Германии, Италии, Испании! Эта готовность мгновенно все остановить, собрать войска, развернуться – прямо свидетельствует, что он постоянно ждал нечто подобное, и видел в нем нечто более серьезное, чем простая диверсия бродячей конницы за флангом – начало «другой» битвы; что опасность своего решения, создающего пусть отражаемую, но реальную угрозу прорыва русского правого фланга на Новую Смоленскую дорогу он знал, и ни на миг не забывал. Любопытно свидетельство Сегюра, вечером 25-го августа (6 сентября), говоря о возможных потерях, император обронил удивившую его фразу «Но у меня 80 тысяч войска – я одержу победу и войду в Москву с 60-ю тысячами», как бы напрочь исключая из расчетов всю Гвардию и Кавалерию, ведь войска было свыше 133 тысяч по перекличке перед сражением – не означала ли эта прорвавшаяся в слова тайна «внутреннего счета» придержки резерва последнего срока, трогать который он запрещал себе даже мысленно в ожидании боя с русскими на Левобережье, признание того, что этот бой может быть не только выбран, но и навязан… Серьезная группировка подвижных и ударных войск так и просматривается: Гвардия (20 тыс.) + 4 корпуса Мюрата (15 тыс.), а всего 15 тысяч отборной пехоты и 20 тысяч лучшей ударной кавалерии (считая вместе с гвардейской), и за ними перевод 1-2-х корпусов по обстановке… но и

«Что значит русский бой удалый

Наш рукопашный бой…»

Как тактическая операция рейд был позорно провален, то что не удалось двумя корпусами разбить слабенькую итальянскую кавалерийскую дивизию Орнано на заморенных конях при одном полку пехоты – и, кстати, пленить или уничтожить лучшего французского военачальника после Наполеона при Бородино Евгения Богарне, тоже бросившегося разбираться с тылами и оказавшегося вместе с Орнано под ударом – всецело на совести Уварова и Платова, единственных русских генералов, не представленных Кутузовым к награде за сражение. Как действие Кутузова, возвращавшее «опасно зашалившегося» Наполеона в рамки его воли совершенно удался, Наполеон закаменел в своем нежелании бросать Гвардию в огонь!

… Этим можно объяснить и мягкое обращение с горе-вояками: на попытку личного объяснения Уварова Кутузов только обронил – Я всё знаю, бог тебя простит, – Платов вообще остерегся показаться ему на глаза.

И в то же время, усиливая ноту непостижимо-загадочного, Кутузов снова замирает – высунулся, пошевелил, что-то прощупал и опять втянулся…

Может этим объясняется странный, нервно-обрывчатый разговор Наполеона с раненым и принесенным к нему героем-стариком генералом Лихачевым, которому он пытался вернуть шпагу и получил отказ принять ее, – с каким-то непонятным напряжённым интересом император-полководец расспрашивал русского воина, как велась последняя война с Турцией, и вроде бы хотел задать другой вопрос – а где сейчас Дунайская армия, не у Маслова ли?

Предельная централизация, хотя и обоснованная для данного случая достаточно жестким внешним общим очертанием единой задачи сокрушения русского левого фланга, не лучшим образом сказалась на деятельности наполеоновских маршалов – к сложным малозаметным особенностям местности они совершенно не применялись, вели бой громадными скученными массами в одной методе, которые переламывались, сминались, неоправданно уплотнялись или опасно разряжались рельефом местности. Как следствие, во французских атаках присутствовала постоянная несбалансированность действий по фронту, они как бы «наваливались» а не «обрушивались», вырождаясь из молниеносного общего прорубающего удара в волнообразное перемещение давления вдоль русской позиции, иногда до полного рассогласования, особенно в моменты нарушения визуальной связи, как это случилось во время 5-й атаки на флеши (около 10 часов – отстал Жюно) и 6-й (11 часов – Понятовский прекратил, Жюно начал, Мюрат слишком залетел с конницей перед колоннами Даву и Нея), что способствовало успеху 7-и (!) русских контратак, проводимых также грубо, но с отличным применением ко времени, срок задержки не более 15–20 минут от прорыва французов на русскую позицию, лишавший их возможности подтянуть артиллерию на занятые пункты и закрепиться там основательно – достижение Багратиона!

Кстати, под Канонадой этих атак рушится еще одна анти-кутузовская или анти-наполеоновская или, если хотите анти-кутузовская через принижение Наполеона версия о «роковом отказе» от глубокого обхода русского левого фланга через леса южнее Старой Смоленской дороги, мысль о котором высказал 24 августа (5 сентября) на военном совете Даву и которая понравилась Веллингтону и восхитила В.Г.Сироткина по его «критичности» к французскому военному гению, от этой идеи отказавшемуся. Помилуйте, сударь, если Жюно днем, в негустом перелеске между Семеновскими флешами и Старой Смоленской дорогой, при вестовой и слуховой связи с полем боя, оказался обложен егерями, сбился с пути, нарушил управление войсками и вышел из 5 километрового перехода с 1,5 часовым (!) опозданием – куда и когда вышел бы Даву с 40-тысячной массой после ночного марша через окраины густых лесов государственных дач и с чем? Можно точно сказать – без чего… Порядка! Артиллерии! Знания обстановки и места куда угораздило забрести! Полный гадательности сроки этого события! – Совокупность этих качеств, даже в отсутствие егерей, казаков, ополченцев обращает регулярную армию в вооруженное скопище, потенциально разгромленную толпу – при том, что отделение таких сил крайне опасно ослабляет армию, ставит ее под угрозу мощного опережающего удара, а русские еще в Смоленском эпизоде показали готовность перехватить такую удачу, не стало только энергии у Барклая-де-Толли ее исполнить во всем блеске раскованного дарования…

В действиях французской стороны наблюдается постоянная рассогласованность участвующих в бою родов войск – так, если русская артиллерия хорошо поддерживала свою пехоту и конницу огнем и даже маневром колесами, вплоть до жертвы собой, то французская оставляла их без огневого обеспечения при русских контр-атаках, так как совершенно не использовалась для подвижного сопровождения войск, что так важно при наступлении, и выдвигалась в занятые пункты только по полному их очищению, с большим опозданием. Она была губительна лишь для площадных целей и малоподвижных строев, в которых, увы, усердствовала русская сторона…

Французская конница постоянно залетала перед пехотой, а не развивала ее успех, моментами даже пыталась выполнять ее задачи, штурмуя в конном строю инженерные сооружения и восстанавливая тактику чуть ли не парфянских катафрактариев. Она поражалась всеми родами войск, всеми видами огня и оружия и растрачивалась чудовищно. Русская конница, действовавшая на контратаках из глубины, через интервалы колонн на отходящую смятую пехоту или атакующую расстроенную огнем конницу, сражалась в условиях своей тактической характеристики, с большим эффектом и умеренными потерями; ее недостатком было отсутствие стратегического массирования, в условиях состоявшегося боя впрочем не очень выразительным, но наличие такого массирования, подобного Общему Кавалерийскому Резерву Мюрата, могло придать сражению иной вид особенно в полдень, когда французская пехота обессилела, ее огонь нарушился, строй утратил устойчивость и непроницаемость.

Общее налаженное взаимодействие всех 3-х родов войск на французской стороне возникало только эпизодически вне преимущественной картины сражения. Исключением такого рода явились действия Евгения Богарнэ, он единственный из французских и русских военачальников начинает сознательно применяться к местности, используя склоны и понижения Семеновского оврага для накапливания войск перед атакой и как укрытие от русского огня, в паузах схваток укладывает пехоту на землю в ямы и воронки, предохраняя от ненужных потерь в бессмысленном молодечестве – он же заложил начало огневому окаймлению Курганной батареи с севера и запада и наконец после полудня, вырвавшись от гусар Уварова, сумел завязать общее взаимодействие войск в этой задаче, организовав одновременное поражение цели огнем с 3-х направлений, охватывающее движение пехоты и согласованный с ним марш-маневр конницы О.Коленкура с замечательным отворотом влево от Семеновской по перелому рельефа с неожиданными «взлетами» и «нырками» на естественных уклонах местности, сбивавшими точку прицеливания артиллерии и направленность атак кавалерии, и выходом в тыл батареи при тактически плотном русском фронте на этом участке оказавшемся не перехваченным ни «огнём» ни «мечом». Это было примечательно.

Вообще на поле боя Багарнэ явился единственным «маршалом» среди прочих наполеоновских «рубак-героев», разумно руководил войсками, экономно расходовал силы пехоты, уводил ее за обратные скаты высот от русского огня при неудачных или неопределенных обстоятельствах, включая в действие элементы пространственного маневрирования, внезапной атакой взял Бородино, означив начало битвы, в течении всего сражения исполнял роль всего левого фланга Великой Армии, одновременно демонстрацией постоянной готовности к наступлению приковывая внимание русского командования к центру, и в 14 часов реализовал ее, взяв с 3-й атаки позицию, сильнейшую Багратионовских флешей.

По совокупности же силы пехоты были исчерпаны к 14 часам, кавалерия избилась к 16, артиллерия обессиливает к 18…

Итак, с 18 часов, т. е. через полсуток после начала сражение перегорало в громе слабеющей канонады, тихом глухом стоне раненых полей, испуганно вившимися и срывавшимися в галоп полупризрачными табунами лошадей без всадников у Семеновского оврага и Курганской батареи.

Что же явил итог?

В 17 часов Наполеон отправился в личную рекогносцировку к позициям, увиденное там было безотрадно:

– русские восстановили всю линию, сверкающую всполохами выстрелов и строями войск от Горок до Утицы, обзор в глубину был невелик, но по согласованности расположений русских масс, равномерной нерасстроенности огня опытный военачальник должен был сразу определить, что система управления войсками, их способность вести эффективный правильный бой не утрачены, интенсивность русского огня свидетельствовала о достаточной тактической плотности боевых порядков (нынешний разброс оценок от 9 до 15 тысяч на 1 км), что гарантировало успех отражения 1-2-х решительных атак; артиллерийская канонада русских вообще настораживала – она была определенно сильнее французской.

– Им мало, всыпьте им ещё! – в этой исторической фразе Наполеона произнесенной тогда, пробивается и мелкое раздражение и серьезное понимание;

– свитские обращают внимание, что раненые русские солдаты стонут реже и тише, чем увечные воины французской армии;

– маршалы наотрез отказываются идти в атаку без усиления, требуют Гвардию…

…под огонь 500 орудий? Идя плотным клином не более 1 км по фронту она привлечет на себя батарейный ад не менее 3 км линии развертывания русской артиллерии т. е. 270–300 орудий и потеряет в момент сближения около четверти своего состава – далее бой с нерасстроенным тактически насыщенным фронтом русской пехоты, и то, чего добились Ней и Даву в 8 атаках за 6 часов боя, превзойти в 1-й?… А русские резервы? – В течении всего дня на линии огня не видно русской Старой Гвардии, Преображенцев и Семёновцев, это сразу же приложить к своим потерям гибель не менее 4-х тысяч «ворчунов» – он помнит русских гвардейцев по Тильзиту, тогда восхищенный их богатырским видом он передал несколько комплектов знаков Ордена Почетного Легиона для награждения нижних чинов Преображенского и Семеновского полков на усмотрение русского командования… С 15 часов опять пропали из видимости казаки Платова…

– …они все с ума посходили кроме Бессьера!

Он замкнется в себе окончательно, когда позднее на его вопрос о трофеях и пленных, подчиненные, помявшись, признаются, что за весь день взято 15 орудий и 1000(!) пленных, которые ругаются и дерутся с конвоирами…

Наполеон мрачен, но только ли определившейся неудачей, незавершенностью результатом приложенных неимоверных усилий? Он что, ждал что русские будут сражаться хуже, чем венгерская пехота под Ваграмом? Не был готов к тому, что бой будет многодневным – после Смоленска? В каких-то сумеречно-возвышенных своих пределах бой «не читался», ни тогда, в 1812 году, ни сегодня, в приближении 200-летия своего юбилея…

Глава 13. Непрочитанный итог…

Давайте признаемся, вступая в сражение Кутузов имел некоторую избыточность боевой мощи относительно поставленных целей, того неприятеля и той обстановки, в которой произошла битва, и что самое настораживающее, об этой избыточности он знал, хотя бы о ее факте: русское командование полагало в приведённой Наполеоном к Бородино армии 180 тыс. человек (К.Ф.Толь), Кутузов по списочному составу французских корпусов, хорошо известному русской стороне благодаря «миссии Чернышева» в Париж в 1811 году, полагал ее в 165 тысяч и этого превосходства в 30–40 тысяч над основным составом своей армии находил недостаточным, основываясь на боевой практике 1800–1810 гг., опыте Ваграма (110 тысяч против 170 тысяч) и Смоленска (120 тыс. Против 165 тыс.), был уверен в своих силах, а ведь Наполеон пришел не в превосходящем, а в равном числе (133–135 тысяч на его 130–140 тысяч боевого ядра) т. е. в действительности перед русским главнокомандующим стояла задача не связывать неприятельское превосходство, а искать применения избыточности своей боевой массы для чисто оборонительного способа действий, обратить ли ее в активные поиски, или сохранить и усилить, спокойно-методически обескровливая неприятеля в первой фазе сражения, а дальше как бог на душу положит, и русская диспозиция, и развивающие ее мероприятия прямо полагают 2-е, вплоть до требования смены войск на линии огня через каждые 2 часа, высказанное Кутузовым 25 августа(6 сентября) при объезде Армии. В течении всей битвы Кутузов был уверенно-спокоен – а почему бы и нет, французский полководец все равно выше головы не прыгнет…

Что должен был испытывать военачальник по концу сражения, где у него были шансы на победу, или явное преобладание над неприятелем, когда в итоге обнаруживается что ему едва ли не надо применяться к своей неудаче; когда оказывается, что ни одно из его действий не дало того, что должно было, обязано дать, не вследствии героизма войск – простого исчисления сил, подтверждаемого тогдашней военной теорией и современной, через полтора века, ее оценкой; когда Багратион дал себя разбить, вместо того чтобы способствовать раздроблению костей неприятеля о силу русской позиции, ввязавшись в бой на пунктах, а не вокруг пунктов; когда Тучков-мямля и Бенигсен-хам разломали остроумный замысел поддержки левого фланга, суливший истребление целого корпуса; когда Платов и Уваров не смогли развернуться в открытом пространстве за левым флангом французов, а ведь всей-то работы было порезвиться среди разбегающихся обозников…? А в итоге от 2-й армии остались только клочья, которые разумно либо отправить в тыл на доукомплектование как «кадр» новых войск, либо расформировать, распределив уцелевших и легкораненых по частям 1-й… А он – доволен! Чем? Что не разбит?

– С такой армией!?

– На такой позиции!?

Давайте огласим, наконец, эту тайну Бородино; ни качество армии, ни сила позиции, ни его дарование как полководца, только что грозно блеснувшее на Дунае и что через несколько дней сверкнет еще ослепительней под Бронницей, не укладываются в этом не странно-ничейном – странно– всеобщем, всем сестрам по серьгам, результате, последний явно ниже своих исходных посылок для русской стороны, а цена его – непропорционально велика…

Еще за несколько дней до сражения Кутузов знает, не может не знать, по урокам Ваграма и Смоленска, что у него запас прочности не менее чем на два дня боя, скорее даже больше, он сам сокращает этот срок, подводит неприятеля сразу к «средней» части в отношении возможностей позиции, отменив полнозвучную «Шевардинскую прелюдию». – и доволен, что к вечеру остался с проблемой «Разобьют – Не разобьют?»

Утром разброс его шансов был между «ничья» и «победа», вечером между «ничья» и «поражение», утром совокупность условий задавала перспективу сражения и на следующий день, вечером ее уже не было – асимметрия потерь ярко выражение упавших на 2-ю армию, поколебала русскую сторону больше нежели их простое числовое выражение – потери Наполеона легли относительно равномерно по корпусам и асимметрично по родам войск, в отношении к личному составу до боя в порядке перечисления кавалерия– инфантерия-артиллерия, поэтому как целое его организация сохранилась лучше.

Неизбежность отхода очевидна, и уже ему-то тем более… а между тем он находился в состоянии приподнятой облегченности, такое впечатление, что Багратион не подвел его под монастырь, а привел на венчание, и неудача 2-й армии развязала руки какому-то иному решению, спал какой-то гнет с души… Уже два столетия сбивает с толку очевидцев, а за ними исследователей это искреннее, непритворное удовлетворение Кутузовым итогами боя 26 августа (7 сентября) – впечатление такое, что этот день принес ему определенно больший успех, нежели полагаемый, он даже вспыхивает и одёргивает Вольцогена, начавшего ему что-то говорить о неудаче, и это при том, что в полдень уже отправлял Дохтурова во 2-ю армию с приказом, смысл которого, продержись пока не сказку отход, запальчиво объявляет об утреннем наступлении, может быть в успокоении других лиц, его видением смысла произошедшего не одаренных. Распирающая его РАДОСТЬ настолько очевидна, что присутствующие, а среди них и такие глубоководные гидры, как Ермолов, начинают верить уже и поясняющим ее СЛОВАМ. Они оба искренни, Вольцоген по обстоятельствам случившегося, Кутузов по тому ЧТО ЗА НИМИ.

А ведь какие-то основания к продолжению сражения существуют и вечером 26 (7), и получивши соответственное распоряжение М. Б. Барклай-де-Толли не удивляется, хотя почел бы разумнее отступить и принимается выполнять его старательно и умело, а это значит, что продолжение боя, не по наитию, «духу» – по основательной европейской учености возможно, в «расчисленном полководце» отсутствовал начисто внешний конформизм к настроениям окружающих лиц, т. е. ресурсы, не только волевые и духовные, но и материальные, позиционные имелись. -

Вот человек, который выиграл вместе с Кутузовым, но ясно, прозрачно, без недоумений и вопросов, свою битву, на своем месте, в своем ранге, окончательно разрешив неприятно-крикливое соперничество с Багратионом, развернутое и разжигаемое последним; дельными предложениями, разумными распоряжениями, явленной твердой волей повернул к себе настроение своей любви-армии, стал близок и дорог ей в этот день – не потерялся, а открылся как военачальник на поле боя, и к концу его занял второе место после Кутузова. Рок сам взвесил и определил итоги соперничества между ним и Багратионом, под Смоленском еще затенявшим «умозрителя-академика» – представленные к Ордену Святого Георгия Победоносца, они получили его в разных классах, Михаил Богданович, как уже имевший 4-й и 3-й класс, получил очередной «армейский», 2-й, а Петр Иванович, имевший «в опережение» 2-й класс за Аустерлиц, получил отсутствующий у него «корпусной» 3-й, среди прочих 14 военачальников; он остался по прежнему старшим по производству, но ореол «преемника Суворова» несколько развеялся, он перешел в разряд «учеников».

А далее, не прошло и 3-х часов, с некоторым недоумением и вероятно даже раздражением, Барклай-де-Толли и Милорадович выстраивавшие войска для боя, получили распоряжение на отход. Почему? – давайте признаемся, мы про это можем только гадать…

Уже после написания этого фрагмента автор узнал, что М.Б.Барклай-де-Толли, вопреки установившегося в отношении этого лица мнения не согласился а возмутился решением М.И. уйти с Бородино, отказывался его выполнять, рвался встретиться с Главнокомандующим, от чего тот уклонился, и велел отход 1 армии, когда с позиций уже ушли Дохтуров и Милорадович; только днём 27го, увидев состояние 2 армии он как-то смирился со случившимся. Ей– же, вопреки каноническому распределению «Войны и Мира» – всё смешалось в доме Облонских…

Есть какая-то заданная закономерность в действиях противостоящих полководцев – они старательно противились тому, что пытались добиться от них окружающие, а за ними и последующие исследователи и биографы, почти «советчики» как-то уж очень непонятливым Наполеону Бонапарту и Михаилу Кутузову.

С вечера 25 авг. (6 сент.) Наполеон делает все чтобы не пустить в дело Гвардию и никак, ни на поле Бородино, ни после не объясняя вразумительно почему, под любым предлогом уклоняется от этого.

С самого начала сражения Кутузов предупреждает свой генералитет об его оборонительном характере, оговаривая в диспозиции наличие путей отхода.

Оба как бы сговорившись, требуют от своих подчиненных строжайше беречь резервы – в битве, решающей судьбы столь многого? Стоило ли одному идти вглубь к вражеской столице, а другому до нее отступать – чтобы демонстрировать бережение резервов, означающее для одного потерю кампании, для другого сдачу столицы?

Вот факт, мелкий, но вследствие своей бытовизны какой-то особо выразительный – вступая в сражение полководцы не отдали совершенно распоряжения на приготовление пищи к концу дня – и это Кутузов, в бытности на Балканах посылавший кашеваров вперед войск за авангардом, чтобы на бивуаках солдат ждал обед, и Наполеон, смотревший на солдат как на машину, заправляемую жирами, крупами, мясом, водкой, без которых она не пойдет. Да собирались ли они давать бой на следующий день вообще?

Генерал Пелле, восхищаясь французским военным гением в то же время отдает должное и русскому Главнокомандующему «Император мог бы погибнуть, если бы сделал хотя бы одну ошибку в присутствии таких неприятелей» – всецело с ним согласен! – в то же время хочу добавить, что Кутузов при Бородино явил странную картину – он обозначил множество угроз Наполеону, но ни одной из них не претворил, он все их видел, но как бы не удосуживался наклониться к открывшимся возможностям. Позволю себе дерзость – любая из них была бы применена тем же Барклаем шире, методичней, ярче для сражения в целом и его итога… Он и переброску войск Справа-Налево провел бы раньше, как то предлагал накануне боя 26(7) и проделал с корпусом Багговута 26-го, и рывок через Колочу осуществил бы напористей, с большим размахом, если не всем отделом Милорадовича, то уж точно с присоединением к Уварову и Платову более весомых сил, может быть корпуса Крейца (драгуны), а по и дивизии Депрерадовича (кирасиры) – тогда конец Богарнэ и резкая приостановка действий перед фронтом 2-й армии, изменение всего вида сражения к пользе русских… если бы он такую возможность увидел, как ее видел Наполеон – Кутузов видел, и проходил мимо, так, слегка покрутив казачьей нагайкой… Ну прямо Обломов, перенесенный с Гороховой улицы на Бородинский простор!

В этом было нечто завораживающее, к чему-то влекущее и что-то заслоняющее, непонятное и потому слепо-страшное.

Присутствие какой-то подспудной опасности постоянно ощущалось Наполеоном, в сущности он все время чувствовал подвох, пытался понять, ждал его реализации через час, день, неделю и держал в преддверии этого часа последнюю толику «больших батальонов» – его объяснения своих действий в совокупности только заявления о предчувствии через названия: новой битвы, новых противников… – ведь он о них ничего не может сказать, потому что ничего не знает!.. Только обозначение через удобопонятные наименования этого ощущения угрозы, предчувствия нахождения в рамках чужого замысла.

Наполеон не допустил ни одной ошибки, видел и отслеживал все побочные результаты своих действий – и в то же время у него должно было накапливаться чувство, по мероприятиям противника, что и тот все это видит, но по неполной ясности его поступков – и что-то ещё… И это нечто он пытался перехватить или от него обезопаситься в пределах обозримого, Бородино – Можайск – Москва… Это не предположение – факт, Наполеон все время ждет чего-то, называя это ощущение ожиданием новой битвы, борьбы за Москву, последнего перелома судьбы Кампании, и к этому придерживает полки, дивизии, Гвардию, Армию… Да, вечером 26(7) он уже беспокоится и об Армии, и не очень ее торопит утром 27(8)… Так странно, нелогично, впрок, он ни до, ни после не предостерегался…

Наполеон в сумятице фактов почувствовал систему, не проникнув в ее смысл и не провидя пути к ее итогу – выход на свое близкое крушение, он почувствовал методизм в хаотизме, но не распознавал его цели. Мы знаем итог, у нас собраны все внешние части события, но внутренняя сторона его не заиграла, обращая данность в организм.

Извольте выслушать – все войны выигрываются и проигрываются заложенным в них смыслом, все они логичны или алогичны в отношении его и завершающий итог – выражение победившего разума, обуздавшего бурю; в его отсутствии ломаются лучшие армии, великие империи, рушатся блистательные судьбы и кусок черепицы и малярийный комар становятся фатальным предопределением, и появляются «задно-разумные» объяснения ученого брата… Если военная сторона событий не прояснена, не схвачена, не облеклась в систему принимаемых мер и действий полководца, следует крах в войне – вопреки Догме Толстова это явили все войны, бывшие до него и случившиеся после него, от Северной до Великой. Соотношение Смысла и Бессмыслицы дает победу над противником, захватившим до 1/2 вашего военно-экономического потенциала (1941 г.) и рушит усилия корпусной группировки войск против 7-10 тысяч уголовного сброда (1994 г.); познающий его полководец либо та «единица», что обращает скопище нулей в миллионные армии, либо тот «нуль», что обнуляет их окончательно. Везде где есть победа – есть система, созданная полководцем, где её нет – есть её отсутствие или разрушение, но сама по себе она порождающее прозрение разума.

Мы признаем великость Кутузова по итогу – но не можем понять его провидения в ведущих к нему действиях. Позвольте, но это и есть признак великого человека, «превышающего» наши возможности, в том числе и возможности постижения; не по доступному, а по непонятному, сверх нашего разумения оцениваются такие люди и победитель из них тот, кто проникнулся в еще более «непонятное» для противника.

Отсутствие смысла или «шатания» вокруг него в действиях Кутузова этих дней имело бы своим результатом падение 2-ой столицы, долгую мучительную кампанию при сохранении армии, а при ее гибели «народную» войну подобную гверилье или более близкому нам по духу Смутному времени с деформациями и едва ли не крушением Государства – мы имеем налицо другое, через 7 недель Наполеон побежит… Смысла предельно обобщенного, в рамках которого допускается и своевольство подчиненных, и их примечательные поиски и неудачные плутни – может быть признаваемые и полезными, как заметающие главное, и прихватываемые иногда даже впрок – на дорожке и верёвочка пригодится, возьмем и верёвочку…

… Они могли лучше видеть потребности минуты, часа, дня – но гигантской кривой его замысла, не умозрительной – реальной, в пространстве, которую он закладывает сейчас и осуществит в ближайшие дни, не видел, и даже не мог вообразить никто – мы ее видим, но также не можем вообразить…, даже как-то стыдимся и стараемся самооправдаться за полководца своими домыслами о его действиях, забыв, что война не окрестности твоего садочка за окном – твой сапог на шее неприятеля, его стекленеющие глаза и вываливающийся язык…

… Она, начавшаяся от нас и вокруг нас, сразу переступает через все прежде бывшее и уже поднимается своими путями, своей страстью – эту войну он только начинает и о начале ее скажет через 5 недель Лористону; ту войну, что пригрезилась и утомила гр. Л.Н. Толстого и что вязко-липкая, смраднодышащая облапит сейчас Наполеона. Сложившийся на европейской паркетине «мера важнее всего» мог ли тот, вступивший в мир иного принципа «ничто не чрезмерно!» убояться ее, коли совершенно не подозревал. Русской Войны он никогда и никак не понял, она не вошла в него далее кошмаром, бунтом подсознательного против дикого раздрая сновидений ума и картин яви, его не поразил, а покоробил а» логизм москвичей предпочёвших обратить в поток и пепел все, нежели малой долей того с ним поделиться, и тем разрушавших основы самое «его» войны. – и также как московский обыватель, тулупник и копеечник, вдруг оттолкнувшись жертвовал в одночасье всем что у него было, домишком, скарбом, кошуркой и поросенком, и освящённо голым уходил в Русь, не так ли его Русский Главнокомандующий снимает сейчас последнее ограждение Русской Войне – Москву, и заголосит она трубно и страшно единую погибель. А встанет срок, ляжет Москва к чему– то другому преградой – а и переступят через нее снова, как то было при Петре, Нем, и не станется ли в начале 3-го тысячелетия…

Глава 14. Французская армия разбилась о Русскую…

Глыбистый русский граф, в утверждении глубины и бесхитростной правдивости народного чувства, и по его оценкам судивший о Бородино, отрицал особую значимость цифр потерь обеих сторон для итогового результата 1/4 на 1/2 или 1/3 на 1/3 от состава армий, как не отражавших вселенского существа спора, что разрешался на Бородинских полях – я вполне с ним согласен, хотя более полагаю за национальным чувством неисповедимую тайну, в отсутствии которой народы растворяются во «все человечестве», а в этой индифферентности итога к его внешним выражениям уже присутствует ее обаяние. В то же время некоторый свет затеняющий или выделяющий утверждаемые положения эти данные могли бы пролить, некоторую объективацию их рангов могли бы произвести…

Увы, это самое больное место. Устойчивая западная цифра 30 тысяч для французской стороны несоизмеримо мала усилиям французских войск и условиям боя, в которых они действовали, она принижает Наполеона как полководца – неиспользование Гвардии в этом случае становится необоснованным проявлением слабости, между тем, в почти разгромных условиях Прейсиш-Эйлау, не имея всей армии под рукой и вынужденной ее собирать ввиду русской позиции, он тем не менее использовал все до последнего солдата и переломил поражение до «ничьей – неудачи», ценой 22–26 тысяч солдат из имевшихся 53 тысяч; в безнадежных условиях Асперна до последнего часа рвался к победе, положив 37 тысяч солдат из наличных 80-ти… потеря 1/4 состава армии при сохранившихся костяках соединений, ни одно из которых, даже в кавалерии, не было утрачено, его бы не остановила. Не совпадает она и с достоверным числом выбывших из строя французских военачальников (49), что было беспримерным в эпоху наполеоновских войн, и в отношении таких же потерь русской стороны (29), при равной доблести высших офицеров обеих армий, и при большей, кстати сказать, степени вовлечения русских военачальников в непосредственные боевые действия – начальник штаба Наполеона маршал Бертье в штыковые атаки не ходил, в то время как Ермолов, таковой при Барклае-де-Толли и Сен-При при Багратионе ходили и были ранены, ни один из 4-х начальников французской артиллерии впереди пехотных строев в битву не бросался, в то время как русский начарт Кутайсов ринулся и растворился в ней бесследно (…и потеря этого изумительно одаренного 26-летнего генерала по настоящее время еще не вполне оценена, при «артиллерийском» характере Бородино она вровень утрате Багратиона).

Полагая потери комсостава в равных пропорциях к остальному составу войск с обеих сторон и отбрасывая «генерал-кофишенков», «генерал– оберегермейстеров», и «генерал-обершталмейстеров» наполеоновского двора и учитывая большую «генеральскую плотность» французской армии (42 дивизии и командования) против русской (30 дивизий и командований), т. е. в 1,4 раза, при равенстве потерь мы должны были бы получить на 29 русских пораженных военачальника 41-го французского, выведенного из строя, против наличных 49, т. е. наполеоновская армия в целом понесла равные или несколько большие потери (на 10–15 %) в отношении русской. Об этом же свидетельствуют и данные по пленным – 1000 человек и 13 орудий захваченных русской стороной и 1000 человек и 15 орудий французской.

Захват обороняющимися русскими 13 орудий им в серьезный плюс.

Захват наступающими французами 15 неподвижных орудий инженерных сооружений естественен и только.

Равенство в числе пленных плюс русской стороне – наступающие французы должны были захватить больше.

Таким образом, если исходить из ведомости потерь по Главной Армии русских (совокупных 1-й и 2-й) – 38506 человек, то Наполеон потерял от 38 тыс. до 44 тыс. солдат и офицеров, а если основываться на мнении Н. Троицкого, что это потери только линейных войск, без ополчения и казаков, составлявших ¼ армии (какой? – ополченцы были в основном при обозе, инженерной и санитарной части), т. е. русские потери составили 45,5 тыс. человек, а французские соответственно от 45 тыс. до 55 тыс.

Сразу выскажу сомнение в последнем ряде цифр. Казаки в битве участвовали мало и плохо, ополченцы привлекались только в районе Утицы, не более 7 тыс. человек, участвовали кажется в одной атаке, в основном же для охраны тыла, поэтому потери тех и других невелики, и не увеличивают общей цифры русских потерь более 40 тысяч, т. е. не поднимают наполеоновских потерь сверх 44–46 тысяч.

Н. Троицкий, в обаянии «европейского объективизма», ссылается далее на результаты изысканий инспектора Главного штаба «Великой армии» борона П. Денье, который определил потери французской стороны в 28086 человек – превосходная точность для армии, сгинувшей вместе со всеми документами между Москвой и Студёнкой – что ж я сошлюсь на Господа Бога, который установил основные числовые соотношения во Вселенной и поддерживает их всей мощью своей, и назову другую цифру 40–46 тысяч.

Простое равенство пропорций 10/39 = 6/23 т. е. 230=234, где в числителе число убитых генералов с той и другой стороны, а в знаменателе число раненых соответственно свидетельствует, что Вседержитель не склонен их нарушать.

Кстати, присутствующая у Троицкого иная статистика тоже обращает к этой цифре: в октябре, покидая, сытую, пьяную и теплую Москву, Наполеон вывел из нее 114-тысячную массу; отбрасывая нестроевые части, которых в счет войск у Бородино не принимали, – перекличка 21 авг. (2 сен.) осуществлялась только по линейным частям, – т. е. 12 тыс. человек, и исключая дивизии Пино и Делаборда (13 тыс.), которые подошли после сражения, получаем, что состав наполеоновской армии сократился после Бородино с 133–135 тысяч до 89 тыс. т. е. на 44–46 тысяч.

Да, потери в первый день битвы 1/3 наличного состава могли заколебать и Наполеона. Хотя, повторяю, в отношении итогов боя спор не принципиален, а амбициозен, в конце концов цена Дня Ватерлоо определилась 25 тысячами – здесь 28 тысяч, убедительно и так. Спор отсутствовал бы, или имел академический, внутри темы, характер, если в нем не просматривалась все та же скудоумно-торгашеская западноевропейская метода опошления неповторимого «исчислением однородностей», низводящая французского военного гения до уровня англо-саксонского лавочника, ввечеру подводящего итоги по сальдо бухгалтерии, а в ее отечественном клопино– интеллегентском варианте начинающая высасывать полнокровие исторического и стругать пространство непомерного до евро-сводимого, плоско-датского.

В 20 часов французская армия начнет отход на исходные позиции, оставляя все что было взято такой неслыханной ценой – Батарею, Семеновскую, Флеши – не хотели спать на костях? – а простое соображение, что завтра опять прийдется идти-прорываться через эти пункты, и – простите, как вы планируете начать сражение, если артиллерия не заняла позиции против отодвинутого русского фронта, а прежде чем ее выдвинуть туда, их еще надо инженерно обустроить, обеспечить боезапасом, провести пристрелку по секторам – и это долгая работа, в канун 26(7) ей занимались целый день…

До 24 часов войска держали в повышенной готовности, даже как бы от чего– то оберегались, запрещали разводить костры под начавшимся редким дождём в быстро остужающих сумерках – на дворе сентябрь… Чего-то ждали?

Нападения?

Приказа?

Читая мемуары рядовых участников событий с французской стороны, не оставляет ощущение, что «низы» ещё «не отстали» от сражения, а «верхи» как-то не очень их в том укрепляют. Такое впечатление, что боевой дух армии не «возвышали», а «дожигали»: ночь войска провели нервно, Старую гвардию поострили четырёхугольником вокруг Ставки и она продремала стоя до утра, опираясь на штыки в ожидании диверсий казаков.

Солдаты линейных частей ночевали без пищи, зачастую без воды – по Колоче змеились багровые полосы, даже лошади храпели и отказывались пить…

Конница утратилась как род войск не только по неслыханным потерям в личном составе, но по ещё более страшному истреблению строевых лошадей; она «гарцевала на палашах»…

Артиллерия испытывала острейший недостаток всех выстрелов, кроме картечных; совершенно не было гранат. Была израсходована большая часть возимого боекомплект(90 тысяч выстрелов из 130). Её потери оказались неожиданно велики и, даже захватив и включив в состав 156 орудий Московского арсенала, Наполеон не смог восстановить её состава кануна сражения (587ор.), а лишь приблизился к нему(569 ор.)…

Никаких распоряжений, никаких приуготовлений на следующий день сделано не было – утром тысячи солдат ринутся на поля, будут рыться в ранцах убитых, искать сухарей…

Скажите, совокупность этих фактов не убедила вас, что утром продолжения боя не последует? – Меня кажется убеждает… Не мог Наполеон ввязаться в сражение, в разгар которого его артиллерия прекратит огонь, раскрыв картину полной невозможности продолжения боя Великой Армией ликующему неприятелю, таких сражений он просто не начинал, вы его с кем-то путаете, скорее всего с Адольфом Николаевичем… Более того, даже подход свежих дивизий Делаборда и Пино не облегчал положения – ближайшие артиллерийские парки были израсходованы полностью, оставались только дальние смоленские базы… Решиться на полурукопашный бой личным оружием против пехоты, конницы, артиллерии врага? А кровавые каша человечины паперти церкви Святого Роха, в которые он обратил посредством пушек 20 тысяч мятежников в 1797 году в Париже, решившихся на таковой!?

И в понимании этого не начинает ли Наполеон искать отходных путей, нагоняя страхи на ещё распалённую армию, поворачивая конрверзами недалёких маршалов – а сообразительные, почувствовав настроение кумира, уже бросаются ему на помощь, изъявляя готовность разделить груз, принять на себя вину непопулярного первого слова, например Бессьер, которому тоже не нравятся обстоятельства боя, вдруг выдвинувший удивительное для капитана вольных стрелков 1791 года обоснование невмешательства гвардии в бой – это не её задача, она создана для охранения особы императора. Эта Поразительная Ложь умницы и храбреца, бесчисленное количество раз возглавлявшего Гвардию на острие решающих атак, прозвучала как оглашение, что есть нечто важнее успеха Армии, Победоносного завершения кампании – как предложение моста назад…

Равные или меньшие потери русской стороны легли худшими последствиями – 2-я армия была обращена в лохмотья: в ней были разрушены организующие компоненты, и в целом как боевая сила она была утрачена. В то же время возможности для продолжения боя сохранялись: русские войска в любой момент могли беспрепятственно свернуться в колонны и уйти с позиции – самая опасная часть французской военной организации в условиях движения, кавалерия лежала во рвах у Семеновских Высот и Курганной батареи; были и скрытые незадействованные резервы: Старая гвардия (4 тыс.), егерские полки правого фланга (6 тыс.), казачьи и легкая конница (8 тыс.), т. е. около 20 тыс. регулярного и организованного войска. Ссылка Троицкого на рапорт Кутузова и записку Барклая-де-Толли их наличие отвергающие неосновательна – утверждением о задействовании всех войск Первый оправдывал свой отход к Москве; Второй покрывал бессмысленную гибель многих солдат и офицеров Гвардии, особенно 600 великанов Петровской Бригады, горделиво простоявших весь день на указанном им месте в чрезмерной близости к фронту и поражаемых не только пушечными выстрелами но и излётными пулями – выпороть бы русских военачальников, от гвардейских Розена, Лаврова до Наивысших за такую растрату жертвенной доблести войск. Наконец, если Троицкий так настаивает, во всяком случае на канун битвы, имелось 20–25 тыс. ополченцев, которые за ночь обзавелись ружьями вместо пик из обилия разбросанного по полям оружия и во вторых линиях могли явить ярость равноценного штыкового боя «скопом» при условии прикрытия их от артиллерийского обстрела и налетов конницы, что вроде бы было возможно…

Огнеприпасов в парках сохранилось достаточно. При расходе за день боя 60 тыс. выстрелов оставалось еще более 80 тыс., в необходимых количествах по всем классам… На подходе было ещё 28 тысяч выстрелов, спешно отправленных Ростопчиным из Московского Арсенала, которые должны были прийти на следующий день…

Если неприкосновенность Москвы в размышлениях Главнокомандующего была свята как целомудренность дева Марии – бой следовало продолжать! И ведь что особенно любопытно – Кутузов, эта бездна всё в себя вбиравшая, о критическом положении противника догадывался, едва ли не знал, его замечание в записке М. Б. Барклаю-де-Толли на продолжение сражения содержит слова, что по жестокости боя атакующий неприятель должен понести потери во всяком случае не менее обороняющейся русской стороны – стоило ли тогда отступать не дав этому проясниться вполне и всему свету, оставшись в пристойно-оборонительном положении на открытой, легко покидаемой назад позиции Горки – Утица. Да-да, Утица, которую французы тоже оставили, убрав и это сугубо-военное оправдание кутузовскому отходу: «смятый левый фланг». И продемонстрировав «победу», уже не в нравственном – в материально-политическом, амбициозно-личном плане, достойно удалиться, разразившись убедительно-возмущенными разоблачениями обманов Горчакова-1, плутен Ф. Ростопчина, нерасторопности Н. Салтыкова, умалчивая, но тем особо выделяя двоемысленность Александра – и всего-то постоять до выстрелов, что прогремят не ранее за полдень, он что, не знает, что противник отодвинулся до Шевардино, на 4 километра, и не имеет даже оформленных артиллерийских позиций на линии фронта?

Кутузов явно и крупно подыгрывал Наполеону своим отходом, извлекая того из мучительно-патового положения, и заигрывал его дальше и дальше… мог ли тот не пойти ему вслед, это было еще более невыносимо, нежели не атаковать, если Кутузов останется, это значило восстать против всего, в том числе и РАЗУМА, отлаженного, смазанного, несмущённо-европейского; продемонстрировать самое презренное – слабость и глупость; восстать против всколыхнувшегося настроения армии по одному предчувствию…

В сумерках, до рассвета, русская армия уйдет с Бородино – Наполеон ей мешать не будет, потому что уже не в силах; в полдень он выступит за ней т. к. не следовать за ней он тоже уже не может.

Итак, что мы имеем кроме того, что вечером Кутузов был явно доволен, а Наполеон мрачен, какой итог положат себе на душу две армии, одна из которых утром ушла с поля боя, другая на нём осталась? Какое БЛЕСТЯЩЕЕ поражение, какая страшная ПОБЕДА, и разум обеих наций примется бороться с несуразицей словосочетаний, сокращая их до БЛЕСТЯЩЕГО и ПОБЕДЫ, а раздраженные противники по прежнему будут идти-рваться друг за другом.

Не в этом ли цель всех действий Кутузова, на поле боя давшего свободу и Наполеону и своим помощникам, пусть позабавятся – пусть один атакует и так и там, где ему улыбнется, пусть проявит свои качества несравненного тактика, а вы, бравые, уж поколотите его всласть, нигде не остановлю, а и сам адъютантиков туда-сюда погоняю – но только один раз шевельнулся удав, когда сбился строй 2-ой армии и разом, на 2 часа, пустяшным рейдом, переломил все расчеты Наполеона, явил свою волю и – опять свернулся…

Но только ли? – А само Бородино в целом?

Уже в середине августа сильнейшие сомнения терзали Наполеона, 20-го он заявляет приближённым, что если погода через два дня не улучшится – шли полосой мелкие дожди – наступление прекращается, армия поворачивает к Смоленску.

Было ли неизбежно Бородинское сражение и всё за ним воспоследовавшее, если его судьба колебалась уже и летним дождичком в засушливую пору?

И Наполеон ли его востребовал, или Кутузов почти навязал, сразу заметив перемену в настроении неприятеля, переставшего давить на арьергард и принявшегося усиленно обустраивать бивуаки инженерными сооружениями – о чём напишет особо 23-го?

И не сделает попытки простым маневрированием, демонстрацией уклонения от схватки, убедить неприятеля «уйти с миром»…

Глава 15. …Он хорошо знал своё Племя!

Планировал ли Кутузов новое сражение? Почему бы и нет… – Вот если Лобанов-Ростовский приведет 15 полков – Только их у него нет…

– Вот если Клейнмихель подойдет с 3-мя полками – Вряд ли он подойдет…

– Вот только Ростопчин выдвинет – Сколько он писал? 75 тысяч? – Ничего у него нет!

Старого лиса обманывают, а он старательно обманывается – Ах-ти, ребятушки, шибчей, шибчей, а я уж раззужусь!

Он, многократно создававший новые соединения для Потемкина, Долгорукова, Суворова и обнаруживший к тому особое дарование, созидатель целого рода войск в России – легкой егерской пехоты, трижды формировавший полные армии: для себя в 1804, для Бенигсена в 1806, для Прозоровского в 1809, верит в то что за 3–4 месяца можно обломать корявого мужика в егеря-мушкетера-гренадера, собрать, составить, сколотить из вооруженных скопищ полки-дивизии-корпуса? – Да вы его удивительней барона Мюнхаузена полагаете, тот хоть врал, этот верит…

Полноте, породненный со всем цветом русских дворянских родов, перечисляю по алфавиту – Аксаковы, Бутурлины, Воронцовы, Каменские… до Челядниных – он, светлейший князь, свой человек, не в кабинетах, за столами у Управляющего Военным Министерством А. Горчакова 1-го, Председателя Комитета Министров Н.Салтыкова, старейшина в роде екатерининских генералов, которому писали, в дружелюбии, приязни, но и по истово-служебному правилу «отмечаться» Ланжерон, Тормасов, Гудович– младший, Марков, Эссен – он уже по одной корпоративной солидарности мог узнать все, что пожелал. Он, выражавший их государственную волю, был неслыханно осведомлен обо всем, что делалось в стране и обществе, и если в чем-то обнаруживал незнание, значит в этом себе потворствовал.

Русское общество испытывало ощущение победы от самого факта равенства борьбы – треснуло проклятое яйцо! – Александр должен был ему уступать, Кутузов объявлен победителем (в национально-нравственном и лично– политическом плане так и есть), возведен в фельдмаршальство (без награды – как бы «в старшинство»), теперь надо победить в войне, и руки у него развязаны небывало… Пусть только помогут: Александр, Ростопчин, Чичагов – все… Пусть повяжут себя пустыми обещаниями, обкладывающими обманами, самоуспокоенной обязующей болтовней, пусть наговорят, а лучше напишут, а мы потихонечку, полегонечку им и поможем, где промолвим от себя, где за них, а где и в простоте душевной; он уже может слушаться их в том, что считает нужным и лепить частями с тем, что полагает сам – и кто там разберет, отчего так выходит, вроде бы все как лучше, а вышло как есть и при том, что старик-фельдмаршал где-то что-то о том и говорил:

– Здорово, кума!

– Спасибо, я сама.

– Да ты глуха?

– Купила петуха.

– Ну так прощай!

– Зайду и на чай.

Краткое письмецо, частная записка, отправленная еще до битвы в Рязанскую губернию родственнице с настоятельным указанием отъехать свидетельствует, что для него Москва уже была обречена, второе сражение он не планировал, надо было провести мимо него армию. Пусть поприкладываются к местности, помечутся в ожидании обещанного, пусть внутренне уже обвыкнутся с мыслью о неизбежном – его не страшит формальное несогласие, ему достаточно и отчужденной исполнительности в проведении того небывалого решения, которое он определил. А бумажки, слезницы, вопрошания, недоумения напишем, все соблюдем, и волкам сыть и овцам жить – все по вашему а к итогу наш шиш! Да спасибо скажите, дураки, что вам играл – подыгрывал, да свою думу думал, тогда покрывал, а сейчас и сами за меня спрячетесь, ну-ка, шибче! Да не мешать!

Кутузов возвращал все заявленное его авторам в логически завершенной, грандиозно-бытийственной форме – Ростопчин кричал о поголовном вооружении сословий – вооружай! Когда как не сейчас – становись с Иверской в руках и Стотысячной Черной Сотней – вооружившейся вчерашней и завтрашней дворней!.. Александр носится с мыслью об Испании – вот она, Смоленско-Владимирская, Тверско-Калужская! Вот он час Сарагосы и Тарагоны, вот она возбухающая рана, что прорвется гноем и кровью всего, что было… Страшно стало?! Так молчите-кричите, но не мешайте, то что я задумал ужасно, но в сравнении с тем, что наговорили вы – только цветочки.

Кутузов являл им картины их бредней и прикрывал своими, страшноватыми, но после них уже не такими умопомрачительными тем более, что выбора уже не было – старик не давал времени одуматься и видел далее чем они, оставалось безропотно ему следовать.

Вот замечательное предвидение, одну сторону которого так засветили, что она ослепляет и в отношении другой. В бегущие часы перед битвой Кутузов принимает Д. В. Давыдова, с живейшим одобрением выслушивает его горячечное желание ринуться на тылы неприятеля, как гверильясы в Пиренеях и майор Шилль в Германии и дает ему не то, что тот полагал – заверение в одобрении с обещанием вернуться к счастливой мысли после сражения – немедленное распоряжение на исполнение, много дать сейчас не могу, батальончик гусар да полчёк казаков, эх, надо бы тысчёнки две…

Что это – провидение одной военной стороны дела? Малая война – долгая, день – неделя там значат немного, а три сотни войска у рачительного хозяина на тот срок всегда сгодятся, особенно в канун сражения генерального!

Разжигание войны народной? Ее лучше пробудить символической раздачей толики оружия, между тем Кутузов определенно оружие собирал, в крайности уничтожал, и этого требовал от Ростопчина, но не раздавал, кроме как выдач создаваемому и руководимому лучшей традиционно служилой частью дворянства ополчению.

Нет, это предвидение неизбежности народной войны, имеющей характер восстания против поражения, т. е. прямо против захватчиков и косвенно против уступившего им Государства, его Строя и Верхов. В ее канун он вводит в клокочущую стихию стальные спицы контроля, армейские партизанские отряды; храбро-беспощадный А. Фигнер, прямой генетический предшественник Пестеля, с неумолимой жестокостью будет вводить в «рамки» разметавшуюся стихию народной войны, если она наклонится в социальную, и своим присутствием гасит, остужает ее искры, направляет их вверх и в стороны, препятствует рассыпаться по земле, лечь на торф старой ненависти – как беспощадно стал бы расстреливать и вешать нынешний юный прапорщик, изготовляющийся к Бородинскому бою, через 14 лет «главный злодей вне рангов и состояний» тех же мужиков, если они возмутятся против его расписаной постной республики. Даже рыцарски-отходчивый Денис Давыдов перепорол целую деревню, крестьяне которой попытались разделить добро бежавшего барина, как, впрочем, и Николай Ростов… Это было важно, крайне важно, важнее Бородино! И именно в тот момент, когда если «пугач-войну» не перехватить, пойдет сама – если судьбу Москвы уже взвесили… Ведь он шел по самому краю пропасти, падение столицы вызвало явственные деформации всего сословно-государственного корабля – и уже устрашённый ими архиепископ Могилевский и Витебский Варлаам начинал приводить свою паству к присяге «Императору французскому и Королю Италианскому Великому Наполеону».

Ох как далеко видел удав-орёл, насколько он возвышался до невозможности рассмотреть, охватить взглядом, до растворения в облаках, насколько он глубже и современников и сторонних наблюдателей, которые 200 лет принижают и обтёсывают его в куклу, тюфяк, дедушку-домового, клюквенного спасителя отечества – как далеко он забрасывал свой единственный глаз…

– Единственный?!?!?!

Обманул! Обманул! Как мальчишку обманул! Как котенка ткнул носом, прямо хоть выбрасывай красивый пассаж о демонической раздвоенности его лица – оказывается Алуштинская пуля, пройдя через глазницу, все же миновала глазное яблоко, глаз сохранился и Михаил Илларионович мог даже им читать только быстро утомлялся и потому иногда покрывал темной повязкой, но перед фронтом, в официальной обстановке перед императором носил ее всегда, как бы обличаясь живым памятником-ветераном (и театралом-с), перед дамами, как мадам де Сталь, никогда, обвораживая их обволакивающей ласковостью. Кажется поэтому он в солдатском фальклоре всегда одноглаз, а в портретистике без повязки, хотя глаз означен неживым…

Тьфу, свинья вы Михаил Илларионович! Благо бы Александра, Наполеона, Ермолова, Мадам де Сталь, так, походя через 200 лет разыграть какого-то штафирку, бумажного червя. Ну не стыдно ли, не скучно, ведь уже 67… тьфу!! – 254 года! Креста на вас нет!

Хоть все заново!

Знаете, что мне хочется больше всего сделать – дернуть вас за торчащий нос!

Ладно, оставлю все как есть, что я, умней Наполеона, чувствительней мадам де Сталь, начитанней Евгения Викторовича Тарле – тоже ведь пассажировал вашей «одноглазостью»…

Признаюсь, этот крючёк-живинка в деле сейчас мне даже нравится, но как мне было неуютно пару дней назад, когда узнал из Балязина про эту подробность кутузовской повязки…

И опять сомнения – вот официальный прижизненный портрет для галереи кавалеров ордена Святого Георгия – правый глаз старательно прописан как вставной…

Да что там глаз, какая-то странная мистификация происходит уже и частями его тела, они тоже начинают множиться – скажите, где похоронено сердце Кутузова? – весь 19 век был уверен, что оно замуровано в сосуде под основанием памятника, воздвинутого в Брунцлау, как оставленного неразделённо с доведенной им сюда армией – и кроме того очень обязуя романтично-сентиментальных немцев эпохи STORM UND DRANK на совместное продолжение войны! – век 20-ый прозаически уверен в его пребывании в том же сосуде в гробнице Казанского собора – SiS!

Портрет М.И. Кутузова в 1811 г. Гравюра Ф. Боллингера с оригинала К. Розенштеттера. Признается наиболее достоверным изображением полководца.

Это подталкивает меня коснуться еще одной стороны бесчисленных отношений Михаила Илларионовича; читая написанное им самим или списанное с его слов, невольно обращаешь внимание на разнообразие его языка, тут все переливы словесной парчи 18-го века – угрюмословие Тредиаковского, заздравие Державина, просвещающая октава Ломоносова, экивоки-подколы Фонвизина. Он звенит в обращениях к армии «Вам ли бояться их, Сыны Севера!», основательно тяжелодумствует с генералитетом, покойно-долго обстоятельствует с дворянством, дерюжничает с близко-верными «Ступай куда хочешь – только с глаз долой!» – ко всякому свой язык, естественный, сразу обращаемый в зримую образность лиц, в равносогласованность планов ситуации.

А вот от бумаг, обращений, отношений к Александру 1-му веет какой-то неустойчивостью, неслагаемостью… Александру, воспитанному в стиле и слоге конца 18 века, десятилетий Лессинга, Гете, Радищева, гладкой ясности классицизма он пишет языком едва ли не Хераского, это племянник-то первого переводчика Вольтера в России!

Что бы вы почуствовали, если бы к вам, пропитанным мочесловием «МК» обратились со словами:

– Ты же, друг мой, который знал и любил меня в так называемые счастливые лета моей жизни, который я уверен сохранил и поднесь истинную ко мне дружбу, хотя она со времени нашей разлуки ничем не могла измениться, ты имеешь полное право на всю мою доверенность

из письма1826 года

– Что_тебе_надо?! Что_это_значит?!

Между тем Кутузов писал так Александру постоянно, в слонообозримости оборотов и размазывании изъявлений; каким он вставал из этих бумаг – живое ископаемое, талантливо-лживая екатерининская, да нет, елизаветинская сволочь, «то царь – то раб», поползающий вокруг своего бога-болвана императора – и это Александру, сложившейся двойственности царя-республиканца, рефлексионеру и оттеночнику?

Что должен был испытывать при их чтении Александр, самодовольство что так низкопоклонно хвалят или раздражение, что так мелко, дешево ценят, так грубо льстят: Александр – воспитанник Лагарпа, Александр – ведущий политик Европы, Александр – глуховатым ухом сразу прослышавший звонкую ноту шалопая Пушкина? В этом была явная нестерпимая фальш, которую Александр не мог остановить – все выглядело как причуды старика, обращающегося из века минувшего в век нынешний, и почему-то поддерживалось Кутузовым, что, завзятый театрал не видел, что публика– император его постановки «не принимают»? И тем не менее продолжал этот изнуряющий зрителя наигрыш, более того, усиливал его до гротеска в моменты встреч, на виду у общества; Он, поразивший своим гражданским достоинством европейца Лористона настолько, что тот почувствовал себя Дариевым Сатрапом в лагере Мильтиада – обращался на них в слюноточивое пресмыкающееся, елейного лакея, мизинную тварь…

Как же богато для размышлений выглядит свидание царя и полководца в Вильне в декабре 1812 г.: просвещённый властитель в элегическом забытье от личины «государя» стремится на встречу с гражданином-героем, и что выходит? – Медвежистый пыхтящий старик-придворный брякается на колени, повергая пару случившихся к тому сроку знамен к стопам обожаемого монарха, одни приближенные отворачиваются, не в силах сдержать слезы умиления: старики, и, холуи, сентименталы, непонятно кто —, другие прячут глаза, боясь проявить смех или стыд татаро-московщиной, кого? Царя? Старого дурака? – Обоих!

Александр в мгновенной потерянности, что делать? Поднять за плечи? Опуститься рядом (на ревматично-больных с сухими мозолями ногах)? Плюнуть и выбежать вон? – Все вместе!

И ответствовать соответственно – старик чудит, что сделаешь – с любезной улыбкой согласиться, что скажет, удовлетворить, что просит, и поскорее избавиться, радуясь что не видит Европа, которую собрался освобождать, для чего необходимо этакое мягко-республиканское…

… И не соваться в кутузовские дела, чтобы опять не попасть впросак. Почему-то окружающие видят достойное к себе обращение, хвалят ум и такт, и вроде бы дела о том же говорят – а вот он, царь, встречает выставляемую фальш, раздетое двоемыслие, топорное низкопоклонство, от которых хочется кинуться бежать со всех ног. А может это особо тонкая насмешка, сознательное третирование-отстранение от замышляемых дел?

Один раз, под Аустерлицем, Кутузов возражал Александру на словах и попустительствовал на деле – теперь он со всем согласен, а действует… А знаете, в этом не найдешь закономерности, он поступает и так и этак, а получается трояко, к чему он всегда готов!

Пока же первый итог Бородино – Кутузов стал для Александра недосягаем. Когда после оставления и пожара Москвы тот созывает совещание высших сановников империи, они, зубры самодержавия и столбового дворянства, пренебрегают явно выраженным высочайшим неудовольствием за сдачу без боя 2-ой столицы и высказывают в своем отношении только сожаление, что поздно о том узнали.

– Михайло Ларионыч, уж коли положишь спалить Санкт-Петербург – не затруднись, уважь сообщением…

К спальне царя как бы приблизили караул – не мешай!

…Только что он завершил самое загадочное сражение отечественной истории, которое приуготовил таким Наполеону, а как оказалось и для потомков и национальных историографии; уже были великие судьбоносные битвы-побоища, Ледовое, Мамаево, и еще будут сверх того – Севастополь, Сталинград, но о них мы не спорим, а славим, они наши и в доступности смысла – Бородино все тайна, оно полуоборот Света и Тьмы, Видимого и Заслеплённого, как лицо Кутузова на портретах; вдохновение, увлекающее за край…

А пока крепкий обрубистый Дохтуров говорит о потерях армии, о сбитом и завернутом фланге, тянется узнать скрытно-особое картинно-раненый Ермолов, шелестит бумагами К.Ф. Толь.

– Я взял намерение отступить 6 верст, что будет за Можайском и, собрав расстроенные баталией войска…

За пределами обозрений наших споров, вне простой логичности лежит подоснова этого решения, оно не сводимо и не может быть сведено к наличию одних военных факторов. Набирая вес по мере удаления от событий по пространству и времени, по уходу из жизни их участников, испытавших странное чувство облегчения, еще не победы, но преодоления перевала к победе, после 12 часов получения и нанесения ран и потому знавших, что не ими, их борьбой, мерой их доблести оно определялось – оценка А. Ермолова «французская армия разбилась о русскую», признание Наполеона «русские стяжали право остаться непобедимыми» – утверждалась, нарастала идея об ожидаемых резервах, об отложенном ударе, но это же прозрачная ясность петровского кристалла – Полтава… Или где же это ещё было – весь день бой, перемещение на сотни метров, какие-то сожженные или скорее разломанные деревни… фермы! фермы! Угумон и Ле-э-Сент – Ватерлоо! Прибытие Блюхера – совокупный финал! Как все просто – это расчеты Барклая, Бенигсена, Дохтурова, любого представителя генеральского племени, полагающего войну выпавшим количеством драчек и что там на них станется, оттого и ползет она Столетняя, Тридцатилетняя, Семилетняя – но не Кутузова, точнее они могут быть только частью его расчетов, но уже до Бородино они обратились прикрытием их, таким незначительным самим по себе, что он предоставил Михаилу Богдановичу аналитично, точно, безупречно показать их необоснованность для Москвы на совете в Филях. Этот крайне привлекательный военачальник пребывал еще в них – Кутузов держал их как подогретое вино для бивуачных умов и языков, чтобы преждевременно не насторожились, куда так частят его дивные мягкие сапоги.

Через три недели, оскорбленный, в честном возмущении против Главнокомандующего, тот покинет Армию, уедет в Эстляндию – чем он мог помешать Кутузову?

– Зависть? – его слава неизмеримо выше, она уже стала истерично-уличной…

– Опасение подвохов, интриг? Смешно! – в отстранении чести, происхождения, взглядов он был выше и далече всего этого… Ермолова, конспирировавшего против всех начальников, главу-вдохновителя «русской партии», терпел и поднимал – Барклая-де-Толли, вне партий, выжил.

Прямые соображения: его возраст, состояние здоровья, нечаемые случайности войны требовали дельного заместителя-восприемника и кроме как Барклая искать было вроде бы некого, ведь сам, сам доверил ему строить войска вечером 26 (7) на Бородинском поле – почему-то держал посредственно-жесткого наемника-кондотьера Бенигсена, то удалял, то приближал, но его…

Два Михаила – они были едва ли не олицетворением двух сторон звонкой петровской медали:

– один стройно-легкий, ясноглазый, высокодумный просветитель-европеец, тот же Гордон, Боур, Брюс, что в отграничении своего рыцарства был исторгнут голландско-селедочной, англо-суконной Европой, и в неприкаянности стал воистину русским, благодарным принявшему его берегу, как и Грейг, Макензи, Де-Рибас – но теперь поседевший, переживший целый век, поднявшийся в чинах;

– другой все тот же, прорастающий через камзолы, кружева, перчатки и пудру, кряж-боярин, перекрученный, свилемысленный, стелящийся в непроглядной тьме чудовищным переплетением корней, тот же Толстой, Стрешнев, Шереметев, Ромодановский.

Почему они разошлись, один исполненный лишь соображений долга и чести, и другой, привычный ладится ко всему и всякому, коли это для пользы дела

– Обсидишься, так и шило кобыла! – …?

Не потому ли, что недостатками становились уже достоинства Михаила Богдановича: охлажденный ум, человеколюбие, прямота и независимость от кого бы то ни было и чего бы то ни было. В Бородино он еще видит борьбу за Москву, когда это уже было нечто другое, вход в Тарутинскую удавку, а Москва на ней узел-приманка и должна она быть богатая, пышная, жирная, всем что есть… Умолчал бы он императору о своей страшной догадке, что успокаиваемая, утешаемая Москва уже обречена, как тот агнец, которого украшают лентами и цветами и рядом ложат нож…

Что-то такое начинал чувствовать Ф. Ростопчин, и на всякий случай тайно отправил священные сосуды и коронные драгоценности из Москвы, и прямо в том обвинит Кутузова, когда после освобождения столицы в каких-то французских бумажках проглядит другую цифру их потерь при Бородино – 57,5 тысяч, что значило необоснованность ее сдачи по итогам сражения. – Кстати, тоже им удаленный подчеркнутым пренебрежением в Филях и Тарутино, почти оклеветанный обвинением в гибели русских раненых в Москве, там будто бы брошенных… Вот куда только деть те 5 тысяч повозок с 15 тыс. увечных воинов, что через 4 дня войдут в Рязань – их видел весь город; еще 4,5 тыс. отправили во Владимир, в Москве осталось 3,5 тыс нетранспортабельных, с врачами, в одном месте, и все это сделал Ростопчин за 36 часов от конца военного совета в Филях до вступления французов в Москву, Ростопчин, которым последующие историки определенно пренебрегают, а следовало бы обратить больше внимания на свидетельства человека, числившегося в тройке умнейших деятелей Павловского времени – А. Суворов, М. Кутузов, Ф. Ростопчин, выразительная компания, не правда ли?

Но только ли чувствовали? Приблизительно с 17–18 числа не менее двух десятков записочек, письмишек, посланьиц приходят на Москву к близко– знакомым Михаила Илларионовича с настоятельными советами удалиться до Владимира, Твери Рязани, писаные преимущественно его зятем Кудашёвым.

И кому посылались эти столь неслыханно-неосторожные для его души-омута записки, Излюбленным людям или Шире– в делах службы у М.И. не было друзей, родственников и чувств… А не запускался ли этим тот механизм, когда ничего не объявлено, а все что-то знают, и которым он так превосходно умел пользоваться… Все ли умолчат о том, что писано «по секрету»?? И никто не приметил соседских сборов???…Мы не китайцы, которые встретившись начинают обсуждать дела знакомых – о нет! – повстречавшись, мы говорим о том «что слышно».! Ведь необычен был великий московский исход, когда никому не сказано, а все готовы – и Ф. Ростопчин уже решил про себя, что вывезет он из Злотоглавой в первую очередь не порох, пушки, церковное серебро, а пожарный наряд… А и неплохо знал М.И. своё племя!

Но так же как Бородино ложило начало Тарутину, так Тарутино – это начало чего-то другого, поглощающего и его, и не восстанет ли, не разгласит этой тайны уже настороженный рыцарь-генерал?… Ермолов, еще более зоркий на хитросплетения, промолчит, будет играться любой тайной кроме бесчестных, в нем уже сейчас виден незаурядный разрастающийся политик – помогу, подсажу повыше: осмотрится, встряхнется, взлетит – Барклай-де-Толли был воин во всем значении и определенности этого слова, скажи ему идти к Смоленску – пойдет к Смоленску, на Борисов – так на Борисов, знать не знавший кутузовской войны отступать – наступать, делать – не делать, карать – щадить, пособлять – истреблять, спешить медленно и тихо мчаться, и её совершенно не принимавший.

Его война, ясная, прозрачная, понятная, на ладони сегодняшнего обозрения и потому привлекающая всех может стать помехой его войне – тёмной, тинной, тайной, далеко простёртой, может разломать ее – его надо убрать!

В Тарутино Михаил Богданович начинал мешать новому разворачиваемому замыслу – Какому? Еще большая тайна… 200 лет мы запинаемся о Бородино, а ведь это был только порожек при входе в эти последние месяцы его неостановимо разраставшейся Судьбы-Власти, Судьбы-Войны.

Глава 16. Гений Кутузова: Далёче, Выше…

Выступая перед слушателями Академии Генерального Штаба Советской Армии в 1944 году, И. В. Сталин говорил «Конечно, как полководец Кутузов стоит на 2 головы выше Барклая-де-Толли» – мнение это относили к области политики и пропаганды. Не будучи душеприказчиком великого советского лидера, но всматриваясь два десятка лет в его деятельность и судьбу, замечу:

– Иосиф Сталин проходных оценок никогда не давал, даже нейтральное замечание рождалось у него в преодолении жесточайшей сверхцензуры внутреннего самоконтроля, поэтому однозначно-положительная характеристика М. И. Кутузова не скороспелка – побочный результат огромной мыслительной работы политика в тяжелейших условиях 1941 года решавшего совпадающую задачу; и с этой точки зрения сопоставлявшего свои результатам с итогами предшественника при полном понимании несравнимости эпох, основы конфликта, условий его протекания, практической направленности решений.

Вот замечание, которое наводит на более глубокие размышления нежели общепринятые – И. Сталин, оценивая разницу военной ситуации осени 1941 года и лета-осени 1812 года, отмечал «Наполеон привел к Москве только часть своей армии», и то что Кутузов сумел превратить неудачу 1/4 войска противника в разрастающуюся бездну которая поглотила его совершенно, в общую погибель, и решить войну, вместо всеми полагавшихся наименьшее 23 года – в 4 месяца, поразительное достижение, ведь например, то чем грезил Александр (русская гверилья до Камчатки) требовало долгих лет (испанская кампания Наполеона затянулась на 5), и отнюдь Наполеон не был тем колоссом на глиняных ногах, которого ткни и он рухнет, неспособный к длительной войне, о чем пророчествовал вольноопределяющийся прусской гвардейской артиллерии Ф. Энгельс; и отнюдь не все европейцы ненавидели его: датчане смело топили англичан на морях; итальянцы и поляки считали освободителем отечеств; немцы по наследственной воинственности сражались жестоко и храбро, и в том же головокружительном маневр-атаке О. Коленкура на Курганную батарею особенно отличились вестфальские кирасиры Тильмана; та дубина народной войны, с которой священнодействовал-витийствовал граф Толстой, гвоздила только до Смоленска; дальше полупольская, только просыпающаяся Белая Русь; в польско-литовских пределах полная лояльность завоевателю!

И. Сталин мог сравнивать свои результаты – Москву отстоял… не мог сдать! Чувствовал себя недостаточно русским для этого, не имеющим высшего, по единокровной слитности права, отстоял как горец, которому доверили проводить чужую невесту – войну выиграл ценой 5 тяжелейших годовых компаний; с кутузовскими: Москву сдал, положив цену ей меньшую, чем скорейшая победа Российской Войны – войну выиграл в 4-х месячной кампании, при этом от начала до Итогового кануна (Царево-Займище – Малоярославец – далее по большему счету только уже добивание!) прошло 58 дней (!), а ее итог-развитие, освобождение Европы от Яузы до Ла-Манша сталось в 16 месяцев…

Вот что любопытно, когда пытаешься представить себе следствия из «чистой» русской победы при Бородино, совершенно очевидны действия Наполеона – отход к Смоленску, устроение позвоночно-враждебной России Польско-Литовской государственности, широкое вовлечение в борьбу ресурсов и обществ союзников обещанием «дач», хотя бы тех же Балкан и Бессарабии австро-венграм, Прибалтики пруссакам; социальная демагогия на противника – 2-я кампания, 3-я… но совершенно неясны действия Кутузова в глобальном плане, кроме выхода к операционной линии Рига – Двинск – Смоленск – Могилев – Луцк и чисто военных завязок вокруг нее – они не просматриваются; еще большее наваждение, не только гибель наполеоновской армии в 1812 году, ее вытеснение из Империи – так же нет!; Выше! Выше! Крушение французского господства, восстание Европы наций – нет! Так, некоторая подвижка клуба «Трех с половиной», рассядутся поудобней Франция, Англия, Россия, Австрия – Пруссии шиш! Да, у них есть основания называть Кутузова дедушкой-спасителем…

Просматривается все та же спланированная Наполеоном 3-х летняя кампания:

– в 1-ый год – Смоленск,

– во 2-ой год – Москва,

– в 3-ий год – Петербург

и борьба вокруг нее, и против нее с нарастающей угрозой вмешательства Турции и подвижек Швеции – помнят же Финляндию, а тут сулится и Невский берег, и Мурман, и Архангельск – Энгельс о том жалел…

И все это рухнуло в результате его «Бородинской Вопрос-Победы» – крайне интересно! Кутузов, явив возможность «блицкрига», перемешал эти разумно разложенные карты, вовлек в свою игру – уже без возврата к исходной! Стоило ли положить за 2,5 года войны с угрозой разорения всех западных губерний (если считаться только этим) московские капиталы и особняки, покой и удобства 200 тыс. москвичей – таких славных тогда! – в отношении 30 млн. других подданых Империи? – в 19 веке национальных святынь до фундамента еще не взрывали, это наполеоновский почин 1812 года… Это понятно не только Барклаю, а понял ли кто, что Москва стала не кульминацией скифского изнурения, а узлом удавки, которую он уже набрасывал на шею Европы-Наполеона, и не торопился затягивать, пусть поглубже засунется… Барклай-де-Толли не видел, Наполеон не видел, Европа не видела – не видим и мы! Все говорим о «перво– народном», скифски-очевидном, что как чума в доме избавляет от наплыва соседей – и не видим военно-гениального, филигранно-отточенного…

Не правда ли, странный вывод от «готового» – полу-поражение при Бородино и сдача Москвы означали совокупную гибель Наполеоновского нашествия через 2–3 месяца – Победа при Бородино и благовест в ее честь московских сорока-сороков обеспечивали 2-3-х летнюю тяжелейшую компанию, с чем «нормальное», «цивилизованное», «причесанно-уложенное» европейское мышление не мирится и начинает искать решений в морозе, вилах, насморке…

– Голубчики! Вы не в Европе, сборище странёшек-плоскостей, вы в Евразии, где явственно заворачивается горизонт за предел и кратчайший путь между двумя пунктами уже несомненно не прямая! Даже дарование самых выдающихся европейцев, лишенных предвзятости, искренних и честных, наделенных глубокими и даже громадными умами, уровня Наполеона, Клаузевица, Стендаля, Энгельса, но выросших, воспитанных, пропитанных духом Европы гнётся и надламывается здесь, где широко развернулись дуги Пространства и Времени, а Свобода и Насилие свиваются в Волю. Только Пан-логический, творчески-художественный Дух, через постижение красоты грандиозного может почувствовать это в провидениях Ницше и проникновениях Рильке.

Наши же отечественные пытатели логизированных европейских схем, равно «величатели» и «ниспровергатели» исчисляя непостижимое для них пространство Души-Мира европейскими мерками, превращаются уже из европеоидов в европитеков, в гносеологическом плане обосновывая погром НАД-умного государства до 60-и европейски-обозримых курятников, размеренных по принципу «наше – что вижу, что не вижу – чужое», т. е. утверждая линию горизонта по пределу европейски-собственной близорукости обращающуюся в прямую Москва-патологию грядочно-соточного кругозора у Шацилло.

Из старательных мозаик Сироткина, Троицкого, Бескровного, Тарле, Жилина, вне их желания, складывается харя Солженицына, в завистливой ненависти ополоумевшего хорька верещащего в великое озеро «Русские, сбросьте вериги великодержавности», т. е. перестаньте быть к великороссами, рассыптесь горохом туляков, тверяков, пермяков, казанцев, астраханцев, окаянцев, околеванцев…

– Где твоя родина-Русь?

– У высоких гор Карпатских, у глубоких омутов Днепровских…

– Почто плачешь ты, Русь?

– Нет мне дороги домой, залегли там гадюничи-украиничи…

– Украинцы – при ком?

Тщивой польской спеси?

Тюркском балбесе?

Великорусском намесе?

Нет украинцев – есть обнесёные судьбой россы-русины!

Пока ты украинец – ты раб, хам, искатель к польскому кунтушу или великорусскому сапогу, насельник у руин Кия, Щека и Хорива!

Ты украинец – Святая София не твоя, она предстательница храмов русских!

Ты украинец – Нестор не твой, он летописец земли русской!

Ты украинец – Хмель не твой, твое отцовище гнилородная кровь шляхетского ополоска Яна Мазепы!

Ты русин – и становишься наследником-ревнителем Русской земли и Доли, которая простерлась от Роси до Океанов. Сел ли ты широко и вольно за столом 14 морей, скукожился ли в особицу у одного моря, Русского, Чёрмного – присядешь ты к нему только как русин, нет народа, пока он окраинец – только забежавший и захлопнувшийся щелястый таракан!

Но как же вы подходите друг к другу, в двоедушии – украинцы, в двоемыслии – Солженицын, он ведь даже не Ложь, при Лжи, Со-лжецой…

Постойте, постойте – где это уже было… та же межеумочность, но выше, что– то такое, континентальное… Европа-Азия… меж двух враждебных рас… Монголы и Европа… Господи! Окаянцы-украинцы – да все мы, все уже спроворены хамски-искательным, приказно-ученым, катошихински-печеринским, смердяковским интеллеблеющим сбродом в окраинцы Европы, Азии, Китая, к которым приноравливают то головой, то брюхом, то задницей – Что это как не обращение уже всей России в их «украины» – в мечтаниях «Независимой» б… Игоря Раппопорта, до Урала евроНАТОвской – а за ним, куда всплывете…

Когда поднимались мы в силе и здравии, завораживая мир, сминая эллинские и выпрямляя монгольские рожи, обращая монархов, заброшенных династической пургой в нашу пучину или сворачивая их цыплячьи шеи медвежьей лапой? – Когда были ничьими, собственными, Евразийской Волей, Мечем и Степью, Великой Плавильней Народов! Когда горы свои величали Святыми, долы – Изварами, местами встречи богов, а не внимавших нам – немцами!.. Когда мы стали ветшать и рассыпаться? – Когда умерились в жажде, упокоились телом, и вместо испытания вер стали прятаться под их ветошкой!

Нет, Солженицын – это великолепно, это шельмовская печать всей присноползающей, русско-холопской скотине. Это даже бесподобно, выше излитературного Смердякова, это не зловоние – Ор! Грай! Солженицын! Солженицын!

А борисниколаичи – прямо таки символические порождения, «кровавые мальчики», от Борьки Каина и Ники Кровавого. Ах, богиня-История, как же ты любишь обмолвиться глухим и проявиться незрячим…

Когда же проснется это гордое чувство одиночества – упования на себя и несравненную неповторимость собственного!?

Честный французский маршал-контрабандист Андре Массена как-то сказал, что отдал бы все свои 80 выигранных сражений за один Швейцарский поход Суворова – не должен ли был Наполеон, если бы являлся честным корсиканским браконьером при французском императорском леске, признать, что все его 144 битвы поглотила одна– единственная летне-осенняя кампания 1812 года Михаила Кутузова, как уже случившиеся, так и будущие, в которых он только отталкивался от ее последствий…

В скольких войнах «поставил точку» Александр Суворов?

– В одной (!), Польской 1794 г.

Сколько войн закрыл Михаил Кутузов? – Три!

– Русско-турецкую 1787-91 гг. в рамках совокупной воли Н. Репнина, противопоставившей его Потемкину (и Суворову);

– Русско-турецкую 1806–1811 гг.;

– Нынешнюю, 1812 —…, заложенного ей конца он уже не увидит.

А было бы 4! Ах, Аустерлиц, Аустерлиц, не дали собрать 3 армии на 1, а простенькое было бы решеньице – навалиться 260-ю тысячами на 80…

Вот любопытно, поставила бы немедленную точку в войне «чистая» Березина с гибелью Наполеона?

В 1870 году Седанская катастрофа – которой Н.Троицкий поучает Березину – и пленение всей армии вместе с императором Наполеоном 3 привела только к «национальному этапу» в боевых действиях с французской стороны, включила в борьбу неучитываемые силы национального порыва, породила революционные деформации, искрившие грозной энергией, вызвала падение режима, бурю низов, Коммуну и т.т.т.; вовлекла в период военно-политической непредсказуемости обеих противников – и чем бы кончилась война, если бы французская буржуазия, кокотка и шлюха 19 века, пробудилась в старом закале 18-го – неведомо!

Такая же Березина породила бы революционные деформации по всей Европе, освобождённой от фетиша-кандалов Императора Божьей Милостью Революцией, и несомненный и небывалый взрыв национального чувства во Франции, когда вместо небогатого выбора между Бурбонами и Бонапартами встанет новый: Франция и Всё Остальное; когда ещё живы Лафайет, Карно, Риго, Журдан, Массена, Сульт, Брюн, Моле, Келлерман, Лекурб, Вадье и 300 тысяч закалённых солдат Испанской Армии, которые разом бы устремились из завоёванных провинций в угрожаемое отечество, и не стало бы Наполеона их в том удержать! И что опасней – гениальный прыщ-капрал, или восставшая Львица-Франция? Война с Армией или война с Нацией?

Нет, Наполеон нужен, очень нужен…

Могло ли это прийти ЕМУ в голову?

Угрозу Пугач-войны понял – угрозу Всеевропейской Жакерии не мог? А роль Наполеона Могильщика Революций – это осознал уже ранее его, ярко, выпукло, в преломлениях практической политики глубоко чтимый им Павел 1; как и то, что по миновании Франции над Россией нависает новая тень, Английская… И о чём прямо скажет английскому военному агенту Роберту Вильсону:

– Я совсем не уверен в такой уж благодетельности полной победы над Наполеоном, ибо все результаты достанутся вашему проклятому острову, господство которого на морях уже и теперь невыносимо…

Высоко, ой как высоко…

А если взглянуть с этой точки зрения на Отечественную войну 1812 года – что бы случилось, если в октябре под Малоярославцем в достопамятном эпизоде Залётные донцы-молодцы не бросились в сторону на вожделённый обоз а ринулись на серенькую одиноко застывшую в прогалине леса Фигурку Наполеона? Гибель на пиках – а её последствия?

«Великая Армия» скорее всего рассыплется; не скованная гипнозом Наполеона, вследствие самой очевидной необходимости она будет уходить не Одной, а ВСЕМИ дорогами и тропами: корпусами, дивизиями, бригадами, полками, кучками, клочками. А что легче, добивать уползающего раненого волка-Бонапарта, или ловить разбегающихся зайцев-подранков: Даву, Богарнэ, Нея, Мюрата, Бессьера, Мортье, Груши…? А фланговые группировки на Волыни, в Белоруссии, Прибалтике, которые, пока Наполеон жив, привязаны к нему и его предначертаниям как приговорённый к виселице – теперь освобождённые, они разом снимутся и устремятся на Запад, никого не дожидаясь, ничьим приказам не внимая, отделённые от российских Армий 1015 дневными переходами полнокровные корпуса Макдональда, Сен-Сира, Удино, Виктора, Ренье, Ожеро, до 130 тысяч боеспособного войска – Бухгалтер Веллингтон оценил голову Наполеона в 50 тысяч солдат…

А его жена, дочь австрийского императора – отныне законная единовластная Императрица Франции и естественная основа франко-австрийского альянса и англо-франко-английского сговора за русский счёт, что почти осуществили в 1814 году Меттерних, Талейран и Каслри; и проведут комбинацией 1854 года…

Ах, как мешал всему этому Наполеон в 1812; и сорвёт своими СТА ДНЯМИ в 1815… и как это близко размышлениям Российского Главнокомандующего!

– Грабьте, грабьте, станичники!!!

4 дня разведут их от решающей «зачётной» 3-й встречи на германских полях, куда так рвался Наполеон, и так покойно следовал Кутузов; как до этого рок развёл Наполеона и Суворова…

Вот уж кто бы набрасывался в каждой схватке, летел-загонял лошадей на погоне, бежал с обнажённой шпагой к императорскому возку…

***

И опять аналогии 1811 года – 5 лет идёт война: победы, победы, победы… И ничего! И вот она очередная, Рущук – вдруг вместо преследования разбитых турок отступление, демонстрация слабости, разорение своей операционной базы Рущука С МИЛЛИОННЫМИ УБЫТКАМИ, отход за Дунай… Вопреки собственным интересам, в угрозе конечного личного краха – ведь назначили только потому, что всё получше обобрали к Западным Армиям… Всё на кон, или пан, или пропал! Как там в Польше – «кто не рискуе, тот не префертуе»…

…Генерал А.Ф.Ланжерон: «План Кутузова был превосходен, но нас всех страшно удивило, что он был придуман самим Кутузовым, от которого нельзя было ожидать таких быстрых решений» (считался другом-с!). Переход увлечённого Ахмеда-паши на русский берег – … Контр-удар по переправам! Слободзея! Конец войне!

Где Дунай? – сотни вёрст хлябей-сугробов осеннее-зимней русской равнины…

Где Рущук? – у Смоленска. Уже заняли…

Где наш берег, где Слободзея, куда будут выходить? От Смоленска до Москвы ничего нет…

… Господи, помилуй!

Где демонстрация слабости, дающая надежду на победу, не дешёвенькая – Наполеон не турка… надо и пострелять, и людей положить… и как-то не победить, уйдёшь рано – вспугнёшь, поздно – уже не уйдёшь… бой дать не далеко – не близко, чтобы уже пахло калачами, подвести на штыке – пусть подёргается… Кто вместо Маркова? – Чичагов? Петух! Как его прозвали– земноводное? – морской значит… Тормасов? Прост– да и слишком откровенно нацелены… Надо самому, заворотцем… и ножками, ножками… и залечь, пока опомнится-засидится до зазимок, а и там не торопить – пусть тешится… Вспугнуть под конец чёрной тропы, выйдет на колёсах и некованых лошадях – всё бросит в снегу… Эх, кони-коники, то-то волки расплодятся…

– Господи, помилуй!

– Господи, помилуй!

– Господи, помилуй!

О чём думаешь!?!?!?

А так-то всё получается – коли губить в одночасье, больше ничего и не придумаешь… Молчи! Молчи!

– НаполЛлеон!

– МишШша…

Глава 17. Загадочный 4-й корпус

Уважаемый читатель, если бы ход исследования соответствовал логике простого утверждения – «… кратчайшее расстояние из пункта А в пункт Б…» – скучно было бы жить! Я начал работу «Дилемма Кутузова – Сталина» в умозрении Дилеммы Сталина, соединяя с ней построения МИ. Кутузова, как сравнительный и относительно ясный материал; обернулся к ней как к истокам для прояснения некоторых историософских посылок, как к более нейтрально-отстраненной; неожиданно и с большим интересом обнаружил, что как таковая, сама по себе, она не менее, а даже более затенена, размыта, впаяна в тьму-толщь, нежели «логизированный выбор» великого горца; нашел, что она менее «навязана» и более «выбрана», менее «возникла» и более «создана», т. е. имеет более артистический и мастерский характер, нежели коллизия 1941 года, т. е. полагает в себе нечто более возвышенное, нежели постижение «осознанной необходимости»; обнаружил на основе ее материала, что сама по себе эта коллизия – аберрация, «евразийская дилеммичность», возникает как результат переноса европейских мерок на бесконечно превосходящий их мир пространства и духа,

Поэтому если придерживаться развитию-движению исследования, а не логике хронологической последовательности, то чтение работы, вопреки порядка названия и самомнению издателей, должно быть следующим: 1) Сталин; 2) Кутузов.

В то же время историческая, т. е. реальная проблематичность, в отличие от куриной компьютер-информатизации, полагает всегда наличие определенных «закраин» – того, что манит вдаль или оборачивает к материалу новым взглядом, уже с точки зрения собственного обретения.

Почти завершив работу и оформляя ее в машинописный текст, я обнаружил одно странное несоответствие, которое сначала воспринял как последствие собственной торопливости и немало раздражился на себя, но потом, по некоторому размышлению, отставил чрезмерную уничижительность, приискав, что это несоответствие возникло не как следствие невнимания к текстам, сколько в скрытой двусмысленности самих текстов.

Обратил ли внимание читатель на карту, приложенную к тексту – детализированный вариант схемы, представленной вместе с рапортом МИ. Кутузовым о бое 26(7) е.и.в. и воспроизведенной у Л. Бескровного? Не заметил ли он несоответствия текста и схемы: в тексте утверждается о наличии 4-х (!) пехотных корпусов в составе Центра и Правого Крыла (1-я Западная Армия Барклая-де-Толли), а на карте изображены только 3 (Дохтурова, Остермана, Багговута). Проверяя причину этого несоответствия (самое простое объяснение – Шляпа!) я обнаружил, что разночтение идет от самого материала. М. Б. Барклай-де-Толли сообщает в своем докладе о бое 26(7), что его армия была «в 4-х корпусах». Последующие историки, согласно этому, утверждают аналогичное[16], привлекая в состав армии и корпус Тучкова. Но сразу возникает вопрос – почему тогда 4? Ведь с формальной точки зрения в составе 1-й Армии было не 4, а 5(!) корпусов – 5-м, даже по номеру, была Гвардия (Лавров).

Снисходительное замечание, что 5-й корпус в канун боя был изъят в резерв Главнокомандующего ничего не проясняет – в резерв был изъят не Один, а Два корпуса (3-й и 5-й) и как-то удивительно, что М.Б. Барклай-де-Толли, исключая из своих сил один из них, продолжает числить второй.

Заинтересовавшись этой проблемой, я еще раз, в ее свете, просмотрел работу и находившийся под рукой материал и с растущим любопытством обнаружил, что в течение всего боя 26(7) М.И, Кутузов вел себя так, как будто у него был еще какой-то крупный незадействованный резерв, которого по исчислению наличных корпусов – у него вроде бы и не имелось?

Странности с этой точки зрения начинаются уже с вечера 25(6), когда М.И. разделяет свой мощный Общий Пехотно-Кавалерийский резерв у Князьково (3-й Гренадерский, 5-й Гвардейский корпуса, 2.5 кирасирских дивизии) и переводит корпус Тучкова к Утице, а дивизию Дуки к левому-флангу Багратиона.

Метода Наполеона – сковав противника по всей линии, мощным взламывающим ударом сокрушить его – была общеизвестна, как и отлаженный инструмент такого удара и его качество – Французская Гвардия; и создаваемый Общий Резерв приготовлялся для отражения именно этой ударной массы (20–22 тыс. отборного войска по списочному составу), чему соответствует и первоначальный состав Общего Резерва Кутузова (20 тыс. отличной пехоты и 3,5 тыс. тяжелой ударной конницы), обеспечивающий противостояние и побитие Гвардии Наполеона. Но отрядив 10 тысяч гвардионской/гренадёрской пехоты и 1500 кирасир на Левое Крыло, где они несомненно будут охвачены и связаны атаками линейных войск противника, Кутузов заранее обрекает себя на невозможность парировать Общим Резервом решающей атаки Старой Гвардии. Вопреки своему требованию нижестоящим начальникам беречь резервы «поелику возможно» он начинает их разбазаривать самолично еще до начала битвы. Не удивительно ли?

Любопытно, что и другой военачальник, М.Б. Барклай-де-Толли тоже как-то странно ему подыгрывает. Исследователи хвалят его разумное предложение 25 (6) перевести корпус Багговута с Правого Крыла в состав 2-й Армии, но хвалят по итогам «состоявшегося сражения» (!) – между тем 25 (6) оно еще не определилось, Наполеон, находившийся с основным составом армии на Левом берегу Колочи, сохранял возможность нанести удар как по 2-й Армии (от Шевардино), так и в охват 1-й (на Маслово), или оба вместе: и М.Б. Барклай-де-Толли, оставшийся – по документам! – с одним, да еще ослабленным смоленскими неудачами, корпусом Остермана, выглядел крайне незавидно – корпус Дохтурова, державший Центр, был принципиально «нетранспортабелен». М.Б. тоже как бы числит за собой какие-то силы!

Сразу скажу – от Кутузова можно ждать всё!

Но от М.Б.?!

В процессе боя 26(7) Михаил Илларионович еще раз демонстрирует – отчасти, правда, непонятно что – какую-то «резервную игру», разделяя без особого смысла корпус Лаврова и бросив его часть к Семеновскому оврагу. Почему?

Ведь он:

– демонстрирует полную «резервную исчерпанность» неприятелю – или реально это оглашает – или подбрасывает наживку такого рода?!?!?! Понимай, как хочешь!

– ставит отделенные войска под вообще-то бесцельный удар – пока не пала Семёновская и не разбит Утицкий Отряд, французам идти вперед бессмысленно, кроме как на пользу русским, и того же результата можно достигнуть без особых потерь, построив линию войск далее, у Псарёва, за пределами зоны сплошного поражения французской артиллерией; тогда бессмысленность французских кавалерийских атак помножится их беспомощностью перед подавляющей мощью русской артиллерии, укрытой волноломами пехотных каре.

Я не буду пытаться проникнуть в замыслы русского военачальника – их в этот момент перестал понимать сам Наполеон!

Вопреки всему он не вводит в дело Гвардию! Он тоже чувствует наличие какого-то резерва у русского полководца и в его «метаниях» проглядывает подвох. И даже подозревает[17], что к Кутузову подошли, или на подходе, 6 корпусов Дунайской Армии (разговор с ген. Лихачевым).

Если исходить из того, что повествуют нам рапорты и официальные бумаги, то на Бородино Кутузов непрерывно и беззастенчиво блефует, причем не холодно, а азартно, предельно опасно, не на грани – через нее… И это военачальник, исповедовавший «если у меня до 18 часов сохранится Резерв, то я, не одержав победы – по крайней мере не буду и разбит» – в Самой Главной Битве и своей жизни и Отечественной Истории 19 века?!

Да, по каким-то причинам Кутузов «являет» резервную оголенность, и не только Наполеону, может быть даже и не столько и убеждает в этом последующих историков (Бутурлин, Богданович, Бантыш-Каменский и др.) – но реально он так поступать не мог, это не могло быть более чем игрой, в противном случае это становится «русской рулеткой», а Наполеон – револьвер такого качества, что непременно выстрелит.

Я не думаю, что Кутузов принимал в расчет те фрагменты войск, которые приписывали ему в резерв советские историки 1940—80 гг.[18] Они – даже при равной численности – были организационно рыхлы перед монолитом Старой Гвардии. Должны были быть какие-то образования, которые обеспечивали равенство сил, хотя бы в оборонительном смысле, если Наполеон все же спустит Гвардию.

И тут меня привлекло одно обстоятельство, все время бывшее в некотором диссонансе с общим материалом. 17 августа, одновременно с Кутузовым, к Цареву-Займищу подходит «новоизбранный» корпус Милорадовича (15,5 тыс.); осмотрев соединение и похвально отозвавшись об его удовлетворительном состоянии – Кутузов рапортует е.и.в., что в согласии с мнением г-д Командующих положил он корпус расформировать, передав личный состав на комплектование пострадавших частей 1-й и 2-й Армий (таковыми представляются корпуса Раевского и Остермана). Любопытно, что это было единственное (!) исключение такого рода в его практике 1812—13 гг.

– Кутузов даже истреблённые соединения предпочитал восстанавливать, а не сливать с сохранившимися. Сомнения в стойкости Новонабранного корпуса? – Но ведь такая же Новонабранная дивизия Неверовского уже гремела по всей России, а через отзыв о ней Наполеона – и в Европе, став лучшей в армии Багратиона (!); или Калужские русаки показались хуже Тарнопольских хохлов? Или малознаемому Неверовскому доверились больше чем «геройственному Суворовцу» Милорадовичу? В данном случае это было и не просто сделать, т. к. кроме рядового состава, который можно было относительно легко перевести маршевым пополнением в существующие соединения налицо был многочисленный комсостав, подобную операцию в отношении которого провести затруднительно (графы, бароны, старшинство по производству в чине… следы в склоках, бумагах, послужных формулярах).

… Но даже и в отношении рядовых должна была возникнуть какая-то переписка, – сколько? куда? – да еще помноженная на особые пристрастия Главнокомандующего: Михаил Илларионович испытывал прямо-таки физическое удовольствие от занятий с новосоздаваемыми войсками или в них преобразованиям; кажется, ему нравилось перебирать их как камушки в процессе огранки, переворачивать, смотреть на свет каждую дивизию, полчек, батальончик, всякую в них мелочь, вникать в детальки; и каким обилием бумажек, отношений, предписаний это сопровождалось! – громадной инструкцией он с восторгом просвещает г-д полковых командиров в Турецкую кампанию 1810—11 гг. о своем изобретении особых набрюшников для войск! – здесь НИЧЕГО!

Ладно – решили так решили…

Но докладывая о бое 26(7) Кутузов опять почему-то возвращается к этой теме и особым абзацем своего рапорта изъясняет, как за неделю до боя Корпус Милорадовича – «в 17 тысячах»! – был разведен по соединениям Багратиона и Барклая. Он что – не надеялся на память Александра I? Вроде бы тот оснований к таким предположениям не давал… Сам запамятовал – вот даже и цыфирку неверно прописал, это при его-то фантастической памятливости на цифры и ландкарты? О бродах у Сырокоренья, Зембинском дефиле помнил всю войну – о совете 3-х Командующих недельной давности (да еще, вероятно, со скандалом от Милорадовича, которого оставляли без командования!) – забыл? Как-то уж очень он оберегается, чтобы кто-то – упаси бог! – полагал в составе армии корпус Милорадовича…

… Но в этом случае, в 15 часов 26(7), когда Бонапарт мог реально «спустить» Гвардию, у Кутузова была не одна Петровская Бригада и клочья других соединений, но и спрятанные в их тени Остерманов и Новонабранный корпуса т. е. в совокупности 34–36 тысяч только организованного войска, не вполне равноценного во всех своих частях, но которое несомненно остановит 18 тысяч реальной французской боевой массы Гвардии, нанеся ей смертельные раны.

И сразу возникает некоторая новая картина события – даже их совокупность:

1. О первоначально замышляемом боевом порядке русской армии до 25(6); он вероятно подразделялся на:

Крыло Багратиона (2 корпуса)

Центр Дохтурова (2 корпуса) – ключ позиции!

Крыло Милорадовича (2 корпуса)

Резерв (2 корпуса) а не та неравновесная конструкция, что всплыла утром 26(7):

Крыло Багратиона (2 корпуса)

Центр Дохтурова (1 корпус) —??? ключ ли…

Крыло Милорадовича (2(!?) корпуса).

2. 25(6) убедившись, что Наполеон нацеливается на Левое крыло, Кутузов начинает свою игру с резервами – Переводом Тучкова к Утице, а Остермана к Милорадовичу, он возымел своим резервом уже не 2, а 4(!) корпуса т. к. уверился в отсутствии угрозы Правому крылу и сместил туда войска, при том, что на поверхности и для рапортов остался только один 5-й (Лаврова); одновременно Багратион получает столь нужное ему для «оборонительной методы» против французских громад подкрепление Тучковым 1-м;

3. В ходе боя использует корпус Багговута и 1/2 корпуса Лаврова и завершает сражение поворотом 2,5 резервных корпусов. ВСЁ!

Я не ввожу в основной текст этот приятно возбуждающий фрагмент, потому что он до края гипотетичен. Слишком много вопросов требующих не умозрительного, а документально-источниковедческого ответа.

Как Кутузов сумел реально провести мимо внимания Армии, России, целого сонма первоклассных исследователей полнокровный корпус через поле боя? Как растворил его в невидимость после сражения? Как добился, что ни Барклай, ни Милорадович не разгласили (а была ли она?) тайны числа своих корпусов?

Просматриваются две возможности такого рода:

– сохранить корпус Милорадовича, что тактически привлекательно, естественно утаивая это от Наполеона и непонятно почему от Александра I – впрочем, объяснения легко придумываются, поэтому беспочвенны – но крайне трудно осуществить в действительности, по вовлечению сотен и тысяч лиц, да и что было бы давно вскрыто 180-летним умозрением;

– или спрятать его в обличье какого-либо «старообразования», «амальгировав» с подходящей существующей частью; в этом случае резко улучшается «внешность», хотя тактически «удвоенный» корпус хуже двух «близняшек», И к тому есть очень «разумное» и опять же внешнее обоснование – в 1809—11 гг. были приняты новые штаты русской армии, по которым дивизия полагалась из 4-х пехотных (по 2120 чел.) и 2-х егерских (по 1500 чел.) полков, т. е. общей численностью 11–12 тысяч, при составе корпуса в 24–26 тыс. В действительности таких соединений создано не было, кроме 1-го корпуса Витгенштейна, в частности из-за того, что 1–2 батальона от полка 5–6 батальонного состава остались в местах постоянного расквартирования для подготовки пополнений. Единственным исключением в 1-й и 2-й Армиях была Гвардия, которая, хотя и названная «корпусом», в действительности являлась подобной «штатной дивизией» (4 пехотных + 2 егерских полка) 10-тысячного состава. Все остальные русские корпуса имели по 10–11 тысяч человек личного состава при 4–6 тысячном составе дивизий (сводно-гренадерские и того меньше – 2,5–3 тыс.). И проведя «доформирование» по букве штатного расписания, Кутузов мог легко осуществить эту головоломную операцию – сохранив мощь принятой автономной боевой массы, полностью стереть все следы 4 корпуса – надо только, чтобы все полагали, что корпус «разошелся по Армиям».

Очень привлекательно выглядел для подобной «амальгамы» требовавший усиления корпус Остермана-Толстова, молодой начальник которого, только что потерпевший серьезную неудачу у Смоленска, пребывал «в скромности» и на какое-то время излечился от вредной в усмотрениях начальства болезни инициатив и громких вопрошаний. Любопытно, что к концу дня 26(7) его корпус имел двух начальников – Остермана и командовавшего Правым крылом Милорадовича, в составе отдела которого «по бумагам» это единственное боевое соединение.

В таком «комплоте» не разобрался бы не только Наполеон и его лазутчики – но и сам Александр I. У Кутузова под занавес действительно «только один корпус», правда, чуть ли не 25-тысячного состава, больший чем весь кулак Багратиона у Семеновских флешей из 5–6 дивизий – но ведь размышления– то настроены на обычные, 10-тысячные….

Прошел ли мимо этой возможности мой герой, об особых качествах души которого остерегал его Старший Товарищ Н.В. Репнин «Кутузов доступен – сердце его недоступно»? – И что не принимал М.Б. Барклай-де-Толли, упрямо называвший 4 корпуса в составе своего фронта – и не более того; по букве Устава их было вроде бы и 3, правда, только один «соответственным», в то время как остальные, да и в прочих Армиях, в «уклонение», но возникни «история», под суд попадает как бы не «уклонение», а «следование уставу», и найдите вы «судей» на такую комиссию… Погружаясь в нее, честный солдат попадал в липкую массу какой-то кляузы, еще более пикантного свойства оттого, что сам к пресловутым «новым штатам» приложил руку в бытность военным министром – лучше было устраниться!

… А и правда – до каких пределов должен был Кутузов восполнять потери у Остермана – до состава кануна Смоленского кружения? – до уровня начала войны? – или до требований Штатного Расписания?!

… Любопытная вещь с этими кутузовскими письмами – в них нигде не говорится, что корпус Милорадовича раздерган по соединениям, даже по армиям, хотя впечатление, витающее над буквой сказанного именно такое; воистину, Кутузов как бог, нигде не лжет, только неясно излагает… вы полагаете, что корпус рассыпался по командованиям Раевского, Бороздина, Дохтурова – воля ваша, я же влил его в обличье Остермана – ничего против этого я не писал… и скандала нет, когда «заслуженный» Милорадович ставится начальником над «малослужившим» Остерманом-Толстым, а его новобранцы поступают в старослужилые капральства Остермана; ведь очевидно, что мера эта временная и Милорадович, уже «начальник отдела», от того поднят вверх, а Остерман между тем закрепляется командующим над сильнейшим корпусом армии – корпус-то «Остерманов».

… М-да, Тактическая целесообразность, Тактическая целесообразность… А знаете, если планировать это образование для однократного действия – Первого и Последнего Боя со Старой Гвардией – это возражение отпадет само по себе и организационное слияние войск, уже соединенных общей задачей; становится даже более предпочтительным, как и выбор их начальника; в лобовом взаимоистреблении воодушевленных масс, где все решит жертвенная доблесть, картинно-живописный, безоглядно завораживающий Милорадович предпочтительней даже Багратиона; Никто в Русской Армии лучше его не исполнит ритуал героической смерти, как это он и сделает через 13 лет, в декабре 1825 года…

… Как и уклонение от того разведением по частным задачам Русской Гвардии, которая в таком столкновении тоже поголовно погибнет – разменять гвардейские «золотые» на новонабранные «медяки»?… М-да…Мягкосердечны вы Михаил Илларионович, как удав с кроликом.

И повторяю – Слова! Слова! Слова! Крайне не хочется уподобляться исторически-ударенному Фоменке и детективно-историческому Бушкову.

Позволительно только отметить одно обстоятельство – быстро последовавшее после Бородино выдвижение в гору Милорадовича. До 17(30) он известный, но скорее в опереточно-анекдотическом смысле, корпусной начальник, над которым подсмеивались в армии – индийский петух (т. е. павлин) почти общая его аттестация – а уже то, что в канун большой войны он не получил боевого командования, «посажен на резервы», говорит и об его оценке самыми весомыми судьями – значительными лицами.

На Бородинском поле он участвующей зритель, не более, и вдруг, вне итога:

– Орден Св. Георгия III класса, вровень с Багратионом (!?)

– Назначение Командующим 2-й Армии – а Дохтуров, превосходно ей руководивший с 12 часов?

– Командование Арьергардом в возвышение над Полным Генералом Платовым, от того отставленным.

– В течении всей кампании 1812—13 гг. выдвигаемый Кутузовым на Первое Место на поле боя – в его Отряде временами пребывает до 5 корпусов с такими начальниками, как Дохтуров, Раевский, Остерман, Платов… – иногда и во вред делу, храбрый генерал нередко демонстрирует простоватость, например под Красным, за которую почему-то ответственности не несет, кроме как от историков, ухватившихся за него более чем через 100 лет – а вот ордена за успехи получает незамедлительно.

Кстати, через Милорадовича, Кутузов утвердил эпоху безудержной «отрядомании», поразившей русскую армию в 19 – начале 20-го века, затоптав ростки столь полезных армейских новообразований 1811 – 12 гг.; в рамках присущих «отрядничеству» импровизаций начисто запрятав смысл самых глубинных своих действий от наблюдателей – при непрерывном подстраивании войсковых объединений под узко-конкретные временные задачи пропадала преемственность действий и размышлений руководящих ими лиц, даже таких, как «думающий» Барклай, тем более «не думающий» Милорадович, а по нужде и самих этих лиц. Не генерал отставлен – разобран отряд, а стол у Михаилы Ларионовича всегда хлебосольный – добро пожаловать… Кажется, простодушным Милорадовичем давили как подушкой слух других, недоверчивых, которые «под ним» оказывались выведенными за ранг опасно высокого уровня размышлений, на уровень тактики, драчек, колонн – Дохтуров, Раевский, Ермолов… Его геройственность без размышлений становится важным плюсом, за что и продвинут. И продвинут столь высоко, что после смерти Кутузова чуть было не стал Главнокомандующим Союзных Армий (В порядке старшинства формально претендовали Тормасов, Милорадович, Блюхер, Витгенштейн).

Какое же качество так его возвышало в глазах Кутузова? – Незлобивая исполнительность ко всем приказам начальников, хотя бы и не понимаемым! Он как бы зеркально отразил И. Мюрата на французской стороне, оставленного Наполеоном по бегству из армии старшим над ней, в обход более значительных Даву, Богарнэ, Нея – за верность!

Вопреки расхожему мнению, созданному Страницами Л. Толстого и Светотенями Кинопленки, МИ. Кутузов более всего ценил это качество и отнюдь не прощал тех, кто шел против его воли, даже в высоких побуждениях. Кроме Барклая-де-Толли приходит на память Дохтуров, которого после совета в Филях он навсегда «посадил в корпусные», самоуверенный Н.Раевский которому не явил и щёлочки вверх… Кажется, в каком-то исключении был только Ермолов, фронда которого Армией и при Дворе расценивалась как претензии изнывающего карьериста.

Сознательно или бессознательно совершил простодушный Милорадович у Бородино нечто такое, что поставило его в глазах Кутузова на особое, вне общей оценки – место!

P.S. Готовясь к лекциям и просматривая текущую литературу автор неожиданно и с приметным удовольствием обнаружил, что одно его частное подозрение в адрес Н.А. Троицкого подтверждается источниковедчески. В курсе отечественной истории И. А. Заичкина и И.Н. Почкаева (Русская история от Екатерины Великой до Александра II, М., Мысль, 1994 г.) приводится французский оригинал фразы Наполеона с оценкой Бородинского сражения в составе всего контекста, в рамках которого фраза Наполеона приобретает иной смысл, нежели нивелирующее Бородино «одно из тех…» (стр. 491–492, 745–746).

На утверждение генерала Гурго об Аустерлице, как самом выдающемся сражении его биографии Наполеон возразил, что Бородино он ставит значительно выше – и далее уже идет известное «одно из тех…».

Бородино, т. о. осталось навсегда для французского полководца Несравнимо Единственным и Высшим по личной самооценке приложенных усилий и явленного дарования – обще-плоским его сделало вырывание фразы из контекста; и учитывая, что разговор завязался вокруг самого выдающегося сражения Наполеоновской эпопеи, выделение Бородино означает присвоение ему высшего порядка качества в сравнениях полководца.

Оценочная же часть реплики выражает только одно – и на Святой Елене Бонапарт не может понять КАКОЙ ЖЕ БЫЛ РЕЗУЛЬТАТ тех усилий, даже части которых СТАЛО достаточно для Аустерлица и Ваграма, а по итогу ситуация Прейсиш-Эйлау – если русские не уйдут, уйти придется ему самому.

Ведь до Бородино «наименьший результат» он имел под Яффой, Прейсиш-Эйлау, Асперном и отбрасывал первое и последнее как его несомненные (но и не признаваемые!) поражения, получаем единственную аналогию, с которой ой как не хочет смириться французский военачальник… Любопытно, что извещая через 5 дней Европу о сражении, Наполеон опять называет символические эйлаусские «10 тысяч потерь», едва ли не в рамках тех же умозрений – «русские снова ушли»… Но одними ли ими ограничивается, ведь Аспернскую бойню он тоже аттестовал в «10 тысяч» в обоих случаях прикрыв этой цифрой уложенные пол-армии, она как бы стала для него некоторым знаковым символом…

Значительно важнее другое – Наполеон и через десятилетие НЕ СВЯЗЫВАЕТ ПАДЕНИЕ МОСКВЫ С ИТОГАМИ БОРОДИНО: иначе это уже не «наименьший результат», а занятие неприятельской столицы, в самооценках Наполеона вершина его судьбы, неоднократно им заявленная «мне надо было умереть в Москве!»

Даже в отстранении он не чувствует, что «взял» Москву – она ему «досталась», ее «подарили», или» сдали», или «подкинули»…

Глава 18. Загадочный титул Кутузофф

Начнём с цитаты: «В Рущукском сражении 22 июня 1811 года (15–20 тысяч русских войск против 60 тысяч турок) он нанёс противнику сокрушительное поражение, положившее начало разгрому турецкой армии. Затем Кутузов преднамеренно отвёл свою армию на левый берег Дуная, заставив противника в преследовании оторваться от баз. Он блокировал переправившуюся через Дунай под Слободзеей часть турецкой армии… 23 ноября 1811 Чабан-оглу сдал Кутузову 35-тысячную армию с 56 орудиями. Ещё до капитуляции царь пожаловал Кутузову ГРАФСКОЕ ДОСТОИНСТВО Российской империи.» Источник неважен – ЭТО ОБЩЕЕ МЕСТО у всех современных авторов Интернет-Умного разлива; впрочем, коли попался под руку, назову и из «старых» Д.Бантыш-Каменского… В общем, получил М.И. за счастливое окончание Русско – Турецкой войны графский титул и нагрудный портрет императора Александра 1-го, выражающий монаршее доверие, без фельдмаральства и даже Георгия 1-й степени, полагаемые за ПОБЕДУ В ВОЙНЕ… Только почему этот титул немедленно пропадает, никто не величал во всю жизнь полководца «графом»? Титулы не поглощают друг друга, а приклеиваются, это не чины восхождения – и для понимания вспомните: «граф Суворов-Рымникский князь Италийский»

И как тогда с авторитетнейшим изданием, «Военной энциклопедией» И.Д.Сытина, утверждающей, что за победу под Слободзеей и успешное окончание войны Михаил Илларионович был возведён в «княжеское Российской империи достоинство»? Впрочем, в данном случае и Военная Энциклопедия лукавит – полководец получил титул князя «с достоинством светлости», т. е. по практике 18 века с личными правами члена августейшей фамилии.

Следует отдать должное псковским краеведам и историкам, составителям сборников «Псковичи – участники войны 1812 года» Н.Г.Розову, Е.Г.Киселёвой, В.И.Павловой и «России Честь, Надежда, Щит» Л.Макеенко, что они миновали соблазна «быть как все», и следовали источникам, а не «мнениям высоких лиц» в оглашении титула полководца кануна его главных дел. При этом Н.Г.Розов даёт проясняющий материал, свидетельствующий о том, что за Дунайскую кампанию полководец был титулован дважды: в октябре 1811 года «графом» за разгром турецких армий, и в июле 1812 года за успешное завершение войны СВЕТЛЕЙШИМ КНЯЗЕМ.

Увы, второй сборник грешит такой массой погрешностей, что заставляет относиться очень настороженно к его материалам. Откровенным ляпсусом выглядит попытка автора вывести фамилию полководца из русского областнического прозвища кутуз = подушка, в действительности являющегося техническим термином, обозначающим рабочую подушку при плетении кружев, в которую втыкают коклюшки и т. д. Вряд ли новгородские посадники Прошкиничи были изощрены в этом женском ремесле. Вступая в соперничество с В.Далем и Б.Унбегауном, установившим тюркскую основу фамилии /кутуз – бешеный, неистовый/ следовало бы основательней подготовиться к нему.

Но и разъяснение Н.Г.Розова не полноценно, оно так и не проясняет, почему «графство» так и не легло на Кутузова и его прямых потомков. Ещё раз напомню хотя бы «князь Юсупов граф Сумароков-Эльстон».

Обратимся к очевидному: можно понять, почему так тянутся с «графом» и таятся со «светлейшим князем» историки-монархисты 19–20 веков – ведь это означает, что за победу в Отечественной войне 1812 года её главный герой получил только приставку «Смоленский» к фамилии и орденок, вместо того, что всеми ожидалось: Генералиссимус Всех Войск Российских… И как следствие, Главнокомандующий Союзных Армий. Впрочем, последнее состоялось де-факто в согласном мнении Русского и Европейского мнения. И передача прусских армий под верховное командование М.И.Кутузова Прусским Королевским домом связывала Александра 1-го окончательно. В Европу Россия входила Кутузовым.

Не стыд ли от этой бессильной низости толкал Александра к мольбе о прощении у постели умиравшего полководца, подслушанной камердинером Крупенниковым?

Кодекс Чести Русского Офицера 1804 года

• Если не уверен, что выполнишь обещанное – не обещай.

• Держи себя с достоинством, просто, без фатовства.

• Нужно помнить ту границу, где заканчивается вежливость полная достоинства и начинается низкопоклонство.

• Не пиши необдуманных рапортов и писем сгоряча.

• Чтобы не пожалеть – меньше откровенничай. Не забывай: язык мой – враг мой!

• Не кути – себя скомпрометируешь, а лихость не докажешь.

• С человеком, которого узнал недостаточно, не спеши сходиться на короткую ногу.

• С товарищем избегай денежных счетов. Деньги портят отношения.

• На свой счёт не принимай обидных острот, замечаний, насмешек, сказанных вслед, что часто бывает в общественных местах и на улицах. Будь выше всего этого. Уйдя – не проиграешь, а избавишься от скандала.

• Если ничего хорошего о ком-то сказать не можешь, то не говори и ничего плохого, даже если знаешь.

• Не пренебрегай ничьим советом – выслушай. Право этому совету последовать или же нет, останется за тобой. Сумей использовать хороший совет другого человека – это не меньшее искусство, нежели самому себе дать хороший совет.

• Офицерская сила не в порывах, а в нерушимом спокойствии.

• Береги репутацию женщины, которая тебе доверилась, кем бы она ни была.

• Бывают в жизни моменты, когда необходимо своё сердце заставить молчать и жить рассудком.

• Секрет, который был сообщён хотя бы одному человеку, перестаёт быть секретом.

• Постоянно будь начеку и не распускайся.

• Старайся, чтобы в споре твои аргументы были тверды, а слова мягки. Старайся противника убедить, а не досадить ему.

• Офицерам не принято танцевать на публичных маскарадах.

• Разговаривая, не возвышай голос и избегай жестикуляции.

• Если вошёл в общество, в котором находится человек, с которым у Вас ссора, то, со всеми здороваясь, принято и ему руку подавать, конечно, в том случае, если этого невозможно избежать, не обратив внимания хозяев или присутствующих. Поданная рука Вас ни к чему не обяжет и не даст повода для излишних разговоров.

• Ничто так не научит, как осознание собственной ошибки. Это фундамент самовоспитания. Не ошибается лишь тот, кто ничего не делает.

• Если ссорятся два человека – оба виноваты.

• Авторитет приобретается службой и знанием дела. Очень важно, чтобы тебя уважали подчинённые, а не боялись. Где страх – там любовь отсутствует, а есть затаённая ненависть или недоброжелательство.

• Не бывает ничего хуже нерешительности. Лучше худшее решение, нежели бездействие или колебание. Упущенный момент невозможно вернуть.

• Тот, кто ничего не боится, более силён и могуществен, нежели тот, кого все боятся.

• Сердце – женщине, душа – Богу, долг – Отечеству, честь – никому

…Реминисценции в художественном слове…

Офицерская доля – 19 век…

Вот он,

Прощается с тобой

Друг твой, любимый дорогой,

Вот уже дрогнула рука,

Парит корнет на стременах!

Вот он

Птицей полетел

Туда где строй походный шел,

Лились потоком егеря,

Дрожала гренадерами земля.

Гусаров Ментики горят,

Уланов

Пики в флюгерах,

Драгунов Палаши метут —

На войну любимую идут!

Здравствуй – Фер-Шампенуаз,

Здравствуй Куортани, Орровайс,

Здравствуй – Ла-Ротьер, Краон,

Здравствуй Лейпциг,

Дрезден,

Кульм!

Будет

Варшава вслед шипеть,

Будет

Берлин греметь-кипеть,

Будет

Париж дышать-дрожать

Будет

Рим следом танцевать!

Что так голубке плачется над ним,

Соколом сизо-голубым

Что так руки холодят

Серебрянные Крылья Эполет?

Будут Аустерлицкие поля,

Будет Бородинская земля,

Будет Москва углями стыть,

Будет Финский лед кипеть.

В 17 – поднимет эскадрон,

В 20 – в полковника произведен

В 30 – посеребрят виски

Инеистые штыки.

В 40 – стройный генерал

Под штандартом – пушки на себя

Примет грудью польскую картечь

Впереди развернутых шеренг

И не останется за ним

Кроме Чести и Вины

Ни кола, ни дома, ни двора —

Все возьмет проклятая война!

Что ты так плачешься над ним

Соколом сизо-голубым

Обнесет его судьба

Старым быть

Жадным И Больным.

Здравствуй – доля в небесах

Здравствуй – сабли полоса

Здравствуй

Свинец, чугун седой

Краткий бой и Вечный сон.

Здравствуй – Фер-Шампенуаз!

Здравствуй – Куортани, Орровайс!

Здравствуй – Ла-Ротьер, Краон!

Здравствуй Лейпциг,

Дрезден,

Кульм!

Иллюстрации и Карты

Гравюра Гонвуда 1813 года.

Ну, и сколько глаз усмотрел у портретируемого лица английский гравёр на службе Фридриха-Вильгельма 3-го? – Вольдемар Балязин и Общественный Совет по празднованию 200-летия Отечественной войны 1812 года при президенте Российской Федерации требуют видеть здесь ДВА.

Примечания

1

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. Т. 1. М., АПН, 1983 г., с. 297.

2

«Правда» от 14 июня 1941 г.

3

Скрытая правда войны: 1941 год. М. Русская книга, 1992 г. – с. 343.

4

Всемирная история. Т. 10. М., Мысль, 1965 – с. 135.

5

Кузнецов Н.Г. Накануне. М., Воениздат, 1976– с. 282–284.

6

Скрытая правда войны: 1941 год. М., Русская книга, 1992 г. – с. 343.

7

Анфилов В.А. Начало Великой Отечественной войны. М., Воениздат, 1962 – с. 36.

8

Судебный отчет. Материалы Военной коллегии Верховного суда СССР. М., Международная семья, 1997 г. – с. 29.

9

Там же – с. 30.

10

Анфилов В.А. Начало Великой Отечественной войны. М., Воениздат, 1962 – с. 37.

11

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. Т. 1 М., АПН, 1983 г. с. 300–301.

12

Анфилов В.А. Начало Великой Отечественной войны. М., Воениздат, 1962 – с. 24–27. Сталин. М. Новатор, 1997 г. – с. 284.

13

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. Т. 1. М., АПН, 1983 г. с. 300–301.

14

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. Т. 1. М., АПН, 1983. – с. 296.

15

Чуев Ф. Сто сорок бесед с Молотовым. М., Тера, 1991, – с. 73.

16

Напр., все более уважаемый мной П. Жилин, приводящий без комментариев разноречие документов и схемы.

17

И что повторяется мной в основном тексте.

18

И что повторяется мной в основном тексте.

Content

Лев Алексеевич Исаков
Русская война: Дилемма Кутузова-Сталина
Издание 2-е; Дополненное; В авторской редакции

Предуведомление Редактору и Читателю, взятое из текста

Глава 1. Гений Сталина – О великой сверхзадаче 1941 года

Глава 2. Когда ударил колокол беды?

Глава 3. Буря 1941 года – «Мокрый мешок» на «Стальные клещи»

Глава 4. Повесть о Первом Маршале Верховного

Сказка про ранец с маршальским жезлом

…Но от тайги до британских морей Красная Армия всех сильней

Немного личного, коммунального, пошлого…

Глянул в небо грозовое молодой трубач…

Кавалерист, он и в Монголии кавалерист

….Реминисценции в художественном слове…

Глава 5. Гений Кутузова: Доступность Бездны

Глава 6. Такие разные Отечественные…

Глава 7. Великих Женщин велики тайны…

Глава 8. След Змея на скале…

Глава 9. Гений Кутузова: Огонь и тьма Бородино…

Глава 10. Огонь и Тьма Бородино: Сильнейшая, которую на равнинных местах найти можно…

Глава 11. Огонь и Тьма Бородино: Самое загадочное сражение отечественной истории…

Глава 12. …лишь гений Гения провидит!

Глава 13. Непрочитанный итог…

Глава 14. Французская армия разбилась о Русскую…

Глава 15. …Он хорошо знал своё Племя!

Глава 16. Гений Кутузова: Далёче, Выше…

Глава 17. Загадочный 4-й корпус

Глава 18. Загадочный титул Кутузофф

Кодекс Чести Русского Офицера 1804 года

…Реминисценции в художественном слове…

Иллюстрации и Карты

Примечания