Хаггард Генри Райдер - Она и Аллан

ОБ АВТОРЕ

Генри Райдер Хаггард

1856—1925

Генри Райдер Хаггард родился 22 июня 1856 года в Браденхеме, небольшой деревушке в графстве Норфолк на востоке Англии. Он был восьмым ребенком в большой семье адвоката сэра Уильяма Райдера Хаггарда и поэтессы Эллы Даветон. Не получив систематического образования, Генри тем не менее слыл любознательным юношей, проявлявшим большой интерес к отечественной истории и судьбам древних цивилизаций. Однако отец не возлагал особых надежд на сына-мечтателя. Будучи очень строгим и властным человеком, сэр Уильям отправил девятнадцатилетнего Генри, подумывавшего о женитьбе, в Африку. Разлука с любимой девушкой и несколько лет, проведенных вдали от родины на просторах таинственной полудикой страны, сформировали личность писателя, заложив основы двух главных элементов его творчества: романтизм и экзотику.

В 1875 году, получив должность секретаря при английском губернаторе южноафриканской провинции Наталь, Хаггард начинает изучать быт и нравы зулусов, много путешествуя по стране. Туземцы с симпатией относились к любознательному англичанину, прозвав его «Инданда» («Человек высокого роста и доброго нрава»). Активная деятельность Хаггарда была отмечена правительством, и в 1878 году он получает пост управителя и регистратора Верховного суда в Трансваале.

Узнав, что его невеста Лили Джексон вышла замуж за преуспевающего банкира, Хаггард возвращается в Норфолк и женится на сестре своего друга Мариане Луизе Марджитсон. Но любовь к Лили не проходит. Всю жизнь он будет страдать от этого неразделенного чувства, воплощая мечту о Лили в ярких образах героинь своих книг: Клеопатре, Аише, прекрасной Маргарет, дочери Монтесумы.

Вместе с семьей Хаггард снова уезжает в Африку, решив заняться фермерским хозяйством. Но эта идея сменяется другой. Интересные наблюдения, записываемые в дневник, приводят Хаггарда к мысли о литературной карьере. Он с головой погружается в работу и в 1885 году, вернувшись в Англию, публикует свою первую книгу — краткую историю Трансвааля. Еще два года проходят в творческих поисках, пока однажды не состоялся знаменитый спор с братом, посчитавшим, что Генри не сможет создать роман в духе «Острова сокровищ». Заключившуточное пари на 5 шиллингов, Хаггард всего за 6 недель пишет «Копи царя Соломона», книгу, после публикации которой он, что называется, проснулся знаменитым. Роман о приключениях африканского охотника Аллана Квотермейна (альтер эго самого писателя) имел поистине феноменальный успех у читателей, незамедлительно потребовавших продолжения. К образу этого героя Хаггард возвращался не раз.

В 1887 году писатель публикует свой второй великий роман — «Она», историю бессмертной белой богини Аиши, обитающей в дебрях Африки. Эта книга вызвала массу восторгов и подражаний, записав Хаггарда в число предтеч ныне популярного жанра фэнтези.

После поездки в Египет из-под пера Хаггарда выходят еще два выдающихся романа: «Клеопатра» и «Мечта мира». Первый является весьма оригинальной трактовкой истории последней великой царицы Верхнего и Нижнего Египта. Второй рассказывает о судьбе Одиссея.

Человек неуемной энергии, Хаггард был также известен как политический деятель и публицист. Он баллотировался в парламент, был участником и консультантом всевозможных правительственных комитетов и комиссий по делам колоний. Строгий викторианец и пылкий патриот, Хаггард всегда считал себя защитником нации и культуры. В 1912 году в награду за труды во благо Британской империи он был возведен в рыцарское звание. Скончался писатель 14 мая 1925 года в Лондоне.

Владимир Матющенко

Избранные произведения Г.Р. Хаггарда:

«Копицаря Соломона» (King Solomon's Mines, 1885)

«Аллан Квотермейн» (Allan Quatermain, 1887)

«Она» (She: A History of Adventure, 1887)

«Клеопатра» (Cleopatra, 1889)

«Мечта мира» (The World’s Desire, 1890)

«Нада» (Nada the Lily, 1892)

«Дочь Монтесумы» (Montezuma’s Daughter, 1893) «Принцесса Баальбека» (The Brethren, 1904)

«Прекрасная Маргарет» (Fair Margaret, 1907)

«Она и Аллан» (She and Allan, 1921)

НАДА

ВВЕДЕНИЕ

Несколько лет тому назад, как раз за год до зулусской войны[1], один европеец путешествовал по Наталю[2]. Имя его не имеет значения, так как не играет никакой роли в этой истории.

Путник вез с собой два фургона с товаром и направлялся в Преторию. Погода стояла холодная, трава росла редко, а иногда ее и вовсе не было, что представляло немалое затруднение для прокорма волов и усложняло путешествие. Европейца соблазняла, однако, высокая ценность его груза в это время года, что могло восполнить его траты в случае потери скота. Он храбро продвигался вперед. Все шло хорошо до маленького города Стангера, на берегах реки Дугузы, где находился крааль[3] Чаки, первого короля зулусов, приходившегося дядей Кетчвайо[4].

В первую же ночь после отбытия из Стангера погода значительно посвежела, густые серые облака заволокли небо и скрыли звезды.

«Да, если бы я не знал, что нахожусь в Натале, я сказал бы, что надвигается снежная буря, — подумал про себя европеец. — Я часто видел такое небо в Шотландии — оно всегда предвещало снег!»

Затем он вспомнил, что в Натале уже много лет не бывало снега, эта мысль отчасти успокоила его. Европеец выкурил трубку и лег спать под навесом одной из повозок. Среди ночиего разбудили ощущение сильного холода и слабое мычание волов, привязанных к повозкам. Он высунул голову из-под навеса и осмотрелся. Земля была покрыта густым слоем снега, в воздухе носились бесчисленные снежинки, разгоняемые холодным резким ветром. Путешественник вскочил, поспешно натягивая на себя теплую одежду, и стал будить кафров, спавших под прикрытием повозок. Не без труда удалось вывести их из оцепенения, которое уже начинало овладевать ими.

Кафры вылезли из-под повозок, дрожа от холода, закутанные в меховые одеяла.

— Живо, ребята! — обратился он к ним на зулусском наречии. — Живо! Что ж вы хотите, чтобы скот замерз от снега и ледяного ветра? Отвяжите волов и загоните их между повозками, они хоть немного защитят их!

— С этими словами он зажег фонарь и соскочил с повозки в снег.

— С большим трудом удалось наконец кафрам отвязать волов, закоченевшие пальцы плохо повиновались им, когда пришлось развязывать замерзшие веревки.

Повозки были выдвинуты в ряд, и в пространство между ними загнали всех тридцать шесть волов, которых и привязали с помощью веревок, накрест протянутых между колесами. Покончив с этим делом, европеец снова взобрался на свою холодную постель, а дрожавшие от холода туземцы, подкрепившись ужином, расположились во второй повозке, натянув на себя парусину от походной палатки. На некоторое время водворилась тишина. Изредка раздавалось лишь беспокойное мычание столпившихся быков.

«Если снег не перестанет, я потеряю свой скот: он не вынесет этого холода», — думал про себя европеец.

Не успел он мысленно выговорить эти слова, как послышались треск порванных веревок и громкий топот копыт. Европеец снова выглянул из повозки. Волы, сбившись в кучу, бросились бежать и скоро исчезли в темноте ночи, ища защиты от холода и снега.

Через минуту они совершенно исчезли из виду. Делать было нечего, оставалось лишь терпеливо ждать рассвета. Наступившее утро осветило местность, густо засыпанную снегом. Предпринятые поиски ни к чему не привели.

Волы быстро убежали, и следы их занесло свежевыпавшим снегом. Европеец призвал на совет кафров и спросил, что теперь делать. Один советовал одно, другой — другое, но всебыли согласны с тем, что надо дождаться, пока не растает снег, прежде чем что-либо предпринять.

— Или пока мы сами не замерзнем, дураки вы такие! — возразил угрюмо европеец. Он был сильно не в духе, что, впрочем, было вполне естественно. Европеец терял по меньшей мере четыреста фунтов стерлингов на одних пропавших волах. Наконец один из слуг выступил вперед — до этой минуты он упорно молчал, — погонщик первой повозки.

— Отец мой, — обратился он к европейцу, — вот что я скажу. Волы пропали, а следы их заметены снегом. Никто не знает, куда они побежали, живы ли они или представляют собой груду костей, но там, внизу, в краале, — указал он рукой на несколько шалашей, расположенных на склоне холма, — приблизительно в двух милях отсюда, живет колдун по имени Звите. Он стар, очень стар, но обладает знанием, и если кто может сказать вам, отец мой, где находятся пропавшие волы, то это он!

— Что за глупости! — ответил ему европеец. — Но так как в краале будет не холоднее, чем в этой повозке, пойдем туда и, пожалуй, спросим Звите. Принеси-ка бутылку джина и немного нюхательного табаку для подарков!

Час спустя европеец уже находился в шалаше старого Звите. Путешественник увидел перед собой очень старого человека, от него остались почти одни кости. Старик ослеп на оба глаза, и одна рука, а именно — левая, была мертвенно бледная и сморщенная.

— Чего ты хочешь от старого Звите, белый человек? — спросил старик тоненьким голосом. — Ведь ты не веришь мне? Не веришь в мое знание? Зачем же мне помогать тебе? А все же я исполню твое желание, хотя оно и противно вашим законам, а ты нехорошо поступаешь, обращаясь ко мне. Но я хочу доказать тебе, что не все ложь в нас, зулусских колдунах, и помогу тебе. Ты хочешь знать, отец мой, куда девались твои волы, прячась от холода? Не так ли?

— Совершенно верно! — ответил европеец. — У вас длинные уши!

— Да, отец мой. У меня длинные уши, хотя и говорят, что я стал глохнуть. У меня и глаза зоркие, хотя я и не вижу твоего лица. Дай мне послушать! Дай посмотреть!

Старик замолчал на несколько минут, мерно раскачиваясь взад и вперед, и наконец заговорил:

— У тебя ферма там, внизу, около Пайнтауна, не так ли? Ага! Я так и думал, а на расстоянии часа езды от твоей фермыживет бур. У него только четыре пальца на правой руке. На ферме этого бура есть роща, и в ней растут деревья мимозы. В этой самой роще ты найдешь своих волов — да, да, на расстоянии пяти дней пути отсюда ты найдешь всех своих волов. Я говорю — всех, отец мой, но на самом деле всех, кроме трех: большого черного африканского вола, маленького рыжего зулусского однорогого и пестрого волов. Этих трех ты не найдешь, они погибли в снегу. Пошли людей и тогда найдешь остальных. Нет, нет! Я не прошу награды! Я не делаю чудес за плату, к чему мне? Я и так богат!

Европеец стал смеяться, но в конце концов, такова уж в нас сила веры в сверхъестественное, он послал людей в указанное место. И что же? На одиннадцатый день пребывания европейца в краале Звите посланные вернулись и пригнали всех волов, за исключением трех. После этого европеец больше не смеялся. Эти одиннадцать дней он провел в одном из шалашей крааля старого Звите. Каждый день он приходил к нему и беседовал с ним. Часто такие беседы продолжались далеко за полночь. На третий день он спросил Звите, почему его левая рука такая белая и сморщенная и кто такие Умслопогаас и Нада, о которых он мельком упомянул несколько раз. Тогда старик поведал ему историю, изложенную в этой книге. День за днем старик рассказывал, пока не довел ее до конца. История эта не вся записана в этой книге, некоторые части ее могли быть забыты, другие пропущены. Автор не мог также передать всю выразительность зулусского наречия, не мог также создать точный образ рассказчика. На самом деле он не только рассказывал свою историю, но воспроизводил ее действиями.

Если приходилось говорить о смерти воина, он, ударяя палкой, показывал при этом, куда попал удар и как упал сраженный.

Если история затрагивала грустные факты, он стонал и даже иногда плакал. Старик говорил разными голосами, причем каждое из действующих лиц имело особый голос.

Этот старый, сморщенный человек, казалось, вновь переживал прошлое.

Прошлое само говорило со слушателем, повествуя о делах, давно забытых, о делах, никому более не известных.

Европеец записал рассказ старика Звите, как сумел, по возможности так, как излагал его старик. Сама же история Нады и тех, чьи жизни были тесно связаны с ней, произвела на него настолько сильное впечатление, что он пошел дальше и напечатал свои записки, для того чтобы и другие могли судить о ней. Теперь роль его кончена.

Пусть тот, кого называют Звите, но который на самом деле носит другое имя, начинает свой рассказ.

Глава 1. ПРОРОЧЕСТВА ЮНОГО ЧАКИ

Вы просите меня, отец мой, рассказать про юношу Умслопогааса, прозванного впоследствии Булалио Убийца, который владел Виновником Стонов, топором с рукоятью из клыка носорога, и про его любовь к Наде — самой прелестной женщине племени зулусов?

История эта длинная, но вы пробудете здесь не одну ночь, и если я буду жив, то расскажу ее вам до конца.

Приготовьтесь, отец мой, услышать много грустного, даже теперь, когда я вспоминаю о Наде, слезы подступают к омертвелой роговой оболочке, которая скрывает солнечный свет от моих старых глаз!

Знаете ли вы, кто я, отец мой? Нет, наверное, не знаете. Вы думаете, что я старый колдун Звите. Так и люди думают уже много лет, но и это не мое настоящее имя. Мало кто знал его. Я хранил его затаенным в сердце, потому что, хотя я и живу теперь под защитой законов белого короля, а великая королева считается верховным вождем моего племени, но если бы кто узнал мое настоящее имя, то и теперь ассегай[5] мог бы найти дорогу к этому сердцу!

Взгляните на эту руку, отец мой, нет, не на ту, которая иссушена огнем, посмотрите на мою правую руку. Вы видите ее, а я не вижу, потому что слеп, но я помню ее такой, какой она была когда-то. Ага!

Я вижу ее красной и сильной, красной, потому что она обагрена кровью двух королей.

Слушайте, отец мой, наклоните ухо ко мне ближе и слушайте. Меня зовут Мопо! Ага! Я чувствую, что вы вздрогнули, вздрогнули так, как дрогнул отряд Пчел, когда Мопо выступил перед ними и с ассегая в его руках кровь короля Чаки медленно капала на землю.

Да! Я тот самый Мопо, что убил короля Чаку. Мы убили его вместе с принцами Дингааном и Умхланганом, но рана, лишившая его жизни, была нанесена моей рукой. Не будь меня, никогда бы его не убили.

— Что вы говорите? Дингаан погиб при Танголе!

— Да, да, он погиб, но не там, он погиб на горе Призраков и лежит на груди каменной колдуньи, которая сидит там, на вершине, в ожидании конца мира. И я был на горе Призраков. В то время ноги мои двигались быстро, а жажда мести не давала мне покоя.

Я шел весь день и к ночи нашел его. Я да еще другой, и мы убили его. Ха! Ха! Ха! Зачем я вам все это говорю? Что это имеет общего с любовью Умслопогааса и Нады, по прозванию Лилия? А вот сейчас скажу вам. Я заколол Чаку из мести за мою сестру Балеку — мать Умслопогааса, и за то, что он умертвил моих жен и детей. Я и Умслопогаас убили Дингаана за Наду — мою дочь!

В этой истории встречаются великие имена, отец мой, эти имена известны многим. Когда импи дико выкрикивали их, идя на приступ, я чувствовал, как горы содрогались, я видел, как вода трепетала в своем русле. Где они теперь? Их нет, но белые люди записывают имена их в книги. Я — Мопо — открыл врата вечности носителям этих имен. Они вошли в них и больше не вернулись. Я обрезал нити, привязывавшие их к земле, и они сорвались. Ха! Ха! Они сорвались! Может быть, и теперь падают, а может быть, ползают по своим опустевшим жилищам в образе змей. Жаль, что я не могу узнать этих змей, чтобы раздавить их под своим каблуком.

Вон там, внизу, на кладбище королей есть яма. В этой яме лежат кости короля Чаки — того короля, что убит мной за Балеку. А там далеко, в стране зулусов, есть расщелина в горе Призраков. У подножия этой трещины лежат кости Дингаана, короля, убитого за Наду. Падать было высоко, а он был тяжелый, кости его рассыпались на мелкие куски.

Я ходил смотреть на них после того, как шакалы и коршуны покончили свое кровавое дело. О, как я хохотал! Потом и пришел сюда умирать. Все это было давно, а я еще не умер, несмотря на то что желаю умереть и пройти скорее по тому пути, где прошла моя Нада. Может быть, я для того и жив еще, чтобы рассказать вам эту историю, отец мой, а вы передадите ее белым людям, если пожелаете.

Вы спрашиваете, сколько мне лет? Да я и сам не знаю. Я очень, очень стар. Если бы король Чака был жив, он был быодних лет со мной. Никого не осталось в живых из тех, кого я знал мальчиками. Я так стар, что мне следует торопиться. Трава вянет, настает зима. Да, пока я говорю, зима окутывает холодом мое сердце. Что же! Я готов уснуть в этом холоде, и кто знает, быть может, снова проснусь среди благоухающей весны.

Раньше еще, чем зулусы составили отдельное племя, я родился в племени лангени. Племя наше было небольшое, впоследствии все те, кто способен был сражаться, составили лишь один отряд в войске короля Чаки — их набралось всего-то, может быть, от двух до трех тысяч, но зато все наперечет были храбрецы. Теперь все они умерли, и жены их, и дети, да и все племя больше не существует. Оно исчезло подобно тому, как исчезает луна каждого месяца.

Племя наше жило в красивой открытой местности. Говорят, там живут теперь буры[6], которых мы звали амабоона. Отец мой, Македама, был вождем этого племени, и его крааль расположен был на склоне холма. Я не был, однако, сыном его старшей жены.

Однажды вечером, когда я был еще совсем маленький и ростом едва достигал локтя взрослого человека, я сошел с матерью в долину, где находился загон для скота: нам хотелось посмотреть наше стадо. Мать моя очень любила своих коров; между ними была одна, с белой мордой, она, как собака, ходила следом за ней. Мать моя несла на спине маленькую сестру мою Балеку. Балека была в то время еще маленькой. Мы шли по долине, пока не встретили пастухов, загонявших скот. Мать подозвала корову с белой мордой и кормила ее из рук листьями мучного дерева, которые захватила с собой. Пастухи погнали скот дальше, а корова с белой мордой осталась около моей матери. Мать сказала пастухам, что приведет ее сама, когда вернется домой. Она села на траву, держа на руках Балеку, я играл около нее, корова паслась рядом. Вдруг мы увидели женщину, идущую по долине по направлению к нам.

По ее походке было заметно, как она сильно утомлена. К спине ее был привязан узел, завернутый в циновку. Она вела за руку мальчика приблизительно моих лет, но выше ростом и на вид сильнее меня. Мы ждали довольно долго, пока женщина дошла до нас и в изнеможении опустилась на землю.

По ее прическе мы сразу узнали, что она не принадлежала к нашему племени.

— Здравствуйте! — сказала женщина.

— Здравствуйте! — ответила моя мать. — Что вам надо?

— Мне надо поесть и шалаш, где бы я могла отдохнуть, — ответила женщина. — Я иду издалека!

— Зовут меня Унанди, я жена Сензангаконы, из племени зулусов! — ответила незнакомка.

Надо сказать вам, отец мой, что между нашим племенем и зулусами только что была война. Сензангакона убил нескольких наших воинов и захватил много скота, а потому, когда моя мать услышала слова Унанди, она гневно вскочила на ноги.

— И ты смела прийти сюда и просить пищи и крова — ты, жена зулусского пса! — воскликнула она. — Убирайся прочь, не то я позову работниц и прикажу выгнать тебя отсюда кнутами!

Женщина — она была очень красива — молча ждала, пока моя мать кончит свою гневную речь, тотчас подняла голову и тихо сказала:

— Около вас стоит корова, у которой молоко сочится из вымени, неужели же вы откажете дать мне и моему мальчику кружку молока? — Она вынула из своего узла кружку и протянула ее нам.

— Конечно, не дам! — сказала моя мать.

— Нам так хочется пить после долгого пути, — продолжала женщина. — Может быть, вы дадите нам кружку воды? Мы уже давно не встречали источника!

— Не дам, песья жена, иди и сама ищи себе воды!

Глаза женщины наполнились слезами, мальчик скрестил руки на груди и нахмурился. Это был очень красивый мальчик, с большими черными глазами, но когда он хмурил брови, глаза его темнели, как темнеет небо перед грозой.

— Матушка, — оказал он, — видно, мы так же непрошеные гости здесь, как и там, внизу! — И он кивнул головой по направлению в ту сторону, где жило племя зулусов. — Пойдем в Дингисвайо, там племя умтетва защитит вас!

— Пойдем, сын мой, — ответила Унанди, — но путь наш дальний, а мы с тобой так устали, что, пожалуй, и не дойдем!

Я молча слушал и почувствовал, как сердце мое содрогнулось от жалости. Мне было жалко и женщину, и мальчика. Оба казались такими утомленными. Не говоря ни слова моей матери, я схватил ковш и побежал к источнику. Через несколько минут я вернулся с водой. Мать моя очень рассердилась и хотела поймать меня, но я быстро промчался мимо нее и подал ковш мальчику. Тогда мать решила больше не мешать мне, но все время словами старалась уязвить женщину. Она говорила, что муж ее причинил зло нашему племени и что сердце подсказывает ей, что он причинит еще большее зло. Так говорит ей ее Элозий[7]. Ах, отец мой, Элозий ее был прав! Если бы женщина Унанди и ее сын умерли тут же, на лугу, в этот день, поля и сады моего племени не обратились бы в голые степи и кости моих единомышленников не валялись бы в большом овраге, там, около крааля Кетчвайо.

Пока моя мать говорила, я стоял молча рядом с беломордой коровой и наблюдал за происходившим. Сестренка Балека громко плакала.

Мальчик, сын Унанди, взяв из моих рук ковш, не подал воды матери. Он сам выпил две трети, и я думаю, он выпил бы и все, если бы жажда его не была утолена. Затем он подал остаток воды матери, и она выпила ее. Тогда, взяв ковш из ее рук, мальчик выступил на несколько шагов вперед, держа ковш в одной руке, а в другой короткую палку.

— Как тебя зовут, мальчик? — спросил он меня тоном взрослого.

— Меня зовут Мопо! — ответил я.

— А как зовут ваше племя?

Я назвал ему наше племя — племя лангени.

— Хорошо, Мопо, теперь я скажу тебе мое имя. Меня зовут Чака, я сын Сензангаконы, и мое племя зовут амузулу. Я тебе скажу еще что-то. Пока я маленький мальчик, и мое племя маленькое, но придет время, когда я вырасту такой большой, что голова моя будет теряться в облаках, ты будешь смотреть вверх и не увидишь ее. Лицо мое ослепит тебя, оно будет сиять подобно солнцу, а племя мое возрастет одновременно со мной и наконец поглотит весь мир. Слушай меня! Когда я стану велик и мое племя со мной возвеличится, тогда я припомню, как однажды лангени отказали дать мне с матерью ковш молока, чтобы утолить жажду. Ты видишь этот ковш. За каждую каплю, которую он может содержать, будет пролита кровь человека — кровь одного из ваших единоплеменников. Но за то, что ты, Мопо, дал мне воды, я пощажу тебя, одного тебя, Мопо, и возвеличу тебя. Ты разжиреешь в тени моей славы. Тебя одного я никогда не трону, как бы ты ни провинился передо мной, клянусь тебе в этом. Но зато эта женщина, — и он указал палкой на мою мать, — пусть торопится умереть, чтобы мне не пришлось заставить ее желать смерти. Я сказал!

Мальчик заскрежетал зубами и погрозил нам палкой. Мать моя молча стояла в стороне, наконец она не выдержала:

— Негодный лгунишка! Говорит, точно большой, не правда ли? Еще теленок, а ревет, как бык! Я научу его говорить иначе, мальчишка, злой прорицатель! — И, спустив Балеку на землю, она побежала к мальчику.

Чака стоял неподвижно, пока она не подошла совсем близко к нему, тогда он вдруг поднял палку и так сильно ударил ее по голове, что она тут же упала. Он захохотал, повернулся и ушел в сопровождении своей матери.

Это были первые слова Чаки, слышанные мной, отец мой. Они оказались пророческими и оправдались. Последние слова, слышанные мной, тоже были пророческими и, я думаю, тоже оправдаются. Они, впрочем, и теперь уже исполнились. Во- первых, он сказал, что племя зулусов возвысится. И что же, разве это не так? Во-вторых, он предсказал, как оно падет, — и оно падет. Разве белые люди не собираются уже теперь вокруг него близ Кетчвайо подобно тому, как коршуны собираются вокруг околевающего быка. Зулусы уже не те, что были прежде.

Да, да, слова его оправдаются, и голос мой — это голос племени, уже осужденного.

Но об этих других словах Чаки я скажу в свое время.

Я подошел к своей матери. Она приподнялась с земли и села, закрыв лицо руками. Кровь из раны, нанесенной палкой Чаки, текла по ее рукам и падала на грудь.

Так она сидела долго, ребенок плакал, корова мычала, как бы прося подоить ее, а я все вытирал кровь, сочившуюся из раны, пучками сорванной травы. Наконец она отняла руки от лица и заговорила со мной:

— Мопо, сын мой, мне снился сон. Я видела мальчика Чаку, ударившего меня, он вырос и стал великаном. Он гордо выступал по долинам и горам, глаза его сверкали, как молния; и в руках он держал ассегай, обагренный кровью. Вот он захватывает одно племя за другим, он топчет ногами их краали. Перед ним все зелено, как летом, позади все черно, как будто огонь сжег траву. Я видела и наше племя, Мопо. Оно было многочисленно и сильно, мужчины храбры, девушки красивы, детей я считала сотнями. Я видела его еще раз, Мопо, — от него остались лишь кости, белые кости, тысячи костей, наваленных в кучу в каменистом овраге, а он, Чака, стоял над этими костями и хохотал так, что земля тряслась. После этого, Мопо, в этом видении я увидела тебя взрослым человеком. Ты один остался в живых из всего нашего племени. Ты шел за великаном Чакой, а за тобой были другие великие мужи царственной осанки. Ты ударил его небольшим копьем, он упал и снова сделался маленьким. Он упал и проклял тебя! Но ты крикнул ему в ухо одно имя — имя Балеки, твоей сестры, и он испустил дух. Пойдем домой, Мопо, пойдем домой, темнеет!

Мы встали и медленно направились к дому. Но я молчал, потому что мне было страшно, очень страшно, отец мой.

Глава 2. МОПО В БЕДЕ

Теперь я должен рассказать вам, как скоро исполнилось предсказание Чаки о смерти моей матери и как она умерла.

На лбу, куда мальчик Чака ударил ее палкой, образовалась глубокая язва. Ее невозможно было залечить. В этой язве образовался нарыв, он проникал все глубже, пока не дошел до мозга, тогда моя мать слегла и вскоре умерла. Я очень любил ее и горько плакал. Вид ее тела, холодного и окоченелого, приводил меня в ужас. Как громко я ее ни звал, она не отвечала мне.

Мать мою похоронили и скоро забыли о ней. Я один помнил ее, остальные все забыли, даже Балека забыла, она была еще слишком мала. Мой отец взял себе другую жену и вскоре успокоился.

С этих пор я почувствовал себя несчастным. Братья не любили меня за то, что я был умнее их да и проворнее бегал. Они восстановили против меня отца, и он стал дурно обращаться со мной.

Но Балека и я любили друг друга, мы оба чувствовали себя одинокими, она льнула ко мне подобно тому, как вьющееся растение обвивается вокруг единственного дерева в пустыне, и, несмотря на свою молодость, я уже вывел следующее заключение: быть мудрым — значит быть сильным, потому что хотя убивает тот, у кого в руках ассегай, но сильнее тот, чей разум руководит битвой, а не тот, кто убивает.

Я заметил тоже, что колдуны и знахари внушали страх народу, их боялись до такой степени, что, будь они вооружены одной лишь палкой, десять человек, вооруженных копьями, обращались перед ними в бегство.

Поэтому я решил сделаться колдуном, так как только колдун может убить одним словом тех, кого он ненавидит. Я стал изучать медицину, приносил жертвы, постился в пустынном месте, одним словом, делал все то, о чем вы уже слыхали, и многому научился. В нашем волшебстве все же есть и знание — не все ложь. Вы сами могли в этом убедиться, отец мой, иначе не пришли бы ко мне и не спросили о ваших пропавших быках.

Время все шло вперед, мне минуло уже двадцать лет, и я стал взрослым человеком. Я разобрался во всем, чему мог научиться один, и присоединился к главному знахарю и колдуну нашего племени. Его звали Нама. Он был стар, видел только на один глаз и считался очень умным человеком. От него я научился некоторым тайнам нашей науки и приобрел немало знаний, но он стал мне завидовать и уготовил ловушку.

Случилось, что у богатого человека из соседнего племени пропала часть его скота. Он приехал к Наме, привез подарки и просил его выследить пропавший скот. Нама попробовал и не мог найти — зрение начинало изменять ему.

Тогда человек этот рассердился и потребовал возвращения подарков. Нама не хотел отдавать то, что ему уже было дано, и они обменялись угрозами.

Тот объявил, что убьет Наму. В ответ Нама заявил, что околдует его.

— Успокойтесь! — сказал я, боясь, что будет пролита кровь. — Подождите и дайте посмотреть, не скажет ли мне мой змей, где находится пропавший скот?

— Ты мальчишка, и больше ничего! — возразил хозяин скота. — Разве мальчику доступна такая мудрость?

— Это мы скоро увидим! — ответил я, забирая кости в руку[8].

— Оставь кости! — закричал Нама. — Мы не станем больше беспокоить наших змеев для этого собачьего сына!

— А я говорю, что он бросит кости! — возразил владелец скота. — Если ты станешь мешать, я этим ассегаем пропущу свет сквозь твое тело!

С этими словами он занес свое копье над головой Намы.

Тогда я поспешно приступил к делу и бросил кости. Владелец скота сидел передо мной на земле и отвечал на мои вопросы. Вы сами знаете, отец мой, что иногда колдуны узнают, где находится потерянное. Их уши длинны, и подчас Элозий подсказывает им, как, например, на днях подсказал мне про ваш скот. И в этом случае мой змей выручил меня. Я ничего ровно не знал о скоте этого человека, но мой дух был со мной, и вскоре я увидел их всех и описал каждого из них: цвет, возраст, одним словом, все приметы.

Я мог сказать ему также, где они находятся и что один из волов упал в поток и лежит на спине, причем его передние ноги защемлены в раздвоенном корне дерева. Как мне подсказал дух, так я и передал этому человеку. Он остался очень доволен и сказал, что, если мое зрение не обмануло меня и он найдет свой скот в указанном мной месте, подарки будут отобраны у Намы и переданы мне. Присутствующие вполне согласились с ним.

Нама сидел молча и злобно поглядывал на меня. Он знал, что я угадал верно, и очень сердился на меня. Дело казалось выгодным, стадо было большое, и если будет найдено там, где я указал, то все признают меня великим колдуном. Владелец скота объявил, что проведет ночь в нашем краале, а на рассвете пойдет со мной к указанному месту. Среди ночи я проснулся от ощущения тяжести на груди. Я попробовал вскочить, но почувствовал, как что-то холодное колет мне шею. Я снова откинулся, стараясь разглядеть, в чем дело. Дверь моего шалаша была открыта. Луна на небе спустилась уже низко и походила на огненный шар. Я мог разглядеть и через дверь. Лунный свет проникал в мой шалаш и упал на лицо Намы-колдуна, который сидел передо мной, злобно посматривая на меня своим единственным глазом. В руках он держал нож. Вероятно, этот нож и уколол меня в шею.

— Ах ты, щенок! Я вижу, что вырастил тебя на свою погибель! — зашипел он мне на ухо. — Ты осмелился угадать то, чего я не угадал. Так-то? Прекрасно. Теперь я покажу тебе, как я расправляюсь с такими щенками, как ты. Начну с того, что проколю язык твой до самого корня, чтобы ты не мог болтать, потом разрежу тебя на куски, а утром скажу народу, что это сделали духи в наказание за твою ложь. Затем отрежу тебе руки и ноги. Да, да, я сделаю тебя похожим на палку! Потом я... — И он начал вонзать нож в мое горло.

— Пощади меня! — закричал я. Нож делал мне больно, и я не на шутку перепугался. — Пощади! Я сделаю все, что хочешь!

— Все сделаешь? — допрашивал старик, продолжая колоть меня ножом. — Ты встанешь сейчас же, пойдешь искать стадо этого негодяя, загонишь его в указанное мной место и спрячешь там! — При этом Нама назвал овраг, мало кому известный. — Если ты это сделаешь, я пощажу тебя и выделю трех быков. Если же ты откажешься исполнить мое требование или обманешь меня, клянусь духом моего отца, я найду способ покончить с тобой!

— Конечно, я все сделаю, — поспешно ответил я. — Отчего ты не доверился раньше? Если бы я знал, что ты не хочешь отдавать скот, я не стал бы его выслеживать. Я поступил так, боясь, что ты лишишься обещанных подарков!

— Ну, ладно, ты еще не такой злодей, как я думал, — проворчал Нама. — Вставай и исполняй мое приказание. Еще успеешь вернуться за два часа до рассвета!

Я встал, размышляя, не могу ли я сейчас же броситься на него. У меня в руках не было никакого оружия, а у него был нож. Если бы мне и удалось убить его, меня обвинили бы в его смерти и мне самому тогда не миновать ассегая. Но я придумал другой выход. Я решил отыскать скот в той долине, где выследил его, но не прогонять стадо в указанное колдуном место. Нет, нет, я прямо пригоню его в крааль и изобличу Наму перед моим отцом и всем народом. Увы! Я в то время был молод и не знал коварного сердца Намы. Недаром он был колдуном всю свою жизнь. О! Это был злой человек — хитрый, как шакал, свирепый, как лев. Он посадил меня, как дерево, но намеревался подрезать корни. Теперь я вырос, и тень моя падала на него, поэтому он хотел меня вырвать с корнем. Я направился в угол моего шалаша. Нама все время зорко следил за мной. Я взял свой керри и маленький щит и вышел; луна ярко светила на небе. Пока я шел по нашему краалю, я старался скользить, как тень, но, выйдя за ворота, пустился бегом, громко распевая песню, чтобы отогнать духов, отец мой.

В продолжение часа я быстро шел по долине, пока не дошел до склона холма, где начиналась заросль кустарников. Здесь было темно, и я стал петь еще громче.

Вскоре я убедился, что мой змей не обманул меня, вот и следы скота. Я бодро пошел дальше, пока не добрался до долинки, по которой с легким журчанием протекал ручеек. Следы скота выступали уже совершенно ясно. Теперь я дошел до пруда. У самого берега плавал утонувший бык, ноги которого были защемленными в раздвоенном корне. Все оказалось именно так, как я видел моими духовными очами.

Я сделал еще несколько шагов вперед и огляделся. Взор мой упал на что-то светлое — то был серый свет утренней зари, слабо блеснувший на рогах скота. Пока я всматривался, одно из животных захрапело, поднялось и стряхнуло с себя ночную росу. В тумане рассвета вол показался мне ростом с большого слона.

Я собрал в кучу и пересчитал всех животных — их было семнадцать — и погнал их перед собой по узкой тропинке, ведущей к краалю. С каждой минутой становилось светлее, с восхода солнца прошло уже более часа, когда я достиг того места, где мне следовало свернуть, если бы хотел спрятать скот, как приказал мне Нама! Но я вовсе не желал исполнить его приказание.

«О нет! Я пригоню скот, — решил я про себя, — прямо в крааль и скажу всему народу, что Нама — вор!»

В эту минуту послышался шум. Я оглянулся и увидел на откосе холма приближающуюся толпу народа. Во главе ее шел Нама. Рядом с ним я разглядел владельца скота. В полном недоумении я замер на месте. Дикари бросились ко мне с криками, размахивая палками и копьями.

— Вот он! — кричал Нама. — Вот он! Каков ловкий мальчик? Я вырастил его, а он покрывает срамом мою седую голову! Не прав ли я? Не говорил ли я, что он вор? Да! Да! Я знаю твои проделки, Мопо! Посмотрите, он хотел украсть скот! Он все время знал, где найти его, а теперь угоняет стадо и хочет спрятать его. Оно, конечно, пригодилось бы ему на покупку жены, не так ли, мой умный мальчик?

Старик стремительно бросился ко мне с поднятой палкой, за ним последовал владелец скота с громким злобным рычанием.

Я понял сразу, в чем дело, отец мой. В душе поднялась целая буря злобы, у меня закружилась голова, перед глазами заколыхалась как бы красная скатерть, казалось, она то опускалась, то опять поднималась. С этих пор я всегда видел ее перед глазами каждый раз, когда мне приходилось вступать в бой.

Я крикнул только одно слово — «Лжец!» и кинулся ему навстречу. Нама тоже приближался ко мне. Он ударил меня палкой, но мне удалось подставить под его удар мой маленький щит и вовремя отскочить. Я, в свою очередь, ударил его. О! Как я ударил его! Череп Намы встретился с моим керри, и Нама упал, мертвый, к ногам. Я снова зарычал, как зверь, и бросился на второго врага. Он метнул в меня копье, но оно не попало в меня, и в следующую секунду я ударил его вторично. Он поднял свой щит, но я выбил его из рук моего противника, и щит полетел через его голову, а сам он упал без чувств. Остался ли он в живых или нет, не знаю, но вероятно, что он выжил.

Весь народ замер, я воспользовался этой минутой и обратился в бегство. Дикари кинулись за мной, бросая в меня камнями и стараясь поймать, но никто не мог сравняться со мной в быстроте бега. Я летел, как ветер, летел, как олень, которого собаки застигли во сне. Понемногу звук погони становился слабее, пока мои преследователи окончательно не потеряли меня из виду и я остался один.

Глава 3. МОПО ВОЗВРАЩАЕТСЯ ДОМОЙ

Задыхаясь, бросился я на траву и лежал некоторое время. Отдохнув немного, я встал и спрятался в высоком тростнике, окружавшем болото. Весь день я пролежал, раздумывая о случившемся. Что мне было делать? Теперь я напоминал шакала, не имеющего даже норы. Если я вернусь к своему племени, меня, без сомнения, убьют, как вора и убийцу. Кровь моя будет пролита за кровь Намы-колдуна. А этого я вовсе не желал. В эту-то тяжелую минуту я вспомнил Чаку — того мальчика, которому я много лет тому назад дал кружку воды. Я уже не раз слышал о нем. Его имя было известно в стране, его всюду повторяли, и деревья, и трава, казалось, шептали его.

Видение моей матери начинало осуществляться.

С помощью племени умтетва он занял место своего отца Сензангаконы, прогнал племя амакваба, теперь вел войну со Звите, вождем племени ндванда, и поклялся стереть его с лица земли. Я вспомнил обещание Чаки возвеличить меня и дать мне благосостояние в тени своей славы и решил бежать к нему.

Мне было жаль только мою сестру Балеку, и я решил взять ее с собой, если только удастся добраться до нее и сообщить ей о моем намерении. Я решил попробовать. Дождавшись темноты, я встал и пополз, как шакал, по направлению к краалю. Когда я добрался до плантации мучного дерева, я остановился. Голод мучил меня, пришлось сначала утолить его полузрелыми плодами, а затем продолжать свой путь. Несколько человек сидели у входа одного из шалашей у костра, они разговаривали. Я подполз ближе, как змея, и спрятался за куст.

Люди не могли видеть меня вне полосы света костра, я же хотел услышать, о чем они говорят.

Как я и предполагал, сидевшие говорили обо мне и, конечно, бранили меня. Они говорили, что убийством такого великого колдуна, как Нама, я, несомненно, принесу несчастье всему племени, что племя убитого владельца скота потребует огромный выкуп за нападение на него. Я услышал дальше, что мой отец отдал приказ всему народу начать с завтрашнего утра погоню за мной и умертвить меня, где бы меня ни нашли.

«Ага, — подумал я, — можете охотиться за мной, но охота ваша будет безуспешна!»

В эту минуту собака, спокойно лежавшая до того времени у огня, встала и начала нюхать воздух, потом рычать. Я не на шутку перепугался.

— Что это собака рычит? — сказал один из сидевших у огня. — Пойди, посмотри!

Но человек, к которому были обращены эти слова, только что нюхал табак и вовсе не расположен был двигаться.

— Пускай собака сама посмотрит, — ответил он, чихая, — к чему же держать собак, если надо самому ловить вора?

— Ну, пошла вперед, — обратился к собаке первый из говоривших.

Собака с лаем бросилась вперед.

В эту минуту я увидел ее. Это была моя собственная собака Коос — хороший, верный пес. Я не знал, что делать. Собака, почуяв меня, перестала лаять и, прыгая в кустах, нашла меня и стала лизать мое лицо.

— Лежать, Коос! — шепнул я ему.

Он покорно улегся у моих ног.

— Куда же это собака девалась? — услышал я голос первого. — Точно ее околдовали. Отчего она вдруг перестала лаять и не идет назад?

— Надо пойти посмотреть! — сказал другой, вставая с копьем в руках.

Я опять страшно испугался, думая, что они поймают меня, или же я должен буду снова обратиться в бегство. Но в ту минуту, когда я поднялся, чтобы бежать, большая черная змея проскользнула между людьми и направилась к шалашу. Все отскочили в ужасе, но сейчас же кинулись в погоню за змеей, решив единогласно, что собака лаяла, без сомнения, на нее.

Это был мой добрый Элозий, отец мой, принявший образ змеи, чтобы спасти мне жизнь. Как только люди удалились от меня, я пополз по другой дороге. Коос следовал за мной по пятам.

Я задумал пробраться в мой собственный шалаш, достать мои стрелы, меховое одеяло и попытаться поговорить с Балекой. Мой шалаш, очевидно, пуст: в нем никто не спал, кроме меня, а шалаш Намы находился на некотором расстоянии вправо.

Тем временем я дополз до тростниковой изгороди, окружавшей шалаш. У открытых ворот никого не было: обязанность закрывать их лежала на мне, а меня не было. Я приказал Коосу лежать смирно, смело дошел до двери моего шалаша и прислушался. Очевидно, шалаш был пуст, дыхания не было слышно, тогда я прополз в дверь и стал шарить рукой в поисках моих стрел, фляжки для воды и деревянной подушечки: она была так удачно вырезана, что мне стало жаль оставить ее. Все эти вещи я нашел. Затем я стал искать одеяло из шкур, и вдруг рука моя коснулась чего-то холодного. Я вздрогнул и снова пощупал рукой. Оказалось, то было лицо человека, лицо мертвеца Намы, убитого мной. Вероятно, его положили в мой шалаш в ожидании погребения.

О! Тогда я не на шутку струсил. Нама мертвый и в потемках — это было гораздо хуже, чем Нама живой. Я готов был бежать, когда вдруг услыхал разговор почти рядом, за дверью. Это были женские голоса. Я тотчас же узнал их, они принадлежали двум женам Намы.

Одна из них говорила, что пришла сторожить тело мужа. Таким образом, я оказался в западне.

Раньше, чем я мог сообразить что-либо, я увидел свет в дверях и по тяжелому дыханию нагибающейся пожилой женщины понял, что вошла главная жена Намы. Она присела около тела так, что я не мог выйти из двери, начала плакать и призывать проклятия на мою голову, не зная, что я слушаю ее. Страх заставил мой ум быстрее соображать. Теперь, когда я был не один, я уже не так боялся мертвеца и вспомнил, кстати, какой он был обманщик.

«Ладно, — подумал я, — пусть будет обманщиком еще один, последний раз!»

Я осторожно просунул руки под его плечи и приподнял так, что тело его оказалось в сидячем положении. Женщина услышала шорох, и в горле ее как будто заклокотало.

— Будешь ли ты сидеть смирно, старая ведьма? — заговорил я, подражая голосу Намы. — Неужели ты не можешь оставить меня в покое даже мертвого?

Услышав голос Намы, женщина в ужасе отшатнулась и собиралась с духом, чтобы позвать на помощь.

— Как? Ты еще смеешь кричать? — продолжал я тем же голосом. — Так вот же, я научу тебя молчанию!

С этими словами я повалил тело Намы прямо на нее. Она потеряла сознание и пришла ли когда-нибудь в себя, не знаю, но на некоторое время по крайней мере она была недвижима и для меня безопасна.

Я схватил одеяло из шкур — впоследствии я узнал, что это было лучшее одеяло Намы, ценностью в три быка, — и пустился бегом в сопровождении Кооса.

Крааль отца моего, вождя Македамы, находился на расстоянии двухсот шагов от моего шалаша. Прорезав себе лазейку в тростниковой изгороди с помощью ассегая, я подполз к шалашу, где спала Балека с несколькими своими сестрами от других матерей. Мне было известно, с какой стороны шалаша она обыкновенно ложилась и где приходилась ее голова. Я лег на бок и очень осторожно начал сверлить дыру в тростнике, покрывавшем шалаш. Это заняло много времени, крыша была плотная, но наконец я одолел ее. Но тут я остановился. Мне пришло в голову, что Балека случайно переменила место, и тогда я разбужу не ту, которую мне надо. Я почти отказался от моего замысла, решив, что убегу один, как вдруг услышал, что одна из девушек проснулась и начала плакать как раз на другой стороне шалаша.

«Ага, — подумал я, — это Балека оплакивает своего брата!»

Я приложил губы к тому месту, где крыша была потоньше, и шепнул:

— Балека! Сестра моя! Балека, не плачь. Я, Мопо, здесь. Не говори ни слова, вставай. Выйди ко мне. Захвати свое одеяло!

Балека была умная девушка. Она не вскрикнула, как сделала бы другая на ее месте, нет, она сразу все поняла, осторожно встала и через минуту выползла из шалаша с одеялом в руках.

— Где ты, Мопо? — шепотом спросила она. — Тебя, наверное, увидят и убьют!

— Тише! — ответил я и в нескольких словах объяснил ей мой план. — Хочешь идти со мной? Или ты желаешь вернуться в шалаш, простившись со мной, может быть, навеки?

Она подумала и сказала:

— Нет, брат мой, я пойду с тобой, потому что из нашего племени люблю тебя одного, хотя и предчувствую, что ты ведешь меня к моей погибели!

В ту минуту я мало обратил внимания на ее слова, но позже припомнил их. Итак, мы убежали вдвоем в сопровождении Кооса.

Мы пустились бегом по степи, обратив лицо к той стороне, где жило племя зулусов.

Глава 4. БЕГСТВО МОПО И БАЛЕКИ

Остальную часть ночи мы шли безостановочно, наконец не только мы, но и собака, видимо, устала.

На день мы спрятались в кустах. Около полудня мы услышали голоса. Выглянув сквозь кусты, я увидел несколько человек нашего племени, посланных моим отцом в погоню за нами. Они направились к соседнему краалю, вероятно, для того, чтобы спросить, не видел ли нас кто-либо, и затем некоторое время они больше не показывались.

С наступлением темноты мы снова пустились в путь, но судьба преследовала нас. Мы встретили старую женщину, она как-то странно посмотрела на нас и молча прошла мимо. В последующие дни мы продвигались вперед день и ночь. Конечно, нельзя было сомневаться в том, что старуха сообщит нашим преследователям о встрече с нами, так оно и было.

На третий день мы набрели на плантацию мучного дерева, кусты которого были сильно потоптаны. Пробираясь между поломанными стеблями, мы наткнулись на тело старого человека, труп которого до того был усеян стрелами, что напоминал собой шкуру дикобраза. Нас это очень удивило. Пройдя немного дальше, мы убедились, что крааль, которому принадлежала эта плантация, только что сожгли дотла. Мы осторожно подошли к нему. Какое грустное зрелище представилось нашим глазам! Впоследствии мы привыкли к ним, отец мой! Всюду, кругом лежали тела убитых, они валялись десятками, старые, молодые, женщины, дети, даже грудные младенцы — все они лежали среди обгорелых шалашей, пронзенные множеством стрел. Земля, пропитанная их кровью, казалась красной, и сами они, озаренные последними лучами заходящего солнца, казались красными. Да, отец мой, вся местность была как бы окрашена кровавой рукой Великого Духа Умкулункула!

Вид этого ужасного зрелища заставил Балеку расплакаться.

Мы нашли очень мало пищи в этот день и ели только травы да зеленые плоды хлебного дерева.

— Здесь прошел неприятель! — сказал я.

Едва я успел выговорить эти слова, как мы услышали слабый стон по другую сторону сломанной тростниковой изгороди. Я пошел посмотреть, в чем дело.

Там лежала молодая женщина, тело ее было покрыто ранами, но бедняжка еще дышала, отец мой. В нескольких шагах от нее лежал труп мужчины, а около него еще несколько мертвых воинов другого племени.

Очевидно, все они пали в ожесточенной битве.

В ногах у женщины мы увидели тела трех детей, четвертый, совсем маленький, лежал рядом с ней.

В ту минуту, когда я нагнулся к несчастной женщине, она опять застонала, открыла глаза и увидела меня. Заметив копье в моих руках, женщина проговорила слабым голосом:

— Убей меня скорее! Неужели ты еще недостаточно терзал меня?

Я поспешил ответить, что я здесь чужой и вовсе не намерен убивать ее.

— Тогда дай мне воды, — сказала она. — Там, позади крааля, есть источник!

Я подозвал к несчастной женщине Балеку, а сам пошел за водой. В источнике тоже валялись трупы, которые пришлось вытащить, и когда вода немного очистилась, я наполнил фляжку и отнес умирающей. Она жадно припала к ней губами, силы немного вернулись к ней, вода придала ей жизни на несколько минут.

— Как это случилось? — спросил я участливо.

— На нас напал отряд Чаки — вождя зулусов, — ответила она, — и уничтожил нас. Они налетели на нас сегодня на рассвете, когда мы все еще спали. Я проснулась и услышала, как убивают. Я спала с моим мужем, вот он лежит здесь, наши дети спали тут же. Мы выскочили из шалаша, мой муж держал в руках щит и копье. Он был храбрым человеком. Посмотри! Он умер храбро, убив трех чертей зулусов прежде, нежели сам пал мертвым. Тогда они схватили меня, убили на моих глазах всех детей, а меня кололи до тех пор, пока я не показалась им мертвой, тогда они оставили меня. Я не знаю, за что они напали на нас, но думаю, за то, что наш вождь отказался послать воинов на помощь Чаке против Звите!

Женщина замолчала, потом громко вскрикнула и испустила дух.

Балека опять расплакалась, да и сам я был глубоко возмущен и потрясен этими рассказами.

«Ах! — подумал я. — Великий Дух должен быть очень злым, иначе такие ужасы не могли бы твориться!»

Так я размышлял в то время, отец мой, теперь я думаю иначе. Я знаю, что мы тогда не шли по пути Великого Духа, оттого так и было. В то время, отец мой, я был ребенком.

Впоследствии я привык к таким зрелищам. Они более не трогали меня ничуть, но тогда, во времена Чаки, реки текли кровью, отец мой! Прежде чем зачерпнуть из них воды, не мешало убедиться, чиста ли она. Люди умели умирать без лишнего шума.

Не все ли равно? Не тогда, так теперь они были бы мертвы. Это не важно, да и вообще ничто не важно, кроме самого рождения.

Вот в чем главная ошибка, отец мой!

Мы провели ночь в разоренном краале, но спать не могли. Всю ночь духи мертвецов ходили вокруг нас и перекликались между собой. Оно и не удивительно — мужья искали своих жен, матери своих детей. Но нам-то это казалось страшно. Мы боялись, что они рассердятся на наше присутствие среди них.

Мы прижались друг к другу и дрожали обнявшись. Коос тоже дрожал и по временам громко завывал. Но духи, по-видимому, не замечали нас, и к утру голоса их замолкли.

На рассвете мы встали и, осторожно пробираясь между мертвыми телами, продолжили свой путь. Теперь нам легко было найти дорогу к краалю Чаки — мы шли по следам его войска и скота, который они угнали.

По дороге иногда попадались мертвые тела воинов — очевидно, их убивали, если раны мешали продолжать путь.

Мной овладевало подчас сомнение: благоразумно ли с нашей стороны идти к Чаке? После всего, что мы видели, я боялся, что он убьет и нас, но свернуть было уже некуда, и я решил идти вперед, пока ничто не препятствовало нам.

Однако от усталости и голода мы начинали терять силы. Балека говорила, что лучше всего было бы остаться здесь и ждать смерти, которая положит конец нашим страданиям. Мы присели около ручья. Пока мы отдыхали на берегу ручья, Коос отбежал в ближайшие кусты, и вскоре мы услышали, что он с яростным лаем бросается на кого-то и как будто борется. Я подбежал к кустам и увидел, что собака поймала козленка, почти одного роста с ней. Я схватил копье, заколол козленка и громко закричал от радости — теперь было, чем подкрепить наши слабеющие силы. Ободрав добычу, я отрезал несколько кусков мяса, обмыл их в ручье, и за неимением огня мы ели его сырым. Сырое мясо очень невкусно, но мы были так голодны, что не обращали на это внимания.

Утолив голод, мы встали и вымылись у ручья. Пока мы спокойно занимались этим делом, не подозревая о грозившей опасности, Балека случайно взглянула наверх и в ужасе вскрикнула.

Там, на вершине холма, на близком расстоянии от нас, мы увидели шесть вооруженных людей нашего племени. То были дети моего отца Македамы, они все еще продолжали погоню за нами, чтобы убить нас. Воины уже заметили нас, испустили дикий крик и бросились бегом по направлению к нам. Мы тоже побежали с быстротой ланей, причем страх еще более ускорял наш бег.

Положение было такое. Перед нами находилось открытое место, оно простиралось вниз до самых берегов Белой Умфолози.

Река извивалась по равнине подобно огромной сверкающей змее. На ее противоположном берегу возвышалась гора, и мы не видели, что нас ожидает по ту сторону, но предполагали, что в этом направлении находится крааль Чаки.

Мы побежали к реке, да, впрочем, больше и некуда было деваться. За нами следом гнались воины.

Дикари понемногу настигали нас — они были сильны и очень озлоблены за то, что должны были забежать так далеко от своего крааля.

Мне было ясно, что, как бы скоро мы ни бежали, они настигнут нас. Мы приближались к берегу реки, она была широкая и полноводная. Выше нас течение воды было очень сильное, белые гребешки пены показывались на ее поверхности в тех местах, где вода мчалась над подводными камнями, а ниже крутился водоворот, который никто не мог переплыть, но напротив нас была глубокая яма, вода там казалась спокойней.

— Ах, Мопо, что нам делать? — задыхаясь, проговорила Балека.

— Выбирать одно из двух, — отвечал я, — или погибнуть от ассегая наших единоплеменников, или попытаться переплыть реку!

— Лучше утонуть в реке, нежели умереть под ударом ассегая! — ответила она.

— Хорошо! — сказал я. — Пусть же наш добрый гений придет нам на помощь и духи наших предков да будут с нами!

К счастью, мы оба хорошо плавали. Я подвел Балеку к самому краю реки. Мы бросили наши одеяла и все, что у нас было, кроме копья, которое я держал в зубах, и вошли в воду, продвигаясь вброд, насколько было возможно.

Вода уже доходила нам до груди, наконец ноги наши перестали касаться земли, и мы поплыли на середину реки вслед за собакой Коосом.

В эту минуту воины показались на берегу, сзади нас.

— Эге, молодцы! — закричал один из них. — Вы плывете? Ну ладно, так вы непременно утонете, а если не утонете, то мы знаем брод и все же поймаем вас и убьем. Да, да, если нам придется бежать на край света за вами, то все же поймаем вас!

С этими словами говоривший пустил в нас стрелу, которая сверкнула, как молния, но упала между нами.

Пока он говорил, мы быстро двигались вперед и уже попали в течение. Оно сильно относило нас вниз, но, несмотря на это, мы храбро, как хорошие пловцы, боролись с ним. Теперь дело обстояло так. Если течение не унесет нас вниз, к водовороту, и нам удастся добраться до противоположного берега, мы спасены, в противном случае мы пропали. Мы уже были совсем близко от берега, но, увы, так же близко и от пенящегося водоворота. Наконец я выбрался на небольшой утес около берега и оглянулся.

В восьми шагах от сестры бурно кипела вода. Я не мог вернуться к ней, так как чувствовал себя слишком утомленным, и, казалось, Балека должна была погибнуть. В эту минуту Коос заметил отчаянное положение. Верный пес с громким лаем подплыл к ней и повернулся головой к берегу. Балека схватила его за хвост, и собака напрягла все свои силы. Балека, со своей стороны, помогала ей ногами и левой рукой и медленно продвигалась вперед. И вот я уже мог протянуть ей конец моего ассегая, Балека схватилась за него левой рукой, ноги ее уже касались водоворота, но я и Коос тянули изо всех сил и благополучно вытащили ее на берег, где она упала в изнеможении. Когда воины на противоположном берегу увидели, что нам удалось переплыть реку, то дико закричали, посылая нам проклятия, и быстро побежали вдоль берега.

Я тотчас же уговорил утомленную девушку подняться, и мы начали взбираться на гору. Добравшись до верха, мы увидели вдали большой крааль.

— Мужайся, Балека, — сказал я. — Смотри, вот крааль Чаки!

— Я вижу, брат! Но что ожидает нас там? Смерть перед нами, смерть за нами — мы со всех сторон окружены ею!

В эту минуту мы дошли до тропинки, шедшей от брода через реку Умфолози к краалю. По ней, очевидно, прошло войско Чаки. Нам оставалось не более получаса пути, когда, оглянувшись, я заметил, что наши враги настигают нас. Их было теперь только пятеро, а шестой, вероятно, потонул при переправе через реку. Мы снова побежали, но силы наши все слабели, и преследователи быстро догоняли нас.

Тогда я снова вспомнил о собаке. Коос злобен и разорвет каждого, на кого я его натравлю. Я подозвал его и постарался объяснить ему, что требую от него, хотя и знал, что посылаю на верную смерть. Он понял и, весь ощетинившись, со страшным рычанием бросился на наших врагов. Те старались убить его копьями, но он бешено прыгал вокруг них, кусал кого попало и таким образом задерживал их бег. В конце концов один из них ударил пса по голове. Коос подпрыгнул, схватил его за горло и повис на нем — оба упали, вцепившись друг в друга. Кончилось тем, что борцы одновременно испустили дух.

Да! Это была удивительная собака! Таких собак больше не встретишь. Она происходила от бурской собаки, впервые появившейся в то время в нашей стране. Эта собака, отец мой, однажды справилась одна с леопардом. Так погиб мой верный Коос!

Тем временем мы продолжали бежать. Теперь мы уже находились шагах в трехстах от ворот крааля и могли заметить, что в нем происходило что-то необыкновенное. Остальные четыре воина, бросив труп товарища, быстро настигали нас.

Я понял, что они добегут до нас раньше, чем мы успеем дойти до ворот. Балека могла двигаться очень медленно. Мне пришла в голову такая мысль: я привел сюда Балеку и тем подверг ее смертельной опасности, теперь, если возможно, я сам спасу ее жизнь. Если она дойдет до крааля без меня. Чака не убьет такую молодую и красивую девушку.

— Беги, Балека! Беги! — крикнул я, бросаясь назад.

Бедная Балека почти ослепла от усталости и страха и, не подозревая моего намерения, продолжала медленно продвигаться к воротам. Я же присел на траву перевести дух, прежде чем вступить в борьбу с четырьмя врагами, с твердым намерением бороться до тех пор, пока меня не убьют.

Сердце мое сильно билось, и кровь ударяла в голову, но когда воины приблизились ко мне и я встал с копьем в руках, кровавая скатерть снова заколыхалась перед моими глазами и всякий страх покинул меня. Враги мои бежали попарно, на расстоянии полета копья между ними, но при этом в первой паре один был впереди на пять или шесть шагов. Он дико крикнул и бросился на меня с поднятым копьем и щитом. У меня не было щита, не было ничего, кроме ассегая, но я был хитер. Вот он приблизился ко мне, я стоял, выжидая, пока он не занес копья надо мной, тогда я внезапно бросился на колени и направил удар ниже края его щита. Он тоже нанес мне удар, но промахнулся, копье его только разрезало мне плечо. Видишь, вот шрам! Мое копье попало в цель и прокололо его насквозь. Он упал и бешено катался с ним по земле. Зато я теперь был безоружен, рукоятка моего копья разломилась надвое, и в моих руках остался только короткий кусок палки. Тем временем другой враг уже спешил ко мне! Он показался мне ростом с целое дерево. Я уже считал себя мертвым, потому что никакой больше надежды не осталось, тьма готовилась поглотить меня. Но вдруг в этой тьме блеснул свет. Я бросился плашмя на землю и повернулся на бок. Тело мое ударилось о ноги моего врага с такой силой, что он потерял равновесие и со всего размаху полетел кувырком, не успев ударить меня копьем. Раньше, чем он коснулся земли, я уже вскочил на ноги. Копье выскочило из его рук. Я нагнулся, схватил его и, пока он вставал, пронзил оружием в спину.

Все это произошло за несколько секунд, отец мой, а он уже упал мертвый.

Тогда я пустился бежать и шагах в восьмидесяти от крааля нагнал сестру. В этот момент она упала на землю. Теперь меня, наверное, убили бы, если бы оставшиеся два врага на минуту не остановились около своих мертвых товарищей, и хотя теперь снова бросились за мной с удвоенною яростью, но было уже поздно. Как раз в это время ворота крааля распахнулись, из них вышли несколько воинов, волоча за руки пленника. За ними показался высокий человек со шкурой леопарда на плечах, он громко смеялся; вслед за ним выступили пять или шесть его приближенных, шествие замыкалось еще партией воинов. Все сразу поняли, в чем дело, и подбежали к нам как раз в ту минуту, когда наши враги настигли нас.

— Кто вы такие? — закричали они. — Кто осмеливается убивать у ворот крааля Слона? Здесь убивает только сам Слон!

— Мы дети Макадамы, — отвечали они, — преследуем злодеев, совершивших убийство в нашем краале. Смотрите, вот сейчас двое из нас погибли от их руки, а еще двое других лежат мертвыми на дороге. Разрешите нам убить их!

— Спросите у Слона! — отвечали воины. — Да, кстати, просите, чтобы он позволил не убивать вас самих!

Как раз в это время высокий вождь увидел кровь и услыхал слова спутников.

Он гордо выпрямился.

Действительно, на него стоило посмотреть. Несмотря на молодость, он был на голову выше всех окружающих, ширины его грудной клетки хватило бы на двух, лицо его было красиво, хотя и свирепо, глаза горели, как уголья.

— Кто эти люди, дерзнувшие поднять пыль у ворот моего крааля? — спросил он, нахмурив брови.

— О, Чака! О, Слон! — ответил один из военачальников, склоняясь перед ним до земли. — Эти люди говорят, что они преследуют злодеев и хотят умертвить их!

— Прекрасно! — сказал он. — Пусть они убьют злодеев!

— О, великий вождь! Благодарение тебе, великий вождь! — закричали наши обрадованные единоплеменники.

— Когда они убьют злодеев, — продолжал Чака, — пусть им самим выколют глаза и выпустят на свободу искать дорогу домой за то, что осмелились поднять копье перед воротами великого племени зулусов. Ну, что же, продолжайте восхвалять меня, дети мои!

Он дико захохотал, а воины тихо шептали:

— О, он мудр! Он велик! Его справедливость ясна и страшна, как солнце.

Однако люди моего племени заплакали от страха, они вовсе не искали такой справедливости.

— Отрежьте им также языки! — продолжал Чака. — Что? Неужели страна зулусов потерпит такой шум? Никогда! Разве лишь в том случае, когда стада их разбегутся. Начинайте! Эй вы, чернокожие! Вот там лежит девушка, она спит и беспомощна. Убейте ее! Что? Вы колеблетесь? Хорошо! Если вам нужно время на размышление, я даю его вам. Возьмите этих людей, обмажьте их медом и привяжите к муравьиным кучам — завтра с восходом солнца они скажут нам, что думают! Начните с того, что убейте этих двух затравленных шакалов! — И он указал на меня и Балеку. — Они, кажется, очень устали и нуждаются в отдыхе!

Тогда я заговорил в первый раз. Воины уже приближались к нам, чтобы исполнить приказание Чаки.

— О, Чака, — воскликнул я, — меня зовут Мопо, а это сестра моя Балека!

Я остановился. Громкий взрыв хохота раздался вокруг меня.

— Прекрасно! Мопо и сестра твоя Балека! — угрюмо сказал Чака. — Здравствуйте, Мопо и Балека, а также прощайте!..

— О, Чака! — прервал я его. — Я Мопо, сын Македамы из племени лангени. Я дал тебе кружку воды много лет тому назад, когда мы оба были мальчиками. Тогда ты сказал мне, чтобы я пришел к тебе, когда ты будешь могущественным вождем, ты обещал защитить меня и никогда не причинять мне зла. Вот я пришел и привел с собой сестру. Прошу тебя, не отрекайся от своих слов, сказанных много лет тому назад!

Пока я говорил, лицо Чаки заметно изменилось — он слушал меня очень внимательно.

— Это не ложь, — сказал он. — Приветствую тебя, Мопо! Ты будешь собакой в моем шалаше, я буду кормить тебя из рук. Но о сестре твоей я ничего не говорил. Отчего же ей не быть убитой, раз я поклялся отомстить всему племени, кроме тебя одного?

— Потому что она слишком прекрасна, чтобы убивать ее, о, вождь! — отвечал я храбро. — А также потому, что я люблю ее и прошу ее жизни, как милости!

— Поверните девушку сюда лицом! — сказал Чака.

Приказание его было немедленно исполнено.

— Опять ты сказал правду, сын Македамы. Я жалую тебе этот подарок. Она тоже поселится в моем шалаше и будет одной из моих сестер. Теперь расскажи мне твою историю, но смотри, говори одну правду!

Я сел на землю и рассказал все, как было. Когда я кончил, Чака сказал, что очень жалеет о смерти Кооса. Если бы он был жив, Чака послал бы его на крышу шалаша Македамы, отца моего, и сделал бы его вождем племени лангени.

Затем он обратился к своему военачальнику:

— Я беру свои слова назад. Не нужно изувечивать этих людей из племени лангени. Один умрет, а другому будет дана свобода. Вот, Мопо. — И он указал на человека, которого перед тем выводили за ворота. — Ты видишь перед собой человека, показавшего себя трусом. Вчера уничтожен был по моему приказанию крааль колдунов-чародеев, быть может, он попался вам на пути сюда. Этот человек и трое других напали на воина того крааля, защищавшего свою жену и детей. Он храбро дрался и убил трех из моих людей. Тогда эта собака побоялась встретиться с ним лицом к лицу, он метнул в него ассегаем, после чего заколол его жену. Это последнее не важно, но он должен был сразиться с мужем этой женщины в рукопашном бою. Теперь я хочу сделать ему великую честь. Он будет бороться насмерть с одной из свиней твоего хлева. — Он указал копьем на людей моего племени. — А тот, кто останется в живых, пусть бежит — за ним будут гнаться так же, как они гнались за тобой. Эту вторую свинью я отсылаю в хлев с костью от меня. Ну, выбирайте между собой, дети Македамы, кто из вас останется в живых?

Люди моего племени были братьями и любили друг друга, а потому каждый из них готов был умереть, чтобы дать свободу другому.

Оба разом выступили вперед, выражая готовность на единоборство с зулусом.

— Что? Неужели и у свиней есть честь? — насмешливо спросил Чака. — В таком случае я сам решу этот вопрос. Видите этот ассегай? Я подброшу его вверх — если он упадет клинком кверху, тот, кто из вас выше ростом, получит свободу, а если же он упадет рукояткой книзу, то свободу получит тот, кто меньше!

С этими словами он подбросил ассегай. Глаза всех напряженно следили за тем, как оружие закружилось в воздухе и упало рукояткой на землю.

— Поди сюда ты! — обратился Чака к тому, кто был повыше. — Спеши назад в крааль Македамы и скажи ему: «Так говорит Чака, Лев зулусов. Много лет тому назад твое племя отказалось дать мальчику Чаке кружку молока, сегодня собака сына твоего, Мопо, воет на крыше твоего шалаша». Ступай!

Человек обернулся, пожал руку своему брату и ушел, унося с собой дурное предзнаменование. Затем Чака обратился к зулусу и к воину моего племени, приказав начать единоборство.

Воздав хвалу могущественному вождю, они начали яростно бороться, причем мой единоплеменник победил зулуса. Едва он успел перевести дух, как должен был пуститься бежать, а за ним погнались пять людей Чаки. Однако моему единоплеменнику удалось убежать от них, он скакал, как заяц, и благополучно ушел от них. Чака не рассердился, я думаю, что он сам приказал своим воинам не особенно торопиться. В жестоком сердце Чаки была одна хорошая черта: он всегда готов был спасти жизнь храброго человека, если мог это сделать, не умаляя своего достоинства. Что касается меня, то я был очень рад тому, что мой единоплеменник победил того, кто так зверски убил детей бедной женщины в краале за рекой.

Глава 5. МОПО СТАНОВИТСЯ ЦЕЛИТЕЛЕМ КОРОЛЯ

Теперь ты знаешь, отец мой, при каких обстоятельствах моя сестра Балека и я, Мопо, поселились в краале Чаки, по прозванию Лев зулусов.

Ты, может быть, спросишь меня, отчего я так долго остановился на этом рассказе, столь похожем на все рассказы наших племен? Это ты увидишь впоследствии, так как из этих обстоятельств произошла подобно тому, как происходит дерево из семени, история рождения Булалио Умслопогааса — Умслопогааса Убийцы и Нады Прекрасной, — историю любви которых я хочу вам рассказать.

Дело в том, что Нада была моей дочерью, а Умслопогаас, что известно лишь немногим, был не кто иной, как сын короля Чаки, рожденный от сестры моей Балеки.

Когда Балека оправилась от усталости, ее прежняя красота вернулась, и Чака взял ее в жены, в число женщин, которых он называл сестрами. Что касается меня, то Чака взял меня в число своих целителей и так остался доволен моими медицинскими познаниями, что со временем возвел меня в звание главного целителя. Это был важный пост, в течение нескольких лет у меня появилось много жен, и я стал обладателем большого количества скота. Но звание это влекло за собой большую опасность. Встав утром здоровым и сильным, я не мог быть уверен, что ночью не буду представлять из себя окоченелый труп. Многих своих целителей Чака убивал таким образом. Как бы хорошо они его ни лечили, их постигала одна участь. Неминуемо приходил такой день, когда король чувствовал себя нездоровым или не в духе и принимался за истязание своего целителя. Мне же удалось избегнуть такой участи: во-первых, благодаря моим медицинским способностям, а во-вторых, в силу клятвы, данной мне Чакой, когда мы оба были детьми.

Дело дошло до того, что, куда бы ни шел король, за ним следовал и я. Я спал рядом с его шалашом, сидел за ним во время совета, в битве я находился всегда при нем. О, эти битвы! Эти битвы! В те времена люди умели сражаться, отец мой. В те дни коршуны тысячами сопровождали наши войска, гиены стаями ходили по нашим следам, и все были удовлетворены. Никогда не забуду я первой битвы, во время которой я находился рядом с Чакой. Это было вскоре после того, как король построил себе новый крааль на берегу реки Умллатуза. В это самое время вождь Звиде в третий раз пошел войной на своего соперника. Чака выступил ему навстречу с десятью отрядами[9], впервые вооруженными короткими копьями. План местности был таков: на длинном отлогом холме, как раз напротив нашего войска, расположились отряды Звиде — их было семнадцать. От этой массы чернокожих сама земля казалась черной. Мы тоже расположились на противоположном холме, нас разделяла небольшая долина с ручьем посередине.

Всю ночь наши костры освещали долину, всю ночь песни воинов раздавались на холмах. Наступил рассвет. Волы замычали, войска начали подыматься, воины бодро вскакивали на ноги, стряхивая утреннюю росу с волос и щитов. Да! Они вставали! Вставали и радостно готовились идти на верную смерть. Отряды один за другим становились в боевой порядок. Утренний ветерок своим легким дуновением освежал их. Перья, украшавшие их головы, слегка колебались — эти перья склонялись, как поле засеянной травы, уже готовой к жатве. За холмом загоралась заря смерти.

Она отражалась красным светом на медно-красных щитах. Место битвы тоже приняло красный оттенок. Белые перья вождей, казалось, тоже окрасились багровым цветом. Они знали значение этого цвета, они видели в том предзнаменование смерти — и что же? Храбрецы смеялись от радости при мысли о приближавшейся битве. Что такое смерть?

Разве нехорошо умереть под ударом копья? Что такое смерть? Разве не счастье умереть за своего короля? Смерть есть оружие победы! Победа будет невестой каждому из них в эту ночь. О! Как нежна ее грудь! Чу! Раздается воинственная песнь «Ингомо», звуки которой приводят в исступление бойцов. Она сначала звучит слева и, как меч, перекатывается от одного отряда к другому.

Вдруг Чака гордо выступил из рядов в сопровождении меня и своих военачальников. Он гордо ступал, как большой олень, в глазах его отражалась смерть, он втягивал в себя воздух, раздувая ноздри, и в воздухе этом носились смерть и убийство. Но вот он поднял свое копье, и сразу наступило полное молчание, только звуки песни еще перекатывались по вершинам холмов.

— Где же дети Звиде? — громким голосом закричал он голосом, похожим на рев быка.

— Там, внизу, отец! — отвечали воины.

Копье каждого воина указало на долину.

— Что же они не выступают? — снова закричал он. — Не стоять же нам здесь до старости!

— О, нет, отец! — ответили все сразу. — Начинай! Начинай!

— Пусть отряд умкандлу выступит вперед! — закричал он в третий раз.

Лишь только он произнес эти слова, черные щиты умкандлу выдвинулись из рядов войска.

— Идите, дети мои! — воскликнул Чака. — Вот неприятель. Идите и больше не возвращайтесь!

— Мы внемлем, отец! — ответили они в один голос и двинулись по откосу подобно бесчисленному стаду со стальными рогами.

Вот они перешли поток, и только тогда Звиде как бы проснулся. Ропот пронесся по его войску, копья засверкали в воздухе.

У-у, вот они идут! У-у, они встретились. Слышен гром их щитов! Слышны звуки воинственной песни!

Ряды колышутся взад и вперед. Умкандлу отступают — они бегут! Они кидаются назад через поток, правда, их только половина — остальные мертвы. Рев ярости раздается в рядах войска, один только Чака улыбается.

— Расступитесь! Расступитесь! Дайте дорогу красным девицам умкандлу!

И с поникшими головами они проходят назад.

Чака шепотом говорит несколько слов своим приближенным. Они бегут и также шепотом передают приказание Менциве-полководцу и остальным начальникам отрядов.

Вслед за этим Два отряда стремительно спускаются с холма, другие два отряда бегут направо, а еще два отряда — налево. Чака стоит на холме с тремя остальными.

Снова раздается звук сталкивающихся щитов. Вот это люди! Они бьются! Они не бегут! Один неприятельский отряд за другим кидается на них, а они все стоят. Они падают сотнями, тысячами, но ни один не бежит, и на каждом из павших лежат по два мертвых тела. Ого! Отец мой, из этих двух отрядов ни один воин не остался в живых. Это были все мальчики, но все дети короля Чаки. Сам Менцива погребен под грудами своих мертвых воинов. Теперь больше нет таких людей. Вот они убиты, все успокоились.

Однако Чака все еще стоит с поднятой рукой. Он зорко оглядывает и север, и юг. Смотри! Копья блестят среди листвы деревьев.

Передние ряды нашего войска сошлись с крайними отрядами неприятельского. Они убивают, и их убивают, но воины Звиде многочисленны и храбры! Мы начинаем терять слишком много воинов.

Тогда Чака опять говорит одно слово. Военачальники слышат его, воины вытягивают шеи, чтобы лучше услышать.

Вот оно раздается наконец:

— Вперед, дети племени зулусов!

Слышны рев, топот ног, копья сверкают, перья развеваются, и подобно реке, выступающей из берегов, или тучам перед бурей мы обрушиваемся без разбора на друзей и врагов. Они спешно строятся, готовясь встретить нас. Но поток уже пролетел, раненые приподнимаются и подбадривают нас. Мы топчем все на пути своем. Что нам до них? Они не могут больше биться. Навстречу нам стремится Звиде, мы сталкиваемся подобно двум стадам разъяренных быков.

О! Отец мой! Больше я ничего не помню. Все окрасилось в багровый цвет. О, эта битва! Эта битва!

Мы отбросили их, но когда нам удалось одолеть врага, ничего не было видно — откос холма, казалось, пылал и чернел. Немногие спаслись бегством, да почти некому было и бежать. Мы пронеслись над ними, как огонь, и уничтожили. Наконец мы остановились, ища взором врага. Все были мертвы.

Войска Звиде не существовало больше. Началась перекличка.

Десять отрядов видели восход солнца, и лишь три видели его закат: остальные были там, где солнце уже не светит.

Таковы бывали битвы во времена короля Чаки!

Вы спрашиваете, что сталось с отрядом, обратившимся в бегство? Я сейчас скажу вам, отец мой!

Когда мы вернулись в наш крааль, Чака призвал этот отряд и сделал перекличку. Он говорил с ними ласково, благодарил за службу, прибавив, что находит естественным, что «девушкам» делается страшно при виде крови и что они бегут назад в свои краали. Тем не менее он приказал им не возвращаться, а они все же вернулись!

Что же ему делать?

С этими словами Чака закрыл лицо руками.

Тогда воины убили их всех, около двух тысяч человек, убили, осыпая насмешками и упреками!

Вот как поступали в те времена с трусами, отец мой. После такого примера против одного зулуса вступало в борьбу не менее пяти воинов всякого другого племени! Если бы даже десять человек вышли на него, то и тогда он не обратился бы в бегство. «Бейтесь и падайте — но не бегите!» — таков был наш девиз.

Никогда больше при жизни короля Чаки побежденный отряд не переступал врат королевского крааля. Эта битва была лишь одной из многих.

С каждым новолунием свежее войско отправлялось обмывать свои мечи.

Возвращались лишь немногие, но всегда с победой и бесчисленным множеством захваченного скота. Избежавшие ассегая составляли новые отряды, и хотя ежемесячно умирали тысячи, но войско короля Чаки все-таки росло.

Вскоре Чака остался единственным вождем в стране. Умсудука пал, а за ним и Мансенгеза, Умциликази отогнали далеко к северу, Мастеване совершенно уничтожили. Тогда мы ринулись в эту сторону — в Наталь.

Когда мы появились здесь, нельзя было счесть народа, когда мы ушли, кое-где можно было встретить человека, прячущегося в пещере, — вот и все!

Мужчин, женщин, детей — всех стерли с лица земли, никого не осталось в стране. Затем настал черед Уфаку — вождя амапондосов.

Ах, где-то теперь Уфаку?

И так продолжалось и продолжалось, и наконец сами зулусы устали воевать, самые острые мечи затупились.

Глава 6. РОЖДЕНИЕ УМСЛОПОГААСА

Чака не имел живых детей, несмотря на то что у него было много жен. Таково было правило его жизни. Каждого ребенка, рождавшегося от одной из его «сестер», немедленно убивали, так как Чака опасался, чтобы его сын не сверг его и не лишил власти и жизни.

Вскоре после рассказанных событий сестре моей Балеке, жене короля, пришло время родить, и в тот же день жена моя Макрофа разрешилась близнецами. Это случилось через восемь дней после того, как Анади, моя вторая жена, родила сына.

Когда король узнал о «болезни» Балеки, он не приказал тотчас же умертвить ее, потому что немного и по-своему любил ее. Он послал за мной и приказал мне быть при ней, а когда ребенок родится, принести показать его труп, согласно обычаю, по которому он лично должен был убедиться в его смерти.

Я склонился перед ним до земли и с тяжелым сердцем пошел исполнять его приказание.

Но приходилось покориться, зная непреклонность Чаки, не допускавшего неповиновения.

Я отправился в эмпозени — местопребывание королевских жен, и объявил приказание короля стоявшей у входа страже. Воины подняли свои копья и пропустили меня, я вошел в шалаш Балеки. В нем находились и другие королевские жены, но при виде меня женщины встали и ушли; закон не позволял им оставаться в моем присутствии. Таким образом я остался наедине с сестрой. Несколько минут Балека лежала молча, по волнению ее груди я заметил, однако, что она плачет.

— Потерпи, милая! — сказал я наконец. — Скоро страдания твои кончатся!

— О, нет, — ответила она, поднимая голову, — только начнутся. О, жестокий человек! Я знаю, зачем ты пришел: умертвить моего будущего младенца!

— Ты знаешь сама — такова воля короля!

— А! Воля короля! А что мне до воли короля? Разве я сама не имею голоса в этом?

— Да ведь это ребенок короля!

— Это ребенок короля — правда, но разве он также и не мой ребенок? Неужели мое дитя должно быть оторвано от груди и задушено, и кем же? Тобой, Мопо! Не я ли бежала с тобой, спасая тебя от злобы нашего народа и мести отцовской? Знаешь ли ты, что два месяца тому назад король разгневался на тебя, когда заболел, и, наверное, умертвил бы тебя, если бы я не заступилась и не напомнила ему о клятве? И вот как ты отплачиваешь мне! Ты приходишь убить мое дитя, моего первенца!

— Я исполняю приказание короля! — отвечал я угрюмо, но сердце мое разрывалось на части.

Балека больше ничего не сказала, но, отвернувшись лицом к стене, горько плакала и стонала. Тем временем я услыхал шорох у входа в шалаш, и свет в дверях заслонила входящая фигура. Вошла женщина. Я обернулся посмотреть на нее и сразу упал, кланяясь до земли. Передо мной стояла Унанди, мать короля, по прозванию Мать Небес, — та самая женщина, которой моя мать отказалась дать молока.

— Здравствуй, Мать Небес! — приветствовал я ее.

— Здравствуй, Мопо, — отвечала она. — Скажи, почему плачет Балека? Оттого ли, что она мучается родами?

— Спроси ее сама, великая мать вождя! — сказал я.

Тогда Балека заговорила прерывающимся голосом:

— Я плачу, царица мать, потому что этот человек, брат мой, пришел от того, кто мой господин, от твоего сына, чтобы умертвить моего будущего ребенка. О, Мать Небес, ты сама кормила грудью, заступись за меня! Твоего сына не убили при рождении!

— Кто знает, Балека? Может быть, было бы и лучше, если бы и его убили! — грустно сказала Унанди. — Тогда бы многие из тех, кто теперь уже мертв, были бы живы!

— Но по крайней мере ребенком он был добр и ласков, и ты могла любить его, Мать зулусов!

— Никогда, Балека! Ребенком он кусал мне грудь и рвал мои волосы. Каков человек сейчас — таков был и ребенок!

— Да! Но ребенок его может быть не таким. Мать Небес! Подумай, у тебя нет внука, который будет беречь тебя на старости лет. Неужели ты допустишь иссякнуть твоему роду? Король, наш властелин, постоянно подвергается опасностям войны. Он может умереть, и что тогда?

— Что тогда? Корень Сензангаконы не иссяк. Разве у короля нет братьев?

— Но они не твоей плоти и крови. Мать! Как? Ты не хочешь даже слушать меня? Тогда я обращаюсь к тебе, как женщина к женщине. Спаси мое дитя или убей меня вместе с ним!

Сердце Унанди дрогнуло. Слезы показались на ее глазах.

— Как бы это сделать, Мопо? — обратилась она ко мне. — Король должен видеть ребенка мертвым, если же он заподозрит обман, а ты знаешь, и тростник имеет уши, то... Тебе известно сердце Чаки, и ты сам понимаешь, где будут лежать наши кости завтра!

— Неужели нет других новорожденных в стране зулусов? — сказала Балека, приподнявшись на постели и говоря шепотом, похожим на шипение змеи. — Мопо, твоя жена тоже должна была родить? Послушайте же меня — ты, Мать Небес, и ты, брат, слушай тоже. Не думайте шутить со мной. Я или спасу моего ребенка, или вы оба погибнете вместе с ним. Я скажу королю, что вы приходили ко мне оба и нашептывали мне заговор — спасти ребенка, а короля убить. Теперь выбирайте, и скорее!

Она откинулась навзничь, мы молча переглядывались. Наконец Унанди первая заговорила:

— Дай мне руку, Мопо, и поклянись, что ты будешь верен в сохранении этой тайны, так же, как и я клянусь тебе. Быть может, придет день, когда этот ребенок, еще не видевший света, будет королем страны зулусов, тогда в награду за сегодняшнюю услугу ты будешь первым человеком среди народа, голосом короля, его наперсником! Если же ты не сдержишь клятвы, берегись! Я умру не одна!

— Клянусь, Мать Небес! — ответил я.

— Хорошо, сын Македамы!

— Хорошо, брат мой! — сказала Балека. — Теперь иди и скорее делай все, что нужно. Я чувствую приближение родов. Иди и знай, что в случае неудачи я буду безжалостна и добьюсь твоей смерти хотя бы ценой моей собственной жизни!

Я вышел из шалаша.

— Куда идешь? — спросила меня стража.

— Иду за лекарствами, слуги королевские! — ответил я.

Так я сказал, но на душе моей было тяжело, и я задумал бежать из страны зулусов.

Я не мог и не смел сделать то, что от меня требовали. Неужели же я могу убить своего собственного ребенка, отдать его жизнь ради спасения жизни ребенка Балеки? Могу ли я пойти против воли короля и спасти ребенка, осужденного им на смерть? Нет, это невозможно! Я убегу, оставлю все и буду искать племя, жилище где-нибудь в стороне, там я начну жизнь сначала. Здесь я жить больше не могу. Здесь, около Чаки, ничего не найти, кроме смерти.

Размышляя таким образом, я дошел до своего шалаша и узнал, что жена моя, Макрофа, только что разрешилась двойней. Я выслал из шалаша всех, кроме Анади, неделю тому назад давшей мне сына. Второй ребенок из двойни был мальчик и родился мертвым. Первой родилась девочка, известная впоследствии под именем Нады Прекрасной — Нады Лилии. Внезапная мысль озарила меня — вот где выход из моего положения.

— Дай-ка мне мальчика, — сказал я Анади. — Он не умер. Дай его мне, я вынесу его за ворота крааля и верну к жизни моими лекарствами!

— Это бесполезно, ребенок мертвый! — воскликнула Анади.

— Давай мне его, когда я приказываю! — закричал я свирепо.

Она подала мне труп ребенка.

Я взял его, завернул в узел с лекарствами и все вместе обернул циновкой.

— Не впускайте никого до моего возвращения, — сказал я, — и не говорите никому ни слова о ребенке, которого вы считаете мертвым! Если впустите кого-нибудь или скажете слово, мое лекарство не поможет и ребенок действительно умрет!

С этими словами я вышел. Жены мои недоумевали. У нас не было в обычае оставлять в живых обоих детей, когда рождалась двойня. Тем временем я поспешно бежал к воротам эмпозени.

— Я несу лекарства, слуги королевские! — объяснил я страже.

— Проходи, — ответили они.

Я прошел ворота и направился к шалашу Балеки. Около нее сидела Унанди.

— Ребенок родился! — сказала мне мать короля. — Взгляни на него, Мопо, сын Македамы!

Я взглянул. Ребенок был крупный, с большими черными глазами, как у Чаки. Мать короля, Унанди, вопросительно смотрела на меня.

— Где же он? — шепотом спросила она.

Я развернул циновку и вынул мертвого ребенка, со страхом оглядываясь вокруг.

— Дайте мне живого! — в свою очередь, шепнул я.

Она передала мне ребенка. Я выбрал в своих лекарствах снадобье и натер им язык ребенка. Это снадобье имело свойство заставить онеметь язык на некоторое время. Затем я завернул ребенка в узел с лекарствами и снова обмотал его циновкой.

Вокруг шеи мертвого ребенка я завязал шнурок, которым будто бы задушил его, и слегка завернул его другой циновкой.

Теперь я в первый раз обратился к Балеке:

— Послушай, женщина, и ты, Мать Небес, я исполнил ваше желание, но знайте, что еще раньше, чем я доведу до конца это дело, оно будет стоить жизни многих людей. Будьте безмолвны, как могила, она широко разверзается перед вами обеими! — Я ушел, унося в правой руке циновку с завернутым в нее мертвым ребенком. Узел с лекарствами, где лежал живой, был привязан к плечам.

Я вышел из спальни и, проходя мимо стражи, молча развернул перед ними циновку.

— Ладно! — сказали они, пропуская меня.

Но с этой минуты начались мои неудачи. Как только я вышел за ворота, меня встретили три посланных от короля.

— Король зовет тебя в интункулу! — Так называется жилище короля, отец мой.

— Хорошо, — ответил я, — сейчас приду, но сперва я забегу к себе взглянуть на мою жену Макрофу. Вот у меня в руках то, что нужно королю! — При этом я показал им мертвого ребенка. — Отнесите его к королю!

— Король не давал нам такого приказания, Мопо! — отвечали они. — Он приказал, чтобы ты сию же минуту явился сам к нему!

Кровь застыла в моих жилах. У короля много ушей. Неужели он уже знает? И как я осмелюсь явиться к королю с живым ребенком за спиной? Я чувствовал в то же время, что всякое колебание послужит моей погибели, так же как изъявление страха или смущение.

— Хорошо! Идем! — ответил я, и мы вместе направились к воротам интункулу.

Надвигались сумерки. Чака сидел в маленьком дворике перед своим шалашом. Я на коленях подполз к нему, произнося обычное королевское приветствие «Байет!» и оставаясь в таком положении, ждал.

— Встань, сын Македамы! — сказал король.

— Не могу встать, Лев зулусов! — отвечал я. — Я не могу встать, имея в руках королевскую кровь, пока король не дарует мне прощения!

— Где он? — спросил Чака.

Я указал на циновку в моих руках.

— Покажи!

Я развернул. Чака взглянул на ребенка и громко рассмеялся.

— Он мог бы быть королем! — сказал он, приказав одному из своих приближенных унести труп. — Мопо, ты умертвил того, кто мог бы царствовать. Тебе не страшно, Мопо?

— Нет, король! — ответил я. — Ребенок умерщвлен по приказанию того, кто сам король!

— Сядь-ка, потолкуем. Завтра ты получишь в награду пять быков, ты можешь сам выбрать их из королевского стада!

— Король добр, он видит, что пояс мой туго стянут, он хочет утолить мой голод. Позволишь ли мне, король, удалиться? Моя жена Макрофа родит, и я хотел бы навестить ее!

— Нет, посиди немного, скажи, что делает Балека, моя сестра и твоя?

— Все благополучно! — ответил я.

— Не плакала ли она, когда ты взял у нее ребенка?

— Нет, не плакала. Она сказала: воля моего властелина пусть будет моей волей!

— Хорошо. Если бы она плакала, то тоже была бы убита. Кто же был при ней?

— При ней была Мать Небес!

Чака нахмурил брови.

— Унанди, моя мать? Зачем она там была? Клянусь, хотя она и моя мать, если бы я думал... — И Чака остановился. На минуту он замолк и затем продолжил: — Скажи-ка, что у тебя в этой циновке? — Он указал концом своего ассегая на узел за моими плечами.

— Лекарства, король!

— Ты носишь с собой такое количество лекарств? Да их хватило бы на целое войско. Разверни циновку и покажи, что в ней!

Скажу вам откровенно, отец мой, что от ужаса у меня кровь застыла в жилах. Если бы я открыл циновку и он увидел ребенка, тогда...

— Это тагати, оно заколдовано, мой повелитель. Не следует смотреть лекарства!

— Открой, говорю тебе! — возразил он гневно. — Что? Я не могу видеть то, что должен глотать? Я, величайший из королей?

— Смерть есть лекарство королей! — ответил я, взяв в руки узел, и положил его как можно дальше от него, в тени изгороди. Затем нагнулся, медленно развязывая веревки. Капли пота текли по моему лицу, подобно каплям слез. Что делать, если он увидит ребенка? А что, если ребенок проснется и закричит? Я должен буду вырвать копье из рук короля и ударить его. Да, решено! Я убью короля и затем себя самого. Наконец циновка была развязана. Сверху лежали коричневые корни целебных трав, а под ними бесчувственный ребенок, завернутый в мох.

— Скверная штука! — сказал король, нюхая щепотку табаку. — Смотри-ка, Мопо, какой у меня верный глаз! Вот тебе и твоим лекарствам! — С этими словами он поднял ассегай и намеревался пронзить им узел, но в эту минуту, когда он прицелился, мой добрый змей внушил королю чихнуть, и вследствие этого копье пронзило только листья моих целебных трав, не задев ребенка.

— Да благословит небо короля! — сказал я, как того требовал обычай.

— Спасибо, Мопо, это хорошее пожелание, — сказал король. — А теперь убирайся! Следуй моему совету. Убивай своих, как я убиваю своих. Я делаю это для того, чтобы они не надоедали мне. Поверь мне, лучше потопить детенышей льва!

Я поспешно завернул узел, руки мои дрожали. О, если бы в эту минуту ребенок проснулся и закричал! Наконец я завязал узел, встал, поклонился королю и, согнувшись вдвое, прошел мимо него. Не успел я переступить ворота интункулу, как ребенок начал пищать. О, если бы это случилось минутой раньше!

— Что это, — спросил меня один из воинов, — спрятано у тебя под поясом, Мопо?

Я не отвечал и бежал, не останавливаясь, до своего шалаша. Когда я вошел, обе мои жены были одни.

— Я вернул ребенка к жизни! — сказал я, развязывая узел.

Анади взяла ребенка и стала его разглядывать.

— Мальчик кажется мне больше, чем был!

— Дыхание жизни вошло в него и раздуло его! — объяснил я.

— И глаза его совсем другие, — продолжала Анади. — Теперь они большие и черные, похожие на глаза короля!

— Дух мой глянул в них и сделал их красивыми! — ответил я.

— У этого ребенка родимое пятно на бедре. У моего, что я дала тебе, такого знака не было!

— Я прикладывал лекарства к этому месту! — ответил я.

— Нет, это другой ребенок, — сказала она угрюмо. — Это подмененное дитя, оно принесет несчастье нашему дому!

Тогда я вскочил в ярости и проклял ее, я понял, что, если я не остановлю ее, язык этой женщины погубит нас.

— Замолчи, колдунья! — крикнул я. — Как ты смеешь так говорить? Ты хочешь навлечь проклятие на наш дом! Ты хочешь сделать нас всех жертвами королевского гнева! Повтори еще твои слова — и ты сядешь в круг, ингомбоко сочтет тебя за колдунью!

Я продолжал браниться, угрожая ей смертью, пока она не испугалась и, бросившись к моим ногам, молила о прощении.

Признаюсь, однако, я очень боялся языка этой женщины, увы — не напрасно!

Глава 7. УМСЛОПОГААС ОТВЕЧАЕТ КОРОЛЮ

Прошло несколько лет, и об этом происшествии, казалось, все забыли, но это только казалось. О нем не говорили, но и не забыли, и скажу тебе, отец мой, я очень боялся того часа, когда о нем вспомнят.

Тайна была известна двум женщинам: Унанди, Матери Небес, и Балеке, сестре моей, жене короля. Другие две — мои жены, Макрофа и Анади, подозревали ее. При таких условиях тайна не могла быть сохранена навсегда. К тому же Унанди и Балека не сумели скрыть свою нежность к ребенку, который назывался моим сыном, но, в сущности, был сыном короля Чаки и сестры моей Балеки и, таким образом, приходился внуком Унанди.

Частенько то та, то другая заходили в мой шалаш под предлогом посещения моих жен, брали ребенка на руки и ласкали его. Напрасно просил я их воздерживаться от этих знаков особенного внимания к нему, любовь к ребенку брала верх, и они все-таки приходили. Кончилось тем, что Чака однажды увидел мальчика, сидящим на коленях своей матери Унанди.

— Какое дело моей матери до твоего мальчишки, Мопо? — спросил он меня угрюмо. — Разве она не может целовать меня, если ей так хочется ласкать ребенка? — И Чака дико расхохотался.

Я ответил, что не знаю, и все на время затихло. Но с этого дня Чака приказал следить за своей матерью.

Тем временем Умслопогаас из мальчика превратился в здорового крепкого отрока, подобного ему не было далеко вокруг. С самого детства характер мальчика был немного угрюм, он говорил мало и подобно отцу своему, Чаке, не знал чувства страха. Он любил только двух существ на свете — меня, Мопо, которого называл отцом, и Наду, считавшуюся его сестрой-близнецом.

Надо сказать, что если среди мальчиков Умслопогаас выделялся силой и храбростью, то Нада была прелестной, самой красивой девочкой.

Скажу тебе откровенно, отец мой, мне кажется, она не была чистокровной зулуской, хотя поручиться в этом не могу. Во всяком случае, глаза ее были нежнее и больше, чем у женщин нашего племени, волосы длиннее и менее курчавы, и цвет лица, ближе подходящий к цвету чистой меди. В этом отношении она вся была в мать свою, Макрофу, хотя красивее матери — красивее всех виденных мной женщин. Мать ее Макрофа, жена моя, принадлежала к племени свази и попала в крааль короля Чаки вместе с другими пленными после одного из его набегов. Она считалась дочерью вождя из племени халакази, и что она родилась от его жены — это было верно, но был ли вождь отцом ее, я не знаю. От самой Макрофы я слыхал, что до ее рождения в краале ее отца проживал европеец. Он был родом португалец, очень красив и мастерски выделывал железные вещи. Этот европеец любил мать моей жены; говорили, будто Макрофа была его дочерью, а не дочерью вождя племени свази. Я знаю тоже, что за несколько месяцев до рождения моей жены вождь свази убил этого европейца. Никто, конечно, не мог знать сущую правду, и я говорю об этом лишь потому, что красота Нады более походила на красоту европейцев, нежели на красоту наших единоплеменниц, что было бы вполне естественно, если бы ее дед был действительно европеец.

Умслопогаас и Нада были всегда неразлучны. О, как они были милы! Дважды за время их детства Умслопогаас спас жизнь Нады.

В первый раз дело было так.

Однажды дети зашли далеко от крааля в поисках ягод. Незаметно забрались они в страшную глушь, где их застала ночь.

Утром, подкрепившись яйцами, они тронулись дальше, но не могли выбраться из незнакомого места, а тем временем наступил вечер, и вскоре спустилась непроглядная мгла.

Наступило следующее утро, и дети изнемогали от усталости и голода, так как ягод больше им не попадалось. Нада, обессиленная, опустилась на землю, а Умслопогаас все еще не терял надежды. Оставив Наду, он полез на гору, на склоне ее мальчик нашел много ягод и очень питательный корень, которым утолил голод. Наконец мальчик добрался до самой вершины. И что же, там, далеко, на востоке, он увидел белую полоску, похожую на стелющийся дым. Он сейчас же сообразил, что видит водопад за королевским жилищем.

Бегом спустился он с горы с целым запасом кореньев и ягод в руках, прыгая и крича от радости. Но когда он добежал до того места, где оставил Наду, то нашел ее в бесчувственном состоянии. Бедняжка лежала на земле, а над ней стоял шакал, обратившийся в бегство при приближении Умслопогааса.

Казалось, было только два выхода из такого положения — или самому спасаться, или же лечь рядом с Надой и ждать смерти. Но мальчик нашел еще третий путь. Он снял свою кожаную сумку, разорвал ее, сделал из нее веревки и привязал ими Наду к своей спине. С этой ношей мальчик направился к королевскому краалю.

Ему бы никогда не удалось добраться — путь был слишком дальний, но, к счастью, под вечер несколько королевских посланных, проходя этим лесом, наткнулись на мальчика с привязанной к его спине девушкой. Мальчик с палкой в руках, шатаясь, медленно продвигался вперед с блуждающими глазами и пеной у рта. От усталости он не мог больше говорить. Веревки глубоко врезались в тело на его плечах.

Узнав в нем Умслопогааса, сына Мопо, люди эти помогли ему добраться домой. Они хотели было оставить Наду, думая, что она уже мертвая, но Умслопогаас знаками указал на ее сердце, и, убедившись в том, что оно еще билось, люди захватили и ее с собой. В конце концов оба быстро оправились и более, чем когда-либо, полюбили друг друга.

После этого я просил Умслопогааса сидеть дома, не выходить за ворота крааля и не водить сестру по диким, незнакомым местам.

Но мальчик любил бродить, как дикий зверь, а куда он шел, туда шла и Нада. В один прекрасный день они опять ускользнули через открытые ворота и забрались в глубокую долину.

Эта долина имела дурную славу из-за являющихся в ней привидений. Говорили, будто эти привидения убивают всех, кто туда попадет. Не знаю, правда ли это, но знаю, что в этой долине жила дикая женщина. Жилищем ей служила пещера, а питалась она тем, что ей удавалось убить, украсть или вырыть из земли.

Женщина эта была помешанная. Случилось это вследствие того, что мужа ее заподозрили в колдовстве против короля и убили. Чака, согласно обычаю, послал разрушить его крааль. Воины пришли и убили всех его обитателей. Напоследок умертвили детей, трех молодых девушек, и закололи бы и мать, если бы в эту минуту на глазах у всех в нее не вошел дух и она не сошла с ума. Тогда они отпустили ее из-за духа, поселившегося в ней, и с тех пор никто не решался ее тронуть.

Несчастная женщина убежала и поселилась в этой долине. Сумасшествие ее выражалось в том, что, где бы она ни видела детей, особенно девочек, ею овладевало безумное желание убить их, как убили когда-то ее собственных детей. Такие случаи бывали не раз. Во время полнолуния, когда ее безумие достигало высшей степени, женщина уходила очень далеко в поисках детей и, как гиена, выкрадывала их из краалей.

И вот Умслопогаас и Нада пришли в эту долину, где жила детоубийца. Они присели около впадины с водой, находившейся вблизи входа в ее пещеру, и, не подозревая об опасности, занялись плетением венков.

Вскоре Умслопогаас отошел от Нады, ему вздумалось поискать те лилии, что растут на скалах: Нада любила их. Уходя, он что-то крикнул ей. Его голос разбудил женщину, спавшую в своей пещере. Обыкновенно она выходила только ночью подобно диким шакалам.

Услышав голос мальчика, женщина вышла из пещеры, полная кровожадных инстинктов, в руках она держала копье.

Увидев Наду, спокойно сидевшую на траве, занятую цветами, женщина, крадучись, стала приближаться к ней с намерением убить ее. Когда она уже была в нескольких шагах — я рассказываю со слов самой девочки, — Нада почувствовала около себя как бы ледяное дыхание.

Невольный страх овладел девочкой, хотя она еще не замечала женщины, собиравшейся нанести ей смертельный удар. Нада отложила цветы, нагнулась над водой, и там-то и увидела она отражение кровожадного лица детоубийцы.

Сумасшедшая подползла к ней сверху. Всклокоченные волосы закрывали ее лицо до бровей, глаза сверкали, как у тигрицы.

Пронзительно вскрикнув, Нада вскочила и бросилась по тропинке, по которой ушел Умслопогаас. Безумная женщина дикими прыжками пустилась вслед за ней.

Умслопогаас услышал крик Нады, обернулся и бросился назад под гору, и вдруг, о ужас, перед ним очутилась безумная.

Она уже схватила Наду за волосы и занесла копье, чтобы пронзить ее. Умслопогаас не был вооружен, у него ничего не было, кроме короткой палки. С этой палкой он бросился на безумную и так сильно ударил ее по руке, что она выпустила девочку и с диким воплем бросилась на Умслопогааса с поднятым копьем.

Мальчик отскочил в сторону. Опять она замахнулась на него, но он высоко подпрыгнул вверх, и копье пролетело под его ногами. В третий раз женщина ударила его, и хотя он бросился на землю, стараясь избежать удара, но копье все же вонзилось ему в плечо. К счастью, тяжесть его тела при падении выбила оружие из ее руки, и раньше, чем она могла снова схватить его, Умслопогаас был уже на ногах на некотором расстоянии от нее, причем копье осталось в его плече.

Женщина обернулась с безумным яростным криком и бросилась на Наду с намерением задушить ее руками. Умслопогаас, стиснув зубы, вырвал копье из раны и ударил им безумную. Женщина подняла большой камень и с силой швырнула его в мальчика.

Удар был так силен, что камень, ударившись о другой, разлетелся вдребезги. Он снова напал на женщину, и на этот раз так ловко, что копье пронзило ее насквозь и она, мертвая, упала на землю. Нада перевязала глубокую рану на плече Умслопогааса, после чего с большим трудом дети добрались до крааля, где рассказали мне эту историю.

Однако дело тем не кончилось. Некоторые из наших единоплеменников стали роптать и требовать смерти мальчика за то, что он убил женщину, одержимую духом. Но я сказал, что никто не тронет его. Он убил безумную, защищая свою жизнь и жизнь сестры, а всякий имеет право защищаться. Нельзя убить только того, кто исполняет приказание короля.

— Во всяком случае, — говорил я, — если женщина и была одержима духом, то дух этот был злой, потому что добрый дух не станет требовать жизни детей, а лишь животных, тем более что у нас не в обычае приносить Аматонго[10] человеческие жертвы даже во время войны, это делают только собаки племени базуто.

Однако ропот все увеличивался. Колдуны в особенности настаивали на смерти мальчика, они предсказывали всевозможные несчастья и наказание за смерть безумной, одержимой духом, если убийца ее останется в живых, и наконец дело дошло до самого короля.

Чака призвал меня и Умслопогааса, а также колдунов. Сначала колдуны изложили свою жалобу, испрашивая смерти мальчика. Чака спросил, что случится, если мальчик не будет убит. Они ответили, что дух убитой женщины внушит ему чинить зло королевскому дому.

Чака спросил, внушит ли дух причинить зло лично ему — королю. Колдуны, в свою очередь, спросили духов и ответили, что опасность грозит не ему лично, а одному из членов королевской семьи после него. На это Чака сказал, что ему нет дела до тех, кто будет после него, и до их счастья или несчастья. После этого он обратился к Умслопогаасу, отважно смотревшему ему прямо в глаза, как равный смотрит на равного.

— Мальчик, что ты можешь сказать на то, чтобы не быть убитым, как того требуют эти люди?

— А то, великий король, — ответил он, — что я убил безумную, защищая свою собственную жизнь!

— Это не важно, — сказал Чака, — если бы я, король, пожелал убить тебя, осмелился бы ты убить меня или моего посланного? Итонго, поселившийся в этой женщине, был, несомненно, царственный дух, который приказал убить тебя, и ты должен был подчиниться его воле. Что ты можешь еще сказать в свою защиту?

— А вот что, Слон, — ответил Умслопогаас, — если бы я не убил женщину, то она убила бы мою сестру, которую я люблю больше своей жизни!

— Это еще ничего не значит, — сказал Чака. — Если бы я приказал убить тебя за что-нибудь, то разве не приказал бы убить и всех твоих? Не мог ли поступить так же и царственный дух? Если ты не имеешь ничего более сказать, то ты должен умереть!

Признаюсь, мне становилось страшно. Я боялся, что Чака в угоду колдунам убьет того, кого называли моим сыном.

Но мальчик Умслопогаас поднял голову и храбро ответил, не как человек, просящий о сохранении своей жизни, а как человек, защищающий свое право.

— А вот что, победитель врагов, если и этого недостаточно, то не будем больше говорить — вели меня умертвить. Ты, король, не раз приказывал убить эту женщину. Те, кому ты поручал исполнить твое приказание, щадили ее, считая женщину одержимой духом. Я же в точности исполнил приказание короля, я убил ее — будь она одержима или нет, так как король повелел умертвить ее, а потому я заслужил не смерти, а награды!

— Хорошо сказано, Умслопогаас! — ответил Чака. — Пусть дадут десять голов скота этому мальчику с сердцем взрослого человека, его отец будет стеречь их за него. Ты теперь доволен, Умслопогаас?

— Я беру должное и благодарю короля, потому что он платить не обязан, а дает по своей доброй воле! — ответил мальчик.

Чака на мгновение замолчал, он начинал сердиться, но вдруг громко расхохотался.

— Да, да, этот теленок похож на того, что был занесен много лет тому назад в крааль Сензангаконы! Каким я был, таков и этот малый. Продолжай, мальчик, идти по этой дороге и, может быть, в конце ее найдешь тех, кто будет тебя встречать королевским приветствием «Байет!». Но смотри! Не попадайся на моем пути — нам вместе тесно будет! А теперь ступай!

Мы ушли, но я заметил, как колдуны продолжали ворчать про себя. Они были недовольны и предвещали всякого рода несчастья.

Дело в том, что они завидовали мне и хотели поразить в самое сердце через того, кто назывался моим сыном.

Глава 8. ВЕЛИКОЕ ИНГОМБОКО

Некоторое время все было тихо, и так продолжалось до конца Праздника плодов.

Немало людей погибло за эти празднества, но тогда же происходило Великое ингомбоко, или травля колдунов. Многих заподозрили в колдовстве против короля. В то время в стране зулусов положение было таково, что все племя трепетало перед чародеями. Никто не мог спать спокойно, так как не был уверен, что на другое утро его не тронут жезлом изанузи, как назывались сыщики колдунов, и не приговорят к смерти.

Чака молчал и был доволен, пока изанузи выслеживали только тех, от кого он сам желал отделаться, но когда они действовали из своих собственных интересов и подвергали смерти его любимцев, король разгневался. Обычай страны требовал немедленной смерти тех, на кого указывали колдуны. Той же участи подвергалась и вся семья этого человека. Из-за этого сам король редко мог спасти даже тех, кого любил.

Однажды ночью я был призван к королю по случаю его нездоровья. В этот день происходило ингомбоко, и пятеро храбрейших военачальников были заподозрены вместе со многими другими в колдовстве. Все они были умерщвлены, послали также убить их жен и детей. Чака, очень рассерженный этими убийствами, призвал меня к себе.

— Мопо, сын Македамы, у нас теперь в стране зулусов правят колдуны, а не я! — обратился он ко мне. — Чем же это кончится? Чего доброго, они и меня самого заподозрят и убьют. Эти изанузи одолевают меня, они покрывают страну, как ночные тени. Научи меня, как отделаться от них.

— Тот, кто идет по мосту копий, о король, падает в бездну небытия! — ответил я мрачно. — Сами колдуны не могут удержаться на этом мосту. Разве у колдунов не такое же сердце, как у других людей? Разве кровь их нельзя пролить?

Чака как-то странно взглянул на меня.

— Ты, однако, очень храбрый человек, Мопо, что осмеливаешься говорить такие слова мне, — сказал он. — Разве ты не знаешь, что тронуть изанузи — кощунство?

— Я говорю то, что сам король думает, — ответил я. — Слушай, король! Правда, что тронуть настоящего изанузи — кощунство, а что, если изанузи этот — лжец? А что, если он обрекает на смерть напрасно и лишает жизни неповинных людей? Разве кощунство — подвергнуть его той участи, которой он подверг многих других? Скажи-ка, король!

— Это ты хорошо сказал, Мопо, — согласился Чака. — А теперь скажи мне, сын Македамы, как можно было бы доказать это?

Тогда я нагнулся и шепотом сказал королю несколько слов на ухо. Чака уныло склонил голову. Я сказал так, отец мой, потому что сам видел зло, причиняемое изанузи. Я ведь знал все их тайны, а потому боялся за собственную жизнь и жизнь дорогих и близких моему сердцу людей. Все колдуны и изанузи ненавидели меня как человека, знакомого с их колдовством, как человека с проницательным взором и тонким слухом.

Однажды утром спустя некоторое время после вышеприведенного разговора моего с королем в краале случилось нечто небывалое.

Сам король выскочил утром из своего шалаша, громко созывая народ, чтобы посмотреть на зло, сделанное ему неизвестным колдуном.

Все немедленно сбежались, и вот что представилось глазам нашим. На пороге ворот, ведущих в интункулу, жилище короля, видны были большие кровавые пятна.

Храбрейшие из воинов почувствовали, что колени их подкосились, женщины громко плакали, как плачут над покойниками. Они плакали, потому что знали весь ужас такого предзнаменования.

— Кто это сделал? — кричал Чака громовым голосом. — Кто осмелился околдовать короля и пролить кровь на пороге его дома?

Все молчали. Чака снова заговорил:

— Такое преступление не может быть омыто кровью двух или трех и забыто! Человек, совершивший его, отправится не один, а со многими другими в царство духов. Все его племя умрет с ним, не исключая младенцев в его шалаше и скота его крааля! Идите, гонцы, на восток, на запад, на север, на юг, созовите именитых колдунов. Пусть они позовут начальников каждого отряда и вождей каждого племени! На десятый день соберется круг ингомбоко, тогда будет такое выслеживание колдунов и ведьм, какого еще доселе не бывало в стране зулусов!

Гонцы тотчас же отравились исполнять приказание короля, запомнив со слов колдунов имена тех, кто должен был явиться.

И вот ежедневно стали стекаться люди к вратам королевского крааля и ползком приближались к королю, восхваляя его громким голосом. Но король никого не удостоил вниманием. Только одного из военачальников он приказал немедленно умертвить, заметив в его руке трость из королевского алого дерева, которую Чака когда-то сам подарил ему.

В ночь перед собранием ингомбоко колдуны и колдуньи вступили в крааль. Их было сто человек одних и пятьдесят других. Человеческие кости, рыбьи и воловьи пузыри, змеиные кожи, надетые на них, придавали им отвратительный и странный вид. Они шли молча, пока не достигли королевского жилища интункулу. Тут они остановились и хором запели песню, которую всегда поют перед началом ингомбоко. Окончив ее, они молча отошли на место, указанное им, где провели ночь в непрерывном бормотании и чародействе.

Призванные издалека дрожали от страха. Они знали, что многих из них отметит обезьяний хвост раньше, чем солнце успеет сесть еще раз.

И я тоже дрожал, сердце мое было полно страха. Ах, отец мой, тяжело было жить на свете во времена короля Чаки. Все принадлежали королю, а тех, кого щадила война, те были всегда во власти колдунов.

На рассвете глашатаи начали созывать весь народ на королевское ингомбоко. Люди приходили сотнями. В руках они держали только короткие палки, иметь при себе какое бы то ни было оружие было запрещено под страхом смерти. Они усаживались в большой круг перед воротами королевского жилища. О! Вид их был грустный, и мало кто думал о пище, они сами представляли из себя пищу смерти.

Кругом толпились воины, все отборные люди, рослые и свирепые, вооруженные одними керри, — то были палачи.

Когда все было готово, король вышел из своего шалаша, одетый в плащ из звериных шкур. За ним следовали индуны[11] и я.

Чака был на голову выше всех присутствующих. При его появлении вся бесчисленная толпа бросилась на землю, и уста каждого пронзительно и отрывисто прокричали королевское приветствие «Байет!».

Чака, казалось, не обратил на них ни малейшего внимания, чело его было отуманено, как горная вершина, задернутая облаками.

На некоторое время воцарилось гробовое молчание. Затем из отдаленных ворот вышла толпа девушек, одетых в блестящие одежды, с зелеными ветвями в руках. Подойдя ближе, девушки стали хлопать в ладоши и затянули нежным голосом какой-то напев, а затем столпились в кучу позади нас.

Чака поднял руку, и тотчас раздался топот бегущих ног. Из-за королевского шалаша показалась целая группа колдунов Абонгома: мужчины — по правую сторону, женщины — по левую. Каждый из них держал в левой руке хвост дикого зверя, в правой — пучок стрел и маленький шит.

Они имели отвратительный вид, а кости, украшавшие их одежды, гремели при каждом движении, пузыри и змеиная кожа развевались за ними по ветру, лица, натертые жиром, блестели, глаза были вытаращены, точно у рыб, а губы судорожно подергивались, пока они яростным оком осматривали сидящих в кругу. Ха! Ха! Ха! Они не подозревали, эти дети зла, кто из них еще раньше солнечного заката будет палачом и кто жертвой.

Но вот они стали приближаться в глубоком молчании, нарушаемом лишь топотом их ног да сухим бренчанием костяных ожерелий, пока не выстроились в один ряд перед королем.

Так они стояли некоторое время; вдруг каждый из них протянул руку, державшую маленький щит, и все в один голос закричали:

— Здравствуй, отец наш!

— Здравствуйте, дети мои! — ответил Чака.

— Что ты ищешь, отец? — вопросили они. — Крови?

— Крови виновного! — ответил Чака.

Они повернулись и заговорили шепотом между собой: женщины переговаривались с мужчинами.

— Лев зулусов жаждет крови!

— Он насытится! — закричали женщины.

— Лев зулусов чувствует кровь!

— Он увидит ее! — закричали опять женщины.

— Взор его выслеживает колдунов!

— Он сосчитает их трупы!

— Замолчите! — крикнул Чака. — Не теряйте времени в напрасной болтовне, приступайте к делу. Слушайте! Чародеи околдовали меня! Чародеи осмелились пролить кровь на пороге королевского дома. Ройтесь в недрах земли и найдите виновных, вы, крысы! Облетите воздушные пространства и найдите их, вы, коршуны! Обнюхивайте ворота жилищ и назовите их, вы, шакалы, ночные охотники! Тащите их из пещер, где они запрятаны, верните их из далеких стран, если они убежали, вызовите их из могил, если они умерли. К делу! К делу! Укажите мне их, и я щедро награжу вас, и, хотя бы они были целым народом, уничтожьте их. Теперь начинайте! Начинайте партиями в десять человек. Вас много — все должно быть кончено до заката солнца!

— Все будет исполнено, отец! — отвечали хором колдуны.

Тогда десять женщин выступили вперед. Во главе их находилась самая известная колдунья того времени, престарелая женщина по имени Нобела. Для этой женщины темнота ночи не существовала, она обладала чутьем собаки, ночью слышала голоса мертвых и правдиво передавала все слышанное.

Остальные изанузи обоего пола сели полукругом перед королем. Нобела выступила вперед, а за ней вышли девять ее подруг. Они поворачивались то к востоку, то к западу, к северу и югу, зорко вглядываясь в небеса. Они поворачивались к востоку и западу, к северу и югу, стараясь проникнуть в сердце людей. Потом, как кошки, поползли по всему кругу, обнюхивая землю. Все это происходило в глубоком молчании. Каждый из сидящих в кругу прислушивался к биению своего сердца. Одни коршуны пронзительно выкрикивали на деревьях.

Наконец Нобела заговорила:

— Вы чувствуете его, сестры?

— Чувствуем! — ответили они.

— Он находится на востоке, сестры?

— Да, на востоке! — отвечали они.

— Не он ли сын чужеземца, сестры?

— Да, он сын чужеземца!

Колдуньи подползали все ближе, ползли на руках и коленях, пока не добрались на расстоянии десяти шагов от того места, где я сидел среди индунов около короля. Индуны переглянулись и позеленели от страха, а у меня, отец мой, затряслись колени, мозг костей превратился в воду. Я знал отлично, кого они называли сыном чужеземца. Это был не кто иной, как я, отец мой. Меня-то они и собирались выследить. Если же меня заподозрят в чародействе, то убьют со всем моим семейством, потому что даже клятва короля едва ли спасет меня от приговора колдуний.

Я взглянул на свирепые лица изанузи передо мной, смотрел, как они ползут, точно змеи, оглянулся и увидел палачей, уже схватившихся за свое оружие, готовясь приступить к исполнению своих обязанностей, и, как я уже сказал, я переживал чувства человека, для которого чаша горечи переполнена.

Но в эту минуту я вспомнил, о чем мы шептались с королем, из-за чего созван настоящий ингомбоко, и надежда вернулась ко мне подобно первому лучу рассвета после бурной ночи. Все же я не смел особенно надеяться, легко могло случиться, что король лишь устроил мне ловушку, чтобы вернее поймать меня.

Теперь уже колдуньи доползли и остановились прямо передо мной.

— Оправдывается ли наш сон? — спросила престарелая Нобела.

— Виденное во сне сбывается наяву! — отвечали колдуньи.

— Не шепнуть ли вам его имя, сестры?

Женщины, как змеи, подняли головы, преклоненные к земле, причем костяные ожерелья звякнули на их худощавых шеях. Затем они соединили головы в круг, а Нобела просунула свою среди них, произнося одно слово.

— Ага! Ага! — засмеялись они. — Мы слышим тебя. Ты верно назвала его. Пускай это имя будет произнесено перед лицом Неба, как его имя, так и всего его дома, пусть он не услышит другого имени вовек!

Все вдруг вскочили на ноги и бросились ко мне со старухой Нобелой во главе.

Они прыгали вокруг, указывали на меня звериным хвостом, а старуха Нобела ударила меня этим хвостом по лицу и громко закричала:

— Привет тебе, Мопо, сын Македамы! Ты тот самый человек, который пролил кровь на пороге королевского дома с целью околдовать короля. Да погибнет весь твой род!

Я видел, как она подошла ко мне, чувствовал удар по лицу, но ощущал все это, как во сне. Я слышал шаги палачей, когда они ринулись вперед, чтобы схватить меня и предать ужасной смерти, язык прилип к моей гортани, и я не мог произнести ни слова.

Я взглянул на короля и в эту минуту разобрал слова, сказанные им вполголоса: «Близко к цели, а все же мимо!»

Он поднял свое копье, и все смолкло. Палачи остановились, колдуньи замерли с простертыми руками, вся толпа застыла, точно окаменелая.

— Стойте! — крикнул король. — Отойди в сторону, сын Македамы, прозванный злодеем! И ты, Нобела, отойди в сторону вместе с теми, кто назвал его злодеем. Что? Неужели вы думали, что я удовлетворюсь смертью одной собаки? Продолжайте выслеживать вы, коршуны, выслеживайте партиями по очереди! Днем работа, ночью пир!

Я встал, крайне удивленный, и отошел в сторону. Колдуньи тоже отошли, совершенно озадаченные. Никогда еще не бывало такого выслеживания. До сих пор та минута, когда человека тронули хвостом изанузи, считалась минутой его смерти. Отчего же, спрашивал каждый из присутствующих, на этот раз смерть отложена? Колдуньи тоже недоумевали и вопросительно смотрели на короля, как смотрят на грозовую тучу, ожидая молнии. Король молчал.

Итак, мы стояли в стороне, пока следующая партия изанузи не начала свой обряд. Они делали то же, что и предыдущая партия, и все же была разница; по обычаю изанузи всякая партия выслеживает по-своему. Эта партия ударила по лицу некоторых королевских советников, обвиняя их в колдовстве.

— Станьте и вы в стороне, — сказал король тем, на которых указали изанузи, а вы, указавшие на их преступность, станьте рядом с теми, кто назвал Мопо, сына Македамы. Быть может, все вы тоже виновны!

Приказание короля было исполнено, и третья партия начала свое дело. Эта партия указала на некоторых из военачальников и, в свою очередь, получила приказание стать в сторону. Так продолжалось целый день. Партия за партией приговаривала своих жертв. Наконец колдуньи кончили и по приказанию короля отошли, составив одну группу со своими жертвами.

Тогда изанузи мужского пола начали проделывать то же самое, но я заметил, что они чего-то смутно боялись, как бы предчувствуя западню. Тем не менее приказание короля должно было быть исполнено, и хотя колдовство не могло помочь им, но жертвы должны были быть указаны. Нечего делать — они выслеживали то того, то другого, пока не набралось большое количество осужденных. Мы сидели молча на земле, глядя друг на друга грустными глазами, в последний раз, как мы думали, любуясь закатом солнца. По мере наступления сумерек те, кого колдуны не тронули, приходили все в большее исступление. Они прыгали, скрежетали зубами, катались по земле, ловили змей, пожирали их живыми, обращались к духам, выкрикивали имена древних королей. Наступил вечер, и последняя партия колдунов сделала свое дело, указав на нескольких стражей эмпозени — дома королевских женщин.

Только один из колдунов этой последней партии, молодой человек высокого роста, не принимал участия в выслеживании. Он стоял один посреди большого круга, устремив глаза к небу. Когда эта последняя партия получила приказание стать в стороне вместе с теми, кого они наметили своими жертвами, король громко окрикнул молодого человека, спрашивая его имя, какого он племени и почему не принимал участия в выслеживании.

— Зовут меня Индабазимбой, сыном Арпи, о, король, — ответил он. — Я принадлежу к племени маквилизини. Прикажешь, о король, выследить того, кого назвали мне духи как виновника этого деяния?

— Приказываю тебе! — сказал король.

Тогда молодой человек по имени Индабазимба выступил из круга и, не делая никаких движений, не произнося ни одного заклинания, а уверенно, как человек, знающий, что он делает, подошел к королю и ударил его хвостом по лицу, сказав:

— Я учуял запах, о Небо надо мной![12]

Крик изумления пробежал по толпе. Все ожидали немедленной смерти безумца, но Чака встал и громко рассмеялся.

— Ты сказал правду! — воскликнул он. — И ты один! Слушайте вы все! Я сделал это! Я сам пролил кровь на пороге моего дома! Я сделал это моими собственными руками, чтобы узнать, кто обладает настоящим знанием и кто из вас обманывает меня. Теперь оказывается, что во всей стране зулусов один настоящий колдун — вот этот юноша, а что касается обманщиков — взгляните на них, сочтите их! Они бесчисленны, как листья на деревьях. Смотрите! Вот они стоят рядом с теми, кого они осудили на смерть, — невинные жертвы, осужденные ими вместе с женами и детьми на собачью смерть! Теперь я спрашиваю вас всех, весь народ: какого они достойны возмездия?

Громкие крики раздались в толпе:

— Пусть они умрут, о король!

— Ага! — ответил он. — Пусть они умрут смертью, достойной лгунов и обманщиков!

Изанузи, как женщины, так и мужчины, стали громко кричать от страха, они молили о пощаде, царапали себя ногтями — очевидно, никто из них не желал вкусить собственное смертельное лекарство. Король же громко смеялся, слушая их крики.

— Слушайте, вы! — сказал он, указывая на толпу, где я стоял среди прочих осужденных. — Вас обрекли на смерть эти лживые пророки. Теперь настал ваш черед. Убейте их, дети мои! Убейте их всех, сотрите их с лица земли! Всех! Всех! За исключением того молодого человека!

Тогда мы повскакивали с земли с сердцами, исполненными ярости и злобы, со страшным желанием отомстить за пережитый нами ужас.

Осужденные карали своих судей.

Громкие крики и хохот раздались в кругу ингомбоко — люди радовались своему избавлению от ига колдунов. Наконец все кончилось!

Мы отошли от груды мертвых тел — там наступила тишина, замолкли крики, мольбы, проклятия.

Лживые колдуны подверглись той самой участи, на которую обрекали стольких невинных людей.

Король подошел посмотреть поближе на их трупы. Те, кто исполнял его приказание, склонились перед ним и отползли в сторону, громко прославляя короля. Я один стоял перед ним. Я не боялся стоять в присутствии короля Чаки, подошел ближе и смотрел на груду мертвых тел и на облако пыли, еще не успевшее опуститься на землю.

— Вот они лежат здесь, Мопо! Лежат те, кто осмелился обманывать короля! Ты мудро посоветовал мне, Мопо, и научил меня расставить им ловушку, но, однако, мне показалось, что ты вздрогнул, когда Нобела, царица ведьм, указала на тебя. Ну, ладно! Они убиты — теперь страна вздохнет свободней, а зло, причиненное ими, сгладится подобно этому облаку пыли, которое скоро опустится на землю, чтобы слиться с ней!

Так говорил король Чака и вдруг замолк. Что это? Как будто что-то шевелится за этим облаком пыли. Какая-то фигура медленно прокладывает себе дорогу среди груды мертвых тел.

Медленно продвигалась она, с трудом пробираясь через мертвые тела, пока наконец не встала на ноги и, шатаясь, направилась к нам. Что это было за ужасное зрелище!

Передо мной стояла старая женщина, вся покрытая кровью и грязью. Я узнал ее — это была Нобела, осудившая меня на смерть, та самая Нобела, только что убитая мной и восставшая из мертвых проклясть меня.

Фигура подвигалась все ближе, одежда висела на ней кровавыми лохмотьями, сотни ран покрывали ее тело и лицо. Я видел, что она умирает, но жизнь еще была в ней, и огонь ярости и ненависти горел в ее змеиных глазах.

— Да здравствует король! — воскликнула она.

— Молчи, лгунья! — ответил Чака. — Ты мертвая!

— Нет... еще, король! Я услыхала твой голос и голос этого пса, которого охотно отдала бы на съедение шакалам, и не хочу умереть, не сказав тебе несколько слов на прощание. Я выследила тебя сегодня утром, пока еще была жива, теперь, когда я почти мертвая, я снова выслеживаю тебя. О, король, он околдует тебя, верь мне. Чака, он и Унанди, мать твоя, и Балека, твоя жена. Вспомни меня, король, когда смертельное оружие в последний раз блеснет перед твоими глазами. А теперь прощай!

Старуха испустила дикий крик и повалилась, мертвая, на землю.

— Колдуньи упорно лгут и нехотя умирают! — небрежным голосом произнес Чака, отвернувшись от трупа. Но слова умирающей старухи запали в его душу, особенно то, что было сказано про Унанди и Балеку.

Они запали в сердце Чаки подобно зернам, падающим в землю, взросли и со временем принесли плоды.

Так кончилось великое ингомбоко короля Чаки — величайшее ингомбоко, когда-либо происходившее в стране зулусов.

Глава 9. ГИБЕЛЬ УМСЛОПОГААСА

После великого ингомбоко Чака приказал учредить надзор за своей матерью Унанди и женой Балекой, сестрой моей. Ему было доложено, что обе женщины тайком приходили в мой шалаш, нянчили и целовали мальчика — одного из моих детей. Чака вспомнил предзнаменование колдуньи Нобелы, и в сердце его закралось подозрение.

Меня он не допрашивал и не считал способным на заговор. Тем не менее вот что он предпринял, не сумею сказать, отец мой, нарочно или с умыслом.

Чака послал меня с поручением к племени, живущему на берегу реки Амасвази. Я должен был сосчитать скот, принадлежащий королю и порученный попечению этого народа, и дать королю отчет о приплоде.

Я низко склонился перед королем, сказав, что бегу, как собака, исполнять его приказание, и он дал мне с собой стражу. Затем я отправился домой проститься с моими женами и детьми. Дома я узнал, что жена моя Анади, мать Мусы, тяжко занемогла. Странные вещи приходили ей в голову, она бредила вслух. Ее, несомненно, околдовал один из врагов моего дома. Однако остаться я не мог, а должен был идти исполнить поручение короля, о чем и сообщил жене моей, Макрофе — матери Нады и, как все думали, юноши Умслопогааса. Но когда я заговорил с Макрофой о своем уходе, она залилась горькими слезами и прижалась ко мне.

На мой вопрос, отчего она так плачет, Макрофа ответила, что на душе ее уже лежит тень несчастья, она так уверена, что если я оставлю ее в краале короля, то по возвращении своем не найду больше в живых ни ее, ни Нады, ни Умслопогааса, любимого мной, как сына.

Я старался успокоить жену, но чем больше я уговаривал, тем сильнее она рыдала, повторяя, что она совершенно уверена в том, что предчувствие ее не обманывает.

Тронутый ее слезами, я спросил ее совета, как нам быть. Ее страх невольно передавался и мне подобно тому, как тени ползут с долины на гору.

Она ответила так:

— Возьми меня с собой, дорогой супруг мой, дай мне уйти из этой проклятой страны, где само небо ниспосылает кровавый дождь, и позволь мне жить на моей родной стороне, пока не пройдет время страшного короля Чаки!

— Но как могу я это сделать? — спросил я жену. — Никто не смеет покинуть королевский крааль без разрешения на то самого короля!

— Муж может прогнать свою жену! — возразила Макрофа. — Король не вмешивается в отношения мужа и жены. Скажи мне, милый муж, что ты больше не любишь меня, что я не приношу детей и поэтому ты отсылаешь меня на родину. Со временем мы опять соединимся, если только будем еще живы!

— Хорошо, пусть будет по-твоему: уходи из крааля сегодня ночью вместе с Надой и Умслопогаасом, а завтра утром встретишься со мной на берегу реки, и мы вместе продолжим путь. А там будь что будет, да сохранят нас духи отцов наших!

Мы обнялись, и Макрофа тайком вышла из крааля вместе с детьми. На рассвете я собрал людей, назначенных королем сопровождать меня, и мы отправились в путь. Солнце было уже высоко, когда мы подошли к берегу реки. Макрофа ждала меня с детьми, как было условлено. Они встали при нашем приближении, но я успел взглянуть на жену, грозно нахмурив брови, что удержало ее от приветствия. Сопровождавшие меня воины с недоумением смотрели на меня.

— Я развелся с этой женщиной, — объяснил я им. — Она увядшее дерево, негодная, старая ведьма. Я взял ее с собой, чтобы отослать в страну свази, откуда она взята. Перестань реветь! — обратился я к Макрофе. — Мое решение неизменно!

— А что говорит на это король? — спросили люди.

— Я сам буду отвечать перед королем! — сказал я, и мы пошли дальше.

Теперь я должен рассказать, как мы лишились Умслопогааса, сына короля Чаки. В ту пору он был уже вполне взрослым юношей, крутого нрава, высокий и безумно храбрый для своих лет.

Итак, мы путешествовали семь дней. Путь лежал дальний. К ночи седьмого дня мы достигли горной местности. Здесь попадалось мало краалей. Чака разграбил их уже много лет тому назад. Тебе, может быть, знакома эта местность, отец мой? Там находится большая и необыкновенная гора, на которой водятся привидения, и зовут ее поэтому горой Призраков. Серая вершина ее заострена и своими очертаниями напоминает голову старухи. В этой дикой местности нам пришлось переночевать, темнота быстро надвигалась. Вскоре мы убедились, что в скалах вокруг нас много львов. Мы слышали их рев, и нам было очень страшно всем, кроме Умслопогааса. Этот ничего не боялся. Мы окружили себя изгородью из веток терновника и приютились за ней, держа оружие наготове.

Скоро выглянула луна. Она была полная и светила так ярко, что мы видели все, что происходило далеко вокруг нас. На расстоянии шести полетов копья от того места, где мы сидели, была скала, а на вершине ее пещера. В этой пещере жили два льва с детенышами. Когда луна поднялась выше на небе, мы увидели, что львы вышли из логовища и остановились на краю скалы. Около них, точно котята, играли два львенка. Если бы не опасность нашего положения, можно было бы залюбоваться этой картиной.

— О, Умслопогаас, — сказала Нада, — я бы хотела иметь одного из этих зверьков вместо собаки!

Юноша рассмеялся и ответил:

— Если хочешь, я достану тебе одного из них, сестрица!

— Оставь, малый! — сказал я. — Человек не может взять львенка из логовища, не поплатившись за это жизнью!

— Однако это возможно! — ответил он, и разговор прекратился.

Когда молодые львы наигрались, мы увидели, что львица захватила их в пасть и отнесла в пещеру. Через минуту она снова вышла и вместе с самцом отправилась за добычей. Вскоре мы услышали их рев в некотором отдалении. Тогда мы сложили большой костер и спокойно легли спать внутри изгороди, теперь мы знали, что львы заняты охотой и ушли от нас далеко. Один Умслопогаас не спал. Оказалось, что он решил исполнить желание Нады — достать маленького льва.

Когда все заснули, Умслопогаас, как змея, выполз из-за терновой изгороди и с ассегаем направился ползком к подножию скалы, где находилось логовище льва. Затем он вскарабкался на скалу и, подойдя к пещере, стал ощупью пробираться в ней. Львята, услышав шум, подумали, что мать вернулась с пищей, и стали визжать и мурлыкать. Наконец Умслопогаас дополз до того места, где лежали маленькие, протянул руку и схватил одного из них, другого он убил, потому что не мог бы унести обоих. Юноша очень торопился, сознавая, что должен успеть уйти до возвращения больших львов, и вернулся к забору, где мы лежали.

Начинало светать.

Я проснулся, поднялся с земли, оглянулся кругом. И что же? За колючей изгородью стоял Умслопогаас и громко смеялся. В зубах он держал ассегай, с которого еще капала кровь, а в руках его барахтался молодой львенок. Он ухватил его одной рукой за шерсть на загривке, а другой за задние лапы.

— Просыпайся, сестрица! — закричал он. — Вот собака, которую ты пожелала иметь. Сейчас она кусается, но скоро будет ручной!

Нада проснулась и при виде львенка закричала от радости, я же замер от ужаса.

— Безумец! — закричал я наконец. — Выпусти львенка, пока львы не пришли растерзать нас!

— Я не хочу выпускать его, отец, — угрюмо ответил он. — Нас здесь пятеро, вооруженных копьями, неужели же мы не справимся с двумя кошками? Я не побоялся один идти в их логовище, а ты боишься встретиться с ними на открытом месте!

— Ты с ума сошел! — ответил я. — Брось его сейчас же!

С этими словами я кинулся к Умслопогаасу, чтобы отнять у него львенка. Он быстро схватил львенка за голову, свернул ему шею и бросил на землю со словами:

— Ну вот, смотри, теперь я исполнил твое приказание, отец!

Не успел он выговорить эти слова, как мы услышали громкий рев, очевидно, исходивший из логовища на скале.

— Скорее назад! — закричал я, и мы оба перескочили через колючую изгородь, где наши спутники уже схватились за копья, дрожа от страха и утреннего холода. Взглянув наверх, мы увидели, что львы спускались со скалы по следам того, кто похитил их детей. Впереди шел лев со страшным ревом, за ним следовала львица; она не могла реветь, потому что держала во рту львенка, убитого Умслопогаасом в пещере. Вот они, разъяренные, приблизились к нам с ощетинившимися гривами, бешено размахивая хвостами.

Тем временем львы подошли совсем близко к нам и прямо наткнулись на тело второго детеныша, лежавшее вне колючей изгороди. Львы остановились, обнюхали его и заревели так, что, казалось, земля тряслась. Львица выпустила изо рта детеныша и схватила другого.

— Встань за мной! — крикнул Умслопогаас. — Поднимай копье. Лев собирается прыгнуть!

Не успел он произнести эти слова, как огромный зверь присел на земле, затем вдруг взвился в воздух и, как птица, пролетел пространство, разделявшее нас.

— Ловите его на копья! — крикнул Умслопогаас, и мы поневоле исполнили приказание мальчика.

Столпившись в одном месте, мы выставили наши копья таким образом, что лев, подпрыгнув, упал прямо на них, причем они глубоко вонзились в его тело. Тяжесть его падения сбила нас с ног, лев катался по земле, рыча от ярости и боли. Наконец он встал на ноги, хватаясь зубами за копья, вонзившиеся в его грудь. Тогда Умслопогаас, стоявший в стороне во время падения льва и, очевидно, имевший свой план в голове, испустил дикий крик и вонзил ассегай в плечо разъяренного зверя.

Лев протяжно застонал и свалился замертво. Тем временем львица стояла вне загородки, держа во рту второго убитого детеныша, она не могла решиться покинуть ни одного из них, но когда она услышала последний стон самца, она выронила изо рта львенка и как-то сжалась, готовясь прыгнуть.

Умслопогаас стоял один прямо перед ней, он только что успел вытащить свой ассегай из тела убитого льва.

Разъяренная львица в один миг очутилась около мальчика, стоявшего неподвижно, точно каменное изваяние. Потом тело ее встретило конец копья, которое он держал вытянутым перед собой, оно вонзилось в ее тело, переломилось, и Умслопогаас упал замертво, придавленный тяжестью львицы. Она тотчас же вскочила, причем сломанное копье все еще торчало в ее груди, обнюхала мальчика и, как бы узнав в нем похитителя своих детей, схватила его за пояс и перепрыгнула со своей ношей через изгородь.

— О, спасите его! — закричала Нада отчаянным голосом.

Мы все кинулись с громким криком в погоню за львицей.

На минуту она остановилась над телами мертвых своих детенышей. Тело Умслопогааса висело у нее в пасти, она смотрела на своих детенышей как бы в некотором недоумении. В нас блеснула надежда, что она бросит Умслопогааса, но, услыхав наши крики, львица повернула и исчезла в кустах, унося его с собой.

Мы схватили копья и кинулись за ней, однако почва вскоре стала каменистой, и мы не могли найти следов Умслопогааса и львицы. Они исчезли бесследно, как исчезает облако. Мы вернулись. О, как тяжело сжималось мое сердце! Я любил мальчика так же нежно, как если бы он был моим родным сыном. Я чувствовал, что он погиб, что ему пришел конец.

— Где мой брат?! — воскликнула Нада, когда мы пришли без него.

— Он погиб, — ответил я, — погиб навеки!

Девушка бросилась на землю с громкими рыданиями.

— О, как бы я хотела погибнуть вместе с ним! — воскликнула она.

— Идем дальше! — сказала Макрофа, жена моя.

— Неужели ты не оплакиваешь своего сына? — спросил ее один из наших спутников.

— К чему плакать над мертвыми? Разве слезы могут вернуть их к жизни? — ответила Макрофа. — Пойдемте!

Эти слова, очевидно, показались странными нашему спутнику, но он ведь не знал, отец мой, что Умслопогаас не был ее родным сыном.

Однако мы остались еще на день в этом месте в надежде, что львица вернется к своему логовищу и нам удастся по край ней мере убить ее. Но она больше не возвращалась. Прождав напрасно целый день, мы на другое утро свернули наши покрывала и с тяжелым сердцем продолжали наш путь.

В душе я недоумевал: к чему судьба допустила меня спасти жизнь этого мальчика из когтей Льва зулусов, чтобы отдать его на растерзание горной львице?

Тем временем мы продолжали продвигаться вперед, пока не дошли до крааля, где я должен был исполнить приказание короля и где нам предстояло расстаться с женой.

На следующее утро по приходе в крааль, нежно поцеловавшись украдкой, хотя на людях мы враждебно глядели друг на друга, мы расстались, как расстаются те, кому не суждено уже более встречаться на земле. У нас обоих была та же мысль, что мы никогда более не увидимся, как оно и оказалось на самом деле.

Я отвел Наду в сторону и сказал ей так:

— Мы расстаемся, дочь моя, и не знаю, свидимся ли когда-нибудь. Времена тяжелые, и ради безопасности твоей и матери я лишаю себя радости видеть вас. Нада, ты скоро станешь женщиной и будешь прекраснее всех женщин нашего племени. Может случиться, что многие знатные люди посватаются к тебе. Легко может быть, что меня, твоего отца, не будет с тобой и я не буду иметь возможности выбрать тебе мужа по обычаю нашей страны. Но я завещаю тебе, насколько оно будет возможно, выбери человека, которого ты можешь любить, в этом единственный залог счастья женщины!

Я должен был замолчать. Нада взяла меня за руку и, глядя на меня своими чудными глазами, сказала:

— Замолчи, отец, не говори со мной о замужестве, я не буду ничьей женой после того, как Умслопогаас погиб благодаря моему легкомыслию. Я проживу и умру одна. О, как бы я желала скорее дождаться этой минуты — соединиться с любимым человеком!

— Послушай, Нада, — сказал я, — Умслопогаас был тебе братом, и тебе не подобает так говорить о нем даже теперь, когда его нет в живых!

— Это меня не касается, отец, — ответила Нада. — Я говорю то, что сердце подсказывает мне, а оно говорит мне, что я любила Умслопогааса живого и, несмотря на то, что он умер, я буду любить его до самой смерти. Вы все считаете меня ребенком, но сердце мое горячо и не обманывает меня!

Я не стал более уговаривать девушку, потому что знал, что Умслопогаас не приходился ей братом и она вполне могла быть его женой. Я мог только удивляться, как ясно говорил в ней голос крови, подсказывая ей естественное чувство.

— Утешься, Нада, — успокаивал я ее. — То, что нам дорого на земле, станет нам еще дороже в небесах. Я твердо верю, что человек не создан для того, чтобы разрушиться на земле, но возвращается снова к Умкулункулу. Теперь прощай!

Мы поцеловались и расстались.

Мне было очень грустно, только что потеряв Умслопогааса, известного впоследствии под прозвищем Убийцы и Дятла. Мне еще тяжелее казалась разлука с женой и дочерью.

Глава 10. СУД НАД МОПО

Четыре дня пробыл я в шалашах того племени, к которому был послан исполнить королевскую волю. На пятое утро я собрал всех, сопровождавших меня, и мы снова направили стопы свои к краалю короля. Пройдя некоторое расстояние, мы встретили отряд воинов, приказавших нам остановиться.

— Что надо вам, королевские слуги? — смело спросил я их. — Слушай, сын Македамы! — ответил их посредник. — Ты должен передать нам жену твою Макрофу и твоих детей, Умслопогааса и Наду. Таков приказ короля!

— Умслопогаас, — отвечал я, — ушел за пределы королевской власти, ибо его нет в живых, жена же моя Макрофа и дочь Нада находятся у племени свази, и королю придется послать армию их отыскивать! С ненавистной мне Макрофой пусть король делает, что хочет, я развелся с ней. Что же касается девушки, конечно, не велика важность, коли она умрет — девушек ведь много, — но я буду просить о ее помиловании!

Все это я говорил беззаботно, ибо хорошо знал, что жена моя с ребенком вне власти Чаки.

— Проси, проси милости! — сказал воин, смеясь. — Все остальные, рожденные тобой, умерли по приказанию короля!

— Неужели? — спокойно ответил я, хотя колени мои дрожали и язык прилип к гортани. — На то королевская воля! Подрезанная ветвь дает новые ростки, у меня будут другие дети!

— Так, Мопо, но раньше найди жен, ибо твои умерли!

— В самом деле? — отвечал я. — Что же, и тут королевская воля. Мне самому надоели эти крикуньи!

— Слушай дальше, Мопо, — продолжал воин, — чтобы иметь новых жен, надо жить, от мертвых не рождается потомство, а мне сдается, что Чака уже точит тот ассегай, который снесет тебе голову!

— Пусть так, — ответил я, — король лучше знает. Высоко солнце над моей головой и долог путь. Убаюканные ассегаем крепко спят!

Так говорил я, отец мой, и правда, тогда мне хотелось умереть. Мир после всех этих утрат был пуст для меня.

После допроса моих спутников о правдивости моих показаний двинулись в путь, и дорогой я постепенно узнал все, что произошло в королевском краале.

Через день после моего ухода лазутчики донесли Чаке, что вторая жена моя, Анади, занемогла и в беспамятстве повторяет загадочные слова. Когда зашло солнце, Чака взял с собой трех воинов и пошел с ними в мой крааль. Он оставил воинов у ворот, приказав им не пропускать никого ни туда, ни обратно, а сам вошел в шалаш, где лежала больная Анади, вооруженный своим маленьким ассегаем с рукояткой из алого королевского дерева.

Случилось так, что в шалаше находились Унанди, мать Чаки, и Балека, сестра моя, его жена, пришедшие поласкать Умслопогааса. Но, войдя в шалаш, они нашли его полным других моих жен и детей. Тогда они отослали всех, кроме Мусы, сына больной Анади, того самого мальчика, который родился восемью днями раньше Умслопогааса, сына Чаки. Задержав Мусу в шалаше, они стали ласкать его, так как боялись, что иначе равнодушие их ко всякому другому ребенку, кроме Умслопогааса, возбудит подозрение остальных жен.

Когда они так сидели, в дверях вдруг мелькнула чья-то тень, и сам король подкрался к ним. Он увидел, как они нянчились с ребенком Мусой, а когда они узнали короля, то бросились к его ногам, славя его. Но он угрюмо улыбнулся и велел им сесть. Потом обратился к ним со словами:

— Вас поражает, Унанди, мать моя, Балека, моя жена, почему я пришел сюда в шалаш Мопо, сына Македамы? Хотите, скажу вам: его я отослал по делу, а мне сказали, что его жена Анади занемогла. Не она ли там лежит? Как первый врач в стране, я пришел излечить ее, знайте это, Унанди, мать моя, Балека, жена моя!

Так говорил он, оглядывая их и понюхивая табак с лезвия своего маленького ассегая, но они дрожали от страха, так как знали, что, когда Чака говорит кротко, замышляет смерть. Унанди, Мать Небес, ответила ему, что они рады его приходу, ибо его лекарство, наверное, успокоит больную.

— Конечно, — сказал он, — меня забавляет, мать моя и сестра, видеть, как вы ласкаете вот этого ребенка. Будь он вашей крови, вы не могли бы его любить больше!

Опять они задрожали и молились в душе, чтобы только что заснувшая Анади не проснулась и не стала бормотать в бреду безумные слова. Молитва их была услышана не небом, а землей, так как Анади проснулась, услыхала голос короля, и ее больное воображение остановилось на том, кого она принимала за королевского сына.

— Ага, вот он! — сказала она, приподнимаясь и указывая на собственного сына Мусу, испуганно прижавшегося в углу шалаша. — Поцелуй его, Мать Небес, приласкай. Как звать его, щенка, накликавшего беду на наш дом? Он сын Мопо от Макрофы!

Она дико захохотала и опрокинулась на свою постель из звериных шкур.

— Сын Мопо от Макрофы? — проговорил король. — Женщина, чей это сын?

— Не спрашивай ее, король! — закричали обезумевшие от страха мать и жена Чаки, бросаясь ему в ноги. — Не слушай ее, король! Больную преследуют дикие мысли, не годится тебе слушать ее безумные речи. Должно быть, околдовали ее, ей снятся сны!

— Молчать! — крикнул король. — Я хочу слушать ее бред. Авось луч правды осветит мрак, я хочу знать правду. Женщина, кто отрок сей?

— Кто он? Безумный, ты еще опрашиваешь? Тише, наклони ухо ко мне, шепотом говори, не подслушал бы тростник этих стен, не донес бы королю. Так слушай же: этот отрок — сын Чаки и Балеки, сестры Мопо, ребенок, подмененный Матерью Небес, Унанди, подкинутый нашему дому на проклятие, тот будущий правитель, которого Унанди представит народу вместо короля, ее сына, когда народ наконец возмутится его жестокостью!

— Она лжет, король, — закричали обе женщины. — Не слушай ее. Мальчик — ее собственный сын, она в беспамятстве не узнает его!

Но Чака, стоя среди шалаша, зловеще засмеялся.

— Нобела верно предрекла, я напрасно убил ее. Так вот как ты провела меня, мать! Ты приготовила мне в сыне убийцу. Славно, Мать Небес, покорись теперь небесному суду. Ты надеялась, что мой сын меня убьет, но пусть будет иначе. Пусть твой сын лишит меня матери. Умри же, Унанди, умри от руки рожденного тобой! — И, подняв ассегай, он заколол ее.

С минуту Унанди, Мать Небес, жена Сензангаконы, стояла неподвижно, не проронив ни звука, потом, выхватив из проколотого бока ассегай, закричала:

— Злодей, Чака, ты умрешь, как я! — и тут же упала, мертвая.

Так умертвил Чака мать свою Унанди.

Балека, видя случившееся, повернулась и побежала вон из шалаша в эмпозени с такой быстротой, что стража у ворот не могла остановить ее. Когда она добралась до своего дома, то силы оставили ее, и она без чувств упала на землю. Но мальчик Муса, мое дитя, пораженный ужасом, остался на месте, и Чака, считая его своим сыном, тоже умертвил его.

Потом он гордо выступил из шалаша, оставив стражу у ворот, и приказал отряду воинов, окружив весь крааль, поджечь его. Они поступили по его приказанию: выбегавших людей убивали, а оставшиеся там погибали в огне. Так погибли мои жены, дети, слуги и все случайно находившиеся у них люди. Улей сожгли, не пожалев пчел, в живых оставались один я да где-то далеко Макрофа с Надой.

Говорят, Чака не насытился пролитой кровью, так как послал людей убить Макрофу, жену мою, Наду, мою дочь, и того, кто назывался моим сыном. Меня же он приказал посланным не убивать, а привести к нему живым.

Мне пришла в голову мысль: не лучше ли самому покончить с собой? Зачем ждать смертный приговор? Покончить с жизнью так легко, я знал, как это сделать. В своем кушаке я тайно хранил одно снадобье. Тому, кто отведает это снадобье, отец мой, не видать больше ни света солнца, ни блеска звезд.

Погибнуть от ассегая, медленно мучиться под ножами истязателей, или быть уморенным голодом, или бродить до конца дней с выколотыми глазами — вот что ждало меня и вот почему я днем и ночью носил с собой свое снадобье. Настал час им воспользоваться.

Так думал я среди мрака ночи и, достав горькое снадобье, попробовал его языком. Но, делая это, я вдруг вспомнил про свою дочь Наду, единственное дорогое существо, находящееся только временно в другой, далекой стране, вспомнил про жену Макрофу, про сестру Балеку, жившую еще по какому-то странному капризу короля. Еще одно желание таилось в моем сердце — это жажда мести. Мертвые бессильны карать своих мучителей, если души их еще страдают, то руки уже не платят за удар ударом.

Итак, я решил жить. Умереть я всегда успею. Успею, когда голос Чаки произнесет мой смертный приговор. Смерть сама намечает свои жертвы, не отвечает ни на какие вопросы. Смерть — это гость, которого не надо ждать у порога шалаша, так как при желании он воздухом проберется через солому кровли. Я решил пока не принимать снадобье.

Итак, отец мой, я остался жить, и воины повели меня обратно в крааль Чаки.

Мы добрались до него к ночи, так как солнце уже село, когда мы проходили ворота. Тем не менее, исполняя приказание, воин вошел к королю сообщить о нашем прибытии. Король немедленно приказал привести пойманного, и меня втолкнули в дверь большого шалаша. Посредине горел огонь, так как ночь была холодна, а Чака сидел в глубине, против двери.

Некоторые из приближенных схватили меня за руки и потащили к огню, но я вырвался от них, так как руки мои не были связаны. Падая ниц, я славил короля, называя его королевскими именами. Приближенные опять хотели меня схватить, но Чака сказал:

— Оставьте его, я сам допрошу своего слугу!

Тогда они поклонились до земли и, сложив руки на палках, коснулись лбами пола. А я сел тут же на полу против короля, и мы разговаривали через огонь. По приказанию Чаки я дал самый подробный отчет о своем путешествии.

— Хорошо, — сказал тогда король, — я доволен! Как видно, в стране моей еще остались честные люди! А известно ли тебе, Мопо, какое несчастие постигло твой дом в то время, как ты отправился по моим делам?

— Как же, слыхал! — ответил я так просто, как будто вопрос касался пустяков.

— Да, Мопо, горе обрушилось на дом твой, проклятие небес на крааль твой! Мне говорили, Мопо, что небесный огонь живо охватил твои шалаши!

— Слыхал, король, слыхал!

— Мне докладывали, Мопо, что люди, запертые внутри, теряли рассудок при виде пламени и, понимая, что нет спасения, закалывали себя ассегаями и бросались в огонь!

— Знаю все, король! Велика важность!

— Много ты знаешь, Мопо, но не все еще. Ну, известно ли тебе, что среди умерших в твоем краале находилась родившая меня, прозванная Матерью Небес?

При этих словах, отец мой, я поступил разумно, добрый дух вдохновил меня, и я упал на землю и громко завопил, как бы в полном отчаянии.

— Пощади слух мой! — вопил я. — Не повторяй, что родившая тебя мертва, о, Лев зулусский! Что мне все остальные жизни, они исчезли, как дуновение вихря, как капля воды, но это горе могуче, как ураган, оно безбрежно, как море!

— Перестань, слуга мой, успокойся! — говорил насмешливо Чака. — Я сочувствую твоему горю по Матери Небес. Если бы ты сожалел только об остальных жертвах огня, то плохо бы тебе было. Ты выдал бы свою злобу на меня, а так тебе же лучше: хорошо ты сделал, что отгадал мою загадку!

Теперь только я понял, какую яму Чака рыл мне, и благословил в душе Элозия, внушившего мне ответ королю.

Я надеялся, что теперь Чака отпустит меня, но этого не случилось, так как пытка моя только начиналась.

— Знаешь ли ты, Мопо, — сказал король, — что, когда мать моя умирала среди охваченного пламенем крааля, она кричала загадочные страшные слова. Слух мои различил их сквозь песню огня. Вот эти слова: будто ты, Мопо, сестра твоя, Балека, и твои жены сговорились подкинуть ребенка мне, не желавшему иметь детей. Скажи теперь, Мопо, где дети, уведенные тобой из крааля, мальчик со львиными глазами, прозванный Умслопогаасом, и девочка по имени Нада?

— Умслопогааса растерзал лев, о король, — отвечал я, — а Нада находится в скалах свази!

И я рассказал ему про смерть Умслопогааса и про то, как я разошелся с женой Макрофой.

— Отрок с львиными глазами в львиной пасти! — сказал Чака. — Туда ему и дорога. Наду можно еще добыть ассегаями. Но довольно о ней, поговорим лучше о песне, петой моей покойной матерью в треске огня. Скажи-ка теперь, Мопо, лжива ли она?

— Помилуй, король. Мать Небес обезумела, когда пела эту песню! — ответил я. — Слова ее непонятны!

— И ты ничего об этом не знаешь? — сказал король, странно глядя на меня сквозь дым костра. — Странно, Мопо, очень странно! Но что это тебе как будто холодно, руки твои дрожат! Не бойся, погрей их, хорошенько погрей, всю руку положи в огонь!

И, смеясь, он указал мне своим маленьким, оправленным в королевское дерево ассегаем на самое яркое место костра.

Тут, отец мой, я действительно похолодел, так как понял намерение Чаки. Он готовил мне пытку огнем.

С минуту я молчал задумавшись. Тогда король опять громко сказал:

— Что же ты робеешь. Мопо? Неужели мне сидеть и греться, пока ты дрожишь от холода? Встаньте, приближенные мои, возьмите руку Мопо и держите ее в пламени, чтобы он согрелся и чтобы душа его ликовала, пока мы будем говорить с ним о том ребенке, упомянутом моей матерью, рожденном от Балеки, жены моей, от сестры Мопо, моего слуги!

— Прочь, слуги, оставьте меня! — смело сказал я, решившись сам подвергнуться пытке. — Благодарю тебя, о король, за милость! Я погреюсь у твоего огня. Спрашивай меня, о чем хочешь, услышишь правдивые ответы!

Тогда, отец мой, я протянул руку в огонь, но не в самое яркое пламя, а туда, где дымило. Кожа моя от страха покрылась потом, и несколько секунд пламя обвивалось вокруг руки, не сжигая ее. Но я знал, что мука близка.

Некоторое время Чака следил за мной, улыбаясь. Потом он медленно заговорил, как бы давая огню разгореться.

— Так скажи мне, Мопо, ты, правда, ничего не знаешь о рождении сына у твоей сестры Балеки?

— Я одно знаю, о король, — отвечал я, — что несколько лет тому назад я убил младенца, рожденного твоей женой Балекой, и принес тебе его тело!

Между тем, отец мой, рука моя уже дымилась, пламя въедалось в тело, и страдания били ужасны. Но я старался не показывать виду, так как знал, что если я крикну, не выдержав пытки, то смерть будет моим уделом.

Король опять заговорил:

— Клянешься ли ты моей головой, Мопо, что в твоих краалях не вскармливали никакого младенца, мной рожденного?

— Клянусь, король, клянусь твоей головой! — отвечал я.

Теперь уже, отец мой, мучение становилось нестерпимым.

Мне казалось, что глаза мои выскакивают из орбит, кровь кипела во мне, бросалась в голову, и по лицу текли кровавые слезы. Но я невозмутимо держал руку в огне, а король и его приближенные с любопытством следили за мной. Опять Чака молчал, и эти минуты казались годами.

Наконец он сказал:

— Тебе, я вижу, жарко, Мопо, вынь руку из пламени. Ты выдержал пытку, я убежден в твоей невиновности. Если бы затаил ложь в сердце, то огонь выдал бы ее и ты бы запел свою последнюю песню!

Я вынул руку из огня, и на время муки прекратились.

— Правда твоя, король, — спокойно ответил я, — огонь не властен над чистым сердцем!

Говоря это, я взглянул на свою левую руку. Она была черна, отец мой, как обугленная палка, и ногтей не оставалось на искривленных пальцах.

Взгляни на нее теперь, отец мой, я ведь слеп, но тебе видно. Рука была скрючена и мертва. Вот следы огня в шалаше Чаки, огня, сжигавшего меня много-много лет тому назад. Эта рука уже не служила мне с той ночи истязания, но правая оставалась, и я с пользой владел ею.

— Но мать мертва, — снова заговорил король. — Умерли в пламени и твои жены, и дети. Мы устроим поминки, Мопо, такие поминки, каких не было еще никогда в стране зулусов, и все народы земли станут проливать слезы. Мопо, на этих поминках будет выслеживание, но колдуны не созовутся, мы сами будем колдунами и сами выследим тех, кто навлек на нас горе. Как же мне не отомстить за мать, родившую меня, погибшую от злых чар, а ты, безвинно лишенный жен, чад, неужели не отомстишь за них? Иди теперь, Мопо, иди, верный слуга мой, которого я удостоил погреться у моего костра!

И, пристально глядя на меня сквозь дым, он указал мне ассегаем на дверь шалаша.

Глава 11. СОВЕТ БАЛЕКИ

Я поднялся на ноги, громко славя короля, и вышел из королевского дома интункулу. Я до выхода шел медленно, но потом бросился бежать, терпя страшные муки. Забежав на минутку к знакомому и обмазав руку жиром и завязав кожей, я снова стал метаться от нестерпимой боли и помчался на место моего бывшего дома. Там я в отчаянии бросился на пепел и зарылся в него, покрыв себя костями своих близких, еще лежавших здесь.

Да, отец мой, так лежал я, последний раз лежал на земле своего крааля, и от холода ночи защищал меня пепел рожденных мной.

Я стонал от боли и душевного отчаяния. Пройдя через испытание огнем, я снова приобретал славу в стране, делался знаменитым. Да, я вытерплю свое горе, сделаюсь великим, и тогда настанет день мщения королю. Ах, отец мой, тут, лежа в пепле, я взывал к Аматонго, к духам своих предков, молился Элозию, духу-хранителю, я даже дерзал молить Умкулункулу, Великого Мирового Духа, живущего в небесах и на земле незримо и неслышно. Я молил о жизни, чтобы убить Чаку, как он убил всех дорогих мне существ. За молитвой я уснул, или, вернее, свет мыслей моих погас, и я лежал, как мертвец. Тогда меня посетило видение, посланное в ответ на мольбу, и, быть может, это был только бред, порожденный моими горестями.

Мне казалось, что я стою на берегу большой, широкой реки. Тут было сумрачно, поверхность реки слабо освещалась, но далеко, на той стороне, точно пылала заря, и в ее ярком свете я различил могучие камыши, колеблемые легким ветром. Из камышей выходили мужи, жены, дети, выходили сотнями, тысячами, погружались в волны реки и барахтались в них.

Слушай дальше, отец мой. Все люди в воде были черного племени, как и все выходившие из камышей. Белых, как твой народ, вовсе не было, так как в видении было зулусское племя, о котором одном сказано, что оно «будет оторвано от берега». Я видел, что из ступивших в воду одни быстро переплывали, другие не двигались с места, точь-в-точь как в жизни, отец мой, когда одни рано умирают, а другие живут долгие годы. Среди бесчисленных лиц я узнал много знакомых, узнал лицо Чаки и вблизи него себя самого, узнал также Дингаана, его брата, лицо отрока Умслопогааса, лицо Нады, моей дочери, и вот тогда-то впервые я понял, что Умслопогаас не умер, а только исчез.

Во сне своем я обернулся и осмотрел тот берег реки, где стоял. Тогда я увидел, что за мной поднималась скала, высокая, черная, и в скале были двери из слоновой кости. Через них изнутри струился свет, доносился смех. Были в скале и другие двери, черные, как бы выточенные из угля, и через них зияла темнота, слышались стоны. Перед дверями находилось ложе, а на нем восседала ослепительная женщина. Высокая, стройная, она сверкала белизной, белые одежды покрывали ее, волосы ее были цвета литого золота, а лицо светилось, как полуденное солнце. Тогда я заметил, что выходившие из реки, вода еще стекала с них, подходили к женщине, становились перед ней и громко взывали:

— Хвала Инкозацане зулусов, хвала Царице Небес!

Чудная женщина держала в каждой руке по жезлу: в правой руке — белый жезл из слоновой кости, в левой — из черного дерева. Когда подходившие к трону люди приветствовали женщину, она указывала им то белым жезлом правой руки на белую дверь, на дверь света и смеха, то черным жезлом левой руки на угольные двери мрака и стонов. Тогда одни люди шли в одну сторону и вступали в свет, другие — в другую и погружались во мрак. Между тем еще группа людей вышла из воды. Я узнал их. Тут находились Унанди, мать Чаки, моя жена Анади, сын мой Муса, а также остальные мои жены дети вместе со всеми бывшими у них людьми. Они остановились перед лицом Небесной царицы, которой Умкулункула поручил охранять зулусский народ, и громко воззвали:

— Хвала Инкозацане зулусов, хвала!

Инкозацана указала им светлым жезлом на светлую дверь. Но они не двигались с места. Тогда женщина вдруг заговорила тихим, грустным голосом:

— Идите, дети моего народа, идите на суд, чего вы ждете? Проходите в дверь света!

Но они все медлили, и теперь Унанди сказала:

— Мы медлим, о, Царица Небес, медлим, чтобы вымолить правосудие над тем, кто умертвил нас. Я, прозванная на земле Матерью Небес, больше всех прошу этого!

— Как его имя? — спросил снова тихий, страшный голос.

— Чака, король зулусов! — отвечала Унанди. — Чака, сын мой.

— Многие уже приходили искать ему возмездия, — сказала властительница небес, — многие еще придут. Не бойся, Унанди, час его пробьет. Не бойся и ты, Анади, и вы все, жены и дети Мопо. Повторяю вам, его час пробьет. Копье пронзило твою грудь, Унанди, копье вонзится в грудь Чаки. А вы, жены, дети Мопо, знайте, что рука, наносящая удар, будет рукой Мопо. Я сама направлю его, я научу его мстить. Идите же, дети моего народа, проходите на суд, ибо Чака уже приговорен.

Так вот что снилось мне, отец мой, вот какое видение посетило меня, когда, несчастный, я лежал среди костей и пепла своего крааля. Так было мне дано узреть Инкозацану Небес на высоте ее величия. Позже, как ты узнаешь, я еще два раза видел ее, но то было на земле, наяву.

Да, трижды удостоился я узреть лицо, которого теперь уже не увижу до своей смерти, потому что больше трех раз смертные этого лица не видят.

Утром, проснувшись, я пошел к шалашу королевских «сестер» и подождал, когда они пойдут за водой. Увидев Балеку, я тихонько окликнул ее, и она осторожно зашла за куст алоэ, и мы уныло взглянули в глаза друг другу.

— Злосчастен день, когда я послушался тебя и спас твоего ребенка. Видишь, каковы последствия этого. Погиб весь мой род, умерла Мать Небес, все умерли, а меня самого пытали огнем! — Я показал Балеке свою сухую руку.

— Ах, Мопо, я бы меньше горевала, если бы знала, что сын мой, Умслопогаас, жив! Да и меня ведь не пощадят. Скоро я присоединюсь к остальным. Чака уже обрек меня на смерть, ее только отложили. Он играет со мной, как леопард с раненой ланью. Впрочем, я даже рада умереть, так я скорее найду своего сына!

— А если юноша жив, Балека, что тогда?

— Что ты сказал? — вскрикнула она, дико сверкнув глазами и бросаясь ко мне. — Повтори свои слова, Мопо, о, повтори их! Я готова тысячу раз умереть, лишь бы Умслопогаас остался в живых!

— Верного я ничего не знаю, но прошлую ночь мне приснился сон! — И я рассказал ей про видение и про то, что перед тем случилось.

Она внимала мне, как внимают королю, решающему вопрос жизни и смерти.

— Сон твой вещий, Мопо, — сказала она наконец, — ты всегда был странным человеком и обладал даром ясновидения. Чует мое сердце, что Умслопогаас жив!

— Велика любовь твоя, женщина, и она — причина наших горестей. Будущее покажет, что мы напрасно пострадали, злой рок тяготеет над нами. Что делать теперь — бежать или оставаться здесь, выжидая перемены судьбы?

— Оставайся на месте, Мопо! Слушай, что надумал король. Он, всегда бесстрашный, теперь боится, как бы убийство матери не навлекло на него гнева народа. Поэтому он должен рассказывать, что не он убил ее, а она погибла в огне, навлеченном колдовством на твой крааль. Никто не поверит этой лжи, но возражать не посмеют. Он устроит, как говорил тебе, выслеживание, но совсем нового характера, так как он сам с тобой станет находить колдунов. Так он предаст смерти всех ненавидящих его за жестокость и за убийство матери. Ты же нужен ему, Мопо, и тебя он сохранит.

Итак, не беги, а оставайся здесь, прославься, дождись великого мщения, о брат мой! Ах, Мопо, разве нет в стране других принцев? А Дингаан и Умхлангана, а Панда? Разве братья короля не хотят царствовать, разве, просыпаясь по утрам, они не ощупывают себя, чтобы убедиться, живы ли еще, разве, засыпая по ночам, они уверены, что разбудит их на заре: ласки ли жен или лезвие королевского ассегая? Добейся их доверия, брат мой, очаруй сердца их, узнай их замыслы или открой им свой. Только таким путем ты доведешь Чаку до того порога, который переступили твои жены, который и я готовлюсь переступить!

Вот что, уходя, сказала мне Балека и была совершенно права. Панду ни на что не подбить, он жил тихо и больше молчал, как слабоумный. Но Дингаан и Умхлангана из другого теста, их при случае можно вооружить таким ассегаем, который разнесет по ветру мозги Чаки. Время действовать еще не настало, чаша Чаки не заполнилась до краев.

Обдумав все это, я встал и пошел в крааль своего друга, где стал лечить обожженную руку. Пока я с ней возился, ко мне пришел посланный от короля.

Я предстал перед королем и припал к его ногам, называя его королевскими именами. Но он протянул руку и, подняв меня, ласково сказал:

— Встань, Мопо, слуга мой, ты много перенес горя от колдовства твоих врагов. Я потерял мать, а ты — жен и детей. Плачьте же, наперсники мои, оплакивайте мою мать, плачьте над горем Мопо, лишенного семьи через колдовство наших врагов!

Тогда приближенные громко завопили, а Чака сверкал на них очами.

— Слушай, Мопо, — сказал король, когда вопли прекратились. — Никто не возвратит мне матери, но тебе я дам новых жен, и ты обретешь детей. Пойди, выбери себе шесть девушек из предназначенных королю. Также возьми из королевского скота лучших сто волов, созови королевских слуг и повели им выстроить тебе новый крааль больше, красивее прежнего. Все это даю тебе с радостью, Мопо, тебя ждет еще большая милость, я разрешаю тебе месть.

В первый день новолуния я созову большой совет из всех зулусских племен. Твое родное племя лангени также тут будет. Мы все вместе станем оплакивать свои потери и тут же узнаем, кто виновник их. Иди теперь, Мопо, иди. Идите и вы, мои приближенные, оставьте меня одного горевать по матери!

Так, отец мой, оправдались слова Балеки, так благодаря коварной политике Чаки я еще больше возвысился в стране. Я выбрал себе крупный скот, выбрал прекрасных жен, но это не доставило мне радости. Сердце мое высохло, радость, сила исчезли из него, погибли в огне шалаша Чаки, потонули в горе по тем, кого я раньше любил.

Глава 12. РАССКАЗ ПРО ГАЛАЗИ ВОЛКА

Я расскажу тебе про участь Умслопогааса с той минуты, как львица схватила его, расскажу так, как узнал от него самого много лет спустя.

Львица, отскочив, побежала, держа в зубах Умслопогааса. Он попробовал вырваться, но та так больно укусила его, что юноша уже не двигался в ее пасти и, только оглядываясь, видел, как Нада отбежала от колючей изгороди и громко кричала: «Спасите его!» Он видел ее лицо, слышал крик, потом перестал что-либо видеть или слышать.

Немного погодя Умслопогаас очнулся от боли в боку, укушенном львицей, и до него долетели какие-то окрики. Он осмотрелся: близ него стояла львица, только что выпустившая его из пасти. Она хрипела от ярости, а перед ней стоял юноша, высокий, сильный, с угрюмым видом и серовато-черной шкурой волка, обмотанной по плечам таким образом, что верхняя челюсть с зубами находилась на его голове. Он стоял, покрикивая, перед львицей, держа в одной руке воинственный щит, а в другой сжимая тяжелую, оправленную в железо палицу.

Львица, страшно рыча, присела, готовясь прыгнуть, но юноша с палицей не стал дожидаться ее нападения. Он подбежал к ней и ударил ее по голове. Удар был сильным, метким, но не убил львицу — она поднялась на задние лапы и набросилась на юношу. Он принял ее на щит, но, придавленный страшной тяжестью, не удержался на ногах и упал, громко воя, как раненый волк. Тогда львица, прыгнув на него, стала его теребить. Благодаря щиту ей не удавалось покончить с ним, но Умслопогаас видел, что долго так не может длиться, щит будет отброшен в сторону, а незнакомец загрызен львицей. Тогда Умслопогаас вспомнил, что в груди зверя осталась часть его сломанного копья, решил еще глубже вонзить лезвие или умереть. Юноша живо встал, силы вернулись к нему в трудную минуту, и подбежал к месту, где львица теребила человека, прикрывавшегося шитом.

Она не замечала его, так что он бросился на колени и, схватив рукоятку сломанного копья, глубоко пронзил зверя и еще повернул копье в ране. Тогда львица увидала Умслопогааса, прыгнула на него и, выпустив когти, стала рвать ему грудь и руки. Лежа под ней, он услыхал невдалеке могучий вой и вдруг... Что же он увидел?

Множество волков, серых и черных, бросились на львицу и стали рвать и теребить ее, пока не растерзали на куски.

После этого Умслопогаас лишился чувств, глаза его закрылись, как у мертвого. Когда же он очнулся, то вспомнил про львицу и оглянулся, ища ее. Но вместо этого он увидал себя в пещере, на сеннике, вокруг него висели шкуры зверей, а около стояла кружка с водой. Он протянул к воде руку, выпил ее и тут заметил, что рука его исхудала, как после тяжкой болезни, а грудь покрыта чуть зажившими рубцами.

Пока он лежал, раздумывая, у входа в пещеру показался тот самый юноша, которого подмяла под себя львица. Он нес на плечах мертвую лань и, сбросив ее на землю, подошел к Умслопогаасу.

— Ага, — сказал он, вглядевшись в него, — глаза смотрят! Незнакомец, ты жив еще?

— Жив, — отвечал Умслопогаас. — Жив и голоден!

Пора и проголодаться! — сказал опять тот. — С того дня, как я с трудом донес тебя сюда через лес, прошло двенадцать суток, и ты все лежал без сознания, глотая одну воду. Я думал, что львиные когти прикончили тебя. Два раза я хотел тебя убить, чтобы прекратить твои страдания и самому с тобой развязаться. Но я останавливался из-за слова, сказанного мне кем-то, кого уже нет в живых. Набирайся сил, потом мы поговорим!

Тогда Умслопогаас стал есть и с каждым днем поправлялся. Как-то, сидя у огня, он разговорился с хозяином пещеры.

Как тебя зовут? — спросил Умслопогаас.

Имя мое — Галази Волк, — ответил тот. — Я зулусской крови, из рода короля Чаки. Отец Сензангаконы, отца Чаки, приходится мне прадедом.

Откуда же ты, Галази?

Я пришел из страны свази, из племени халакази, которым должен был бы управлять. История моя такова: Сигуяна, дед мой, приходился младшим братом Сензангаконе, но, поссорившись с последним, ушел и стал странником. С некоторыми людьми из племени умтетва он кочевал по стране Свазиленд, жил у племени халакази, в их больших пещерах. В конце концов он убил предводителя племени и заступил на его место. После его смерти управлял мой отец, но образовалась целая враждебная партия, ненавидевшая его за зулусское происхождение и желавшая возвести в правители кого-нибудь из древнего рода свази. Сделать это они не могли — так боялись моего отца. Я же родился от его старшей жены, так что в будущем мне предстояло быть вождем, и потому представители враждебной партии также ненавидели меня.

Так обстояло дело до прошлой зимы, когда мой отец задумал во что бы то ни стало лишить жизни двадцать военачальников с их женами и детьми, потому что узнал о составленном ими заговоре. Но военачальники, проведав, что им готовилось, убедили одну из жен отца отравить его. Ночью она его отравила, а поутру мне пришли сказать, что отец лежит больной и зовет меня. Я пошел к нему в шалаш и нашел его в корчах.

Что случилось, отец?! — вскрикнул я. — Кто виновник злодейства?

Я отравлен, сын мой, — проговорил он, задыхаясь. — Вот мой убийца!

Он указал на женщину, стоявшую у дверей с опушенной головой и с дрожью следившей за плодами своего преступления.

Эта жена отца была молода и прекрасна, мы дружили с ней, однако, я, не задумываясь, кинулся на нее, так как сердце мое разрывалось. Схватив копье, я подбежал к ней и, несмотря на ее мольбы о пощаде, заколол ее.

Молодец, Галази! — крикнул мне отец. — Когда меня не станет, позаботься о себе, эти собаки свази прогонят тебя отсюда, не дадут властвовать. Если ты останешься в живых, поклянись мне, что не успокоишься, пока не отомстишь за меня!

Клянусь, отец мой! — ответил я. — Клянусь, что истреблю все племя халакази до последнего человека, кроме сродников своих, и обращу в рабство их жен и детей!

Громкие слова для молодых уст, — сказал отец, — но я верю, что ты это выполнишь. В свой предсмертный час я предвижу твое будущее, Галази. О, сын Сигуяны, перед тобой несколько лет странствования по чужой земле, а потом смерть мужественная, не такая, как моя, от руки этой ведьмы!

С этими словами он поднял голову, посмотрел на меня и с громким стоном скончался.

Я вышел из шалаша, таща за собой тело женщины. Много военачальников собралось тут в ожидании конца.

Предводителя, отца моего, не стало! — громко крикнул я. И я, Галази, заступая на его место, убил его убийцу! — Я повернул тело так, чтобы они могли видеть лицо. Тогда отец женщины, толкнувший ее на убийство и находившийся тут, обезумел от такого зрелища.

Как, братья?! — воскликнул он. — Мы допустим над собой господство этого зулусского пса, умертвившего женщину? Старый лев издох, долой львенка!

И он подбежал ко мне, занося копье.

Долой его! — закричали остальные и тоже подбежали, потрясая копьями.

Я выждал, не торопясь, так как знал из последних слов отца, что мой час не пробил. Я дал первому подойти ко мне, он бросил копье, я отскочил в сторону и заколол его.

Отец упал, мертвый, на труп дочери.

Тогда я с громким криком прорвался мимо остальных. Никто меня не тронул, никто не смел меня поймать. Нет ведь человека, который бы меня обогнал, когда я примусь бежать.

Не попробовать ли мне? — сказал, улыбаясь, Умслопогаас, слывший у зулусов за скорохода.

Прежде окрепни, а потом беги! — отвечал Галази.

Продолжай рассказ, — попросил Умслопогаас, — он веселит меня.

Да, незнакомец, я не кончил!

Бежав из страны халакази, я направился прямо к зулусам, за помощью к Чаке. На пути я зашел в крааль старца, хорошо знакомого с делами. Он отсоветовал мне идти к Чаке.

Уйдя из этого крааля, я наутро проходил мимо другого и встретил там старуху, спросившую меня, не хочу ли я достать страшное оружие, Всеистребляющую Палицу. На мой ответ, что я не знаю, где такую найти, она посоветовала мне:

Завтра утром, на заре, поднимись вот на эту гору. На пути вверх попадется тебе тропинка, и ты вступишь в мрачный лес. Потом ты дойдешь до пещеры, в скале которой лежат кости человека. Собери их в мешок, принеси мне, и я дам тебе эту палицу!

Между тем люди, выходившие из крааля, прислушивались к словам старухи и не советовали мне слушаться ее, говоря, что она помешанная, а в пещерах и скалах обитают злые духи. Там, в пещере, по их словам, погиб сын этой старухи, за его-то кости она и обещает в награду великую палицу.

Лгут они, — сказала старуха, — нет никаких духов. Духи гнездятся в их трусливых сердцах, а там, наверху, одни волки. Я знаю, что кости моего сына лежат в пещере, я их видела во сне, но я слишком слаба, чтобы взобраться на горную тропинку. Здесь все трусы, нет ни одного молодца со смерти моего мужа, убитого зулусами!

Я слушал ее молча, но, когда она кончила, попросил показать мне палицу, предназначенную тому, кто предстанет перед Аматонго, перед лесными духами горы Призраков. Старуха встала и ползком добралась до шалаша. Скоро она вернулась, таща с собой большую палицу.

Вот, незнакомец, смотри, видал ты что-нибудь подобное? — Галази потряс палицей перед Умслопогаасом.

Да, отец мой, то была палица, и я, Мопо, позже видал ее в деле. Она была велика, узловата, черна, точно продымившееся в огне железо, металлическая оправа ее стерлась от частых ударов.

Когда я увидал ее, — продолжал Галази, — мной овладело безграничное желание владеть ею. Как называется палица? — спросил я старуху.

Страж Брода, — ответила она, — и хорошо же она стережет! Пять человек поразили на войне этой палицей, а сто семьдесят три полегли под ее ударами. Последний из сражавшихся убил двадцать человек, прежде чем пал сам, ибо такова слава палицы, что имеющий ее погибает славной смертью. Во всей стране зулусов есть только одно еще подобное оружие — это великий топор Джикизы, вождя племени Топора, живущего вон там, в том краале. Приносящий победу древний Имубубузи — Виновник Стонов с роговой рукояткой. Если бы Виновник Стонов, топор, и Страж Брода, палица, работали вместе, то и тридцати человек не осталось бы в живых во всей стране зулусов. Теперь выбирай!

Вот что, старуха, — сказал я, — дай-ка мне палицу на время, пока я буду отыскивать кости. Я не вор и принесу ее обратно!

Кажется, ты действительно честный малый! — сказала она, вглядываясь в меня. — Бери Стража и отправляйся за костями. Коли погибнешь, то и твое оружие пропадет, а в случае неудачи верни его мне; если же достанешь кости, то владей палицей. Она покроет тебя славой, и конец твой будет мужественный — ты падешь, занося ее высоко над побежденными тобой!

Итак, поутру, на заре, взяв Страж Брода и небольшой легкий щит, я приготовился выступить. Старуха благословила меня, пожелав доброго пути. Но остальные жители крааля насмехались, крича:

Маленький человек с большой палицей! Берегись, малыш, как бы привидения ею же не побили тебя!

Так говорили все, кроме одной девушки, приходившейся внучкой старухе. Она отвела меня в сторону, умоляя остаться, говоря, что лес на горе Призраков имеет дурную славу, что никто не ходит в него, так как там духи воют подобно волкам. Я поблагодарил девушку, а другим не отвечал, только попросил показать мне дорогу.

Теперь, если ты окреп, незнакомец, то подойди к отверстию пещеры, выгляни. Месяц ярко светит.

Умслопогаас приподнялся и прополз в узкое отверстие пещеры. Над ним высоко в небо вздымалась серая вершина, похожая на сидящую женщину со склоненной на грудь головой, так что пещера была как бы на ее коленях. Ниже скала круто обрывалась, вся поросшая мелким кустарником. Еще ниже темнел громадный густой лес, спускаясь к другой скале, у подножия которой на той стороне реки расстилались широкие зулусские равнины.

Вон там, — сказал Галази, указывая Стражем Брода на далекую равнину, — крааль, где жила старуха, вот и скала, куда мне надлежало взобраться, вот и лес, где царили духи Аматонго. По той стороне леса вьется тропинка в пещеру, а вот и сама пещера. Видишь этот камень, им загораживается вход. Он очень велик, но ребенок может сдвинуть его, так как он укреплен на скалистом острие. Только помни одно, не надо толкать камень слишком глубоко. Если он дойдет вот до этого знака, то надо много сил, чтобы отвалить его. Однако я справлюсь, хотя и не достиг еще полной зрелости. Если же камень перевалится за знак, то он покатится внутрь пещеры с такой быстротой, с какой скатывается голыш с обрыва. Тогда, пожалуй, и два человека изнутри да один снаружи вряд ли справятся с ним. Смотри теперь, я, как всегда, на ночь завалю камень так!

Он ухватился за скалу, и она, как любая дверь, захлопнулась на выточенном природой стержне.

Итак, — продолжал он, — я покинул крааль, и все провожали меня до реки. Она разлилась, и никто не решался переправиться.

Ага, — кричали они, — вот и конец пути, маленький смельчак, сторожи теперь брод, ты, мечтавший владеть Стражем Брода, размахнись-ка палицей по воде, может, ты усмиришь волны!

Не отвечая на насмешки, я привязал веревкой щит к плечам, захваченный мешок обмотал вокруг тела, а к палице прикрепил ремень и взял его в зубы. Потом я бросился в речку и поплыл. Дважды течение относило меня, и стоящие на берегу кричали, что я погиб, но я опять всплывал и наконец добрался до противоположного берега. Тогда оставшиеся на той стороне замерли от удивления, а я пошел вперед, направляясь к скале. Трудно, незнакомец, взбираться на ту скалу. Когда ты окрепнешь, я покажу тебе тропинку. Я одолел ее и в полдень добрался до леса. Тут, на опушке, я отдохнул и закусил провизией из мешка, так как нуждался в силах для борьбы с привидениями, если таковые существовали. Потом я встал и углубился в лес.

Высоки в нем деревья, странник, и настолько густы, что местами света не больше, чем в ночь новолуния. И все же я пробивался вперед, часто сбиваясь с дороги.

Изредка из-за верхушек деревьев выглядывала фигура серой каменной женщины, сидящей наверху горы Призраков, и я направлялся к ее камням. Сердце мое сильно билось, пока я так бродил в темноте леса, среди ночной тишины, я все осматривался, не следят ли за мной глаза Аматонго. Но нет, духи не попадались, только изредка большие пятнистые змеи выползали из-под моих ног. Быть может, это и был Аматонго. Временами мелькал серый волк и прокрадывался между деревьями, следя за мной. А в больших ветвях глубоко, точно женщина, вздыхал ветер.

Я подвигался вперед, напевая и стараясь ободрить себя. Наконец деревья поредели, местность стала повышаться, и опять блеснули небеса.

Но я утомил тебя рассказом, отдохни до завтра, и там я докончу его. Скажи мне только свое имя.

— Имя мое Умслопогаас, сын Мопо — ответил он. — Когда ты кончишь твой рассказ, я начну свой. А теперь давай слать!

Галази вздрогнул. Услыхав имя гостя, он смутился, но ничего не сказал. Они легли спать, и Галази закутал Умслопогааса шкурами лосей. Сам Галази был такой крепкий, что улегся без всякого покрывала на голой скале.

Так почивали они, а вокруг пещеры выли волки, чуя кровь человеческую.

Глава 13. ГАЛАЗИ ПОКОРЯЕТ ВОЛКОВ

— Теперь слушай, Умслопогаас, сын Мопо! — продолжал на другой день Галази. — Пройдя через лес, я добрался как бы до колен каменной колдуньи, сидящей вон там высоко и целые века выжидающей конца мира. Здесь уже весело играло солнце, здесь бегали ящерицы, порхали птицы, и хоть опять наступал вечер — я ведь долго бродил по лесу, я уже больше не трусил. Я влез на крутую скалу, поросшую мелким кустарником, и наконец добрался до каменных колен колдуньи, представляющих собой площадку перед пещерой. Я заглянул за край скалы, и, поверишь ли, Умслопогаас, кровь моя похолодела, сердце замерло. Там, перед самой пещерой, валялось много больших волков. Одни спали, рыча во сне, другие грызли черепа убитых зверей, а остальные сидели, как псы, оскалив зубы, высунув из разинутой пасти языки. Я вгляделся и различил за ними вход в пещеру, где, по-видимому, находились кости юноши. Но мне не хотелось туда идти: я боялся волков, так как понял теперь, кого принимали за горных духов. Я решил бежать оттуда, но когда обернулся, то великая палица Страж Брода размахнулась и хватила меня таким ударом по спине, каким храбрецы расправляются с трусами. Случайность ли или Страж хотел пристыдить вооруженного им, этого я не знаю, но стыд охватил меня. Как, неужели вернуться назад, терпеть насмешки жителей крааля, старухи? Да разве в лесу ночью меня не загрызут духи? Лучше уж сейчас поскорее попасться в их лапы. Не медля дольше, чтобы страх не обуял меня, я взмахнул палицей и с боевым криком племени халакази вскочил на край скалы и бросился на волков. Они тоже вскочили и остановились, завывая, со взъерошенной шерстью и с горящими глазами. Их звериный запах доносился до меня. Но, увидев, что на них кинулся человек, они вдруг испугались и разбежались во все стороны, спрыгивая большими прыжками со скалистой площадки, изображающей колени колдуньи, так что скоро я очутился один у входа в пещеру. Сердце у меня росло в груди от радостного сознания, что я покорил волков, не зашибив ни одного, я гордо, точно петух по крыше, подошел к отверстию пещеры и заглянул в глубь ее. Как раз в эту минуту заходящее солнце яркими, красными лучами осветило темноту. Тогда, Умслопогаас, я опять струсил!

Видишь, вон там углубление в стене, огонь теперь освещает его? В том конце вышина пещеры в рост человека. Углубление узкое и неглубокое, оно точно выбуравлено железом. Человек мог бы сидеть в нем, да человек и сидел или, скорее, то, что было когда-то человеком. Там находился остов, обтянутый почерневшей кожей. Зрелище это было ужасно. Он упирался в вытянутые руки и в правой держал кусок мяса. Мясо было наполовину съедено, видно, он поел перед смертью. Глаза этого скелета покрывала кожаная повязка, точно заслоняя от него что-то. Одной ноги не хватало, а другая свисала через край ниши. Под ней на земле валялось заржавленное лезвие сломанного копья.

Подойди сюда, Умслопогаас, тронь рукой стену пещеры. Она гладкая, не правда ли? Гладкая, как те камни, на которых женщины мелют зерна. А отчего она гладкая, спросишь ты. Я могу тебе сказать. Когда я сквозь дверь пещеры смотрел внутрь, то видел следующее.

На полу лежала волчица, тяжело дыша, точно она пробежала много верст. Она казалась большой и свирепой. Близ нее находился волк, старый, черный, больше всех виденных мной, настоящий родоначальник, с серыми полосами на голове и на боках. Этот волк стоял на месте, но, пока я следил за ним, он вдруг побежал и подскочил высоко вверх, к иссохшей ноге, свисавшей из скалистой трещины. Лапы его ударились о гладкую скалу, на секунду он за нее ухватился, щелкнув зубами на расстоянии копья от мертвеца, но сорвался с яростным рычанием и медленно прошелся по пещере.

Опять подбежал, подпрыгнул, опять щелкнули большие челюсти, и опять он, воя, упал. Тогда поднялась волчица, они вместе старались стащить высоко сидящую фигуру. Ничего не выходило. Ближе расстояния копья они не могли подпрыгнуть. Теперь, Умслопогаас, тебе понятно, почему скала гладкая, блестящая.

Месяц за месяцем, год за годом волки старались достать кости мертвеца. Каждую ночь они, щелкая зубами, бросались на стену пещеры, никогда не достигая мертвой ноги. Одну ногу они пожрали, но другая оставалась недоступной.

Пока я следил, исполненный ужаса и удивления, волчица, высунув язык, прыгнула так высоко, что почти достала до висевшей ноги. Она упала назад, я увидел, что это ее последний прыжок, так как она надорвалась и лежала, громко воя, а изо рта ее струилась черная кровь.

Волк все видел, он приблизился, обнюхал ее и, поняв, что она убилась насмерть, схватил ее за горло и стал теребить. Теперь пещера огласилась стонами, задыхающимся воем; волки катались по земле под сидящим высоко человеком. В багровом свете заходящего солнца эта картина, эти звуки были столь ужасны, что я дрожал, как ребенок.

Волчица заметно слабела, так как белые клыки самца глубоко вонзились ей в горло. Я понял, что настала минута покончить с ним.

После недолгой, но ужасной борьбы мне удалось уложить его ловким ударом палицы.

Немного погодя я оглянулся и увидел, что волчица опять стала на ноги, точно невредимая. Знай, Умслопогаас, такова природа этих злых духов, что, грызясь постоянно, они не могут истреблять друг друга. Только человек может убить их, и то с трудом. Итак, она стояла, поглядывая не на меня, даже не на мертвого самца, а на того, кто сидел наверху. Заметив это, я подкрался сзади и, подняв Страж, опустил его вниз изо всей силы. Удар пришелся ей по шее, сломал шею, и она перекувырнулась и моментально издохла.

Отдохнув немного, я подошел к отверстию пещеры и выглянул. Солнце садилось, лес почернел, но свет еще сиял на лице каменной женщины, вечно восседающей на горе. Мне пришлось ночевать тут, так как, несмотря на полнолуние, я не смел спускаться к равнине один, окруженный волками и привидениями. А если один я не решался, то тем более не мог пойти, унося с собой сидящего в расщелине. Нет, я остался, так что я вышел из пещеры к ключу, бьющему из скалы вон тут, правее, и напился. Потом я вернулся, уселся у входа в пещеру и следил, как затухал свет на лице земли. Пока он угасал, стояла тишина, но потом проснулся лес. Поднялся ветер и развевал зеленые ветки, походившие на волны, слабо озаренные луной. Из глубины леса неслись завывания привидений и волков, им вторил вой с вершины скал, вот такой вой, какой мы слышим, Умслопогаас, сегодня ночью!

Ужасно было сидеть здесь у входа, про камень я еще не знал, да если бы и знал, то не согласился бы остаться там, внутри, с мертвыми волками да с тем, кого они стремились пожрать. Я прошелся по площадке и посмотрел вверх. Свет месяца падал прямо на лицо каменной колдуньи. Мне показалось, что она смеется надо мной. Я тогда понял, что нахожусь на месте, где являются мертвецы, где злые духи, носящиеся по свету, гнездятся, как коршуны. Я вернулся в пещеру, чувствуя, что надо что-нибудь предпринять, иначе можно сойти с ума. Я притянул к себе труп мертвого волка и стал сдирать с него шкуру.

Я работал около часу, напевая и стараясь не думать ни о том, кто висел в расщелине, ни о завываниях, которыми оглашались горы. Но месяц все ярче освещал внутренность пещеры. Я мог различить форму костей сидевшего, даже повязку на его глазах. «Зачем завязал он ее? — размышлял я. — Разве чтобы не видеть свирепых морд бросавшихся на него волков?»

Между тем окружавший меня вой все приближался, я видел уже серые тени, подкрадывающиеся ко мне в сумерках. Вот совсем близко сверкнули огненные зрачки, острое рыло обнюхало волчий труп. С диким воем поднял я Стража и ударил. Раздался крик боли, что-то ускакало в темноту. Наконец шкура была содрана, и я отбросил ее в сторону. Схватив тушу, дотащил ее до края скалы и оставил там. Немного погодя завывания стали еще ближе, я увидел серые тени. Они обступили тушу, накинулись на нее и жестоко дрались, разрывая на куски. Потом, облизываясь красными языками, волки убежали обратно в лес.

Во сне это было или наяву, наверняка не знаю. Одно только помню, что я вдруг посмотрел вверх и увидел свет. Да, Умслопогаас, это не мог быть свет месяца, падающий на сидевший скелет, нет, то был красный свет, фигура точно пылала в нем. Я все смотрел, мне показалось, что отвисшие челюсти дрогнули, что из пустого желудка, из высохшей груди донесся резкий, глухой голос:

— Привет тебе, Галази, сын Сигуяны, — сказал голос. — Привет, Галази Волк! Скажи, что ты делаешь здесь, на горе Призраков, где столько веков уже каменная колдунья сторожит конец мира?

Я отвечал, Умслопогаас, или мне казалось, что я отвечаю, ибо голос мой тоже звучал дико и глухо:

— Привет тебе, мертвец, сидящий, как коршун на скале! Слушай, зачем я здесь, на горе Призраков. Я пришел за твоими костями, чтобы твоя мать могла похоронить их.

— Много, много лет просидел я тут, Галази, — отвечал мертвец, — следя, как привидения-волки подскакивают и стараются стащить меня вниз, так что скала стала гладкой под их скользящими лапами! Так просидел я еще живым семь дней, семь ночей, томясь голодом, с голодными волками подо мной. Так просидел я мертвым много лет в сердце каменной колдуньи, следя за месяцем, солнцем, звездами, прислушиваясь к вою волков-призраков, пожирающих все подо мной, проникаясь разумом вечной неподвижной колдуньи. Но мать моя была молода, прекрасна, когда я вступил в очарованный лес и взобрался на каменные колени. Как выглядит теперь она, Галази?

— Она поседела, сморщилась, очень постарела! — отвечал я. — Ее считают помешанной, однако я по ее желанию пришел разыскивать тебя, вооруженный Стражем, принадлежавшим твоему отцу и перешедшим теперь ко мне!

— Он останется при тебе, Галази, — сказал голос, — потому что ты один не побоялся волков, чтобы предать меня погребению. Слушай же, ты проникнешься разумом вечной, давно окаменелой колдуньи, ты и еще другой. Не волков ты видел, не волков убил, нет, это души злых людей, живших в давно прошедшие времена, обреченных скитаться по земле, пока не истребит их человек. Знаешь ли ты, как жили эти люди, Галази, чем они питались? Когда просветлеет, взберись на каменные плечи колдуньи, загляни во впадину между ее грудей. Тогда увидишь, как жили эти люди. Им произнесен приговор, они обречены блуждать, истощенные, голодные, в волчьем обличье, пребывая на горе Призраков, где когда-то жили, до тех пор, пока не погибнут от руки человека. Раздирающий голод заставляет их годами тянуться к моим костям. Ты убил их короля, а с ним и царицу. Слушай дальше, Галази Волк, выслушай, каким разумом я награжу тебя. Ты станешь королем волков-призраков ты, да еще один, принесенный тебе львом. Обмотай по плечам черную шкуру — тогда волки пойдут за тобой, все оставшиеся триста шестьдесят три волка, и пусть тот, кто явится к тебе, наденет серую шкуру. Куда вы двое поведете их, там они все пожрут, принося всем смерть, а нам — победу. Знай одно, что они сильны только в тех местах, где прежде добывали себе пищу. Недобрый дар взял ты от моей матери, дар Стража. Хотя без него ты бы никогда не одолел короля волков, но зато, приобретя его, ты сам погибнешь. Завтра снеси меня обратно к матери, чтобы мне уснуть там, где уже не мечутся духи-волки. Галази, я кончил!

По мере того как он говорил, голос мертвеца становился все глуше, так что я еле различал слова. Однако я успел спросить его, кого же принесет лев, кто поможет мне управлять волками-привидениями, как зовут этого пришельца. Тогда мертвец ответил столь тихо, что, если бы не окружающая тишина, я бы не расслышал:

Его зовут Умслопогаас Убийца, сын Чаки, Льва зулусского!

Тут Умслопогаас вскочил с места.

Мое имя Умслопогаас, — сказал он, — но я не убийца, так как я сын Мопо, а не Чаки. Ты видел это во сне, Галази, а если нет, то мертвец солгал тебе!

— Может быть, я и видел сон, — ответил Галази Волк. — Может быть, солгал мертвец. Все же если в этом он солгал, то, как ты видишь, относительно другого он сказал правду!

После этих слов, услышанных наяву или во сне, я действительно заснул, а когда проснулся, то лес застилали облака тумана, слабый, серый свет скользил по лицу той, что сидит на камне. Я вспомнил про свой сон и захотел проверить его. Я встал и, выйдя из пещеры, нашел место, где мог взобраться до грудей и головы каменной колдуньи. Я полез, и в это время солнечные лучи заиграли на ее лице. Я им обрадовался, но по мере того как приближался, сходство с женским лицом утрачивалось; я уже ничего не видел перед собой, кроме шероховатых скалистых глыб. Так всегда бывает с колдуньями, Умслопогаас, будь они каменные или живые, при приближении они меняются!

Теперь я находился на груди горы и сначала бродил взад и вперед между каменными глыбами. Наконец я набрел на расщелину шириной в три мужских прыжка и длиной в пол полета копья. Близ этой расщелины лежали большие, почерневшие от огня камни, а около них сломанные горшки и кремневый нож. Я заглянул в расщелину: она была глубока, сыра и вся поросла зеленым мхом да высокими папоротниками.

Вернувшись, я сделал следующее. Я содрал и с волчихи шкуру. Когда я кончил, солнце уже взошло и пора было выступить!

Но один я не смел уйти, надо было захватить с собой сидящего в скалистой щели. Я очень боялся этого мертвеца, говорившего со мной во сне. Но я обязан был его взять, так что, навалив один на другой камни, я добрался до него и снес вниз. Только из кожи и костей, он оказался очень легким. Спустив его, я обвязал вокруг себя волчью шкуру, оставил кожаный мешок, куда скелет не помещался, и, подняв себе мертвеца на плечи, как ребенка, держа его за оставшуюся ногу, направился в крааль.

По откосу, зная дорогу, я шел скоро, ничего не видя и не слыша. Я вступил в лесной мрак. Тут пришлось умерить шаг, чтобы ветви не ударяли мертвеца по голове. Так я шел, подвигаясь в глубь леса. Тогда справа от меня раздался волчий вой, слева ему ответили другие завывания, послышался еще вой за мной, впереди меня. Я шел смело, боясь остановиться, направляясь по солнечным лучам, изредка красневшим сквозь большие деревья. Теперь я уже различал крадущиеся на моем пути серые и черные тени, обнюхивающие на ходу воздух. Наконец я дошел до открытого места, и — о ужас! — все волки мира собрались тут. Сердце у меня замерло, ноги задрожали, со всех сторон были звери, большие, голодные. Я стоял неподвижно, занеся палицу, а они тихо подползли, ворча, бормоча, образуя вокруг меня большой круг. Но они на меня не бросились, а только подкрадывались все ближе. Один из них прыгнул, но не на меня, а на то, что я держал на плечах. Я двинулся в сторону, он промахнулся и упал на землю, стал жалобно, точно испуганно, визжать. Тогда припомнилось мне предсказание в моем сне, что мертвец наградит меня разумом, делающим меня королем волков-призраков, меня и еще другого, принесенного мне львом.

Разве это не оправдалось, разве не растерзали бы меня волки?

На минуту я задумался, потом крикнул, завыв подобно волку. Тогда все волки откликнулись могучим протяжным воем. Я протянул руку, позвал их. Они подбежали, окружили меня, но вреда не причинили — напротив, они красными языками лизали мне ноги, дрались, чтобы стать ко мне ближе, и терлись о меня, как коты.

Один еще попробовал схватить мертвеца, но я ударил его Стражем, и он улизнул, как наказанный пес. К тому же другие искусали его так, что он взвыл.

Я уже знал, что мне нечего бояться, я стал главой духов-волков, поэтому пошел дальше, и за мной побежала вся стая.

И я все шел, а они покорно следовали; упавшие листья шуршали под их ногами, подымалась пыль. Наконец показалась лесная опушка.

Тут я подумал, что, окруженного волками, меня не должны видеть люди, иначе они примут меня за колдуна и убьют. На опушке я остановился и приказал волкам идти обратно. Они жалобно взвыли, точно жалея обо мне, но я крикнул им, что вернусь опять, что буду управлять ими. Слова мои точно отозвались в их диких сердцах. Они повернули и, завывая, пошли, так что скоро я остался один.

Теперь, Умслопогаас, пора спать, завтра ночью я докончу рассказ.

Глава 14. БРАТЬЯ-ВОЛКИ

На следующую ночь Умслопогаас и Галази опять грелись у огня на пороге пещеры, вот как мы сидим теперь, отец мой, и Галази продолжал рассказ:

— Я пошел дальше и пришел к реке. Уровень воды настолько понизился, что я мог достать дно ногами и переправился вброд. Между тем люди на другом берегу разглядели мою ношу, а также волчью шкуру на моей голове. Они побежали к краалю, крича: «К нам по воде идет кто-то на спине у волка!»

Когда я подошел к краалю, все жители его собрались встретить меня, кроме старухи, которая не могла так далеко идти. Когда увидели меня, спускающегося с горы, и поняли, что я несу на плечах, то всех обуял страх. Но, удивленные, они не убежали, а только молча пятились предо мной, держась друг за друга. Я тоже медленно продвигался, пока не приблизился к краалю. Старуха сидела у ворот, греясь в полуденных лучах. Я подошел к изгороди и, сняв с плеч ношу, опустил ее на землю со словами: — Женщина, вот сын твой! С большим трудом вырвал я его из когтей привидений, там их много наверху. Он весь тут, кроме одной ноги, не найденной мной. Возьми его теперь, предай погребению, ибо общество его мне тягостно.

Она вгляделась в лежавшего перед ней, протянула иссохшую руку, сорвала повязку с провалившихся глаз. Потом с диким воплем обхватила руками шею мертвого.

Она вскрикнула еще раз, стоя неподвижно, с протянутыми руками. Тут пена выступила у нее изо рта, и она упала, мертвая, на труп сына. Наконец кто-то из жителей закричал:

— Как зовут этого человека, отвоевавшего тело у духов?

— Галази зовут меня! — отвечал я.

— Нет, не так, твое имя Волк, вот и волчья шкура на твоей голове!

— Галази имя мое, а Волком ты прозвал меня, но пусть я назовусь Галази Волк!

— И вправду, волк, смотрите, как он скалит зубы, не человек он, братья, нет!

— Ни то ни другое, просто колдун! — закричали все. — Только колдун мог пробраться через лес и влезть на каменные колени!

— Да, да, это волк, это колдун! Убейте его, убейте колдуна-волка, пока он не навлек на нас своих духов!

Они подбежали ко мне с поднятыми копьями.

— Да, я волк, — закричал я. — Да, я колдун, я пойду за волками и привидениями и приведу их к вам!

С этими словами я повернулся и побежал так скоро, что они не могли меня догнать. По дороге мне попалась девушка, она несла на голове корзину с хлебами, а в руках мертвого козленка. Я дико взвыл, набросился на нее, вырвал хлебы и козленка и побежал дальше к реке.

Перейдя речку, я спрятался на ночь в скалах и съел свою добычу.

Встав на заре, я стряхнул росу с волчьей шкуры, потом вступил в лес и завыл по-волчьи. Волки-привидения узнали мой голос и откликнулись издалека. Скоро раздался их топот, и волки обступили меня целыми десятками и ласкались ко мне. Ясосчитал их, оказалось, триста шестьдесят три зверя.

Тогда я направился в пещеру и вот живу здесь с волками уже двенадцать месяцев. С ними я охочусь, с ними свирепствую, они меня знают и слушаются меня! Теперь, Умслопогаас, я покажу тебе их!

И Галази, надев на юношу волчью шкуру, протяжно завыл. Еще не успело замереть эхо, как с вышины скал, из глубины леса, с востока, с запада, с севера, с юга раздались ответные завывания. Волки приближались — вот раздался топот и подскочил большой серый волк, а за ним много других. Они бросились к Галази, ласкаясь к нему, но он отстранил их ударами Стража. Тогда, заметив Умслопогааса, они, раскрыв пасти, накинулись на него.

— Стой! Не двигайся! — крикнул Галази. — Не бойся.

— Я привык к собачьим ласкам! — отвечал Умслопогаас. — Что же в них страшного?

Он говорил смело, но в душе трусил, так как зрелище было самое ужасное. Волки набросились на него со всех сторон, разинув пасти, почти закрывая его. Но ни один волк не тронул его, подскакивая, звери обнюхивали шкуру и тогда ласкались и лизали его. Умслопогаас увидел, что самцы перестают на него бросаться, но самки еще толпились кругом, узнавая шкуру волчихи. Все звери были большие, истощенные, голодные, все зрелые — детенышей вовсе не было. Их было столько много, что при луне трудно было сосчитать. Вглядевшись в их красные глаза, Умслопогаас почувствовал, что сердце его становится волчьим. Подняв голову, он тоже взвыл, и самки завыли в ответ.

— Стая собрана, пора на охоту! — крикнул Галази. — Поторопимся, дружище, нам этой ночью предстоит дальний путь! Эй, Черный Клык, Серое Рыло, эй, слуги мои, черные, серые, вперед, вперед!

Он с криком прыгнул вперед, за ним Умслопогаас, а позади их устремились волки-привидения. Они сбежали, как лани с горных уступов, перескакивая со скалы на скалу, и вдруг перед самой чащей остановились.

— Я чую добычу! — крикнул Галази. — Вперед, слуги мои, вперед!

Вскоре из лесу выскочил буйвол, и волки кинулись за ним. Буйвол, спасаясь от преследователей, летел со всех ног, но Умслопогаас, опередив других и даже Галази, нагнал его, вскочил на спину и ударил копьем. Животное закачалось и рухнуло на землю. В это время подоспели остальные волки и поделили между собой добычу.

Вскоре после охоты Умслопогаас рассказал Галази свою историю, и тот спросил его, останется ли он с ним жить, разделит ли власть над волками или отправится разыскивать отца своего, Мопо, в краале Чаки.

Умслопогаас признался, что хочет только разыскать свою сестру Наду, о которой он ни на минуту не забывал, но Галази уговорил его подождать до возмужалости, и он остался.

Друзья на глазах у всех волков заключили кровавый братский союз до смерти, и волки завыли, почуяв человеческую кровь. С той поры братья во всем были заодно, и волки-духи откликались на голоса обоих. Не одну потом лунную ночь они охотились вместе, добывая себе пищу. Иногда они переправлялись через реку, охотились по равнинам, так как в горах водилось мало дичи. Тогда, заслышав могучий вой, жители крааля выходили из шалашей и, следя, как стая неслась по степи, говорили, что это носятся духи, и со страхом прятались. Однако братья-волки и их стая до сих пор не убивали еще людей.

После нескольких месяцев жизни на заколдованной горе Умслопогаасу стала сниться Нада. Просыпаясь, он подумывал о том, как бы разузнать про меня, про отца его, Мопо, а также про ту, кого он считал матерью, про сестру Наду и про всех остальных родственников.

Однажды он оделся, прикрыв наготу и оставив Галази, и спустился в тот крааль, где жила прежде старуха. Там он выдал себя за молодого человека, сына одного вождя из далекой страны, ищущего себе жену. Жители крааля выслушали его, хотя вид его показался им диким, свирепым, а кто-то из них даже спросил, не он ли Галази Волк, Галази Колдун.

Умслопогаас отвечал, что он ничего про Галази не знает, а еще менее про каких-то волков. Пока они так рассуждали, в крааль вступил отряд из пятидесяти воинов. Умслопогаас узнал в них воинов Чаки и сначала хотел заговорить с ними, но Элозий внушил ему молчать, так что он сел в углу большого шалаша и стал прислушиваться. Немного погодя начальник крааля, страшно струсивший, так как думал, что отряд послан умертвить его, а также все ему подвластное, спросил одного из пришельцев, что ему нужно.

— Дело наше небольшое, но бесполезное. Король послал нас разыскивать некоего юношу Умслопогааса, сына Мопо, королевского врачевателя. Мопо распустил слух, что юношу растерзал лев вот в этих горах; Чака желает убедиться, насколько это правда.

— Не видали мы никакого такого юношу! — ответил начальник. — Да на что он вам?

— Мы исполним приказание, убьем его!

«Подождете еще!» — подумал про себя Умслопогаас.

— Что за человек этот Мопо? — спросил опять начальник крааля.

— Он злоумышленник, — ответил вождь, — и король уже умертвил всех его родных, всех мужей, жен и детей.

Глава 15. СМЕРТЬ КОРОЛЕВСКИХ ПАЛАЧЕЙ

Услышав эти слова, Умслопогаас вскипел гневом, так как любил меня, Мопо, и считал погибшим с остальными своими родными. Он смолчал, но, выждав, когда никто не смотрел в его сторону, проскользнул за спинами военачальников и достиг дверей шалаша. Он быстро выбрался из крааля и скорым бегом, перейдя речку, поднялся на гору Призраков.

Между тем военачальник спросил главу крааля, знает ли он что-нибудь про искомого юношу. Начальник рассказал про Галази Волка, но вождь ответил, что это не мог быть он, так как Галази уже много месяцев обитает на горе Призраков.

— Есть тут еще другой юноша, — сказал начальник, — это незнакомец высокого роста, сильный, с глазами, сверкающими, как копья. Он здесь, в шалаше, сидит вон там, в тени!

Военачальник заглянул в угол, но Умслопогаас уже исчез.

— Юноша убежал, — сказал он. — Как же никто этого не заметил? Уж не колдун ли он? И вправду до меня дошли слухи, будто на горе обитают двое и что оба они по ночам охотятся с привидениями, но я не уверен, что это так!

— Тебя стоит убить, — сказал разозленный воин. — Ты дал юноше убежать; несомненно, он Умслопогаас, сын Мопо!

— Я не виноват, — сказал начальник крааля, — оба эти юноши — колдуны, они могут являться и исчезать, как им вздумается. Только помни одно, королевский гонец, если ты собираешься на гору Призраков, то иди один, без твоих воинов, потому что туда никто не смеет являться!

— А я посмею, завтра же! — ответил военачальник. — Мы становимся храбрыми в краале Чаки, мои люди не боятся ни копий, ни духов, ни диких зверей, ни колдовства, они боятся лишь королевского слова. Солнце садится, накорми нас, завтра мы пойдем в гору!

Так, отец мой, говорил безумный воин, которому не суждено было видеть другой закат солнца.

Между тем Умслопогаас достиг горы, и, когда пришел Галази, Умслопогаас в нескольких словах рассказал ему все случившееся.

— Тебе грозила опасность! — сказал Галази. — Что же дальше?

— А вот что! — ответил Умслопогаас. — Наше войско томится по человечьему мясу. Накормим его досыта воинами Чаки, вон они там, засели в краале, чтобы убить меня. Я хочу отомстить за отца, Мопо, за всех своих убитых родственников, за матерей, за жен Мопо. Что ты скажешь?

Галази расхохотался.

— Славно придумал, брат! Мне надоело охотиться за зверями, и в эту ночь погонимся за людьми!

Они отдохнули, поели, затем, вооружившись, вышли. Галази завыл, волки сбежались десятками, пока наконец не собрались все. Тогда он обошел их, потрясая Стражем, а звери сидели на задних лапах, следя за ним огненными зрачками.

Потом стая, по обыкновению, разделилась. Самки пошли за Умслопогаасом, самцы за Галази. Неслышно, быстро спустились они в равнину, переплыли реку и остановились на том берегу, на расстоянии восьми полетов копья от крааля. Братья-волки стали совещаться. Они решили так, что Галази с самцами направятся к северным воротам, а Умслопогаас с самками — к южным. Тихо, благополучно добрались они до ворот, так как по знаку братьев волки перестали выть. Ворота заросли терном, но братья отодрали его и сделали проход. В это время от треска сучьев в краале проснулись собаки и услыхали запах волков, следовавших за Умслопогаасом. Собаки с лаем выбежали, быстро достигли южных ворот крааля и набросились на Умслопогааса, раздвинувшего терновник. Когда волки завидели собак, им удержу не было, они тоже бросились на них и рвали на части. Шум этой драки долетел до воинов Чаки и до жителей крааля, так что они вскочили от сна, хватаясь за оружие. Выходя из шалашей, они видели освещенного луной человека, одетого в волчью шкуру, бежавшего через тот загон, где обыкновенно находился скот, когда он не пасся в высокой траве лугов. За человеком следовали бесчисленные волки, серые и черные. Тогда жители крааля завопили в страхе, что это привидения, и повернули к северным воротам. Но о ужас! И тут им встретились человек в волчьей шкуре и тоже множество волков, серых и черных.

Тогда одни люди падали на землю с отчаянными криками, другие старались убежать; большая же часть воинов, а с ними жители крааля собрались группами, решив, несмотря на свой страх, храбро умереть в зубах духов.

Умслопогаас громко завыл, взвыл также Галази. Они кинулись на воинов, на жителей крааля, с ними кинулись и волки. К небесам поднялись стоны, вопли, а серые волки все наскакивали, рвали, кусали. Они не боялись ни копий, ни керри.

Воины некоторых убили, но остальные не унимались. Скоро отряды людей разбились, на каждом человеке уже висели по два-три волка, таща его к земле. Некоторые люди убежали, но волки выслеживали их и раздирали на куски, прежде чем те успевали добраться до ворот крааля. Братья-волки свирепствовали. Страж неутомимо работал, многие склонялись под ним, часто сверкало при луне занесенное копье Умслопогааса. Наконец все кончилось — в краале не осталось никого живого, и проголодавшиеся за долгое время волки теперь, насыщаясь, угрюмо ворчали. А братья, сойдясь, радовались звериной радостью, оттого что убили тех, кто пришел их убивать. Они созвали волков и приказали им обыскать шалаши, волки ворвались туда, как собаки в лесную чащу, терзали спрятавшихся там людей или, выгнав их наружу, затравливали тут. Вдруг какой-то высокий человек выскочил из последнего шалаша. Волки кинулись к нему, но Умслопогаас отогнал их, так как узнал лицо этого человека. Это был тот самый военачальник, которому Чака поручил убить Умслопогааса. Отогнав зверей, юноша подошел к воину со словами:

— Привет тебе, королевский посланец! Поведай нам, что привело тебя сюда, поведай нам это здесь, под тенью той, что сидит на камне!

Он указал копьем на серую колдунью горы Призраков, ярко освещенную месяцем.

Военачальник не лишен был благородства, хотя и прятался от волков. Он смело ответил:

— Какое тебе дело, колдун? Все равно твои духи сорвали мое дело, пусть они покончат и со мной!

— Не торопись так, — сказал Умслопогаас, — скажи-ка лучше, не послали ли тебя разыскивать некоего юношу, сына Мопо?

— Ты не ошибся, — ответил вождь. — Я, правда, искал юношу, а нашел только злых духов! — Он взглянул на волков, раздиравших добычу.

— А вот скажи мне, — продолжал Умслопогаас, сдергивая с головы шкуру так, что свет луны падал на него, — скажи, признаешь ли ты лицо того юноши, которого ищешь?

— Да, признаю! — ответил пораженный вождь.

— Ага, — засмеялся Умслопогаас, — узнал? Дурень ты, ведь я угадал, какое тебе дано поручение, слышал твою болтовню, и вот мой ответ тебе! — Он указал на груды мертвых тел. — Теперь выбирай, да поживей! Хочешь спастись бегством, нагоняемый всей стаей, или померяешься силами вот с этими четырьмя? — Он указал на Серое Рыло, на Черного Клыка, на Кровь и на Смертоносна. Волки слушали, глотая слюни. — А может быть, ты выступишь против меня, если же я паду, то против того, кто сражается палицей, кто вместе со мной правит этим серым и черным войском?

— Я боюсь привидений, но не людей и не колдунов, — ответил вождь.

— Идет! — крикнул Умслопогаас, потрясая копьем.

Тогда они, подбежав друг к другу, вступили в яростный поединок. Скоро копье Умслопогааса сломалось о щит воина, и он остался обезоруженным. Умслопогаас повернулся и быстро побежал, перепрыгивая через волков, а воин настигал его, занося копье и издеваясь над ним.

Галази удивлялся, что Умслопогаас трусит одного человека и мечется во все стороны, опустив глаза в землю. Вдруг следовавший за ним Галази заметил, как он вспорхнул, будто птица, и нагнулся к земле. Потом закрутился на месте, и что же — в руках его был топор. Вождь кинулся на него, но Умслопогаас с разбега ударил, и лезвие большого, занесенного над ним копья, упало на землю, выбитое из рукоятки. Снова Умслопогаас ударил, лунообразный топор, проткнув толстый щит, вонзился глубоко в тело. Тогда военачальник всплеснул руками и упал на землю.

— Ага! — крикнул Умслопогаас. — Ты искал юношу, а нашел топор. Спи сладко, вождь Чаки!

Затем Умслопогаас обратился к Галази со словами:

— Я вперед не буду сражаться копьем, а одним только топором. Это, отыскивая его, я так убегал, точно трус. Но этот топор плохой, видишь, рукоятка переломилась от силы удара. Я хочу добыть тут большой топор Джикизы, прозванный Виновником Стонов, о котором мы столько наслышаны, так, чтобы топор с палицей работали вместе.

— Но это в другую ночь! — сказал Галази. — На первый раз и этого довольно. Теперь разыщем утварь и хлеб, это пригодится нам, а потом до зари скорее назад, в гору!

Так вот, как братья-волки умертвили отряд Чаки, и это был один из первых разгромов, удавшихся им с помощью волков. Каждую ночь они свирепствовали в стране, нападая на тех, кого ненавидели, и уничтожали всех. Слава их и волков-призраков все росла, скоро страна совсем опустела. Однако они заметили, что волки не соглашаются переходить границы, не хотят повсюду драться. Так, однажды ночью братья собрались напасть на крааль племени Топора, где жил вождь Джикиза, прозванный Непобедимым, владевший топором Виновник Стонов. Но когда они подбирались к краалю, волки вдруг повернули обратно. Тут Галази припомнился его сон, когда с ним беседовал мертвый в пещере и предупреждал его, что только там, где когда-то охотились людоеды, могут охотиться и волки.

Братья ни с чем вернулись домой, но Умслопогаас стал обдумывать свой план добычи топора.

Глава 16. УМСЛОПОГААС ДОСТАЕТ ТОПОР

Прошло уже немало времени с тех пор, как Умслопогаас встретился с Галази. Юноша вырос и превратился в храброго, сильного мужчину, но до сих пор не достал еще топора Виновник Стонов.

Иногда он прятался в камышах у реки, посматривая на крааль Джикизы Непобедимого, следя за воротами крааля. Раз он заметил высокого человека, несшего на плече блестящий топор с рукояткой из клыка носорога. С тех пор желание владеть топором все сильнее овладевало Умслопогаасом.

Несмотря, однако, на такое сильное желание, он не видел возможности добыть топор. Случилось так, что однажды к вечеру, когда Умслопогаас спрятался в камышах, он увидел девушку, стройную и прекрасную, с кожей такой же блестящей, как медные украшения на ее теле. Она тихо шла по направлению к месту, где он лежал, не остановилась у края камышей, а вошла в них и, усевшись на земле на расстоянии полета копья от Умслопогааса, стала плакать, сквозь слезы разговаривая сама с собой.

— Пусть бы волки-привидения напали на него, на все его имущество, — рыдала она, — пусть напали бы и на Мезило. Я готова сама натравить их, готова быть растерзанной их клыками. Лучше умереть под зубами волков, чем отдать себя этому толстому борову Мезило! А я, если меня за него выдадут, я вместо поцелуев пырну его ножом. Если бы я распоряжалась волками, захрустели бы кости в краале Джикизы до новолуния, всех бы загрызли.

Умслопогаас все это слышал и вдруг предстал перед девушкой. Он был высок, имел дикий вид, а клыки волчицы сверкали на его лбу.

— Девица! Волки-привидения наготове, — сказал он. — Они всегда к услугам тех, кто в них нуждается!

Увидав его, девушка слабо вскрикнула, потом притихла, пораженная ростом и свирепым взглядом говорившего с ней.

— Кто ты? — спросила она. — Кто бы ты ни был, я не боюсь тебя!

— Напрасно, девица, меня все боятся, и недаром. Я один из прославленных братьев-волков, я колдун с горы Призраков. Берегись, как бы я не убил тебя! Не трудись звать на помощь, я бегаю скорее, чем твои соплеменники!

— Я никого звать не собираюсь, человек-волк, только стоит ли убивать такое молодое существо, как я?

— Твоя правда, девица! — ответил Умслопогаас. — Но скажи мне, о каком Джикизе и Мезило говорила ты? Твои речи дышали яростью, они любы моему сердцу!

— Ты, как видно, подслушал их, — ответила девушка, — можно не повторять!

— Как хочешь, милая! Расскажи лучше про себя, быть может, я могу тебе помочь!

— Не о чем рассказывать, история моя коротка и обыденна. Зовут меня Зинитой, а Джикиза Непобедимый приходится мне отчимом. Он женился на моей покойной матери, но я не его крови. Теперь он сватает меня некоему Мезило, толстому старику, которого я ненавижу, но Джикизу прельщает количество предложенного за меня скота!

— Нет ли у тебя кого другого на примете? — сказал Умслопогаас.

— Никого нет! — ответила Зинита, глядя ему пристально в глаза.

— Так как же избежать Мезило?

— Одно спасение — смерть, человек-волк. Умирая, я спасусь, умрет Мезило — будет то же самое, так как меня выдадут за другого. Если же Джикиза умрет, вот тогда хорошо! Скажи, человек-волк, разве не проголодалось твое войско?

— Сюда я не могу их привести, — ответил Умслопогаас. — Как же быть?

— Есть еще способ, — сказала Зинита, — только бы человек нашелся! — Опять она так странно посмотрела, что в нем кровь загорелась. — Слушай, знаешь ли ты, кто правит нашим племенем? Им правит владеющий топором Виновник Стонов. Тот, кто на войне выбьет топор из рук держащего его, тот станет новым вождем. Но если сражающийся топором умрет непобежденным, тогда сын займет его место и право на топор. Так было с четырьмя поколениями, ибо до сих пор владеющий Виновником Стонов всегда оставался непобежденным. Но я также слышала, что прадед Джикизы обманом добыл топор. Когда топор легко ранил его, он упал, притворяясь мертвым. Тогда Владеющий Топором засмеялся и хотел отойти, но прадед Джикизы вскочил позади, пронзил его копьем и таким образом сделался вождем племени. Поэтому сам Джикиза, убивая топором, всегда отсекает головы.

— А многих он убивает? — спросил Умслопогаас.

— Да, за последние годы многих, — сказала девушка. — Никто не может противостоять ему, никакие силы, потому что, вооруженный Виновником Стонов, он непобедим и сражаться с ним — это идти на верную смерть. Пятьдесят один человек пробовали, и вот перед шалашом Джикизы валяются их белые черепа. Помни одно — топор добывается в сражении, краденый или найденный случайно, он теряет силу, даже приносит позор, смерть завладевшему им!

— Как же сойтись с Джикизой?

— А вот как. Раз в год, в первый день новолуния, летом Джикиза созывает совет военачальников. Тут он вызывает желающих, одного или многих, сразиться с ним из-за топора, стать вождем вместо него. Если один человек выступит, они идут в загон, и там дело кончается. Тогда, отрубив врагу голову, Джикиза возвращается на совет. Всем дозволяется участвовать в совете, и Джикиза обязан драться со всеми, кто бы ни принял его вызов!

— Не пойти ли мне туда? — сказал Умслопогаас.

— После этого совета, в следующее новолуние, меня выдадут за Мезило! — сказала девушка. — Тот, кто покорит Джикизу, станет вождем и может выдать меня, за кого хочет!

Тут Умслопогаас понял ее намек, понял, что понравился ей, и мысль эта тронула его, до сих пор чуждавшегося женщин.

— Если случайно я там буду, если стану править племенем Топора благодаря железному владыке — топору Виновнику Стонов, то знай, девица Зинита, что и ты заживешь в его тени!

— Я согласна, волк-человек, хотя многие бы побоялись жить в этой тени. Но раньше добудь топор, многие пытались, а никому не удалось!

— Кому-нибудь должно удаться! — сказал он. — До свидания!

С этими словами Умслопогаас бросился в реку и быстро поплыл по течению.

Девушка Зинита следила за ним, пока он не скрылся из виду, и любовь охватила ее сердце, любовь свирепая, ревнивая, сильная. Он же, направляясь к горе Призраков, думал больше о Виновнике Стонов, чем о девице Зините, так как в глубине души Умслопогаас предпочитал войну женщинам, хотя именно женщины внесли горе в его жизнь.

Пятнадцать дней до новолуния Умслопогаас много думал и мало говорил. Однако он рассказал Галази часть правды и объявил о своем намерении сразиться с Джикизой Непобедимым из-за топора Виновника Стонов.

Галази советовал оставить это, говорил, что воевать с волками вернее, чем разыскивать какое-то неведомое оружие. Он сообщил также, что добычей топора дело не кончится, придется отвоевать девушку, а от женщин он не ждал добра. Разве не женщина отравила его отца в краале халакази? На все эти доводы Умслопогаас ничего не отвечал, так как сердце его жаждало и топора, и девушки, но первого больше, чем второй.

Между тем время шло, и настал день новолуния. На заре этого дня Умслопогаас надел охотничью сумку, обвязав под ней, вокруг бедер, шкуру волчихи. В руки он взял толстый боевой щит, сделанный из кожи буйвола, и еще тот самый лунообразный топор, которым он убил воина Чаки.

— И с таким оружием выступаешь ты против Джикизы? — сказал Галази, косо поглядывая на него.

— Ничего, оно послужит мне! — ответил Умслопогаас.

Когда он поел, они медленно спустились с горы, и так как Умслопогаас сберегал силы, то перешли речку вброд. На том берегу Галази спрятался в камышах, чтобы не быть узнанным. Тут Умслопогаас простился с ним, не зная, удастся ли им свидеться. Добравшись до ворот крааля, он заметил, что много людей проходят в них и смешиваются с толпой. Скоро все пришли к открытому пространству перед шалашом Джикизы, где собрались его советники. Посреди них перед кучей черепов сидел, сверкая глазами, сам Джикиза, страшный, надменный, волосатый человек. К руке его прикреплен был кожаным ремнем великий топор Виновник Стонов, и каждый, подходя, приветствовал его, называя Инкозикаас, то есть владыкой. Самому Джикизе никто не кланялся.

Умслопогаас сел в толпе перед советниками, никто не обратил на него внимания, кроме Зиниты, уныло двигавшейся взад и вперед, угощая пивом королевских наперсников. Близко к Джикизе, по его правую сторону, сидел жирный маленький человек с блестящими глазками, жадно следившими за Зинитой.

— «Вероятно, это Мезило!» — подумал Умслопогаас. Немного погодя Джикиза заговорил, стреляя глазами:

— Послушайте, советники мои, что я решил! Я решил выдать падчерицу мою Зиниту за Мезило, только мы еще не сошлись с ним на свадебном подарке. Я требую от Мезило сотню голов скота, потому что девушка прекрасна, стройна и безупречна. Да к тому же она мне дочь, хоть и не моей крови. Но Мезило предлагает только пятьдесят голов, так что предоставляю вам помирить нас!

— Пусть так, Владеющий Топором! — ответил один из советников. — Но прежде, о, Непобедимый, ты обязан в этот день года, согласно древнему обычаю, вызвать всенародно желающих сразиться с тобой за Виновника Стонов и за право власти над племенем Топора!

— Какая тоска! — ворчал Джикиза. — Когда же этому конец? В юности моей я уложил пятьдесят трех человек и с тех пор все выкрикиваю свой вызов, точно петух на навозной куче, и никто его не принимает! Так слушайте же: есть ли между вами желающий вступить в поединок со мной, Джикизой, за великий топор Виновник Стонов? Он будет принадлежать отвоевавшему его, а с ним и владычество над племенем Топора!

Все это он пробормотал скоро, точно молился духу, в которого не верил, и опять заговорил о скоте Мезило и о девице Зините. Но вдруг поднялся Умслопогаас и, поглядывая на него из-за своего боевого щита, закричал:

— Есть, Джикиза, желающий сразиться с тобой за Виновника Стонов и за связанное с этим оружием право власти!

Тут вся толпа расхохоталась, а Джикиза сверкнул глазами.

— Опусти твой большой щит, выходи! — сказал он. — Выходи, назови свое имя, свое происхождение, ты, дерзающий сразиться с Непобедимым за древний топор!

Тогда Умслопогаас выступил вперед и показался всем таким свирепым, несмотря на молодость, что никто не рассмеялся.

— Что тебе, Джикиза, в моем имени, в родстве? — сказал он. — Брось это, поторопись лучше сразиться со мной, как исстари заведено, так как я жажду владеть Виновником Стонов, занять твое место и решить вопрос о скоте Мезило Борова. Когда я тебя убью, то выберу себе такое прозвище, какого никто еще не носил!

Опять народ смеялся, но Джикиза вскочил, захлебываясь от ярости.

— Как? Что такое? — сказал он. — Ты осмеливаешься так говорить со мной, ты, молокосос, со мной, Непобедимым обладателем топора! Не думал я дожить до подобного разговора с длинноногим щенком. Пошел в загон! Я отсеку голову этому хвастуну! Он хочет меня заместить, отобрать право, которым благодаря топору пользовались я и четыре поколения моих предков. Вот сейчас я размозжу ему голову, и тогда мы обратимся к делу Мезило!

— Прекрати болтовню! — перебил его Умслопогаас. — Если же не умеешь молчать, то лучше попрощайся с солнцем!

Тут Джикиза задохнулся от бешенства, пена выступила у него изо рта, так что он больше не мог говорить. Это забавляло всю толпу, кроме Мезило, косо поглядывавшего на высокого свирепого незнакомца, и Зиниты, глядевшей на Мезило тоже без особой любви.

Все двинулись к загону, и Галази, издалека заметив это, не мог больше удержаться и, подойдя, смешался с толпой.

Глава 17. УМСЛОПОГААС СТАНОВИТСЯ ВОЖДЕМ ПЛЕМЕНИ ТОПОРА

Когда Умслопогаас и Джикиза Непобедимый пришли в загон, они остановились в середине, на расстоянии десяти шагов друг от друга.

Умслопогаас — вооруженный большим щитом и легким лунообразным топором, а Джикиза — Виновником Стонов и небольшим шитом.

Гладя на такое вооружение, народ думал, что владелец топора быстро расправится с незнакомцем.

По данному знаку Джикиза с яростным ревом налетел на Умслопогааса. Но тот не шелохнулся до той минуты, когда враг приготовился ударить. Тогда он внезапно отскочил в сторону и сильно хватил по спине давшего промах Джикизу. Он ударил его гладью лезвия, так как убивать топором не намеревался. В сотенной толпе раздался взрыв смеха. Джикиза чуть не лопнул от досады, от позора. Он обежал кругом, как дикий бык, еще раз налетел на Умслопогааса, поднявшего щит, чтобы встретить его. Тогда вдруг Умслопогаас в то мгновение, когда великий топор был высоко занесен вверх, испустил как бы крик ужаса и побежал.

Опять раздался смех, а Умслопогаас бежал все быстрее. За ним в слепой ярости гнался Джикиза. Туда, сюда по загону носился Умслопогаас на расстоянии копья от Джикизы, держась спиной к солнцу, чтобы следить за тенью своего врага. Еще раз он обежал круг, а толпа рукоплескала этой погоне, подобной тому, как на охоте загонщики травят лань. Умслопогаас так ловко бежал, что хотя шатался от слабости и многие думали, что ему не хватит дыхания, однако несся все быстрее, увлекая за собой Джикизу. Когда наконец Умслопогаас понял по дыханию врага и по дрожанию тени, что силы его истощились, он притворился, что сам падает, что сбивается с дороги вправо. Спотыкаясь, он уронил большой щит под ноги Джикизы. Тогда тот сослепу налетел на него, запутался в нем ногами и растянулся во весь рост на земле. Умслопогаас, видя это, опустился на него, как орел на горлинку. В одно мгновение он выхватил топор Виновник Стонов, сильным ударом отделил его от ремня, прикреплявшего его к руке Джикизы, и отскочил, занося большой топор, отбросив все остальное оружие. Тут все присутствующие оценили его хитрость, и ненавидевшие Джикизу громко возликовали. Остальные молчали.

Медленно поднялся Джикиза с земли, удивляясь, что еще жив, схватил маленький топор Умслопогааса и, глядя на него, зарыдал. Умслопогаас же, подняв великого Виновника Стонов, железного владыку, рассматривал его кривые стальные зубцы, красоту рукоятки, обмотанной медной проволокой и кончающейся шишкой, как у палки. Он любовался им, как жених красотой новобрачной. Потом на глазах у всех он, поцеловав широкое лезвие, громко воскликнул:

— Привет тебе, мой владыка, отвоеванный мной в сражении! Никогда мы с тобой не расстанемся, вместе и умрем, потому что я не допущу, чтобы кто-нибудь владел тобой после меня!

Так воскликнул он перед народом, потом обратился к плачущему, все утратившему Джикизе.

— Где же гордость твоя, Непобедимый? — смеялся Умслопогаас. — Продолжай поединок. Ты вооружен, как был только что я, однако я перед тобой не струсил!

Джикиза с минуту поглядел на него, потом с проклятием швырнул в него маленький топор и, повернувшись, бросился бежать к воротам загона.

Умслопогаас нагнулся, топор пролетел над ним. Так как он не двигался с места, то народ думал, что он даст Джикизе уйти. Но не того ему хотелось. Умслопогаас подождал, пока Джикиза почти достиг ворот, тогда он с диким ревом, с быстротой молнии бросился вперед. Джикиза тоже прибавил шагу, вот он у ворот, вот они столкнулись, блеснула сталь, и вдруг все увидели, как Джикиза упал мертвый, убитый насмерть могучим топором Виновником Стонов которым он и отцы его владели столько лет.

В толпе раздался громкий крик, что Джикиза наконец убит, многие рукоплескали Умслопогаасу, называя его вождем, господином племени Топора. Но сыновья побежденного, десять сильных, храбрых мужей, кинулись к нему, чтобы умертвить его. Умслопогаас отбежал, занося Виновника Стонов, а некоторые из советников бросились разнимать их, крича:

— Остановитесь!

— Разве не по вашему закону, — сказал Умслопогаас, — я, победивший вождя племени Топора, становлюсь сам вождем?

— Таков закон, — ответил один из престарелых советников, — но вот что он также предписывает: ты должен победить всех, кто выступит против тебя. Так было при моем отце, когда дед покойного Джикизы завладел топором, так должно быть и по сей день!

— Я согласен, — сказал Умслопогаас, — но кто же еще поборется со мной за топор Виновник Стонов, за право власти над племенем Топора?

Тогда все десять сыновей Джикизы, как один человек, выступили вперед, потому что сердца их обезумели от ярости из- за смерти отца, а также потому, что их род лишился власти. Им уже безразлично было — жить или умереть.

Кроме них, никто не выступал, все мужи боялись Умслопогааса, боялись Виновника Стонов.

Между тем он сосчитал их.

— Клянусь головой Чаки, их десять! — вскричал он. — Если теперь сражаться со всеми, то мне не останется времени разобрать дело Мезило и девицы Зиниты. Слушайте! Что скажете вы, сыновья Джикизы побежденного, если я предложу еще кому-нибудь драться со мной против десяти? Согласны ли вы на это?

Братья рассудили между собой, что такие условия более выгодны, чем если им выходить по одному.

— Пусть так! — ответили они, и советники тоже одобрили.

Умслопогаас, бегая кругом по загону, заметил в толпе брата своего Галази и понял, что тот жаждет разделить с ним бой. Тогда он громко крикнул:

— Выбираемый мной союзник в случае нашей победы станет вторым правителем племени Топора!

Выкрикивая это, он медленно обошел ряды, всматриваясь в лица, пока не дошел до Галази, опирающегося на Стража.

— Вот большой человек с большой палицей, — сказал Умслопогаас. — Как зовут тебя?

— Мое имя Волк! — ответил Галази.

— Скажи-ка, Волк, согласен ты разделить со мной бой двух против десяти? Если победа за нами, ты разделишь и власть мою над этим племенем!

— О, великий владелец топора, — ответил Галази, — мне глушь леса, вершины гор дороже краалей и поцелуев жен, но ты так отличился, что я готов испытать радость битвы, я согласен драться с тобой рядом и видеть конец этого дела!

— Так помни уговор! — сказал Умслопогаас.

Удивительная пара дошла до середины загона. Они поражали всех, а некоторым даже пришло на ум, что это, несомненно, братья-волки с горы Призраков.

— Что, Галази, ведь сошлись наконец Виновник Стонов с палицей Стражем! — сказал Умслопогаас. — Я думаю, немногие сильнее их!

— А вот увидим! — ответил Галази. — Во всяком случае, борьба веселая, а какой конец, там видно будет!

— Да, хорошо побеждать, но смерть — всему конец, и это еще лучше!

Потом они стали сговариваться о способе борьбы, и Умслопогаас, размахивая топором, с любопытством рассматривал его зубцы. После долгого разглядывания оба воина стали спиной друг к другу посреди загона. Все присутствующие заметили, что Умслопогаас держит топор по-новому, кривыми зубцами к себе, тупым краем к врагу.

Десять братьев столпились вместе, потрясая ассегаями. Пятеро выстроились перед Умслопогаасом, пятеро перед Галази Волком. Все были большого роста, рассвирепевшие от бешенства, от сознания позора.

— Одно колдовство спасет этих двоих! — сказал стоявший близко советник.

— Силен топор, — ответил другой, — да и палицу я как будто знаю. Ее, кажется, зовут Стражем Бродов. Горе неповинующимся ей. Я видал ее в деле в дни моей юности. К тому же вооруженные палицей и топором далеко не трусы. Это еще юноши, но они вскормлены волками!

Между тем подошел старец, которому надлежало дать условный знак. Это был человек, разъяснивший Умслопогаасу закон. Условным знаком служило подброшенное копье, и когда оно коснется земли, бой должен начаться. Старец взял копье, подбросил его, но из-за слабости руки так неловко, что оно упало среди сыновей Джикизы, столпившихся перед Умслопогаасом. Они раздвинулись, пропуская копье, привлекая взоры всех к месту его падения. Умслопогаас следил за падением копья, не интересуясь местом. Вот оно коснулось земли, и, крикнув какое-то слово, они с братом, не дожидаясь натиска десяти, бросились вперед, каждый на свою группу врагов.

Пока те десять, смущенные, не двигались с места, Волки-братья уже налетели на них, так как первенство принадлежало им.

Недолго продолжался бой, но присутствовавшим минуты казались часами. Вскоре четверо братьев были убиты, а топор и палица продолжали неистовствовать. Тогда остальные, разъяренные, поняв невозможность борьбы, бросились бежать.

— Эй вы, сыновья Непобедимого, стойте, не бегите так быстро! — закричал Умслопогаас. — Япрощаю вас. Оставайтесь мести мои шалаши и возделывать мои поля с остальными бабами крааля! Теперь, советники, битва кончена, пойдемте в шалаш вождя, где Мезило ждет нас! — Он повернулся и пошел с Галази, а за ним молча, пораженный всем виденным, следовал народ.

Добравшись до шалаша, Умслопогаас сел на то место, где утром еще сидел Джикиза. Девица Зинита принесла воды, чистую тряпицу и обмыла ему рану, нанесенную копьем. Он поблагодарил ее, но когда она хотела сделать то же самое с еще более глубокой раной Галази, тот грубо отстранил ее и сказал, что не желает вокруг себя никакой женской возни. Тогда Умслопогаас обратился к сидевшему перед ним перепуганному Мезило Борову.

— Ты, кажется, сватал девицу Зиниту, даже насильно преследовал ее? Я предполагал убить тебя, но на сегодня довольно крови! Приказываю тебе поднести свадебный подарок этой девушке, которую я сам возьму себе в жены. Ты подаришь ей сто голов скота! А потом, Мезило Боров, удались отсюда, из племени Топора, пока не случилось с тобой чего-нибудь худшего!

Мезило встал и пошел с позеленевшим от страха лицом. Заплатив все сто голов, он поскорее убежал по направлению к краалю Чаки. Зинита следила за его бегством, радовалась ему и также тому, что Убийца взял ее себе в жены.

Между тем советники и военачальники преклонились перед тем, кого они прозвали Убийцей, воздавая ему почести как вождю, как Владеющему топором.

Став вождем многочисленного племени, Умслопогаас возвысился, разбогател скотом, обзавелся женами. Никто не смел ему перечить. Изредка, правда, какой-нибудь смельчак дерзал вступить с ним в поединок, но никто не мог покорить его. Вскоре все знали, к чему ведет гнев Виновника Стонов. Галази также возвысился, но мало жил с племенем. Он больше любил дикие леса, высокие горы и часто, как в старину, носился ночью по лесу, по равнинам, сопровождаемый воем волков-призраков.

Но Умслопогаас реже охотился с волками. Он проводил ночи с Зинитой, которая любила его и от которой у него рождались дети.

Глава 18. ПРОКЛЯТИЕ БАЛЕКИ

Снова, отец мой, рассказ возвращается к началу, как река течет с верховьев. Я расскажу о событиях, случившихся в краале Гибамаксегу, прозванном белыми людьми Гибелик или крааль Погибель стариков, потому что Чака умертвил в нем всех старцев, не пригодных к войне.

В знак печали по погибшей от его руки матери Чака назначил на целый год траур, и никто не смел ни рожать детей, ни жениться, ни есть горячую пищу. Вся страна стонала и плакала, как плакал сам Чака. Беда ждала смельчака, рискнувшего появиться перед королем с сухими глазами.

Приближался праздник новолуния, со всех сторон сходились люди, тысячами, десятками тысяч, оглашая воздух жалобным плачем. Когда все собрались, Чака со мной пришел к народу.

— Теперь, Мопо, — сказал король, — мы узнаем, кто чародеи, навлекшие наше горе, и кто чист сердцем!

С этими словами он подошел к одному знаменитому вождю, по имени Цваумбана, главе племени Амабова, явившемуся сюда с женой и со всей своей свитой. Этот не мог больше плакать — он задыхался от жары и жажды. Король посмотрел на него.

— Видишь, Мопо, — сказал он. — Этот скот не горюет по моей покойной матери. О, бессердечное чудовище! Неужели ему радоваться солнцу, пока ты и я плачем, Мопо? Нет, ни за что! Уведите его, уведите всех, кто при нем, уведите бессердечных людей, равнодушных к смерти моей матери, погибшей от злых чар!

Чака, плача, пошел дальше, я, рыдая, следовал за ним, а вождя Цваумбана со всеми его приближенными убили королевские палачи и, убивая, плакали над своими жертвами. Вот мы подошли к человеку, быстро понюхавшему табак. Чака успел это заметить.

— Смотри, Мопо, у чародея нет слез, а бедная мать — мертва. Он нюхает табак, чтобы прослезить свои сухие от злобы глаза. Уберите это бесчувственное животное, ах, уберите его!

Так убили и этого. Скоро Чака совсем обезумел от ярости, бешенства, от жажды крови. Он приходил, рыдая, к себе в шалаш пить пиво, и я сопровождал его, так как он говорил, что горюющим надо подкрепляться. По дороге он все размахивал ассегаем, приговаривая:

— Уберите их, бессердечных тварей, равнодушных к смерти моей матери!

Тогда попадавшихся ему на пути убивали. Когда палачи уставали, их самих приканчивали. Мне тоже приходилось убивать, иначе меня бы убили. Наконец сам народ потерял рассудок от жажды, от неистового страха. Стали нападать друг на друга, каждый выискивал своего врага и закалывал его. Никого не пощадили, страна походила на бойню. В тот день погибли семь тысяч человек, но Чака все плакал, повторяя:

— Уберите бесчувственных скотов, уберите их!

В его жестокости, отец мой, таилась хитрость, потому что, закалывая многих ради забавы, он одновременно разделывался с теми, кого ненавидел или боялся.

Настала ночь. Закат был багровым, все небо казалось кровавым, кровь текла по всей земле. Тогда резня прекратилась, все ослабели, люди, тяжело дыша, валялись кучами, живые вместе с мертвыми. Видя, что многие умрут до рассвета, если им не позволят вкусить пищи, напиться, я сказал об этом королю. Я не дорожил жизнью и даже забыл о мести, такая тоска меня грызла.

На другой день Чака, сказав, что пойдет прогуляться, приказал мне и еще кое-кому из приближенных и слуг следовать за ним. Мы молча выступили, король опирался на мое плечо, как на палку.

— Что скажешь ты о своем племени, Мопо, о племени лангени? Я не заметил их! Были они на поминках? — спросил Чака.

Я отвечал, что не знаю, но Чака остался очень недоволен. Между тем мы дошли до места, где черная скала образует большую, глубокую щель. Название этой расщелины Удонга-Лука-Татьяна. По обе стороны ее скала спускается уступами, и с высоты открывается вид на всю страну. Чака уселся на краю бездны, размышляя. Немного погодя он оглядел местность, увидел, что группы людей, мужчин, женщин, детей, шли по равнине по направлению к краалю Гибамаксегу.

— По цвету щитов, — сказал король, — мне сдается, что это племя лангени, твое племя, Мопо!

— Ты не ошибся, о король! — ответил я.

Тогда Чака послал гонцов, приказав им бежать как можно быстрее и призвать к нему племя лангени. Других гонцов он послал в крааль, шепнув им что-то, чего я не понял. Чака, следя за направляющейся к нему по равнине черной лентой людей, видел, как гонцы сошлись с ними, как люди стали взбираться по склонам.

— Сколько их, Мопо? — спросил король.

— Не знаю, о, Слон, я давно не видел их, но, кажется, они насчитывают до трех полных отрядов!

— По-моему, больше, — сказал король. — А что, по-твоему, Мопо, заполнит ли твое племя вот эту щель под нами?

Он кивнул на скалистую пропасть. Тут, отец мой, я весь задрожал, угадав намерение Чаки. Отвечать я ему не мог, язык мой прилип к гортани.

— Людей много, — продолжал Чака, — однако я бьюсь об заклад на пятьдесят голов скота, что они не наполнят щели!

Король изволит шутить!

— Да, я шучу, Мопо, а ты, шутя, бейся об заклад!

— Воля короля священна, — пробормотал я, видя, что отказаться нельзя. Между тем мое племя приближалось, его вел старец с белой головой и бородой. Вглядевшись, я узнал в нем отца своего Македаму. Подойдя к королю, он отдал ему высшую честь «Байет!» и пал ниц на землю, громко славя его. Тогда тысячи людей попадали на колени, славя короля так громко, точно гремит гром. Родитель мой Македама все лежал в пыли, распростертый перед королевским могуществом. Чака повелел ему встать, ласково приветствовал его, все же остальные мои соплеменники не двигались, колотя лбами землю.

— Встань, Македама, дитя мое, встань, отец племени лангени! — сказал Чака. — Расскажи мне, отчего ты опоздал на поминки?

— Долог наш путь, о, король, время коротко, к тому же женщины и дети сильно утомились!

— Довольно, дитя мое, я убежден, что ты горевал в душе, а также горевало твое племя. Скажи мне, все ли тут?

— Все тут, о, Слон, все в сборе. Краали мои опустели, скот без пастырей бродит по холмам, птицы клюют заброшенные посевы!

— Так, Македама, так, верный слуга мой, я верю, что ты стремился погоревать со мной. Так слушай же: расположи племя по левую и по правую от меня стороны, вдоль уступов, по самому краю расщелины!

Когда Македама исполнил королевский приказ, никто из приближенных не догадывался, в чем дело, только я, изучивший злое сердце Чаки, все понял. Толпы народа сотнями, десятками рассыпались по склонам и скоро покрыли всю траву. Когда все встали, Чака опять обратился к Македаме, отец мой, повелел ему спуститься на дно пропасти и там завопить. Старец повиновался. Медленно, с большим трудом, слез он на дно. Оно было так глубоко, так узко, что свет едва проникал туда, волосы старца чуть белели издалека в надвигавшемся мраке. Тогда, стоя там, внизу, он поднял вопль. Звук этого вопля слабо долетел до толпы, он звучал глухо, будто голос с занесенной снегом горной вершины.

Так пел мой родитель, старец Македама, глубоко на дне расщелины. Он пел тихим, слабым голосом, но его песнь подхватывали люди наверху и так отвечали ему, что казалось, горы дрожали.

К тому же шум разверз собравшиеся тучи, пошел дождь крупными медленными каплями, блистала молния, гремел гром.

Чака слушал, слезы текли по его щекам. Дождь хлестал все сильнее, окутывая людей как бы сетью, а люди все кричали, заглушая непогоду. Вдруг они замолчали. Я посмотрел вправо. Повсюду развевались над их головами перья воинов, вооруженных копьями. Я посмотрел влево — и там развевались перья, блистали копья.

Опять из толпы вырвался вопль, но вопль ужаса и отчаяния.

— Вот они когда горюют, — сказал Чака, — вот когда племя твое искренне тоскует, не одними только устами!

При этих словах толпа людей колыхнулась, как волна, в одну сторону, в другую и, подгоняемая копьями воинов, с ужасным криком стала падать целым потоком мужей, жен, детей на дно пропасти, далеко вниз, в мрачную глубину...

Отец мой, прости мне слезы. Я слеп, стар, я словно маленький ребенок, я плачу, как плачут дети. Всего не перескажешь. Скоро все кончилось, все стихло. Так погиб Македама, погребенный под телами своих соплеменников, так кончилось племя лангени. Сон матери оказался вещим: Чака отомстил за отказанную ему когда-то кружку молока.

— Ты проиграл, Мопо! — сказал немного погодя король. — Смотри, тут есть еще место. Мы до краев наполнили наш склад, но разве некому заполнить вот это пустое место?

— Есть еще человек, о король! — отвечал я. — Я тоже из племени лангени, пусть мой труп ляжет здесь!

— Нет, Мопо, нет! Я не нарушу обета, да и кто останется горевать со мной?

— В таком случае никого нет!

— А я думаю, что есть, — сказал Чака, — есть у нас с тобой общая сестра, да вот она идет!

Я поднял голову, отец мой, и вот что увидел. Я увидал Балеку, направляющуюся к нам и закутанную в тигровую шкуру. Два воина охраняли ее. Она выступала гордо, как царица, высоко держа голову. Вот она заметила мертвых, они чернели, как стоячая вода в пруду... С минуту она дрожала, поняв, что ее ждет, потом двинулась, стала перед Чакой и посмотрела ему в глаза, сказав:

— Не видать тебе покоя, Чака, с этой ночи до конца дней твоих, пока тебя не поглотит вечная жизнь. Я сказала.

Чака слышал и испуганно отвернулся.

— Мопо, брат мой, — обратилась ко мне Балека, — поговорим в последний раз, на то королевская воля!

Я отошел с ней в сторону с копьем в руке. Мы одни стояли около трупов, Балека надвинула на брови тигровую шкуру и быстро прошептала:

— Видишь, Мопо, слова мои оправдались, поклянись теперь, что если ты останешься жить, то эти самые руки отомстят за меня!

— Клянусь, сестра!

— Прощай Мопо, мы всегда любили друг друга. Сквозь дымку прошлого я вижу нас детьми, играющими в краалях лангени; будем ли мы снова играть там, в иной стране? А теперь, Мопо... — Она твердо взглянула на меня широко раскрытыми глазами. — Теперь я устала. Я спешу к духам моего племени, я слышу, они зовут меня. Все кончено!

Глава 19. МЕЗИЛО В КРААЛЕ ДУГУЗЫ

В ту ночь, когда проклятие Балеки пало на Чаку, он спал плохо. Так плохо спалось ему, что он потребовал меня к себе и приказал сопровождать его на ночной прогулке. Я повиновался, и мы шли молча одни — Чака впереди, а я следуя за ним. Я заметил, что ноги сами несли его по направлению к ущелью Удонга-Лука-Татьяна, к тому месту, где весь мой народ лежал убитым и с ним сестра моя, Балека. Мы медленно поднялись на холм и дошли до края пропасти, до того самого места, где стоял Чака, пока люди падали через край скалы подобно воде. В то время слышны был шум и плач, теперь же царило молчание. Ночь была очень тиха, светила полная луна и освещала тех убитых, которые лежали поближе к нам, и я ясно мог видеть их всех. Я мог даже разглядеть лицо Балеки, которую бросили в самую середину мертвых тел. Хотя никогда еще лицо ее не было так прекрасно, как в этот час, но, глядя на него, я испытывал страх. Дальний конец ущелья был покрыт мраком.

— Теперь ты не выиграл бы заклада, Мопо, слуга мой! — сказал Чака. — Посмотри, тела мертвецов уплотнились в ущелье, и оно не полно на высоту целого копья!

Я не отвечал. При звуке голоса короля шакалы поднялись и тихо исчезли.

Вскоре он заговорил снова, громко смеясь во время своей речи:

— Ты должна спать хорошо эту ночь, мать моя, немало людей отправил я к тебе, чтоб баюкать твой сон. О люди племени лангени, хотя вы все забыли, я помнил! Вы забыли, как приходила к вам женщина с мальчиком, прося крова и пищи, и вы ничего не захотели дать им, ничего, даже кружки молока. Что обещал я вам в тот день, люди племени лангени? Разве я не обещал вам, что за каждую каплю, которую могла бы содержать эта кружка, я возьму у вас жизнь человека? Разве я не сдержал своего обещания? Не лежат ли здесь мужчины многочисленнее, чем капли воды в кружке, а с ними женщины и дети, бесчисленные, как листья? О люди племени лангени, вы отказались дать мне молока, когда я был ребенком, теперь, став великим, я отомстил вам! Великим! Да кто может сравняться со мной? Земля дрожит под моими ногами. Когда я говорю, народы трепещут; когда я гневаюсь, они умирают тысячами. Я стал великим и великим останусь. Вся страна моя. Куда только может дойти нога человека, страна моя, и мне принадлежат все те, кто живет в ней. Я стану еще сильнее, еще могущественнее. Балека, твое ли это лицо пристально смотрит на меня из толпы тех тысяч, которых я умертвил? Ты обещала мне, что отныне я буду плохо спать. Балека, я тебя не боюсь, по крайней мере ты спишь крепко. Скажи мне, Балека, встань ото сна и скажи мне, кого должен я бояться.

Внезапно его бред прервался...

Отец мой, пока король Чака говорил таким образом, мне пришла в голову мысль докончить все его кровавые дела и убить его. Сердце мое бесновалось от гнева и жажды мщения. Я стал за ним, я уже поднял палку, которую держал в руке, чтобы размозжить ему голову, как вдруг и я остановился, потому что увидел нечто необычное. Там, среди мертвых, я увидел руку, которая двигалась. Она задвигалась, поднялась и поманила кого-то из тени, скрывающей конец ущелья и набросанные в кучу тела. И мне показалось, что рука эта принадлежала Балеке. Может быть, то была и не ее рука, может быть, то была рука кого-нибудь, кто еще жил среди тысячи мертвых, говоришь ты, мой отец? Во всяком случае, рука поднялась рядом с нею, хотя ее холодное лицо не изменилось. Три раза поднялась рука, три раза вытянулась она кверху, три раза поманила она к себе согнутым пальцем, как бы призывая кого-то из мрака тени и из тьмы мертвых. Потом она упала, и в полном молчании я слышал ее падение и звон медных браслетов. Когда рука упала, из тени раздалось пение, громкое и нежное, какого я никогда не слыхал. Слова песни долетали до меня, отец мой, но потом они исчезли из моей памяти, и я их больше не помню. Я только знаю, что слова говорили о сотворении мира, о начале и конце всех народов. Они рассказывали, как размножились черные племена, и как белые люди пожрут их, и почему они живут, и почему перестанут существовать. Песня говорила о зле и добре, о женщине и мужчине, о том, как они воюют друг с другом и каков будет конец борьбы. Она пела также о народе зулусов, о том, как они победят страну Малой Руки, где Белая Рука поднимется на них, и как они растают в тени этой Белой Руки, будут забыты и перейдут в страну, где никто не умирает, а живет вечно. Добрый с добрым, злой со злым. Песня пела о жизни и смерти, о радости и горе, о времени и том море, в котором время — лишь плавающий листок, и о причине, почему все так создано. Много имен поминалось в этой песне, но из них я знал не все, хотя и мое имя послышалось мне, имя Балеки и Умслопогааса и имя Чаки Льва. Недолго пел голос, но все это было в его песне и многое другое. Значение песни исчезло из моей памяти, хотя было время, когда я узнал его и буду знать снова, когда все кончится. Голос из мрака пел и наполнял все пространство звуками. Казалось, что и мертвые его слушают. Чака слышал голос и дрожал от страха, но уши его были глухи к смыслу песни, хотя мои открылись для него.

Голос все приближался, и среди мрака засветился слабый луч света подобно сиянию, которое является после шести дней на лице умершего человека. Медленно приближался он сквозь мрак, и по мере его приближения я видел, что светлое сияние принимает облик женщины. Вскоре я ясно увидел его и узнал этот лик славы. Отец, то было лицо Инкозацаны зулусов — Царицы Небес. Она приближалась к нам очень медленно, скользя по бездне, которая была полна мертвыми, и путь, по которому она ступала, был мощен трупами. Пока она подходила, мне казалось, что из числа мертвых подымались тени и следовали за нею, царицей мертвых, — тысячи и тысячи умерших. Отец мой, какое сияние, сияние ее волос, подобных расплавленному золоту, ее очей, подобных полдневным небесам, блеск ее рук и груди, похожий на свежевыпавший снег, когда он сверкает при солнечном закате. На ее красоту страшно было взглянуть, но я радуюсь, что дожил до счастья видеть ее, пока она сияла и блистала в меняющейся пелене света, составляющей ее одеяние.

Но вот она подошла к нам, и Чака упал на землю, скорчившись от страха, закрывая лицо руками. Я не боялся, отец мой, только злые должны бояться Царицы Небес. Нет, я не боялся: я стоял прямо лицом к лицу и глядел на ее сияние. В руке она держала небольшое копье, вправленное в королевское дерево: то была тень копья, которое Чака держал в руке, того, которым он убил свою мать и от которого он сам должен был погибнуть. Она перестала петь и остановилась перед лежащим ниц королем и передо мной, стоящим за королем, так что свет ее сияния падал на нас. Она подняла свое небольшое копье, тронула им чело Чаки, сына Сензангаконы, обрекая его на погибель. Потом она заговорила, но хотя Чака почувствовал прикосновение, он не слыхал слов, которые предназначались только для моих ушей.

— Мопо, сын Македамы, — сказал тихий голос, — придержи свою руку, чаша Чаки еще не полна. Когда в третий раз ты увидишь меня на крыльях бури, тогда убей его, Мопо, дитя мое!

Так говорила она, и облако проскользнуло по лику луны. Когда оно прошло, видение исчезло, и снова остался я один в ночной тишине с Чакой и мертвецами.

Чака поднял голову, и лицо его посерело от холодного пота, вызванного страхом.

— Кто это, Мопо? — спросил он хриплым голосом.

— Это Небесная Инкозацана, та, которая заботится о людях наших племен, король, и которая время от времени показывается людям перед совершением великих событий!

— Я слыхал об этой царице, — сказал Чака. — Почему появилась она теперь, какую песню пела она и почему она прикоснулась ко мне копьем?

— Она явилась, о король, потому, что мертвая рука Балеки призвала ее, как ты сам видел. То, о чем она пела, недоступно моему пониманию, а почему она прикоснулась к твоему челу копьем, я не знаю, король! Может быть, для того, чтоб короновать тебя королем еще большего царства!

— Да, может быть, чтоб короновать меня властелином в царстве смерти!

— Ты и без того король смерти, Черный! — отвечал я, взглянув на немую толпу, лежащую перед нами, и на холодное тело Балеки.

Снова Чака вздрогнул.

— Пойдем, Мопо, — сказал он, — теперь и я узнал, что такое страх!

— Рано или поздно страх становится гостем, которого мы все опасаемся, даже короли, о Землетряситель! — отвечал я.

Мы повернулись и в молчании пошли домой.

Вскоре после этой ночи Чака объявил, что его крааль заколдован, что заколдована вся страна зулусов. Он говорил, что более не может спать спокойно, а вечно просыпается в тревоге, произнося имя Балеки. Поэтому в конце концов он перенес свой крааль далеко оттуда и основал большой город Дугузу здесь, в Натале.

Послушай, отец мой! Там, в равнине, далеко отсюда, находятся жилища белых людей — место то зовут Стангер. Там, где теперь город белых людей, стоял большой крааль Дугуза. Я ничего более не вижу, мои глаза слепы, но ты видишь. Где стояли ворота крааля, теперь находится дом, в этом доме белый человек судит судом справедливым. Раньше через ворота этого крааля никогда не проникала справедливость. Сзади находится еще дом, в нем те из белых людей, которые согрешили против Небесного Короля, просят у него прощения. На том самом месте видел я многих, не сделавших ничего дурного, молящих короля людей о милосердии, и только один из них был помилован. Да, слова Чаки сбылись, я скоро расскажу тебе о них, отец мой. Белый человек завладел нашей землей, он ходит взад и вперед по своим мирным делам, где раньше наши отряды мчались на убийства. Его дети смеются и рвут цветы в тех местах, где люди в крови умирали сотнями, они купаются в водах Имбозамо, где раньше крокодилы ежедневно питались человеческими телами. Белые молодые люди мечтают о любви там, где раньше девушки целовали только ассегай. Все изменилось, все стало иным, а от Чаки остались только могила и страшное имя.

После того как Чака перешел в крааль Дугузы, некоторое время оставался он в покое, но вскоре прежняя жажда крови проснулась в нем, и он выслал свои войска против народа Пондо. Они уничтожили этот народ и привели с собой его стадо. Но воинам не разрешалось отдыхать; снова их собрали на войну и послали в числе десятков тысяч с приказанием победить Сотиангану, вождя народа, который живет на севере от Лимпопо. Они ушли с песнями, после того как король провел смотр и приказал вернуться победителями или не возвращаться вовсе. Их число было так велико, что с рассвета до того часа, когда солнце стояло высоко на небе, эти непобежденные воины проходили сквозь ворота крааля подобно бесчисленным стадам. Не знали они, что победа более не улыбнется им, что придется им умирать тысячами от голода и лихорадки в болотах Лимпопо и что те из них, которые вернутся, принесут щиты свои в своих желудках, сожравши их для утоления неумолимого голода! Но что говорить о них? Они — ничто. «Прах» было название одного из больших отрядов, отправленных против Сотианганы, и прахом они оказались, прахом, который послало на смерть дуновение Чаки, Льва зулусов.

Таким образом, мало осталось воинов в краале Дугузы, почти все ушли в поход. Оставались только женщины и старики. Дингаан и Умхлангана, братья короля, были в их числе, потому что Чака не отпустил их, боясь заговора с войсками против него; он всегда смотрел на них гневным оком, и они дрожали за свою жизнь, хотя не смели показывать страх, чтобы опасения их не оправдались. Я угадал их мысли и подобно змее обвился вокруг их тайны, и мы говорили между собой туманными намеками. Но об этом ты узнаешь потом, отец мой; я сперва должен рассказать о приходе Мезило, того, кто хотел жениться на Зините, у которого Умслопогаас Убийца выгнал из крааля племени Топора.

На следующий день после отбытия нашего отряда Мезило явился в крааль Дугузы, прося разрешения говорить с королем. Чака сидел перед своей хижиной, и с ним были Дингаан и Умхлангана, его царственные братья. Я также находился там, а с нами некоторые из индунов, советников короля. В это утро Чака чувствовал себя уставшим, так как ночью спал плохо, как, впрочем, спал он всегда теперь. Поэтому, когда ему доложили, что какой-то бродяга, по имени Мезило, хочет говорить с ним, он не только не приказал убить его, но велел провести его к себе. Вскоре раздались возгласы приветствия, и я увидел толстого человека, утомленного дорогой, ползущего по пыли по направлению к нам, перечисляя все имена и титулы короля. Чака приказал ему замолчать и говорить только о своем деле.

Тогда человек этот приподнялся и передал нам тот рассказ, который ты уже слыхал, отец мой: о том, как явился к народу Топора молодой, высокий и сильный человек и, победив Джикизу, вождя племени Топора, стал начальником всего народа, о том, как он отнял у Мезило весь его скот, а его самого выгнал. До этого времени Чака ничего не знал о народе Топора, страна была обширна в те дни, отец мой, и в ней жили далеко от нас много маленьких племен, о которых король никогда даже не слыхал. Он стал расспрашивать Мезило о них, о числе их воинов, о количестве скота, об имени молодого человека, который правит ими, а особенно о дани, которую он платит королю.

Мезило отвечал, что число их воинов составит, быть может, половину одного полка, что скота у них много, что они богаты, что дани они не платят и что имя молодого человека — Булалио

Убийца, по крайней мере он был известен под этим именем, а другого Мезило не слыхал.

Тогда король разгневался.

— Встань, Мезило, — сказал он, — беги обратно к твоему народу, скажи на ухо ему и тому, кого зовут Убийцей: «Есть на свете другой убийца, который живет в краале, называемом Дугуза. Вот его приказ вам, народ Топора, и тебе, Владеющему Топором. Подымись со всем народом, со всем скотом своего народа, явись перед живущим в краале Дугузы и передай в его руки великий топор Виновник Стонов, немедля исполни это приказание, чтобы не очутиться тебе сидящим на земле последний раз![13]

Мезило выслушал и отвечал, что исполнит приказание, хотя дорога предстоит дальняя и он опасается явиться перед тем, кого зовут Убийцей и кто живет в двадцати днях пути к северу, в тени горы Призраков.

— Ступай, — повторил король, — и вернись ко мне с ответом от начальника племени Топора на тридцатый день! Если ты не вернешься, я пошлю искать тебя, а вместе с тобой и вождя племени Топора!

Тогда Мезило повернулся и быстро удалился, чтобы исполнить приказание короля. Чака же более не говорил об этом событии. Но я невольно задавал себе вопрос, кто может быть молодой человек, владеющий топором. Мне показалось, что он поступил с Джикизой и с сыновьями Джикизы, как мог бы поступить Умслопогаас, если бы дожил до этого возраста. Но я также ничего об этом не говорил.

В тот день до меня дошла весть, что моя жена Макрофа и дочь Нада, жившие среди племени свази, умерли. Рассказывали, что люди племени халакази напали на их крааль и зарубили всех, в том числе Макрофу и Наду. Выслушав это известие, я не пролил слез, отец мой, потому что так был погружен в печаль, что ничто более не волновало меня.

Глава 20. МОПО ДОГОВАРИВАЕТСЯ С ПРИНЦАМИ

Прошло двадцать восемь дней, отец мой, а на двадцать девятый Чаке во время его беспокойного отдыха приснился сон. Утром он приказал позвать к себе женщин из крааля, числом до сотни или более. Среди женщин были те, которых он называл сестрами, иные были девушки, еще не выданные замуж, но все без исключения были молоды и прекрасны. Какой сон приснился Чаке, я не знаю, а может быть, и забыл, так как в те дни ему постоянно снились сны. Все они вели к одному — смерти людей. Мрачный, сидел он перед своей хижиной, и я находился тут же. Налево от него стояли призванные женщины и девушки, и колени их ослабели от страха. По одной подводили их к королю, и они останавливались перед ним с опущенными головами.

Он просил их не печалиться, говорил с ними ласково и в конце разговора задавал им один и тот же вопрос: «Есть ли, сестра моя, в твоей хижине кошка?»

Некоторые отвечали, что у них есть кошки, другие, что у них нет, а иные стояли неподвижно и не отвечали вовсе, онемев от страха. Но, что бы они ни отвечали, конец был тот же — король кротко вздыхал и говорил: «Прощай, сестра моя, очень жаль, что у тебя есть кошка!», или «...что у тебя нет кошки!», или «...что ты не можешь сказать мне, есть ли у тебя кошка или нет!»

Тогда несчастную хватали палачи, вытаскивали из крааля, и конец ее наступал быстро. Таким образом прошла большая часть дня, шестьдесят две женщины и девушки были убиты. Наконец привели к королю девушку, которую змея ее одарила присутствием духа. Когда Чака спросил, есть ли у нее в хижине кошка, она отвечала, что не знает, «но что на ней висит пол кошки», и она указала на шкуру этого животного, привязанную вокруг ее стана.

Тогда король рассмеялся, захлопал в ладоши, говоря, что наконец он получил ответ на свой сон. В этот день и после он больше не убивал, за исключением одного раза.

В этот вечер сердце мое окаменело, и я воскликнул в мыслях моих: «Доколь?!» — и не мог успокоиться. Я вышел из крааля Дугузы, пошел к большому ущелью в горах и сел там на скале, высоко над ущельем. Оттуда я видел огромные пространства, тянущиеся на север и на юг, налево и направо от меня. День близился к ночи, и воздух был необыкновенно тих, жара днем была необычайная, и собиралась гроза, как я ясно видел. Закат солнца стоял красный, как бы окрашивающий кровью все вокруг, словно вся кровь, пролитая Чакой, наводнила страну, которой он правил. Потом из середины сумерек поднялись огромные тучи и остановились перед солнцем, и оно окружило их сиянием, а внутри их молнии трепетали, как огненная кровь. Тень от их крыльев пала на гору и равнину, а под крыльями царило молчание. Медленно зашло солнце, и тучи собрались в толпу, как отряд воинов, призванных приказанием начальника.

Мерцание же молнии было подобно блеску копий. Я смотрел на эту картину, и страх проник в мое сердце. Молния исчезла, постепенно наступила такая тишина, что мне стало казаться, я слышу ее: ни один лист не шевелился, ни одна птица не пела, словно мир вымер, — я один жил в мертвом мире.

Внезапно, отец мой, блестящая звезда упала с высоты небес и коснулась вершины горы, при ее прикосновении гроза разыгралась. Серый воздух дрогнул, стон пронесся среди скал и замер в отдалении, потом ледяное дыхание вырвалось из уст грозы и устремилось к земле. Оно захватило падающую звезду и погнало ее ко мне в виде летящего огненного шара. Подвигаясь ближе, звезда приняла облик, и облик тот походил на женщину. Я узнал ее, отец мой, даже когда она еще была далеко, я узнал ее — Инкозацану, явившуюся, как она обещала, на крыльях бури. Все ближе мчалась она, несомая вихрем, и страшно было взглянуть на нее: молния была ее одеждой, молнии сверкали из ее огромных глаз, молнии тянулись из ее распущенных волос, а в руке она держала огненное копье и потрясала им на ходу. Вот она приблизилась к входу в ущелье, перед нею царила тишина, за нею бились крылья бури, гремел гром, дождь свистел, как змеи. Она промчалась мимо меня и взглянула на меня своими страшными глазами. Вот она удалилась, она исчезла! Ни слова не сказала она, только потрясла своим огненным копьем. Но мне показалось, что буря заговорила, что скалы громко воскликнули, что дождь просвистел мне в уши слова, и те слова были: «Убей его, Мопо!»

Слова эти я слышал — сердцем или ушами, не все ли равно? Потом я оглянулся, сквозь вихрь бури и пелену дождя я мог еще разглядеть ее, несущуюся высоко в воздухе. Вот крааль Дугуза под ее ногами. Огненное копье упало из ее руки на крааль, и оттуда навстречу выскочил огонь.

Некоторое время я еще просидел в ущелье, потом встал и, с трудом борясь с разбушевавшейся грозой, направился к краалю Дугузы. Подходя к краалю, я услыхал крики ужаса, раздававшиеся среди рева ветра и свиста дожди. Я спросил о причине тревоги, мне отвечали, что с неба упал огонь на хижину короля в то время, как он спал в ней, что вся крыша сгорела, но что дождь потушил огонь.

Я стал подвигаться дальше, пока не дошел до большой хижины и не увидел при свете луны, которая теперь сияла на небе, что перед хижиной стоял Чака, дрожа от страха. Дождевая вода ручьями сбегала с него, пока он пристально смотрел на свое жилище, тростниковая кровля которого была сожжена.

Я поклонился королю, спрашивая его, какое случилось несчастье. Он схватил меня за руку и прижался, как прижимается к своему отцу ребенок при виде палачей, и втащил меня за собой в небольшую хижину, стоящую рядом.

— Бывало, я не знавал страха, Мопо, — сказал Чака на мой вопрос, — а теперь я боюсь, да, боюсь так же, как в ту ночь, когда мертвая рука Балеки призвала кого-то, кто шел по лицам умерших!

— Чего тебе бояться, король, тебе, властителю всей земли?

Тогда Чака нагнулся ко мне и прошептал:

— Слушай, Мопо, мне снился сон. Когда окончился суд над колдунами, я ушел и лег спать, пока еще было светло, потому что я почти совсем не могу спать, когда мрак окружает землю. Сон мой покинул меня — сестра твоя Балека унесла его с собой в жилище смерти. Я лег и уснул, но явилось сновидение с закрытым лицом, село рядом со мной и показало мне картину. Мне почудилось, что стены моей хижины упали, и я увидел открытое место; в середине этого места лежал я, мертвый, покрытый ранами, а кругом моего трупа ходили братья мои, Дингаан и Умхлангана, гордые, как львы. На плечах Умхлангана надет был мой королевский плащ, и на копье была кровь. Потом во сне моем, Мопо, ты приблизился и, подняв руку, отдал королевские почести братьям моим, а ногой ударил мой труп, труп своего короля. Потом видение с закрытым лицом указало вверх и исчезло, я проснулся, и огонь пылал на кровле моей хижины. Вот что снилось мне, Мопо, а теперь, слуга мой, отвечай: почему бы мне не убить тебя? Тебя, желающего служить другим королям и воздавать королевские почести принцам, моим братьям? — И он взглянул на меня.

— Как желаешь, король! — отвечал я кротко. — Без сомнения, твой сон не предвещает добра, а еще худшее предзнаменование — огонь, упавший на твою хижину. А все же... — И я невольно остановился, придумав хитрый план. На следующие вопросы короля я отвечал намеком на возможность убить принцев, если призвать отряд «Убийц», находившийся в дне пути отсюда.

— Если бы даже все слова, произнесенные тобой, были ложью, последнее, что ты сказал, — истина, — признал Чака. — Еще знай, слуга мой, если план не удастся, ты умрешь не простой смертью. Иди!

Я знал прекрасно, отец мой, что Чака осудил меня на смерть, хотя сначала с моей помощью хотел погубить принцев. Но я не боялся, так как знал и то, что наконец наступил час Чаки.

Ночью я пробрался в хижину принцев и сообщил им об угрожавшей опасности. Оба принца задрожали от страха, узнав о намерении короля убить их. Тогда я рассказал им, что причиной убийства послужил сон Чаки. Тут вкратце я передал и его содержание.

— Кто надел королевский плащ? — спросил Дингаан тревожно.

— Принц Умхлангана! — ответил я медленно, нюхая табак и следя за обоими принцами через край табакерки.

Тогда Дингаан, мрачно хмурясь, взглянул на Умхлангану, но его лицо было подобно утреннему небу.

— Чаке снилось еще вот что, — продолжал я, — будто один из вас, принцы, завладел его королевским копьем!

— Кто завладел королевским копьем? — спросил Умхлангана.

— Принц Дингаан! А с копья капала кровь!

Тогда лицо Умхланганы стало мрачным, как ночь, а лицо Дингаана прояснилось, как заря.

— Снилось еще Чаке, что я, Мопо, ваш пес, недостойный стоять рядом с вами, приблизился к вам и воздал вам королевские почести!

— Кому воздал ты королевские почести, Мопо, сын Македамы? — спросили в один голос оба принца.

— Я воздал почести вам обоим, о двойная утренняя звезда, принцы зулусов!

Тогда принцы взглянули по сторонам и замолчали, не зная, что сказать, — они ненавидели друг друга. Однако опасность заставила их забыть вражду.

— Нельзя ли подняться теперь и напасть на Чаку? — спросил Дингаан.

— Это невозможно, — отвечал я, — короля окружает стража!

— Не можешь ли ты спасти нас, Мопо? — простонал Умхлангана. — Мне сдается, что у тебя есть план для нашего спасения!

— А если я могу вас спасти, принцы, чем наградите вы меня? Награда должна быть велика, потому что я устал от жизни и не стану мудрствовать из-за всякого пустяка!

Тогда оба принца стали мне предлагать всякие блага, каждый обещая более другого подобно тому, как два молодых соперника засыпают обещаниями отца девушки, на которой оба хотят жениться. Я слушал их и отвечал, что обещают они мало, пока оба не поклялись своими головами и костями своего отца Сензангаконы, что я буду первым человеком в стране после них, королей, и стану начальником войск, если только укажу им способ убить Чаку и стать королями. После того как они дали клятву, я заговорил, взвешивая свои слова:

— В большом краале за рекой, принцы, живет не один полк, а два. Один носит название «Убийцы» и любит короля Чаку, который щедро одарил воинов, дав им скот и жен. Другой полк зовут «Пчелы», и он голоден и хотел бы получить скот и девушек, кроме того, принц Умхлангана — начальник этого полка, и полк любит его. Вот мой план: вызвать «Пчел» именем Умхлангана, а не «Убийц» именем Чаки. Нагнитесь ко мне, принцы, чтоб я мог сказать вам два слова!

Тогда они нагнулись, и я зашептал им о смерти короля, и в ответ сыновья Сензангаконы кивали головами, как один человек. Потом я встал и выполз из хижины, как и вполз в нее. Разбудив верных гонцов, я послал их, те быстро исчезли во мраке ночи.

Глава 21. СМЕРТЬ ЧАКИ

На следующий день часа за два до полудня Чака вышел из хижины, где просидел всю ночь, и перешел в небольшой крааль, окруженный окопом, шагах в пятидесяти от хижины. На мне лежала обязанность день за днем выбирать место, где король будет заседать, чтобы выслушивать мнение своих индунов и вершить суд над теми, кого он желал умертвить. Сегодня же я избрал это место. Чака шел от своей хижины до крааля один, и по некоторым соображениям я пошел за ним. На ходу король оглянулся на меня и тихо спросил:

— Все ли готово, Мопо?

— Все готово, Черный! — отвечал я. — Полк «Убийц» будет здесь в полдень!

— Где принцы, Мопо? — снова спросил король.

— Принцы сидят дома со своими женами, король, — отвечал я. — Они пьют пиво и спят на коленях своих жен!

Чака мрачно улыбнулся.

— В последний раз, Мопо!

— В последний раз, король!

Мы дошли до крааля, и Чака сел в тени тростниковой изгороди на воловьи кожи. Около него стояла девушка, держа тыквенную бутылку с пивом, здесь же находились старый военачальник Ингуацонка, брат Унанди, Матери Небес, и вождь Умксамама, которого любил Чака. Вскоре после того, как мы пришли в крааль, вошли люди, несшие журавлиные перья. Король посылал их собирать эти перья очень далеко от крааля Дугузы, и людей немедленно допустили к королю. Они долго не возвращались, и король гневался на них. Предводителем этого отряда был старый вождь, который участвовал во многих битвах под начальством Чаки и более не мог воевать, потому что ему топором отрубили правую руку. Это был человек большого роста и очень храбрый.

Чака спросил его, почему он так долго не приносил перьев; тот отвечал, что птицы улетели из тех мест, куда его посылали, и ему пришлось ждать их возвращения.

— Ты должен был отправиться в погоню за журавлями, даже если бы они пролетели сквозь солнечный закат, непослушная собака, — возразил король. — Уведите его и всех тех, кто был с ним!

Некоторые из воинов стали молить о пощаде, но вождь их только отдал честь королю.

— Отец мой, — сказал начальник, — я хочу просить тебя о двух милостях. Я много раз сражался в битвах рядом с тобой, когда оба мы были молоды, и никогда не поворачивался спиной к врагу. Удар, отрубивший эту руку, был направлен в твою голову, король, я остановил его голой рукой. Все это пустяки, по твоей воле я живу и по твоей умираю. Осмелюсь ли оспаривать повеление короля? Но я прошу тебя, чтоб ты снял с себя плащ, о король, для того, чтобы в последний раз глаза мои могли насладиться видом того, кого я люблю более всех людей!

— Ты многоречив! — сказал король. — Что еще?

— Еще позволь, отец мой, проститься мне с сыном, он маленький ребенок, не выше моего колена, король! — И вождь тронул себя рукой немного выше колена.

— Твое первое желание я исполню! — отвечал король, спуская плащ с плеч и показывая из-под него свою мощную грудь. — Вторая просьба будет также исполнена, не хочу я добровольно разлучать отца с сыном. Приведите мальчика, ты простишься с ним, а затем убьешь его своей собственной рукой, после чего убьют и тебя самого, мы же посмотрим на это зрелище!

Человек этот с черной кожей стал серым и задрожал слегка, но прошептал:

— Воля короля — приказ для его слуги. Приведите ребенка!

Явзглянул на Чаку и увидел, что слезы текли по его лицу и что словами своими хотел он только испытать старого вождя, любившего его до конца.

— Отпустите его, — сказал король, — его и бывших с ним!

И они ушли с радостью в сердце и прославляли имя короля.

Я рассказал тебе об этом, отец, хотя это не касается моей повести, потому что только в тот день был я свидетелем того, как Чака помиловал осужденного им на смерть.

В то время как начальник со своим отрядом выходил из ворот крааля, королю доложили на ухо, что какой-то человек желает его видеть. Он вполз на коленях. Я узнал Мезило, которому Чака дал поручение к Булалио Убийце, правящему народом Топора. Да, то был Мезило, но он утратил свою полноту и сильно похудел от долгих странствий, кроме того, на спине у него виднелись следы палок, едва начинающие заживать.

— Кто ты? — спросил Чака.

— Я Мезило, из племени Топора, которому ты приказал отправиться к Булалио Убийце, их начальнику, и вернуться на тридцатый день. Король, я вернулся, но в печальном состоянии!

— Это видно! — заметил король, громко смеясь. — Теперь я вспомнил, говори, Мезило Худой, бывший Мезило Толстый, что скажешь ты об Убийце? Явится ли он сюда со своим народом и передаст ли в мои руки топор?

— Нет, король, он не придет. Он выслушал меня с презрением и с презрением выгнал из своего крааля. Кроме того, меня схватили слуги Зиниты, той, которую я сватал, но которая стала женой Убийцы, они разложили меня на земле и жестоко избили, пока Зинита считала удары!

— А что сказал этот щенок?

— Вот его слова, король: Булалио Убийца, сидящий в тени Ведьминой горы, Булалио Убийце, сидящему в краале Дугузы. Тебе я не стану платить дань, если желаешь получить наш топор, приходи к горе Привидений и возьми его. Я же обещаю: ты здесь увидишь лицо, знакомое тебе, ибо есть человек, который хочет отомстить за кровь убитого Мопо!

Пока говорил Мезило, я заметил две вещи: во-первых, небольшая палочка просунулась сквозь тростник изгороди, а во- вторых, отряд «Пчел» собирался на холме против крааля, повинуясь приказанию, посланному ему от имени Умхланганы. Палочка же означала, что за изгородью скрывались принцы в ожидании условленного знака, а приближение войск — что наступало время действовать.

Когда Мезило кончил свой рассказ, Чака в гневе вскочил с места. Его глаза бешено бегали, лицо исказилось, пена показалась на губах — с тех пор, как он стал королем, подобные слова еще никогда не оскорбляли его ушей. Если бы Мезило больше знал его, никогда бы не осмелился произнести их.

С минуту король задыхался, потрясая своим маленьким копьем, и от волнения не мог говорить. Наконец он заговорил.

— Собака, — прошипел он, — собака смеет плевать мне в лицо! Слушайте все! Приказываю вам этого Убийцу разорвать на куски, его и все его племя. Как осмелился ты передать мне речь этого горного хорька? Мопо, и твое имя упоминается в ней. Впрочем, с тобой я поговорю позже. Умксамама, слуга мой, убей этого рабского гонца, выбей ему палкой мозги. Скорей! Скорей!

Тогда старый вождь Умксамама кинулся вперед по приказанию короля, но старость уменьшила его силы, и кончилось тем, что Мезило, обезумев от ужаса, убил Умксамаму, а не Умксамама его. Ингуацонка, брат Унанди, напал на Мезило и покончил с ним, но сам был ранен в борьбе. Я взглянул на Чаку, который продолжал потрясать маленьким красным копьем, и немедленно решился действовать.

— Помогите! — закричал я. — Короля убивают!

При моих словах тростниковая изгородь раздалась, и сквозь нее ворвались принцы Умхлангана и Дингаан, как проскакивают быки сквозь чащу леса.

Своей иссохшей рукой я указал на Чаку, говоря:

— Вот ваш король!

Тогда из-под своих плащей принцы вытащили по небольшому копью и поразили ими Чаку-короля. Умхлангана ударил его в левое плечо, Дингаан — в правый бок. Чака уронил свое маленькое копье, вделанное в красное дерево, и оглянулся; его движение было так величественно, что братья смутились и отступили от него.

Дважды взглянул он на каждого из них, потом сказал:

— Неужели вы убиваете меня, домашние собаки, которых я выкормил? Неужели вы убиваете меня, думая завладеть и управлять страной? Но я говорю вам, владеть вы будете недолго. Яслышу топот бегущих ног, ног великого белого народа. Они вас затопчут, дети моего отца! Они будут управлять страной, которую я покорил, и вы, и ваш народ станете их рабами!

Так говорил Чака, пока кровь текла из его ран на землю, потом снова величественно взглянул он на них, как загнанный олень.

— Кончайте, если хотите быть королями! — вскричал я, но робость охватила их сердца, и они не решались.

Тогда я, Мопо, выскочил вперед и поднял с земли маленький ассегай, вправленный в королевское дерево, тот самый ассегай, которым Чака убил свою мать Унанди и сына моего Мусу, и высоко поднял его. Пока я поднимал копье, отец мой, снова, как в дни моей молодости, красная пелена заколебалась перед моими глазами.

— Почему хочешь ты убить меня, Мопо? — спросил король.

— Чтоб отомстить за Балеку, сестру мою, которой я в том поклялся, и за всех моих родных! — вскричал я и пронзил его копьем.

Он, умирающий, упал на мятые воловьи кожи. Еще раз заговорил он, но только и сказал:

— Жаль, что я не послушался совета Нобелы, которая предостерегала меня против тебя, собака!

Затем он замолк навеки. Но я стал рядом с ним на колени и в ухо твердил ему имена всех тех моих близких, которые умерли от его руки: Македамы, отца моего, моей матери, моей жены Анади, моего сына Мусы и всех остальных моих жен и детей, наконец, имя Балеки, сестры моей. Глаза и уши его были открыты, и я думаю, отец мой, что он видел и понимал. Я думаю также, что ненависть на моем лице, когда я потрясал своей иссохшей рукой перед его глазами, была для него страшнее ужаса смерти. Наконец он отвернулся, закрыл глаза и застонал. Вскоре глаза его открылись сами, он умер.

Таким образом, отец мой, погиб король Чака, самый великий человек, когда-либо живший в стране зулусов, и самый жестокий. Погиб он от моей руки и ушел в те краали Инкозацаны, где нет сна. Он умер, как жил, в крови — пловца в конце концов всегда уносит течение. Он ушел по той тропинке, которую гладко проторили для него ноги убитых им, многочисленные, как трава на склоне гор, но лгут те, которые говорят, что он умер, как трус, моля о пощаде. Чака умер, как и жил, мужественно. Да, отец мой, я хорошо это знаю, эти глаза видели его, а эта рука лишила его жизни.

И вот король лежал мертвым, а отряд «Пчел» приближался, и я чувствовал беспокойство, как он отнесется к происшедшему. Хотя принц Умхлангана и считался их вождем, но все же воины любили короля за то, что он был велик в битве, а подарки раздавал не считая. Я оглянулся: принцы стояли в недоумении, девушка убежала, вождь Умксамама был убит Мезило, который также лежал мертвым, а старый вождь Ингуацонка, убивший Мезило, стоял раненый, никого другого не было в краале.

— Проснитесь, короли! — закричал я братьям. — Войска у ворот! Скорее заколите этого человека! — И я указал на старого вождя. — Остальное же предоставьте мне.

Дингаан тогда подскочил к Ингуацонке, брату Унанди, и сильным ударом копья поразил его. Тот свалился, не испустив даже крика. Но принцы опять остановились, молчаливые и недоумевающие.

Между женщинами, слышавшими крики и видевшими взмахи копий над изгородью, распространилась весть об убийствах, от них она перешла к отряду «Пчел», который с песнями подходил к воротам крааля. Внезапно воины перестали петь и бегом кинулись к хижине, перед которой мы стояли.

Я бросился к ним навстречу, испуская крики печали, держа в руке маленький ассегай короля, окрашенный еще его кровью, и обратился к вождям их:

— Плачьте, вожди и воины, плачьте и рыдайте, нет более вашего отца! Король умер! Небо соединится с землей от ужаса, ибо король умер!

— Каким образом, Мопо? — спросил предводитель «Пчел». — Каким образом умер наш отец?

— Он умер от руки злого бродяги по имени Мезило, который, услыхав от короля повеление умереть, выхватил из рук короля этот ассегай и заколол его, потом, прежде чем кто-либо из нас мог его удержать, он убил вождей Ингуацонка и Умксамаму. Подойдите и взгляните на того, кто был королем. По приказанию королей Дингаана и Умхлангана подойдите и взгляните на того, кто был королем, чтобы весть о погибели от руки Мезило разошлась по всей стране.

— Ты лучше умеешь делать королей, Мопо, чем защищать от удара бродяги того, кто был твоим королем! — сказал начальник «Пчел», смотря на меня с подозрением.

Но слов его никто не услышал: некоторые из вождей прошли вперед, чтобы взглянуть на умершего великого короля, а другие с толпой воинов стали бегать взад и вперед, крича в ужасе, что теперь земля и небо соединятся и род человеческий прекратится, потому что Чака-король умер.

Как передать тебе, отец мой, о том, что случилось после смерти Чаки? Рассказ об этих событиях наполнил бы много книг белых людей, а может быть, многое уже об этом написано в них. Потому-то я стараюсь говорить кратко и рассказал тебе только некоторые события из царствования Чаки. Предмет же моего повествования не царствование Чаки, а жизнеописание людей, живших в те дни, из которых только Умслопогаас и я живы, если только Умслопогаас, сын Чаки, еще не умер. Поэтому в немногих словах расскажу о том, что случилось после кончины Чаки, до того времени, как король Дингаан послал меня к тому, кого звали Убийцей и который правил народом Топора. Если бы я знал, что Умслопогаас жив, Дингаан скоро бы последовал за Чакой вместе с Умхланганой и Умслопогаас стал бы править, как король, в стране зулусов. Но увы! Мудрость покинула меня. Я не обратил внимания на голос сердца, твердивший мне, что угрозы Чаке и желание отомстить за смерть Мопо шли от Умслопогааса. Узнал я истину слишком поздно, я же думал, что речь шла о каком-нибудь другом Мопо. Таким образом, отец мой, судьба играет нами. Мы воображаем, что управляем ею, а на деле судьба управляет нами, и ничто не случается без ее воли. Весь мир составляет большой узор, отец мой, разрисованный рукой Всемогущего на чаше, из которой Он пьет воду премудрости. Наши жизни, то, что мы делаем и чего не делаем, — крохотные части узора, такого огромного, что только очи того, кто живет наверху, в силах видеть его весь. Даже Чака, палач людей, и все убитые им составляют крохотную песчинку на пространстве этого узора. Как нам быть мудрыми, отец мой, когда мы только орудия мудрости? Как нам строить, когда мы только камешки в стене? Как нам даровать жизнь, когда мы младенцы во чреве судьбы? Или как нам убивать, когда мы только копья в руках убийцы?

Вот, что случилось, отец мой! Сперва все шло гладко в стране после смерти Чаки. Люди говорили, что чужеземец Мезило заколол короля, но вскоре все узнали, что Мопо, мудрец, врачеватель и приближенный короля, убил его и что оба брата короля, Умхлангана и Дингаан, дети Сензангаконы, также подняли копья против него. Но он умер, а земля и небо не соединились от ужаса, так не все ли равно? Кроме того, новые короли обещали править народом кротко и облегчить ярмо, надетое Чакой, а люди в беде всегда готовы верить в лучшие времена. Благодаря этому единственными врагами, грозившими принцам, были они сами и Энгваде, сын Унанди, брат Чаки по матери. Я же, Мопо, ставший после королей первым человеком в стране, перестал быть целителем, а стал вождем. Во главе отряда «Пчел» и отряда «Убийц» япошел на Энгваде и убил его среди его краалей. Битва была отчаянная, но наконец я победил его и его племя. Энгваде убил восемь человек, пока не подоспел я и не заколол его. Я вернулся в свои краали с немногими оставшимися в живых.

Короли стали все чаще и чаще ссориться, а я мысленно взвешивал их на своих весах, чтоб узнать, который из них более расположен ко мне. Я убедился, что оба боятся меня, но что Умхлангана решил убить меня, если одержит верх, а Дингаану мысль эта еще не приходила в голову. Тогда я опустил чашу весов Умхланганы и поднял чашу Дингаана, усыпляя опасения Умхланганы, пока мне не удалось окружить его хижину. Тогда Умхлангана последовал за своим братом Чакой по дороге, которую открывает ассегай, и править стал один Дингаан. Вот что случается с земными князьями, отец мой. Я человек маленький, и участь моя скромна. Несмотря на это, мне пришлось служить причиной смерти всех трех братьев, двое из них пали от моей руки.

Через две недели после смерти принца Умхланганы вернулся назад в печальном состоянии наш большой отряд, посланный в болота Лимпопо, половина его перемерли от лихорадок и стычек с неприятелем, остальные же умирали от голода. Великое счастье для оставшихся, что Чаки не было более в живых, а то воины наши быстро последовали бы за товарищами, умершими в пути. За последние годы не случалось зулусским войскам возвращаться побежденными и без отбитого у врага скота. Потому-то они с радостью признали короля, который щадил их жизнь, и до того времени, как судьба изменила ему, Дингаан царствовал без помех.

Дингаан был, правду сказать, одной крови с Чакой, подобно Чаке он был величествен на вид и жесток сердцем, но он не обладал силой и умом Чаки. Кроме того, он был лжив и вероломен, слишком любил женщин и проводил с ними время, которое следовало бы посвящать государству. Несмотря на все это, он царствовал много лет. Дингаану очень хотелось убить своего брата Панду, чтоб уничтожить окончательно все потомство Сензангаконы, отца своего. Панда был человеком с кротким сердцем, не любившим войны, и за это его считали слабоумным, я же любил Панду, и когда встал вопрос о том, чтобы умертвить его, я и вождь Малита стали просить за него, убеждая короля, что нечего опасаться такого глупца. Тогда Дингаан уступил.

Панду назначили управителем королевских стад. В конце концов слова Дингаана оправдались, потому что Панда скоро сверг его с престола, только если Панда был собакой, укусившей его, я был человеком, который натравил собаку.

Глава 22. МОПО ОТПРАВЛЯЕТСЯ К УБИЙЦЕ

Дингаан вскоре покинул крааль Дугузы, вернулся обратно в страну зулусов и построил большой крааль, который он назвал Жилищем Слона. Всех самых красивых девушек в стране он взял себе в жены и, хотя их было очень много, все требовал новых. В то время дошел до короля Дингаана слух, что среди племени халакази живет девушка поразительной красоты, которую зовут Лилией и кожа которой белее, чем кожа нашего народа. Ему страшно захотелось получить в жены эту девушку. Дингаан снарядил послов к вождю халакази, прося уступить ему Лилию. По истечении месяца посольство вернулось и доложило королю, что в краале халакази их встретили грубыми словами, избили и выгнали с презрением.

Вождь халакази велел еще сказать Дингаану, королю зулусов:

— Девушка, которую зовут Лилией, действительно чудно хороша и еще не вышла замуж. До сих пор она не встретила человека, сумевшего ей понравиться, а любовь народа к ней так велика, что никто не желает насильно навязывать ей мужа!

В конце начальник объявил, что он и его народ вызывают на бой Дингаана и зулусов, как раньше их отцы вызывали Чаку, что они плюют на его имя и ни одна из их девушек не согласится стать женой собаки зулуса.

После этой речи начальник халакази приказал привести девушку, называемую Лилией, и послы Дингаана были поражены ее удивительной красотой: она была высока, как тростник, и движения ее напоминали тростник, колеблемый ветром. Ее вьющиеся волосы струились по плечам, глаза, большие и карие, были кротки, как глаза лани, цвет ее лица был подобен густым сливкам, улыбка ее напоминала легкую зыбь на воде, а когда она говорила, ее низкий голос был приятнее, чем звук музыкального инструмента. Посланные рассказывали, что девушка хотела заговорить с ними, но начальник запретил ей и велел с великими почестями увести ее.

Услыхав этот рассказ, Дингаан разъярился, как лев в сетях, он желал овладеть этой девушкой, и ему, господину стольких людей, не удавалось получить ее. Он приказал собрать большое войско, выслать его против племени халакази, уничтожить это племя и захватить девушку. Но когда об этом деле стали толковать с индунами в присутствии короля, я в качестве старшего индуны стал убеждать его отказаться от этого плана, говоря, что племя халакази многолюдное и сильное и что война с ними вовлечет также в войну со свази. Живут они в пещерах, которыми завладеть очень трудно. Я прибавил, что не время теперь посылать целое войско за одной девушкой. Немного лет прошло с тех пор, как погиб Черный, врагов у нас много, а число воинов уменьшилось из-за постоянных походов, кроме того, половина войск погибли в болотах Лимпопо. Надо дать время рядам их пополниться снова. Теперь же наши войска похожи на маленького ребенка или на человека, истощенного голодом. Девушек у нас много, пусть король возьмет их на утешение себе, но пусть он не начинает войны из-за женщины.

Смело говорил я истину в лицо королю, как никогда никто не смел говорить с Чакой, моя решимость перешла в сердца других индунов и вождей, и они повторяли мои слова, хорошо сознавая, что из всех глупостей самой большой была бы новая война с племенем свази.

Дингаан слушал, лицо его омрачилось, но он не чувствовал себя настолько сильным, чтоб не обращать внимание на наши слова: многие в стране оставались преданными памяти Чаки и помнили, что его и Умхлангану убил Дингаан. С тех пор, как умер Чака, люди стали забывать, как жестоко он поступал с ними, и помнили только, что он был велик и создал народ зулусов из ничего подобно тому, как кузнец делает копье из кусочка железа. Хотя и переменился их правитель, но иго их не стало легче: как убивал Чака, так убивал и Дингаан, и как притеснял Чака, так притесняет и Дингаан. Поэтому Дингаан уступил мнению своих индунов и не послал войска против халакази за девушкой по имени Лилия. Но в сердце своем он стремился к ней и с этой минуты возненавидел меня за то, что я восстал против его воли и помешал исполнению его желаний.

Теперь скажу тебе, отец мой, что мне было неизвестно, что девушка, называемая Лилией, была дочь моя Нада. Мне приходила в голову мысль, что никто, кроме Нады, не мог быть так прекрасен. Но я был уверен в том, что Нада и ее мать Макрофа умерли. Тот, кто принес мне известие об их смерти, видел их обнявшиеся трупы, пронзенные одним ударом копья. Но, как потом оказалось, он ошибался, хотя Макрофа и была убита, возле нее в крови лежала другая девушка; племя, к которому я послал Макрофу и Наду, платило дань племени халакази, вождь же халакази, занявший место Галази Волка, поссорился с ними, напал на них ночью и перебил их.

Впоследствии я узнал, что причиной их погибели, как потом и уничтожения халакази, было не что иное, как красота Нады. Слава о ее красоте распространилась по стране, и старый вождь халакази приказал, чтобы девушку привели в его крааль, где она и должна жить. Краса ее могла сиять там, как солнце, и по своему желанию она могла выбрать себе мужа среди знатных людей халакази. Начальник крааля отказался исполнить приказание, потому что взглянувший раз на Наду не захочет потерять ее из виду, хотя в судьбе этой девушки была какая-то тайная власть, благодаря которой никто не пытался стать ее мужем насильно. Многие сватали ее и в том племени, и среди халакази, но она только качала головой и отвечала:

— Нет, я не хочу выходить замуж!

В народе существовало мнение, что лучше ей не выходить замуж, чтоб не быть запертой вдали от всех в доме мужа, тогда каждый мог бы любоваться ею. Они думали, что красота ее дана на радость всем подобно прелести утреннего рассвета или вечернего заката.

Красота же Нады была и причиной многих смертей, как увидишь сам. Из-за этой красы и любви, вызываемой ею, сама Лилия увяла рано, чаша моих горестей переполнилась, а сердце Умслопогааса Убийцы, сына короля Чаки, стало печально, как черная пустыня, спаленная пожарами. Так было суждено, отец мой, и так случилось. Все люди, белые и черные, ищут красоту, и, когда наконец находят ее, она быстро исчезает или причиняет им смерть. У великой радости и великой красоты есть крылья, и не хотят они долго гостить на земле. Они спускаются с неба, как орлы, и быстро возвращаются опять на небо.

И случилось так, отец мой, что я, Мопо, думая, что дочь моя Нада умерла, не подозревал того, что она носила имя Лилии в краалях халакази и что именно ее король Дингаан хотел взять в жены.

Итак, после того, как я оказал сопротивление Дингаану, когда тот собирался посылать войско, чтоб сорвать Лилию в садах халакази, он стал ненавидеть меня. Я также был участником его тайн, со мной он убивал брата своего, Чаку и брата Умхлангана, я удержал его от убийства третьего брата, Панды. По всем этим причинам он и возненавидел меня, как умеют люди малодушные ненавидеть тех, кто возвысил их. Он еще не смел отделаться от меня: я пользовался большим влиянием в стране, народ прислушивался к моему голосу. Он решил хоть на время освободиться от меня, пока не почувствует себя достаточно сильным, чтобы предать меня смерти.

Он решил послать меня к Булалио Убийце, некогда оскорбившему Чаку через Мезило, чтобы узнать, продолжает ли Булалио упорствовать и отказываться от уплаты дани.

Я выслушал волю короля и старался уяснить себе значение его слов. Я понимал, что намерение Дингаана состояло в том, чтобы на время отделаться от меня и подготовить мое падение, и что, в сущности, он мало был озабочен вызовом незначительного вождя, живущего далеко и осмелившегося сопротивляться

Чаке. Несмотря на все это, мне хотелось отправиться к нему, во мне родилось сильное желание увидеть этого Булалио, который собирается мстить за какого-то Мопо и который походит на Умслопогааса, если бы Умслопогаас остался в живых. Поэтому я немедленно согласился.

Итак, отец мой, на следующий день в сопровождении десяти выбранных мною людей я, Мопо, отправился в путь по направлению к Ведьминой горе. В дороге я много думал о том, как так же шел по этой тропинке в давно минувшие дни. Тогда жена моя, Макрофа, Нада, моя дочь, и Умслопогаас, сын Чаки, которого все считали моим сыном, шли рядом со мной. Теперь же я думал с грустью о том, что никого из них больше нет в живых, скоро умру и я. Да, люди жили плохо и недолго в те дни, впрочем, не все ли равно? По крайней мере я отомстил Чаке и успокоил свое сердце.

Наконец однажды вечером мы дошли до пустынного места, где ночевали в тот злополучный час, когда Умслопогааса унесла львица. Явзглянул на ту пещеру, откуда он похитил львенка, на страшное лицо каменной колдуньи, которая сидит высоко на Ведьминой горе вечно. В эту ночь я спал плохо, печаль терзала меня, я сидел и смотрел на яркую луну, на серое лицо каменной колдуньи и в глубь леса, который рос на ее коленях, задавая себе вопрос, в этом ли лесу лежат кости Умслопогааса. Во время нашего перехода много рассказов слышал я о Ведьминой горе. Иные говорили, что на ней являются призраки, люди, принявшие вид волков, другие же рассказывали, что люди те — умершие, которых колдовство вернуло к жизни. Они лишены языков, так как, будь у них язык, они громко бы возгласили смертным о страшных тайнах умерших, поэтому они только могут плакать, как маленькие дети. Их можно слышать по ночам в лесу, когда они безутешно рыдают между молчаливыми деревьями.

Ты смеешься, отец мой, но я не смеялся, размышляя над этими рассказами. Если у людей есть души, куда уходят они, когда тело умирает? Надо же им уйти куда-нибудь и что было бы странного, если бы они возвращались в те места, где родились? Я мало занимался такими вопросами, хотя я врач и знаю кое-что о жизни призраков. Сказать правду, отец мой, я так много занимался освобождением душ людей из их тел, что мало заботился о них после освобождения: успею подумать об этом, когда сам уйду к ним.

Итак, я сидел и смотрел на гору и лес, который рос на ней, как волосы на женской голове; вдруг я услышал звук, идущий издалека, из самой середины леса, как мне показалось. Сначала слабый звук раздавался очень далеко, как плач детей в краале, лежащем по другую сторону долины, потом звук стал громче, но все же я не различал, откуда он идет, потом еще громче, и я понял, в чем дело: то мчались на охоту дикие звери. Их вой раздавался все ближе, скалы отвечали ему, и от этих голосов кровь застывала в жилах. По-видимому, на ночную охоту пустилась большая стая, вот она близко, там, на противоположном скате, и вой так усилился, что спутники мои проснулись и стали смотреть в ту сторону. Внезапно появился большой буйвол, на мгновение он ясно возник на светлом небе, стоя на гребне горного хребта, потом исчез во мраке. Он мчался по направлению к нам, вскоре мы опять увидели его, подвигающегося вперед большими скачками. Потом мы увидели бесчисленное множество зверей, серых и худых, бегущих вслед за ним, они показались на хребте горы, исчезли в тени, появились на откосе, пропали в долине, а с ними мчались и два человеческих существа.

Большой буйвол проскакал на близком расстоянии мимо нас, и за ним устремились волки, из пастей этих волков вылетал ужасный вой. Но кто те, которые сопровождали волков, эти огромные и сильные люди? Они бежали быстро и молча, волчьи зубы сверкали на их головах, волчьи шкуры висели на их плечах. Один держал в руке топор — месяц отражался на нем, другой нес тяжелую палицу. Они бежали рядом, никогда еще я не видел так быстро бегущих людей. Вот они сбегают к нам по откосу, даже волки отстали, за исключением четырех. Мы слышали топот их ног, они поравнялись с нами и пробежали, исчезли, и с ними их бесчисленная свора. Вой стал слабее, замер и прекратился, охота удалилась, ночь стала снова тиха!

— Братья, — спросил я своих спутников, — что это мы сейчас видели?

Один из них отвечал:

— Мы видели призраков, которые живут на коленях старой колдуньи, а люди эти — братья-волки, колдуны, короли призраков!

Глава 23. МОПО ОТКРЫВАЕТСЯ УБИЙЦЕ

Всю ночь просидели мы без сна, но более не видели и не слыхали волков и людей, которые охотились с ними. Утром, на рассвете, я послал к Булалио, начальнику племени Топора, объявить ему, что посланный к нему от короля Дингаана желает миролюбиво переговорить с ним в его краалях.

Я велел гонцу не говорить мое имя, но назвать меня только Ртом Дингаана. Я же и мои спутники медленно последовали за гонцом, так как путь еще был далек, а я приказал вернуться и встретить меня с ответом Убийцы, владельца топора.

Весь день, почти до заката солнца, мы огибали основание огромной горы Призраков, держась берега реки. Мы никого не встретили, только раз наткнулись на развалины крааля, в котором лежало множество человеческих костей, а рядом с ними заржавленные ассегай и щиты из воловьей кожи, выкрашенные в белый и черный цвета. Я осмотрел щиты и по окраске узнал, что они принадлежали тем воинам, которые несколько лет тому назад были посланы Чакой за Умслопогаасом и которые более не вернулись.

Мы продолжали путь молча, и всю дорогу каменное лицо колдуньи, которая вечно сидит наверху, смотрело на нас с горной вершины. Наконец за час до заката солнца мы вышли на открытое место и там, на хребте холма, за рекой, увидели крааль племени Топора. Крааль был большой и хорошо построенный, скот пасся на равнине многочисленными стадами. Мы сошли к реке и перешли брод, здесь мы сели в ожидании, пока не увидели гонца, посланного вперед, который возвращался к нам. Он подошел ко мне с поклоном, и я спросил его о результате поручения. Он отвечал:

— Я видел того, кого зовут Булалио, это огромный человек, высокий и худой, и лицо у него свирепое, в руках у него топор, такой топор, как у того, кто прошлой ночью охотился с волками. Когда меня привели к начальнику, я отдал ему честь и поведал ему слова, которые ты вложил в мои уста. Он выслушал меня, громко рассмеялся и сказал: «Скажи пославшему тебя, что я рад видеть Рот Дингаана и что он без страха может повторить мне слова своего короля, но мне жаль, что не пришла голова Дингаана вместе с ртом, тогда бы мой топор принял участие в нашей беседе, хотелось бы мне поговорить с Дингааном о том Мопо, которого брат его Чака умертвил. Но так как рот не голова, пусть рот является без страха!»

Я вздрогнул, когда снова услыхал Мопо, имя, которое опять назвали уста Булалио Убийцы. Кто мог так любить Мопо, как не тот, кто давно умер? А может быть, Булалио говорил о другом Мопо, имя это не принадлежало исключительно мне. Чака предал смерти одного из своих вождей с таким именем во времена великой тризны, говоря, что двум Мопо не ужиться в стране, он убил его, хотя тот Мопо плакал обильно, когда другие не могли выжать ни одной слезинки.

Я ответил только, что Булалио очень заносчив, и мы направились к воротам крааля.

Никто не встретил нас у входа и никто не стоял у дверей хижины, но дальше, из середины окруженного хижинами крааля, где помещаются стада, подымалась пыль и слышался шум, как будто шли приготовления к войне. Некоторые из моих спутников испугались и хотели повернуть назад, опасаясь измены, испуг их усилился, когда при входе во внутренний крааль мы увидели человек пятьсот воинов, стоящих в боевом порядке, и двух высоких молодых людей, которые с громкими криками бегали между ними.

Я обратился к своим испуганным спутникам.

— Не бойтесь! — вскричал я. — Смелый взгляд покоряет сердца врагов. Если бы Булалио желал умертвить нас, ему для этого нечего было бы созывать стольких воинов. Он гордый вождь и хочет показать свои силы, не подозревая того, что король, которому мы служим, может выставить целую роту на каждого из его воинов. Смело пойдем вперед!

И мы пошли по направлению к войску, которое собиралось на противоположном конце крааля. Высокие молодые люди, начальники войска, заметили нас и пошли нам навстречу, один за другим. Шедший впереди нес на плече топор, а следовавший за ним раскачивал в руках огромную палицу. Я взглянул на первого, и, отец мой, сердце мое замерло от радости — я узнал его, несмотря на прошедшие годы. То был Умслопогаас, мой питомец, ставший взрослым человеком — таким человеком, с которым никто не мог сравниться во всей стране зулусов. Он был большого роста, с лицом свирепым, немного худ, но широк в плечах и узок в бедрах. Руки у него были длинные, но не толстые, хотя мускулы выступали на них, как узлы на канате, ноги также были длинные и очень широкие под коленями. Глаза его были, как глаза орла, нос немного крючковатый, и голову он держал слегка наклоненной вперед, как человек, беспрерывно высматривающий скрытого врага. Казалось, что двигается он медленно, хотя шел он очень быстро, походка у него была плавная, как у волка или льва, пальцы его все время играли роговой ручкой топора. Тот, кто шел за ним, был также очень высокого роста, хотя ниже Умслопогааса на полголовы, но более широкого сложения. Его маленькие глаза беспрерывно мерцали, как звезды, выражение лица было совершенно дикое, и время от времени он улыбался, показывая белые зубы.

Когда я увидел Умслопогааса, отец мой, внутри у меня все задрожало, мне хотелось подбежать и броситься ему на шею.

Но я сдержался и не только не уступил этому порыву, но даже опустил угол своего плаща на глаза, пряча лицо, чтобы он не узнал меня. Вскоре он стоял передо мной, смотря на меня своими зоркими глазами, в то время как я кланялся ему.

— Привет, Рот Дингаана! — сказал он громким голосом. — Ты маленький человек, чтобы служить ртом такому большому вождю!

— Рот — небольшая часть лица, даже и великого короля, вождь Булалио, правитель племени Топора, колдун волков, живущих на горе Призраков, а раньше называемый Умслопогаасом, сыном Мопо, сына Македамы!

Услыхав эти слова, Умслопогаас вздрогнул, как ребенок при шелесте во мраке, и пристально взглянул на меня.

— Ты много знаешь! — сказал он.

— Уши короля велики, если рот его мал, вождь Булалио, — ответил я. — Я же, будучи только ртом, говорю то, что слышали уши!

— Как знаешь ты, что я жил с волками на горе Призраков? — спросил он.

— Глаза короля видят далеко, вождь Булалио. Вчера они видели большую и веселую охоту. Говорят, они видели мчащегося буйвола, а за ним бесчисленных воющих волков, а с волками двух людей, одетых в волчьи шкуры; те люди похожи на тебя, Булалио, и на того, кто с палицей следует за тобой!

Умслопогаас поднял топор, как бы готовясь разрубить меня пополам, потом опустил его, пока Галази Волк сверкал на меня широко открытыми глазами.

— Откуда ты знаешь, что когда-то меня называли Умслопогаасом? Имя это я утратил давным-давно. Говори, Рот, а то я убью тебя!

— Убивай, если хочешь, Умслопогаас, — отвечал я, — но помни, что, когда голова разбита, рот немеет. Разбивающий головы лишается мудрости!

— Отвечай! — повторил он.

— Не хочу! Кто ты, что я должен отвечать тебе? Язнаю правду, и мне достаточно этого. Теперь к делу!

Умслопогаас заскрежетал зубами от ярости.

— Я не привык, чтобы мне перечили здесь, в моем собственном краале! — сказал он. — Но к делу! Говори, маленький Рот!

— Вот мое дело, маленький вождь. Когда еще жил ныне умерший Черный, ты послал ему вызов через человека по имени Мезило — таких слов он никогда не слыхал до этого, и они могли бы стать причиной твоей смерти, о глупец, надутый гордостью, но смерть раньше посетила Черного и удержала его руку. Теперь Дингаан, тень которого лежит на всей стране, тот король, которому я служу и который сидит на престоле Черного, говорит с тобой посредством меня, своего Рта. Он бы хотел знать: правда ли, что ты отказываешься признать его власть, платить ему дань воинами, девушками и скотом и помогать ему в войнах? Отвечай, маленький начальник, отвечай немногими ясными словами!

Умслопогаас от гнева еле переводил дыхание и снова поднял свой большой топор.

— Счастье твое, Рот, — сказал он, — что я обещал тебе безопасное пребывание у меня, а то ты бы не ушел отсюда, с тобой бы я поступил, как с теми воинами, которые в давно прошедшие дни были посланы на поиски Умслопогааса. Но отвечу тебе немногими ясными словами. Взгляни на эти копья — это только четвертая часть всех моих воинов, вот мой ответ! Взгляни также на ту гору, гору Призраков и волков, не известную, не проходимую для всех, исключая меня и еще одного человека, — вот мой ответ! Копья и гора войдут в союз, гора оживится копьями и пастями волков. Пусть Дингаан оттуда берет дань! Я сказал!

Я резко расхохотался, желая испытать сердце Умслопогааса, моего питомца.

— Дурак! — сказал я. — Мальчишка с разумом обезьяны, против каждого твоего копья Дингаан, которому я служу, может выслать сотню, а гору твою сровняют с долиной, на твоих же призраков и волков, смотри, я плюю! — Я плюнул на землю.

Умслопогаас задрожал от бешенства, и огромный топор засверкал в его руке. Он повернулся к вождю, стоящему за ним, и сказал:

— Скажи, Галази Волк, не убить ли нам этого человека и всех спутников его?

— Нет, — отвечал, улыбаясь, Волк, — не убивай их, ты ручался за их безопасность. Отпусти их обратно к их собачьему королю, чтобы он выслал своих щенков на сражение с нашими волками. Хороша будет битва!

— Уходи отсюда, Рот, — сказал Умслопогаас, — уходи поскорей, пока с тобой не случилось беды! За оградой ты найдешь пищу, чтобы утолить свой голод. Поешь и уходи, если же завтра в полдень тебя найдут поблизости от этого крааля, ты и твои спутники останутся там навеки, Рот Дингаана!

Я сделал вид, что ухожу, но, вернувшись внезапно, снова заговорил:

— В твоем послании к ныне умершему Черному ты говорил об одном человеке, о каком-то Мопо?

Умслопогаас вздрогнул, как раненный копьем, и взглянул на меня.

— Мопо Что тебе за дело до Мопо, о Рот со слепыми глазами? Мопоумер, а я был его сыном!

— Да, — сказал я, — да, Мопо умер, то есть Черный убил Мопо. Но как же это случилось, Булалио, что ты его сын?

— Мопо умер, — повторил Умслопогаас, — он умер со всем своим домом, его крааль сровняли с землей, и по этой причине я ненавижу Дингаана, брата Чаки. Я лучше разделю участь Мопо и дома Мопо, чем заплачу дань королю хоть одним быком!

Я говорил с Умслопогаасом измененным голосом, отец мой, но тут я заговорил своим голосом:

— Теперь ты говоришь от искреннего сердца, молодой человек, и я добрался до корня дела. Ты посылаешь вызов королю из-за этой мертвой собаки Мопо?

Умслопогаас узнал мой голос и дрожал более не от гнева, а, скорей, от страха и удивления. Он, не отвечая, пристально смотрел на меня.

— Нет ли здесь поблизости хижины, вождь Булалио, враг короля Дингаана, где я, Рот Короля, могу поговорить с тобой наедине, я хочу заучить слово в слово твой ответ, чтобы не ошибиться, повторяя его. Не бойся оставаться наедине со мной в хижине, Убийца! Я стар и безоружен! А в твоей руке оружие, которого я могу опасаться! — И я указал на топор.

Умслопогаас, дрожа всеми членами, отвечал:

— Следуй за мной, Рот, а ты, Галази, оставайся с этими людьми!

Я пошел за Умслопогаасом, и мы вскоре очутились около большой хижины. Он указал на вход, я прополз в него, и он последовал за мной. Первое время казалось, что в хижине темно: солнце уже садилось, и помещение было полно мрака. Я молчал, пока глаза наши не привыкли к темноте. Потом я откинул с лица плащ и взглянул в глаза Умслопогааса.

— Посмотри-ка на меня теперь, вождь Булалио Убийца, когда-то называемый Умслопогаасом, посмотри и скажи, кто я?

Тогда он взглянул на меня, и лицо его дрогнуло.

— Или ты Мопо, ставший стариком, умерший отец мой, или призрак Мопо! — отвечал он вполголоса.

— Я Мопо, твой отец, Умслопогаас! — сказал я. — Долго же ты не узнавал меня, я же узнал тебя сразу!

Умслопогаас громко вскрикнул и, уронив топор, кинулся ко мне на грудь и зарыдал. Я заплакал тоже.

— О, отец мой, — сказал он, — я думал, что ты умер со всей нашей семьей, но ты снова пришел ко мне, а я в своем безумии хотел поднять на тебя топор. Какое счастье, что я жив, я не умер, потому что мне дана радость смотреть на твое лицо, которое я считал мертвым, но которое живо, хотя сильно изменилось от лет и горя!

— Тише, Умслопогаас, сын мой! — сказал я. — Я также думал, что ты погиб в пасти льва, хотя, правду сказать, мне казалось невероятным, чтобы другой человек, кроме Умслопогааса, мог совершить те подвиги, которые совершал Булалио, вождь племени Топора, да еще осмелившийся послать вызов самому Чаке. Но ни ты, ни я не умерли. Чака убил другого Мопо, умертвил же Чаку я, а не он меня!

— А где Нада, сестра моя? — спросил он.

— Твоя мать Макрофа и сестра Нада умерли, Умслопогаас. Они погибли, убитые племенем халакази, которые живут в стране Свазиленд!

— Я слыхал об этом народе, — отвечал он, — и Галази Волк знает его. Он еще должен отомстить им — они убили его отца. Я также сейчас жажду мщения за то, что они умертвили мою мать и сестру. О Нада, сестра моя! Нада, сестра моя!

И этот огромный человек закрыл лицо руками и стал качаться взад и вперед.

Отец мой, мне пришло в голову объявить всю правду Умслопогаасу и сказать, что Нада ему не сестра, что он мне не сын, а сын Чаки, которого рука моя умертвила. Но я ничего не сказал, о чем горячо жалею теперь. Я ясно видел, как велика была гордость и высокомерно сердце Умслопогааса. Если бы он узнал, что трон страны зулусов принадлежит ему по праву рождения, ничто не удержало бы его — он открыто восстал бы на Дингаана. Мне же казалось, что время еще не наступило. Если бы я знал за год до этого, что Умслопогаас жив, он занимал бы место Дингаана, но я не знал, и судьба распорядилась иначе. Теперь же Дингаан был королем и имел в своем распоряжении много войск, я его постоянно удерживал от войны, как я уже рассказывал, когда он хотел предпринять набег на свази. Случай прошел, но может вернуться, а до того я должен молчать. Лучше всего свести Дингаана и Умслопогааса, чтобы Умслопогаас стал известен во всей стране как великий вождь и лучший воин. Тогда я похлопочу, чтобы его избрали индуном и начальником войск, а кто командует войсками — уже наполовину король!

Итак, я молчал обо всем этом, но, пока не настала ночь, Умслопогаас и я сидели и беседовали, передавая друг другу все случившееся с тех пор, как его унес лев. Я рассказал ему, как все мои жены и дети были убиты, как меня пытали, и показал ему мою белую иссохшую руку. Я рассказал о смерти Балеки, сестры моей, и всего племени лангени, о том, как я отомстил Чаке за зло, причиненное мне, как сделал Дингаана королем и как стал сам первым человеком в стране после короля, хотя король боялся и не любил меня. Но я не сказал ему, что Балека была его матерью.

Когда я окончил свою повесть, Умслопогаас рассказал свою о том, как Галази спас его от львицы, как он сделался одним из братьев-волков, как он победил Джикизу и сыновей его, стал вождем племени Топора и взял в жены Зиниту.

Я спросил его, почему он все еще охотится с волками, как я видел прошлую ночь. Он отвечал, что в округе более не осталось врагов и от безделья на него находит иногда тоска, тогда он должен встряхнуться, вместе с Галази охотиться, мчаться с волками, и только таким образом успокаивает он свою душу.

Я возразил, что укажу ему на лучшую дичь, потом спросил его, любит ли он жену свою Зиниту. Умслопогаас отвечал, что любил бы ее больше, если бы она меньше любила его, она ревнива и вспыльчива и часто огорчает его.

После того как мы поспали немного, он вывел меня из хижины. И меня, и моих спутников угостили на славу, во время пира я беседовал с Зинитой и Галази Волком. Галази очень мне понравился. Хорошо в битве иметь такого человека за спиной, но сердце мое не лежало к Зините. Она была высока и красива, но глаза у нее были жестокие, вечно следящие за Умслопогаасом, моим питомцем. Я заметил, что тот, который ничего не боялся, по-видимому, боялся Зиниту. Я также ей не понравился, особенно когда она убедилась в дружеских чувствах Убийцы ко мне, она немедленно стала ревновать, как ревновала его к Галази, будь то в ее власти, она быстро избавилась бы от меня. Итак, сердце мое не лежало к Зините, но даже я не предчувствовал тех несчастий, причиной которых она стала.

Глава 24. БОЙНЯ

Утром я отвел в сторону Умслопогааса и сказал ему:

— Сын мой, вчера, когда ты еще не узнавал меня, ты дал мне поручение к королю Дингаану, если бы оно дошло до ушей короля, то навлекло бы смерть на тебя и весь народ твой. Дерево, стоящее одиноко в поле, думает, что величина его огромна и что нет тени, равной той, которую оно дает. Но на свете есть другие большие деревья. Ты подобен этому одинокому дереву, Умслопогаас, но верхние ветки того, кому я служу, толще твоего ствола, и под его тенью живут дровосеки, которые рубят слишком высоко выросшие деревья. Ты не можешь равняться с Дингааном, хотя, живя здесь одиноко в пустой стране, и кажешься огромным в своих собственных глазах и в глазах твоих приближенных. Умслопогаас, помни одно: Дингаан ненавидит тебя за те слова, которые ты велел дураку Мезило передать умершему Черному, он слыхал твой вызов и теперь мечтает погубить тебя. Меня прислал он сюда только для того, чтобы избавиться от моего присутствия, и, какой бы ответ я ни принес, конец будет один — ты вскоре увидишь у своих ворот целое войско!

— Так стоит ли говорить об этом, отец? — спросил Умслопогаас. — Что суждено, то и случится. Я буду ждать здесь войска Дингаана и сражаться насмерть!

— Нет, сын мой, можно убить человека не только ассегаем, и кривую палку можно выпрямить. Я бы желал, Умслопогаас, чтобы Дингаан любил тебя, чтобы он не убил, а возвеличил тебя и чтобы ты вырос великим в его тени. Слушай! Дингаан, конечно, не то, что Чака, но он жесток не менее Чаки. Дингаан — глупец, и, весьма вероятно, что человек, выросший в его тени, сумеет заменить его. Я мог бы стать этим человеком, но я стар, изнурен горем и не желаю властвовать. Ты молод, Умслопогаас, и нет тебе подобного во всей стране. Есть также другие обстоятельства, о которых нельзя говорить, но которые могут послужить тебе ладьей, чтоб доплыть до власти!

Умслопогаас зорко взглянул на меня, он был властолюбив в то время и желал стать первым среди народа. Могло ли быть иначе, когда в его жилах текла кровь Чаки?

— Какое у тебя намерение, отец? — спросил он. — Каким образом можно привести в исполнение твой план?

— Вот каким образом, Умслопогаас. В стране Свазиленд, среди племени халакази, живет девушка по имени Лилия. говорят, она удивительная красавица, и Дингаан страстно желает получить ее в жены. Недавно Дингаан посылал посольство к вождю халакази, прося руки Лилии, но вождь халакази отвечал дерзкими словами, что красавицу свою они не отдадут в жены зулусской собаке. Дингаан разгневался и хотел собрать и послать свои войска против халакази, с тем чтобы уничтожить их и завладеть девушкой, я же удержал его под предлогом, что теперь не время начинать войну, по этой причине Дингаан возненавидел меня. Понимаешь ли теперь, Умслопогаас?

— Не совсем, — отвечал он. — Говори яснее.

— Полуслова лучше целых слов в нашей стране. Слушай же! Вот мой план: ты нападешь на племя халакази, уничтожишь его и отведешь девушку к Дингаану в знак мира и дружбы!

— План твой хорош, отец! — отвечал он. — Во всяком случае, можно будет посражаться, а после сражения поделить стада!

— Сперва победи, потом считай добычу, Умслопогаас!

Он подумал немного, потом сказал:

— Позволь мне позвать сюда Галази Волка, моего военачальника. Не бойся, он человек верный и не болтливый!

Вскоре вошел Галази и сел рядом с нами. Япредставил ему все дело таким образом, будто Умслопогаас хочет напасть на халакази и доставить Дингаану девушку, которую он желает получить, я же удерживаю его от этой попытки, потому что племя халакази большое и сильное. Говорил я все это, чтобы оставить себе лазейку для объяснений, если бы Галази выдал наше намерение. Умслопогаас понял меня, хитрость же моя была излишней — Галази был человек верный.

Галази Волк молча слушал, когда же я кончил, он отвечал спокойно, хотя в глазах его загорелся огонь:

— По праву рождения я вождь халакази и хорошо их знаю. Это народ сильный, который может сразу собрать два полка, а у Булалио в распоряжении всего один полк, да и то небольшой. Кроме того, халакази держат стражу день и ночь и шпионов, рассеянных по всей стране, а потому очень трудно захватить их врасплох. Их крепость состоит из огромной пещеры, открытой в середине, никто до сих пор не проникал туда, да и найти вход в нее могут только знающие к ней дорогу. Таких немного, но я знаю, где вход. Отец мой показал мне его, когда я был еще мальчиком. Поэтому ты видишь, что за нелегкую работу — покорение халакази — берется Булалио. Вот как дело обстоит по отношению к Булалио, но для меня оно имеет и другое значение. Много лет назад, когда отец мой умирал от яда, данного ему колдуньей из их племени, я поклялся, что отомщу за него, что уничтожу халакази, перебью их мужчин, уведу их женщин и детей в рабство! Год за годом, месяц за месяцем, ночь за ночью, лежа на Ведьминой горе, я думал о том, как сдержать свою клятву, и не видел к тому способа. Теперь я вижу возможность и радуюсь. Но все же это рискованное предприятие, и, может быть, завершив его, племя Топора перестанет существовать!

Он замолчал и стал нюхать табак, следя поверх табакерки за нашими лицами.

— Галази Волк, — сказал Умслопогаас,— для меня также это дело имеет особенное значение. Ты лишился отца по вине собак халакази. Их копья отняли у меня мать и с ней ту, которую я любил больше всех на свете, — сестру Наду. Этот человек… — И он указал на меня. — Этот человек говорит, что, если мне удастся уничтожить племя халакази, взять в плен девушку Лилию, я приобрету милость Дингаана. Мало я расположен к Дингаану, мне бы хотелось идти своей дорогой, жить, пока живется, и умереть, когда придется, может быть, от руки Дингаана или кого-нибудь другого — не все ли равно? Но, узнав о смерти матери моей Макрофы и сестры моей Нады, я начну войну с халакази и покорю их или сам буду побежден ими. Может быть, Рот Дингаана, ты вскоре увидишь меня в краале короля, и со мной девушку Лилию, и скот халакази. Если же ты не увидишь меня, то будешь знать, что я умер и что воинов Топора более не существует!

Так говорил Умслопогаас в присутствии Галази Волка, потом при прощании обнял меня.

Я быстро прошел путь от горы Призраков до крааля короля и там явился перед Дингааном. Вначале он принял меня холодно, но, когда я передал ему известие, как вождь Булалио Убийца вступил на путь войны, чтобы добыть ему Лилию, обращение его изменилось. Он взял меня за руку и похвалил, говоря, что напрасно не доверял мне, когда я убеждал его не посылать войска против халакази. Теперь же он видит, что я хотел зажечь пожар другой рукой и уберечь его руку от ожогов, и он благодарил меня.

Король прибавил еще, что, если вождь Булалио приведет ему девушку, к которой стремится его сердце, он не только простит слова, сказанные Мезило умершему Черному, но отдаст Булалио весь скот халакази и возвеличит его перед народом. Я отвечал, что пусть он поступает, как желает, я же только исполнил свой долг перед королем и устроил все таким образом, что, каков бы ни был исход войны, гордый вождь будет унижен и враг побежден без потерь для короля, а кроме того, может статься, что Лилия вскоре очутится во власти короля.

После того я стал ждать дальнейших событий.

Наступило то время, отец мой, когда к нам явились белые люди, которых мы называли анабоонами, а вы — бурами. Невысокое мнение вынес я об этих анабоонах, хотя и помог им одержать победу над Дингааном, я и Умслопогаас!

До этого времени, правда, появлялись изредка в краалях Чаки и Дингаана белые люди, но те приходили молиться, а не сражаться. Буры же умеют сражаться и молиться, а также красть, этого-то я и не понимаю, ведь молитвы белых людей запрещают воровство.

Итак, когда со времени моего возвращения домой не прошло еще и месяца, явились к нам буры, человек шестьдесят, под начальством капитана, высокого молодца по имени Ретиф. Они были вооружены длинными ружьями которые всегда носили с собой. Может быть, буров была и целая сотня, если считать слуг и конюхов. Цель их приезда заключалась в том, чтобы получить права на землю в Натале, лежащую между реками Тугелой и Умзимубу. Но по совету моему и других индунов Дингаан потребовал от буров, чтобы они сперва покорили вождя по имени Сигомейла, который похитил у короля скот, и отняли бы у него похищенное. Буры согласились, отправились против вождя и вскоре вернулись, уничтожив племя Сигомейлы и гоня перед собой весь его скот вместе со стадами, похищенными у короля.

Лицо Дингаана просияло, когда он увидел скот, в ту же ночь он собрал совет и спросил наше мнение о переуступке земель. Я заговорил первым и заметил, что совершенно безразлично, уступит ли он земли или нет, так как еще Черный отдал их англичанам. Вероятно, все кончится тем, что между англичанами и амабоона разгорится война из-за этой земли. Начинают сбываться слова Черного, мы уже слышим топот бегущих белых людей, которые со временем завоюют всю нашу страну.

Когда я замолчал, сердце Дингаана опечалилось, а лицо омрачилось, слова мои проникли в его грудь, как копье. Он не отвечал и распустил совет.

Утром король обещал подписать бумагу, в которой передавал бурам земли, о которых они просили, и все, казалось, идет гладко, как вода в тихую погоду. Перед тем как подписать бумагу, король устроил большой праздник; много было собрано воинов в краале, и в течение трех дней продолжались пляски. На третий день он распустил все войска, за исключением одного отряда, состоящего из юношей, которым было приказано оставаться. Мне очень хотелось знать, что на уме у Дингаана, и я опасался за жизнь амабоона. Но он хранил свою тайну, никому, кроме предводителя отряда, не говорил ничего, даже члены совета ничего не знали. Но я предчувствовал, что он готовит беду, мне хотелось предупредить капитана Ретифа, но я побоялся ошибиться в своих предположениях. Отец мой, если бы я исполнил свое намерение, сколько умерших людей остались бы в живых! Но, впрочем, не все ли равно? Во всяком случае, многие из них теперь бы уже поумирали.

Рано на четвертое утро Дингаан послал к бурам, приглашая их явиться к нему в крааль, где он намерен был подписать бумагу. Они пришли и оставили свои ружья у ворот крааля: смертью наказывался человек, как белый, так и черный, если появлялся вооруженным перед королем. Крааль Дингаана был выстроен большим кругом, как строились у нас все королевские краали. Вначале тянулась высокая наружная изгородь, потом тысячи хижин между наружной и внутренней изгородью. За внутренним окопом лежало большое открытое пространство, в котором могли поместиться пять полков, а в конце его, против входа, находился крааль скота, который отделялся от открытого места также изгородью, изогнутой, как лук. За нею помещались эмпозени, жилища королевских жен, караульня, лабиринт и интункулу, дом короля. Дингаан вышел и сел на скамью перед краалем скота, рядом с ним стоял человек, держащий щит над его головой, чтобы предохранить его от солнечных лучей. Мы все, члены совета, были тут же, а выстроенные вдоль всей изгороди, вооруженные короткими палками, а не палицами, отец мой, стояли воины того отряда, которого Дингаан не отсылал. Начальник отряда находился рядом с королем, по его правую руку.

Вскоре вошли буры и всей толпой приблизились к королю. Дингаан принял их милостиво и пожал руку Ретифу, их начальнику. Ретиф вынул из кожаной сумки бумагу, по которой устанавливались уступка и границы земель, и переводчик перевел королю содержание бумаги. Дингаан сказал, что все в порядке, и приложил к бумаге руку. Ретиф и буры, видимо, были довольны и широко улыбались. По окончании дела они стали прощаться, но Дингаан не пустил их, говоря, что сперва он желает угостить их и показать им пляску воинов. По его приказанию были внесены заранее приготовленные блюда с вареной говядиной и чашки с молоком. Буры отвечали, что они уже обедали, но все же выпили молока, передавая чашки из рук в руки.

Воины стали плясать и запели воинственную песнь зулусов, отец мой, а буры отодвинулись к центру площади, чтобы не мешать пляске воинов. В это время я услыхал, как Дингаан приказывал одному из слуг отправиться к белому доктору-исповеднику, находящемуся вне крааля, и попросить его не бояться ничего. Я удивился, не понимая смысла приказания: почему доктору-исповеднику надо бояться танца, часто виденного им? Вскоре Дингаан встал, в сопровождении свиты прошел сквозь толпу, подошел к капитану Ретифу и стал прощаться с ним, пожимая ему руку и желая ему счастливой дороги. Затем он вернулся к воротам, которые вели к королевскому дому, около входа стоял начальник отряда как бы в ожидании приказаний.

Неожиданно для всех, отец мой, Дингаан остановился и закричал громким голосом:

— «Булалани Абатакати!»[14] — и, закрыв лицо углом своего плаща, вошел за изгородь.

Мы же, его советники, стояли, пораженные, словно превращенные в камни, но мы еще не успели промолвить слово, как начальник отряда громко прокричал: «Бей колдунов!» — и возглас его был подхвачен со всех сторон. Раздались ужасный крик, отец мой, и топот ног. Сквозь облака пыли мы видели, как воины кинулись на анабоона, и, несмотря на шум, мы услыхали удары палок. Анабооны вытащили свои ножи и защищались храбро, но нельзя было успеть просчитать до ста, как все было кончено — немногих, уже мертвых, многих, еще живых, выволокли за ворота крааля, на холм Убийств, и там перебили всех до одного. Каким образом, я лучше не буду говорить тебе, их перебили и сложили в кучу, и этим окончилось их предприятие, отец мой.

Но я и другие советники молча направились к дому короля. Он стоял перед своей большой хижиной, подняв руки, мы поклонились ему, не говоря ни слова. Дингаан заговорил первый, слегка посмеиваясь, как человек, не вполне спокойный.

— Что, вожди мои? — сказал он. — Когда хищные птицы сегодня утром взывали к небу о крови, они не ожидали пира, приготовленного для них? И вы, вожди, не знали, какого великого правителя послало вам Небо и как глубок ум короля, вечно заботящегося о благе своего народа. Теперь страна очистилась от белых колдунов, о которых каркал Черный перед смертью, или, вернее, скоро, очистится, так как это только начало. Слушайте, гонцы! — И он повернулся к людям, стоящим за ним. — Отправляйтесь немедленно к отрядам, собранным за горой, передайте их вождям слова короля. Вот мой приказ: пусть войско совершит набег на страну Наталь и перебьет всех буров, уничтожит их всех: мужчин, женщин и детей. Ступайте!

Гонцы прокричали привет королю и пустились, как копья из рук бойцов. Через секунду они исчезли. Но мы, советники, стояли молча.

Дингаан заговорил снова, обращаясь ко мне:

— Успокоилось ли наконец твое сердце, Мопо, сын Македамы? Ты часто жужжал мне в уши о белых людях и об их победах над нами, а вот видишь?! Я только дунул на них, и они исчезли. Скажи, Мопо, все ли колдуны умерли? Если хоть один из них остался в живых, я хочу поговорить с ним!

Я взглянул Дингаану прямо в лицо и отвечал:

— Они умерли, король, но и ты также умер!

— Для тебя было бы лучше, собака, — сказал Дингаан, — если бы ты выражался яснее!

— Да простит меня король, — отвечал я, — вот что хочу я сказать. Ты не можешь уничтожить белых людей, они не принадлежат к одному племени, их племен много, море — их стихия, они являются из черных вод океана. Убей тех, которые находятся здесь, другие придут мстить за них. Их будет все больше и больше! Ты убил сейчас, в свое время начнут убивать они. Теперь они лежат в крови, но в скором будущем, король, лежать в крови будешь ты. Тобой овладело безумие, король, когда ты исполнил это злодеяние, и следствием этого безумия будет твоя смерть. Я сказал! Да будет воля короля!

Я стоял неподвижно, ожидая смерти, отец мой, во гневе сердца моего при виде совершавшегося злодеяния я не мог удержать свои слова. Раза три Дингаан злобно взглянул на меня, и на лице его страх боролся с яростью. Я хладнокровно ждал, что победит — страх или ярость. Когда же он наконец заговорил, то сказал только одно слово «иди», а не два «возьмите его». И я ушел, а со мной советники, король остался один.

Ушел я с тяжелым сердцем, отец мой. Из всех ужасных событий, виденных мною, мне казалось, что это — коварное избиение анабоона — худшее вместе с приказанием войскам также умертвить оставшихся в живых и их женщин и детей. И они их перебили — шестьдесят человек перебили они — там, в Венене, стране плача.

Скажи, отец мой, почему Умкулункулу, который сидит на небесах, позволяет таким ужасам совершаться на земле? Я слыхал проповеди белых людей, которые говорят, что все о нем знают. Имена его — Власть, Милосердие и Любовь. Почему же он допускает все это? Зачем он позволяет людям, подобным Чаке и Дингаану, мучить людей на земле, а в конце наказывает их одной смертью за те тысячи смертей, которые они причиняли другим? Вы говорите, что все это происходит в наказание людям, которые злы, но это неверно. Не страдают ли безвинные вместе с виновными, не погибают ли сотнями невинные дети? Может быть, на это есть другой ответ, но как могу я в своем слабоумии постигнуть Необъяснимое? Может быть, все это — часть целого, маленькая часть того узора, о котором я говорил, узора на чаше, содержащей воды Его премудрости. Я ничего не понимаю, я дикий человек. Но не больше знания нашел я в сердцах белых, просвещенных людей. Вы знаете многое, но многого и не знаете. Вы не можете объяснить, где мы находились за час до рождения или чем станем после смерти, зачем родились и почему умрем. Вы можете только надеяться и верить — вот и все. Может быть, отец мой, скоро я стану мудрее всех вас. Я очень стар, огонь моей жизни погасает, он еще горит только в моем уме, там огонь еще ярок, но скоро и он погаснет, и тогда, может быть, я пойму.

Глава 25. ВОЙНА С ПЛЕМЕНЕМ ХАЛАКАЗИ

Я должен рассказать тебе, отец мой, как Умслопогаас Убийца и Галази Волк воевали с племенем халакази. Когда я вышел из тени горы Призраков, Умслопогаас собрал всех своих вождей. В длинной речи он сказал им, что желает, чтобы племя Топора перестало быть незначительным народом, стало бы великим и считало бы стада свои десятками тысяч.

Вожди спросили, каким образом этого можно достигнуть и не задумал ли он для этой цели войну с королем Дингааном. Умслопогаас отвечал, что, напротив, желает приобрести расположение короля. Он рассказал нам о девушке Лилии, о племени халакази и о том, как он собирается на них войной. Некоторые из вождей согласились сразу, другие не хотели войны, и между ними возник спор, который затянулся до вечера. Когда начало смеркаться, Умслопогаас встал и сказал, что, будучи начальником племени Топора, он приказывает всем подняться против халакази. Если же найдется человек, желающий противиться его власти, пусть выступит вперед побороться с ним, и победитель приобретет право повелевать. На это никто не отвечал — мало было охотников встретиться с лезвием топора. Таким образом, решено было начать войну между племенами Топора и халакази. Умслопогаас выслал гонцов, чтобы вызвать к себе всех подвластных ему воинов.

Когда же Зинита, его старшая жена, услыхала о приготовлениях к войне, она разгневалась и стала осыпать Умслопогааса упреками, а меня, Мопо, проклятиями. Меня она знала только как посланного от Дингаана, проклинала же за то, что, как она справедливо предполагала, от меня исходила затея Убийцы.

На третий день собраны были все воины, храбрые, решительные люди, числом, вероятно, около двух тысяч. Умслопогаас вышел к ним и объявил о предстоящей войне. Рядом с ним находился Галази Волк. Воины слушали молча, и было ясно, что подобно своим вождям они разделялись во мнениях. Галази заявил им, что знает дорогу к пещерам халакази и знает число их скота, но они стояли в нерешимости. Тогда Умслопогаас сказал:

— Завтра на рассвете я, Булалио, владелец топора, начальник всего племени Топора, выступаю против халакази вместе с братом моим, Галази Волком. Если даже только десять человек будут сопровождать нас, мы все же пойдем. Воины, выбирайте! Кто желает, пусть идет с нами! Кто не желает, пусть остается дома с женщинами и детьми!

Мощный крик вырвался у всех:

— Мы пойдем с тобой, Булалио, на смерть или победу!

Наутро они выступили, и поднялся плач среди женщин племени Топора. Одна Зинита не плакала, но смотрела грозно и мрачно, предсказывая беду, с мужем она не захотела проститься, когда же он ушел, она горько заплакала.

Долго шел Умслопогаас со своим войском, терпя голод и жажду, пока не вступил во владения халакази через узкое и высокое ущелье. Галази Волк опасался, что в ущелье им окажут сопротивление, хотя они не причиняли никакого вреда краалям, лежащим на их пути, и брали скот только для питания. Он знал, что со всех сторон были посланы гонцы, чтобы предупредить халакази о приближении врага. Но в ущелье они никого не видели. Ночь приближалась, поэтому на другой стороне прохода они сделали привал. На заре Умслопогаас оглядел далеко простирающиеся широкие равнины. Галази указал ему на длинную низкую гору, лежащую в двух часах ходьбы от главного крааля халакази.

Они снова отправились в путь. День только начинался, когда они дошли до хребта холма и услыхали звук рогов по другую его сторону. Воины остановились на хребте и увидели издали бегущее по направлению к ним все войско халакази, и войско то было многочисленно.

Умслопогаас сказал спутникам:

— Вот там видны собаки свази, дети мои, их много, а нас мало, но неужели дома скажут, что нас, зулусов, прогнала свора собак свази? Неужели такую песню споют нам наши жены и дети, воины Топора?

Иные из воинов вскричали «нет!», но другие молчали. Умслопогаас снова заговорил:

— Пусть все, кто хочет, уходят обратно, еще есть время. Возвращайтесь, кто хочет, но настоящие воины пойдут вперед со мной. Впрочем, если хотите, можете вернуться обратно все. Предоставьте топору и палице самим решить это дело!

Тогда послышался мощный крик:

— Умрем с теми, с кем жили!

— Клянитесь! — вскричал Умслопогаас, высоко держа топор.

— Клянемся топором! — отвечали воины.

Умслопогаас и Галази начали готовиться к битве. Они поставили всех молодых воинов на холмах над долиной, так как хотели уберечь их от врагов, начальство над ними принял Галази Волк, старые воины расположились на скатах, и с ними остался Умслопогаас.

Халакази приближались, их было целых четыре полка. Равнина чернела от них, воздух дрожал от их криков, и копья их сверкали, как молнии. На противоположном скате холма они остановились и выслали гонца, чтобы узнать, чего народ Топора требует от них. Убийца отвечал, что требует он, во-первых, голову их начальника, место которого займет Галази, во-вторых, ту прекрасную девушку, которую зовут Лилией, и, наконец, тысячу голов скота. Если эти условия будут исполнены, он пощадит халакази, в случае отказа — он уничтожит их и возьмет себе все.

Гонец ушел обратно и, дойдя до рядов халакази, громко прокричал ответ. Тогда из рядов воинов раздался взрыв хохота, взрыв, от которого задрожала земля. Лицо Умслопогааса Убийцы загорелось яркой краской под черной кожей, когда он услыхал этот смех, он потряс топором по направлению к неприятелю.

Халакази подняли крик и направились против молодых воинов, предводительствуемых Галази Волком, но за подножием холма тянулось торфяное болото, и переход через него был труден. Пока они медленно продвигались вперед, Галази со своей молодежью напал на них. Удержать их долго он не мог, число их было слишком велико, и потому битва разгорелась вскоре вдоль всего ущелья. Под мужественным предводительством Галази молодые воины дрались беспощадно, и вскоре все силы халакази были направлены на них. Два раза Галази собирал уцелевших и водил их в бой и два раза останавливал он наступательное движение халакази, приводя их в замешательство, пока наконец все их отряды и полки не перемешались. Но долго держаться зулусы не могли, более половины воинов полегли, а остальных, отчаянно сражающихся, враги гнали вверх на гору.

В то же время Умслопогаас и старые воины сидели рядом на краю обрыва и следили за битвой, причем старые воины проявляли нетерпение, то вытягивая ноги, то снова поджимая их. Они посматривали на битву, заглядывали друг другу в глаза. Их лица становились все свирепее, а пальцы нетерпеливо перебирали копья.

Наконец один из вождей громко крикнул Умслопогаасу:

— Скажи, Убийца, не пора ли и нам спуститься туда? Трава сырая, и мы окоченеем, сидя на ней!

— Подождите немного, — отвечал Умслопогаас. — Пусть они обессилят в игре. Пусть еще ослабеют!

Пока он говорил, халакази собрались в кучу и сильным напором погнали назад Галази и оставшихся в живых молодых воинов. Да, наконец и им пришлось бежать, а за ними гнались свази. Во главе халакази находился их вождь, окруженный кольцом храбрецов.

Умслопогаас видел все это и, вскочив на ноги, заревел, как бык.

— Вперед, волки! — закричал он.

Ряды воинов воспрянули, как подымается на море волна, и их головные уборы из перьев походили на морскую пену. Подобно грозно нарастающей волне они встали внезапно и, как разлившаяся волна, спустились вниз по откосу. Перед ними шел Убийца, высоко держа топор, ноги несли его быстро. Он шел с такой скоростью, что, как ни торопились воины, он далеко опередил их. Галази услыхал шум их бега, оглянулся, и в то же время Убийца промелькнул мимо него, мчась, как олень. Тогда Галази также кинулся вперед, и братья-волки помчались вниз с горы на небольшом расстоянии друг от друга.

Халакази также все видели и слышали и старались собраться в ряды, чтобы встретить натиск врага. Перед Умслопогаасом очутился их вождь, высокий человек, окруженный изгородью ассегаев. Прямо на стену щитов мчался Умслопогаас, дюжины копий вытянулись ему навстречу, дюжины щитов поднялись на воздух — то была изгородь, через которую никто не мог пройти живым. Но Убийца решил проникнуть за нее. Он прыгает высоко в воздух, ноги его задевают за головы воинов и стучат о верхушки их щитов. Они ударяют вверх копьями, но он пролетает через них, как птица. Он перескакивает через них, он стоит на земле — и теперь изгородь из щитов оберегает двух вождей. Но ненадолго. Топор поднялся, падает — ни другой топор, ни щит не могут остановить удара, они разбиты, — и у халакази нет более вождя!

Волна разлилась по берегу. Слушай ее рев, слушай рев щитов! Стойте, воины халакази, стойте! Их ведь немного. Все кончено! Клянусь головой Чаки! Они не устоят, их оттесняют, волна смерти разливается по береговому леску и уносит врага, как сорную траву, и по всему пространству слышен свист, похожий на свист просачивающейся воды.

Отец мой, я стар. Нет мне более дела до битв, сражений и их восторгов! Но лучше умереть в такой битве, чем продолжать жить, как ничтожество. Да, я видал сражения, много я видал подобных сражений. В мое время умели драться, отец мой, но никто не умел так драться, как Умслопогаас Убийца, сын Чаки, и названный брат его Галази Волк. Итак, они рассеяли халакази, они размели их, как девушка выметает пыль из своей хижины, как ветер гонит сухие листья. Конец скоро последовал за началом. Иные бежали, другие поумирали, и таким образом окончилось сражение. Но война не окончилась, халакази были разбиты в поле, но многие добежали до большой пещеры, и только там могло решиться дело. Вскоре же туда направился Убийца с оставшимися у него воинами. Увы! Многие были убиты, но нет смерти более славной, как в сражении. Оставшиеся стоили всего войска, они знали, что под начальством топора и палицы их нелегко победить.

Они стояли перед холмом, основание которого равнялось приблизительно трем тысячам шагов. Холм был невысок, но взобраться на него было невозможно. Один из воинов попытался влезть на него, но бока холма оказались отвесными, и на них нога человеческая не могла удержаться, пройти могли разве только горные кролики и ящерицы. Вокруг холма никого не было видно, так же как и в большом краале халакази, лежащем на востоке от горы. Вся земля около холма была истоптана копытами быков и ногами людей, а из середины горы доносилось мычание стада.

Тогда Галази провел отряд немного в сторону, до места, где почва была вся изрыта и истоптана, как бывает у крааля скота. Там они увидели низкую пещеру, ведущую внутрь горы, подобную тем туннелям, которые строят белые люди. Но пещера эта была загромождена огромными кусками скал, установленными друг на друга таким образом, что снаружи сдвинуть их было невозможно. По-видимому, загнав внутрь скот, халакази заложили вход в пещеру.

Воины последовали за Галази и дошли до северной стороны горы, но там, в двадцати шагах от них, стоял воин... Увидя их, он внезапно исчез. Воины добежали до места, где виднелось маленькое отверстие в скале, не больше норки муравьеда, из отверстия слышались звуки и виднелся свет.

— Нет ли между нами гиены, которая захочет пролезть в новую нору?! — вскричал Умслопогаас. — Сто голов скота тому, кто пройдет внутрь и очистит путь!

Два молодых воина выскочили вперед. Тот, кто раньше достиг отверстия, опустился на колени и вполз вовнутрь, лежа на своем щите и вытянув вперед копье. На мгновение свет в норе исчез, и ясно было слышно, как человек полз вперед. Потом раздались звуки ударов, и в отверстии снова появился свет. Человек был убит.

— У него была неверная змея, — сказал второй воин, — она покинула его. Посмотрю, не лучше ли моя змея!

Он так же опустился на колени и вполз в нору, как первый воин, только голову он прикрыл щитом. Недолго слышно было, как он полз, потом снова раздались звуки ударов по воловьей коже щита, а за ударами стоны. Он также был убит, но, по-видимому, тело его было оставлено в норе, так как света более не было видно. Случилось же это вот почему, отец мой: когда на воина посыпались удары, он прополз немного назад и умер там, а со стороны врагов никто не проник в проход, чтобы вытащить его.

Между тем воины смотрели на отверстие норы, и, вероятно, никому не улыбалась мысль войти туда и умереть там так бесславно. Галази и Умслопогаас также задумчиво смотрели на нору.

— Меня зовут Волком, — сказал Галази, — волк не должен бояться мрака, кроме того, халакази — мое родное племя, и я первый должен навестить их! — И он опустился на колени без дальнейших разговоров.

Но Умслопогаас, еще раз осмотревший нору, заметил:

— Подожди, Галази, я пройду вперед! Я знаю, как надо действовать. Следуй за мной. А вы, дети мои, кричите погромче, чтоб никто не слышал наших движений, если же мы пробьемся, следуйте быстро за нами, а то одни мы долго не продержимся при входе в эту пещеру. Слушайте еще! Вот вам мой совет, если я погибну, выбирайте себе в начальники Галази Волка, конечно, если он останется в живых!

— Нет, Убийца, не называй меня своим преемником, — возразил Волк. — Мы вместе жили, вместе и умрем!

— Пусть будет так, Галази. В таком случае, выбирайте другого вождя и не пытайтесь более проникнуть в нору. Если мы не пройдем, никто не сумеет пройти, поищите пищу и сидите здесь, пока шакалы не появятся, тогда будьте готовы. Прощайте, дети!

— Прощай, отец! — отвечали воины. — Иди осторожно, а то мы останемся, как стадо без пастуха, покинутое и блуждающее!

Умслопогаас прополз в нору, не взяв щита, но держа перед собой топор, за ним последовал Галази. Подвинувшись вперед шагов на двенадцать, Умслопогаас вытянул руку и, как он того ожидал, наткнулся на ноги воина, который проник туда перед этим и умер там. Умслопогаас просунул голову под ноги убитого и прополз вперед, пока весь труп не оказался лежащим у него на спине, он крепко придержал его таким образом, захватив обе руки мертвого человека в одну свою. Затем он продолжал подвигаться еще немного, пока не заметил, что достиг внутреннего выхода из норы. Внутри было очень темно из-за огромных камней, лежавших перед норой и не пропускавших света.

Умслопогаас прополз как можно скорее вперед, держа мертвого на своей спине, и внезапно оказался на открытом месте, в густой тени большой скалы.

— Клянусь Лилией, — вскричал находившийся там воин, — ползет и третий! Получай, зулусская крыса! — И он со всей силы ударил палицей убитого человека. — Получи еще! — закричал снова и пронзил труп копьем так, что кольнул под ним Умслопогааса.

— Еще, еще и еще! — повторили другие, терзая мертвое тело.

Умслопогаас тяжело застонал и тихо лег в густом мраке.

— Не стоит тратить ударов! — сказал первый из нападавших. — Этот никогда более не вернется в страну зулусов, я думаю, немногие добровольно последуют за ним. Кончайте, пойдите кто-нибудь, принесите камней, чтобы заложить нору, игра теперь окончена!

С этими словами он отвернулся, за ним последовали остальные, этого только и ждал Убийца. Быстрым движением он освободился от трупа и вскочил на ноги. Воины услыхали шум и повернулись снова назад, но в то же мгновение Топор мягко опустился, и тот, кто клялся Лилией, исчез из числа живых. Умслопогаас прыгнул вперед и, вскочив на большую скалу, встал на ней, подобный горному оленю.

— Не так-то легко убить зулусскую крысу, ласки! — вскричал он, пока они с криками сразу со всех сторон накидывались на него. Он разил направо и налево с такой быстротой, что едва можно было видеть, куда попадали удары лезвия топора. Хотя враги едва различали удары, но, отец мой, они, как снопы, валились от них. Враги окружили Умслопогааса, они прыгали на Убийцу, как накатывает волна на стены утеса. Всюду сверкали копья, со всех сторон их концы устремлялись на него. Спереди и по бокам вождь мог удержать их, но один из воинов ранил Умслопогааса в шею, другой приподнял товарища сзади, тогда топор сразил его и поверг в прах.

Между тем Волк также выполз из норы, и палица его скоро нашла занятие, они вместе работали так усердно, что спине Убийцы больше не угрожала опасность; пришлось опасаться тем, кто стоял за его спиной. Оба вождя дрались бесстрашно, убивая всех кругом; вскоре одна за другой показались из норы украшенные перьями головы воинов Топора, и сильные руки приняли участие в битве. Они являлись быстро, вступали в сражение, как выдры разрезают воду. Вот их десять, вот уже и двадцать, и вот воины халакази, не ожидая такого нападения, не выдержали и побежали. Остальные воины Топора вышли беспрепятственно, и вечер постепенно перешел в ночь, пока все они не проникли сквозь нору.

Глава 26. УМСЛОПОГААС НАХОДИТ НАДУ

Умслопогаас, несмотря на темноту, собрал свои войска и просил Галази вести их. Завернув за угол долины, они дошли до места, где под нависшей скалой находился вход в огромную пещеру.

Здесь в последний раз халакази оказали им сопротивление, и факелы осветили мрачную картину битвы. Но сопротивление продолжалось недолго, мужество совершенно покинуло их.

В одном углу пещеры Умслопогаас заметил кучку людей, окружавших и как бы оберегавших кого-то. Он кинулся на них, за ним последовали Галази и другие. Пробившись сквозь круг, при свете своего факела Умслопогаас увидел высокого и стройного человека, который прислонился к стене пещеры и держал щит перед лицом.

Щит был моментально вырван Умслопогаасом из его рук лезвием топора, в зазвучавшем голосе было что-то такое, что помешало ему ударить врага во второй раз. Ему казалось, что, словно во сне, к нему вернулось воспоминание о детстве. Факел догорал, но он выдвинул его вперед, чтобы разглядеть того, кто прижался к скале. Одет он был в одежду воина, но облик был не мужской. Действительно, то была почти белая красивая женщина. Она опустила руки, которыми закрывала лицо, и он мог разглядеть ее. Он увидел глаза, светящиеся, как звезды, вьющиеся волосы, спадающие по плечам, и всю красоту ее, чуждую нашему народу. И так же, как голос ее напомнил о чем-то невозвратном, так и глаза ее, казалось, сияли сквозь мрак прошедших лет, а красота ее напоминала что-то, давно уже известное ему.

— Как зовут тебя, прекрасная девушка? — спросил он наконец.

— Теперь зовут меня Лилией, когда-то я носила другое имя. Когда-то я была Надой, дочерью Мопо, но имя и все вокруг него погибло, я также умираю с ними. Кончай скорей, убей меня. Я закрою глаза, чтобы не видеть блеск оружия!

Умслопогаас снова взглянул на нее, и топор выпал у него из рук.

— Посмотри на меня, Нада, дочь Мопо, — сказал он тихим голосом. — Посмотри на меня и скажи, кто я!

Она взглянула на него. Ее лицо застыло, как у того, кто смотрит сквозь пелену воспоминаний, оно стало неподвижно и странно.

— Клянусь, — сказал она, — клянусь, ты Умслопогаас, мой умерший брат, которого мертвого, как и живого, я одного постоянно любила!

Факел потух, Умслопогаас в темноте схватил свою сестру, найденную после многих лет разлуки, прижал к себе и поцеловал, и она поцеловала его.

После того как воины утолили свой голод из запасов халакази, как расставлена была стража для охраны скота и из опасения нападения, Умслопогаас долго беседовал с Надой-Лилией, сидя с ней в стороне, и рассказал ей всю свою жизнь. Она также рассказала ему то, что тебе уже известно, отец мой, как она жила среди маленького племени, подвластного халакази, со своей матерью Макрофой, и о том, как весть о ее красоте распространилась по всей стране.

Она рассказала, как халакази потребовали ее выдачи, как завладели ею силой оружия, умертвив жителей ее крааля, и среди них ее родную мать. После этих событий она стала жить среди халакази, которые переменили ее имя и назвали Лилией. С ней они обращались хорошо, оказывали ей уважение благодаря ее кротости и красоте и не неволили ее выходить замуж.

—А почему ты не хотела выходить замуж, Нада, сестра моя? — спросил Умслопогаас. — Тебе давно пора быть замужем!

— Я не могу сказать тебе причину, — ответила она, опуская голову, — я не расположена к замужеству. Я только прошу, чтобы меня оставили в покое.

Умслопогаас задумался на мгновение, а потом сказал:

— Разве ты не знаешь, Нада, почему я предпринял войну, почему племя халакази погибло и рассеялось и скот их стал добычей моего оружия? Слушай же: я знал о тебе только по слухам, знал, что тебя зовут Лилией, что ты самая прекрасная женщина в стране, и пришел сюда для того, чтобы добыть тебя в жены Дингаану. Причиной, почему я начал войну, было намерение завоевать тебя и помириться с Дингааном, и я достиг своей цели!

Услыхав эти слова, Нада-Лилия задрожала и заплакала, она упала на колени и обхватила с мольбой ноги Умслопогааса.

— О, не будь так жесток со мной, твоей сестрой, — молила она, — лучше возьми топор и покончи со мной и с красотой, которая принесла столько горя всем, а в особенности мне. Зачем я оберегала свою голову щитом и не дала топору раскроить ее? Я оделась воином, чтобы подвергнуться участи воина. Будь проклята моя женская слабость, которая вырвала меня у смерти, чтобы обречь меня на позор!

Так молила она Умслопогааса тихим, кротким голосом, и сердце дрогнуло в нем, хотя он не имел более намерения отдавать Наду Дингаану, как Балека отдана была Чаке, чтобы, может быть, обречь ее на участь Балеки.

— Научи меня, Нада, — сказал он, — как мне исполнить взятое на себя обязательство? Я должен отправиться к Дингаану, как обещал отцу нашему, Мопо. Что же я отвечу Дингаану, когда он спросит меня о Лилии, которую он желает получить и которую я обещал добыть ему? Что должен я сказать, чтобы уйти живым от гнева Дингаана?

Нада подумала и отвечала:

— Поступи таким образом, брат мой: скажи ему, что Лилия, одетая в походную одежду воина, случайно была убита во время сражения. Видишь ли, никто из твоего народа не знает, что ты нашел меня. В час победа и торжества воины твои не думают о девушках. Так вот каков мой план: поищем теперь, при свете звезд, тело какой-нибудь красивой девушки — без сомнения, найдутся убитые по ошибке во время сражения. На нее мы наденем мужскую одежду и положим рядом с ее трупом одного из убитых твоих воинов. Завтра, когда будет светло, ты соберешь своих вождей и, положив тело девушки в темном углу пещеры, покажешь ее своим воинам и скажешь, что это Лилия, убитая одним из твоих воинов, которого, рассердившись за убийство девушки, ты умертвил сам. Они не станут внимательно разглядывать ее, если же случайно будут смотреть и не найдут ее особенно красивой, то подумают, что смерть похитила у нее красоту. Таким образом, рассказ, который ты приготовишь для Дингаана, будет построен на прочном основании, и Дингаан поверит ему!

— Как все это возможно, Нада? — спросил Умслопогаас. — Как это возможно, когда люди увидят тебя среди пленных и узнают тебя по твоей красоте? Разве в стране существуют две такие Лилии?

— Меня не узнают, потому что не увидят, Умслопогаас. Ты должен сегодня же освободить меня. Яуйду отсюда, переодетая юношей и укрытая плащом. Если кто-нибудь и встретит меня, кто скажет, что я Лилия?

— Куда же ты пойдешь, Нада? На смерть? Неужели затем мы встретились после стольких лет разлуки, чтобы снова расстаться навеки?

— Где находится твой крааль, брат? В тени Ведьминой горы, гору легко узнать по скале, которая имеет форму старухи, обращенной в камень, не так ли? Расскажи, какой дорогой можно дойти туда? Я отправлюсь к тебе!

Тогда Умслопогаас позвал Галази Волка и рассказал ему всю правду. Галази был единственным человеком, которому он мог довериться. Волк выслушал молча, любуясь красотой Нады при свете звезд. Когда все было сказано, он только заметил, что более не удивляется, что племя халакази оказало сопротивление Дингаану и накликало на себя смерть из-за такой девушки. Но он прибавил откровенно, что сердце его предчувствует беду.

— Дело смерти еще не кончилось. Вот светит Звезда Смерти... — И он указал на Лилию.

Нада задрожала при этих зловещих словах, а Убийца рассердился, но Галази не отказался от своих слов и ничего не прибавил к ним.

Они встали и отправились искать среди мертвых убитую девушку, подходящую их намерениям. Вскоре они нашли высокую и красивую девушку, и Галази на руках донес ее до большой пещеры.

Одев девушку в наряд воина, разложив рядом с нею копье и щит, они положили ее в темном углу пещеры и, найдя мертвого воина из племени Топора, перенесли его поближе к ней. Окончив свое дело, они покинули пещеру, делая вид, что проверяют часовых. Умслопогаас и Галази переходили с места на место, а Лилия шла за ними, как вестовой, прикрывая лицо щитом, держа в руке копье и неся мешок с зерном и сушеным мясом.

Они шли таким образом, пока не достигли выхода из горы. Камни, закрывавшие выход, были сняты, но у входа все-таки стояли часовые. Умслопогаас окликнул их, и они отдали ему честь. Он заметил, что они сильно утомлены путешествием и битвой и мало понимают, что происходит вокруг. Он, Галази и Нада вышли из пещеры в долину, лежащую перед горой.

Здесь Убийца и Лилия простились, пока Галази сторожил их. Вскоре Волк увидел возвращающегося Умслопогааса, который шел медленно, как бы под бременем горя, вдали на равнине виднелась Лилия, несущаяся легко, как ласточка.

Умслопогаас и Галази медленно вошли под своды горной пещеры.

— Что это значит, предводитель? — спросил начальник. — Вас вышли трое, а вернулись всего двое?

— Глупец! — отвечал Умслопогаас. — Ты пьян от пива халакази или ослеп от сна! Двое вышли, двое вернулись. Того, кто был с нами, я услал обратно в лагерь!

— Да будет так, отец! — сказал начальник. — Двое вышли, двое вернулись. Все в порядке!

Глава 27. КОСТЕР

На следующее утро воины выспались, отдохнули и поели, тогда Умслопогаас собрал их и выразил им благодарность за мужество, с которым они завоевали славу и скот. Воины были веселы, мало думали о погибших и громко запели хвалу ему и Галази. Когда пение окончилось, Умслопогаас снова обратился к ним с речью, в которой повторил, что победа их велика и завоеванные стада бесчисленны, но он прибавил, что чего-то не хватает этой победе — нет той, которая предназначалась в дар королю Дингаану и из-за которой произошла эта война. Где Лилия? Вчера еще она была здесь, одетая в плащ воина, со щитом в руках, об этом он слыхал от пленных. Так где же она теперь?

Воины отвечали, что не видели ее. После их ответа заговорил Галази, как было условлено между ним и Умслопогаасом. Он рассказал, что в то время, когда они приступом брали пещеру, он видел, как один из их воинов в пещере кинулся на воина врага с намерением убить его. Но при его приближении тот, кому угрожала смертельная опасность, бросил свой щит, прося о пощаде, и Галази увидел, что то не халакази, а очень красивая девушка. Он крикнул воину не трогать ее, так как издан был строгий приказ не убивать женщин. Но воин, опьяненный сражением, отвечал, что, будь то мужчина или женщина, враг должен умереть, и заколол ее. Видя это, он, Галази, в ярости подбежал к этому человеку, ударил палицей и убил его.

— Ты хорошо сделал, брат! — отвечал Умслопогаас. — Пойдемте же туда и посмотрим на мертвую девушку. Может быть, это Лилия, что будет весьма несчастливо для нас. Не знаю даже, как об этом известить Дингаана!

Вожди последовали за Умслопогаасом и Галази до того места, куда положили девушку и рядом человека из племени Топора.

— Все, что рассказал Волк, брат мой, правда! — сказал Умслопогаас, размахивая факелом над лежащими трупами. — Без сомнения, здесь лежит та, которую называли Лилией и которую мы хотели завоевать, рядом с нею лежит тот глупец, который убил ее и сам пал от удара палицы. Некрасивое зрелище, печальная повесть, которую придется мне рассказать в краале Дингаана. Но что случилось — случилось, изменить мы ничего не можем, девушка, которая была красавицей среди красавиц, не слишком-то хороша теперь. Пойдем!

И он быстро удалился, потом приказал:

— Завяжите эту мертвую девушку в воловью кожу, покройте солью, и мы унесем ее с собой!

Приказание было исполнено.

Вожди ему отвечали:

— Вероятно, все так и случилось, как ты говоришь, и мы ничего изменить не можем. Дингаан обойдется и без невесты!

Говорили это все, за исключением того человека, который командовал стражей в то время, когда Умслопогаас, Галази и третий их спутник вышли из пещеры. Этот вождь ничего не отвечал и не раскрывал никому своих мыслей. Ему казалось, что он ясно видел трех, а не двух людей, выходящих из пещеры.

Ему казалось также, что плащ, покрывавший третьего человека, раскрылся, когда тот проходил мимо него, что под плащом он увидел облик прекрасной женщины и блеск женских глаз — больших и темных, подобных глазам серны.

Этот же вождь заметил, что Булалио не призвал никого из пленных, чтобы признать в убитой девушке Лилию, что факел колебался взад и вперед, когда освещал ее, хотя рука Убийцы никогда не дрожала. Все это вождь подметил и не забыл.

Случилось же так, что позже, во время обратного путешествия, отец мой, Умслопогаасу пришлось сделать строгое замечание этому вождю, который хотел отнять у другого его долю военной добычи. Он резко поговорил с ним, лишил его командования частью и назначил другого на его место. Кроме того, он отнял у него скот и отдал тому, которого тот хотел ограбить.

Поэтому, хотя наказание было заслуженным, вождь этот все более и более думал о третьем человеке, который вышел из пещеры и больше в нее не вернулся и имел облик прекрасной женщины.

В тот же день Умслопогаас направился к краалю, в котором жил Дингаан. С собою он вели большое количество скота в подарок Дингаану и множество пленных молодых женщин и детей. Умслопогаас хотел умилостивить сердце Дингаана, так как не мог привести ту, которую обещал, Лилию, цветок из цветов. Будучи осторожным и мало веря в доброту королей, Умслопогаас, как только достиг границ страны зулусов, отослал лучший скот и самых красивых девушек и детей в крааль народа Топора, у горы Призраков. Тот, кто раньше был начальником стражи и стал простым воином, заметил также и это.

В одно прекрасное утро я, Мопо, сидел в краале в обществе Дингаана. Я продолжал служить ему, хотя он ни слова не сказал мне со вчерашнего дня, когда я предсказал ему, что из крови белых людей, погубленных им, вырастет цветок его смерти. Умслопогаас же вошел в крааль Дингаана на следующий день после избиения анабоона.

Настроение Дингаана было мрачным, и он искал случая чем-нибудь развлечься. Он вспомнил о белом докторе-исповеднике, который явился в крааль для того, чтобы научить народ зулусов поклоняться другим богам, а не ассегаям и королям. Он был хорошим человеком, но учение его не привилось у нас, мы даже с трудом понимали его. Индунам также учение это не нравилось, им казалось, что оно ставит начальника над начальником, короля над королем и учит миру тех, чье ремесло — война. Дингаан послал за белым человеком, чтобы завести с ним беседу. Дингаан считал себя самым умным из людей.

Лицо белого человека было бледно. Он был свидетелем того, что случилось с бурами, а так как сердцем он был кроток, то подобные зрелища были ему ненавистны. Король пригласил его сесть и сказал ему:

— Недавно ты рассказывал мне об огненном месте, куда отправляются после смерти люди, которые совершили злые поступки при жизни. Известно ли твоей премудрости, находятся ли там мои предки?

— Я не могу узнать это, король! — отвечал доктор- исповедник. — Я не могу судить о поступках людей. Я только говорю, что те, кто убивает, грабит, притесняет невинных и лжесвидетельствует при жизни, отправляются после смерти в огненное место!

— Насколько мне известно, предки мои совершали все эти поступки, и если они находятся в этом месте, то и я отправлюсь туда. Я хочу после смерти соединиться со своим отцом и дедами. Но я думаю, что мне удастся избегнуть огня, если я попаду туда!

— Каким образом, король?

Дингаан хотел поставить ловушку доктору-исповеднику. В центре той открытой площади, где совершилось нападение на буров, он велел воздвигнуть огромный костер: снизу лежал хворост, а на хворосте бревна и даже целые деревья. Таким образом, посреди площади находилось возов шестьдесят сложенных сухих дров, отец мой.

— Ты увидишь сам, белый человек! — отвечал он и приказал слугам поджечь кругом валежник, затем он призвал тот полк юношей, который оставался в краале. Кажется, воинов была тысяча и еще полтысячи, не более, тех самых, которые перебили буров.

Огонь начал ярко разгораться. Полк вошел и стал рядами перед Дингааном. В то время, как все юноши вошли и заняли свои места, костер представлял одно огромное ревущее пламя. Хотя мы сидели в ста шагах от него, жара была невыносима, когда ветер дул в нашу сторону.

— Скажи, доктор-исповедник, неужели огненное место жарче этого костра? — спросил король.

Белый человек отвечал, что ему это неизвестно, но что костер действительно горит жарко.

— Я покажу тебе, как я выберусь из огненного места, если мне суждено будет лежать на таком огне, хотя бы он в десять раз был больше и жарче. Слушайте, дети мои! — вскричал он, вскакивая с места и обращаясь к воинам. — Вы видите этот костер? Бегите и затопчите его своими ногами. Где теперь бушует огонь, пусть останутся черная зола и уголья!

Белый человек поднял в ужасе руки и стал молить Дингаана отменить свое приказание, которое повлечет за собой смерть многих людей, но король велел ему замолчать. Тогда тот поднял глаза кверху и стал молиться своим богам. С минуту воины в недоумении смотрели друг на друга, огонь бешено ревел, пламя высоко подымалось к небу, а над ним и вокруг него плясал горячий воздух. Но начальник отряда громко закричал:

— Велик наш король! Слушайте короля, отличающего вас! Вчера мы уничтожили анабоона, но то был не подвиг, они были безоружны. Вот враг, более достойный нашей доблести. Дети, выкупаемся в огне — мы свирепее огня! Велик король, отличающий нас!

Окончив свою речь, он кинулся вперед, и ряд за рядом с громкими криками кинулись за ним воины. Они действительно были храбры, кроме того, они знали, что если впереди их ждет смерть, смерть ждет и тех, которые останутся позади, — лучше умереть с честью, чем со стыдом. И потому они пошли вперед весело, как на сражение, под предводительством своего вождя и запели «Ингомо», воинственную песнь зулусов. Вот вождь приблизился к ревущему огню, мы видели, как он поднял щит, чтоб защититься от жара. Потом он исчез, он прыгнул в самую середину костра, и едва ли впоследствии был найден его труп. За ним последовал первый ряд воинов. Они шли, ударяя по огню щитами из воловьей кожи, вытаптывая его босыми ногами, вытаскивая пылающие бревна и откидывая их по сторонам. Ни один человек первой роты не уцелел, отец мой, они падали, как мотыльки, налетающие на свечу, а упав, они погибали. За ними шли другие роты, и в этой битве счастливы были те, кому последнему пришлось сразиться с «врагом». Вскоре густой дым смешался с пламенем, огонь все уменьшался и уменьшался, а дым все увеличивался. Люди, почерневшие, без волос, голые, обожженные, с пузырями от ожогов, шатаясь, выходили с противоположного конца костра и падали на землю.

За ними шли другие. Пламя исчезло, оставался только дым, в котором неясно двигались люди, и вскоре, отец мой, все кончилось. Они победили огонь, последние семь рот почти не пострадали, хотя каждый воин прошел сквозь костер. Сколько людей погибли, не знаю, их не считали, но умершими и ранеными полк потерял половину людей, пока король не завербовал в него новых.

— Видишь, доктор-исповедник, — сказал, смеясь, Дингаан, — вот как я избегну огня той страны, о которой ты рассказываешь, если, впрочем, она существует: я прикажу своим войскам затоптать огонь!

Белый человек ушел из крааля, говоря, что более не станет учить зулусов, вскоре он покинул страну. После его ухода убрали сгоревшие дрова и мертвых людей. Обожженных же стали лечить или добили их, смотря по ожогам, а те, которые мало пострадали, явились перед королем и славили его.

— Надо дать вам новые щиты и головные уборы, дети мои, — сказал Дингаан.

Щиты почернели и съежились, а головных уборов из волос и перьев осталось очень мало!

— Да, — заметил снова Дингаан, смотря на оставшихся в живых воинов, — бриться будет легко и дешево в том огненном месте, о котором рассказывает белый человек!

Он приказал принести пива для людей, которых от сильного жара мучила жажда.

Может быть, отец мой, ты не догадываешься, что я рассказал тебе это событие потому, что оно имеет отношение к моей истории. Не успело все это свершиться, как явились гонцы с докладом, что Булалио, вождь народа Топора, и его войска стоят у краалей, вернувшись с богатой добычей, перебив халакази в стране Свазиленд.

На мгновение воцарилось молчание, потом издалека, из-за высокой изгороди большой площади послышались звуки пения, и сквозь ворота крааля вбежали два высоких человека. Они добежали до середины площади и внезапно остановились, при их остановке горячая зола от костра взлетела под их ногами маленьким облачком.

За своими вождями вошли воины народа Топора, вооруженные только короткими палками.

Неожиданно для всех Умслопогаас поднял топор и бегом кинулся вперед, а за ним устремилось его войско. Они мчались прямо на нас, перья на их головах вздымались по ветру, казалось, что они неизбежно должны растоптать нас. Но в десяти шагах от короля Умслопогаас опять поднял топор, Галази вытянул вверх палицу, и, как один человек, воины встали неподвижно на своих местах, пока пыль облаками подымалась вокруг них. Они остановились длинными прямыми рядами, вытянув вперед щиты и низко опустив головы, ни одна голова не поднималась выше небольшого копья над землей. Так они стояли одну минуту, потом в третий раз Умслопогаас поднял топор, и в одно мгновение воины выпрямились, высоко подкинули свои щиты, и из их груди раздался громкий привет королю.

Братья-волки выступили вперед и остановились перед королем, с минуту они внимательно смотрели друг на друга.

Глава 28. ЛИЛИЯ ПЕРЕД ДИНГААНОМ

— Как вас зовут? — спросил Дингаан.

— Нас зовут Булалио Убийца и Галази Волк, король! — отвечал Умслопогаас.

— Не ты ли оскорбил дерзкими словами умершего теперь Черного, Булалио?

— Да, король, я посылал гонца к брату твоему, но, как я узнал впоследствии, Мезило, мой гонец, превысил мои полномочия и заколол Черного. Мезило был человек коварный!

Дингаан потупился, он хорошо знал, что сам он с помощью Мопо заколол Черного, но, предполагая, что далеко живущий вождь не слыхал об этом событии, он более не напоминал о Мезило и данном ему поручении.

— Каким образом осмелились вы явиться предо мной с оружием в руках? Разве вы не знаете правила: кто является вооруженным перед королем, должен умереть!

— Мы не знали этого закона, король, — отвечал Умслопогаас. — Кроме того, я могу возразить тебе, из-за топора, которым я владею, я один правлю своим народом. Не носи я топора, всякий желающий занял бы мое место, так как он — владыка нашего народа, а тот, кто владеет им, только его слуга!

— Странный обычай, — заметил Дингаан, — пусть будет так. А что скажешь ты, Волк, о своей большой палице?

— Вот что я скажу тебе о своей палице, король! — отвечал Галази. — Силой этой палицы я охраняю свою жизнь. Будь я без нее, всякий охотно отнял бы у меня жизнь. Палица — мой хранитель, а не я — ее!

— Никогда ты еще не был так близок к тому, чтобы лишиться и палицы, и жизни! — сказал Дингаан сердито.

— Очень возможно, король! — отвечал Волк. — Я знаю, что, когда наступит мой час, без сомнения, хранитель перестанет охранять меня!

— Странные вы люди! — проговорил Дингаан. — Где были вы и какое дело привело вас в жилище Слона?

— Мы были в далекой стране, король! — отвечал Умслопогаас. — Мы бродили в чужих краях, чтобы отыскать цветок в дар королю. Во время наших поисков мы истоптали большой сад свази, а вот перед тобой люди, которые обрабатывали сад! — И он указал на пленных. — Вне крааля стоит скот, с помощью которого сад вспахивался!

— Хорошо, Убийца! Я вижу садовников и слышу мычание стада, но где же цветок? Где цветок, который вы пересадили из земли свази? Может быть, то была Лилия?

— Действительно, цветок тот была Лилия, король! Но увы! Лилия завяла, остался один стебель, побелевший и увядший, как кости человека!

— Что хочешь ты сказать? — опросил Дингаан, вскакивая на ноги.

— Скоро ты узнаешь! — отвечал Умслопогаас. Он тихо отдал приказание вождям, стоящим за ним.

Из рядов его войск выбежали вперед четыре человека. На плечах они несли носилки, а на носилках лежал сверток из сырых воловьих кож, туго стянутый ремнями. Воины отдали честь королю и положили перед ним свою ношу.

— Разверните! — приказал Убийца. Они развернули кожи, в них, обсыпанное солью, лежало тело девушки, когда-то высокой и стройной. — Вот лежит стебель Лилии, король! — сказал Умслопогаас, указывая на нее топором. — Если цветок ее еще существует, то, во всяком случае, не здесь.

Дингаан пришел в ярость, но беде помочь никто не мог, Лилия умерла, виновник ее смерти погиб также и не мог более искупить свою вину.

— Уходите отсюда, вы и ваш народ! — сказал он братьям-волкам. — Я беру себе скот и пленных. Будьте благодарны за то, что я не отнимаю у вас жизни: во-первых, за то, что вы осмелились воевать без моего разрешения, а во-вторых, за то, что повели войну неудачно и принесли мне только труп той, которую я желал получить!

Когда король сказал, что мог бы отнять жизнь у всего народа Топора, Умслопогаас мрачно улыбнулся и взглянул на свои войска. Отдав честь королю, он повернулся, чтобы идти. Но в эту минуту из рядов его воинов выскочил человек и обратился к Дингаану:

— Разрешишь ли мне сказать правду перед королем, а затем отдохнуть в тени короля?

Говоривший был именно тот вождь, который командовал стражей в ночь, когда три человека вышли из пещеры, а вернулись всего двое, тот, которого Умслопогаас лишил почетного места.

— Говори, тебе нечего бояться! — отвечал Дингаан.

— Король, уши твои выслушали ложь! — сказал воин. — Послушай меня, король! Я был начальником стражи у выхода из пещеры в ночь избиения халакази. Три человека подошли к выходу из горы — Булалио, Галази Волк и еще один. Он был высок, строен и нес щит перед собой. Когда этот третий человек проходил сквозь ворота, плащ, надетый на него, задел за меня и раскрылся. Под плащом скрывалась не мужская грудь, король, то была женщина, почти белая и очень красивая. Поправляя плащ, она опустила щит. За щитом скрывалось не мужское лицо, король, но лицо девушки прекраснее луны, с глазами, блестящими, как звезды. Три человека вышли из пещеры, король, но вернулись только двое. Я смотрел им вслед, и мне казалось, что я вижу, как третий их спутник бежит по равнине, быстро, как бегают девушки, король. Кроме того, Слон, Булалио солгал мне, когда я в качестве начальника стражи спросил его о третьем человеке, вышедшем из ворот, он отвечал, что выходили только двое. Также он не призвал пленных, чтобы опознать тело девушки, теперь, конечно, слишком поздно. Человек же, лежащий рядом с ней в пещере, был убит не Галази, он был убит перед пещерой ударом палицы воина халакази. Я своими глазами видел, как он пал мертвым, и сам заколол его убийцу. Еще, король мира, знай, что лучшие пленные и лучший скот не приведены тебе в подарок, их послали в крааль Булалио, вождя племени Топора. Все это я рассказал тебе, о король, потому, что сердце мое не любит лжи. Я сказал правду и теперь прошу тебя защитить меня от свирепых и жестоких братьев-волков!

Все время, пока говорил изменник, Умслопогаас шаг за шагом подвигался все ближе и ближе к нему, пока не остановился так близко, что мог прикоснуться к нему вытянутым копьем. Никто не заметил этого, исключая меня, Мопо, да еще, может быть, Галази, — все следили за выражением лица Дингаана, как люди следят за грозой, готовой разразиться.

— Не бойся братьев-волков, воин! — проговорил Дингаан, страшно поводя красными глазами. — Лапа льва охраняет тебя, слуга мой!

Еще король не кончил своей речи, как Убийца подпрыгнул. Он подскочил прямо к изменнику, не говоря ни слова, глаза его были ужасны. Он подскочил к нему, схватил его руками, не поднимая оружия, и благодаря своей страшной силе сломал его, как ребенок ломает палку. Не знаю, каким образом, все произошло слишком быстро. Он сломал его и, высоко подкинув мертвого, бросил к ногам Дингаана и вскричал громким голосом:

— Вот твой слуга, король! Действительно, теперь он отдыхает в твоей тени!

Наступило молчание, и благодаря тишине слышен был вздох удивления и испуга. Подобный поступок еще никогда не совершался в присутствии короля, со времен Сензангаконы Корня. Дингаан заговорил, голос его хрипел от ярости, и весь он дрожал.

— Убейте его! — прошипел он. — Убейте собаку и всех пришедших с ним!

— В эту игру и я умею играть! — отвечал Умслопогаас. — Народ Топора! Неужели вы будете ждать, чтобы вас перебили эти опаленные крысы?

И своим топором он указал на воинов, невредимо вышедших из огня, но лица которых были опалены.

В ответ на его слова раздался громкий крик, а за криком неудержимый смех. Воины Умслопогааса кричали:

— Нет, Убийца, мы не станем ждать нападения!

Они поворачивались направо и налево, чтобы встретить врага, пока по всем их рядам слышался шум потрясаемых щитов. Умслопогаас отскочил назад, чтобы стать во главе своих людей, вперед кинулись воины Дингаана, желая по возможности исполнить волю короля. Галази Волк бросился к Дингаану и, размахивая своей палицей, закричал громким голосом:

— Стой!

Опять наступило молчание; все видели, что тень от палицы темным пятном лежала на голове Дингаана.

Дингаан, взглянув на великана, стоявшего над ним, почувствовал, как тень блестящей палицы холодком легла на его лоб, и опять задрожал, но на этот раз от страха.

— Идите с миром! — сказал он.

— Хорошее слово, король! — заметил Волк, улыбаясь. Он медленно, спиной, стал отступать к своим войскам, говоря: — Хвалите короля! Король приказал своим детям идти с миром!

Но как только Дингаан перестал чувствовать тень смерти на своей голове, ярость вернулась к нему, он собирался приказать своим воинам совершить нападение на народ Топора, но я остановил его, говоря:

— В этом приказании таится твоя смерть, король. Убийца ногами растопчет твоих малочисленных воинов, и снова палица взглянет на тебя!

Дингаан понял, что я говорю правду, и не отдал опасного приказания. У него оставались только те воины, которые избегли огня, все остальные были посланы в Наталь, чтобы истребить буров. Но он жаждал крови, а потому обратился ко мне:

— Ты изменник, Мопо, как я давно предполагал, и я поступлю с тобой, как та собака со своим неверным слугой!

И он бросил в меня ассегай, который держал в руке.

Я заметил его движение, предвидел удар и, подпрыгнув высоко в воздухе, избегнул его. Затем я повернулся и пустился быстро бежать, а за мной погнались часть королевских воинов. Бежать пришлось недалеко, до последней роты народа Топора, воины увидели меня и под предводительством Умслопогааса, шедшего сзади всех, устремились ко мне навстречу. Воины, гнавшиеся за мной, отстали.

— Здесь, у короля, мне более нет места, сын мой! — сказал я Умслопогаасу.

— Не бойся, отец, я найду тебе место! — отвечал тот.

Тогда я обратился к преследовавшим меня воинам и сказал:

Передайте слова мои королю: нехорошо сделал он, что прогнал меня. Я, Мопо, посадил его на царство и я один мог там его держать. Так скажите ему, что будет еще хуже, если он станет разыскивать меня. Тот день, когда мы еще раз встретимся лицом к лицу, будет днем его смерти. Так сказал Мопо-врач, который еще никогда не предсказывал того, что не сбывалось!

После этого мы удалились из крааля Дингаана. Я вернулся впоследствии в этот крааль для того, чтобы предать пламени все, чего Дингаан не уничтожил. Когда же я опять встретился с Дингааном... Но рассказ об этом впереди, отец мой.

Мы удалились от крааля, никто не препятствовал нам, так как некому было препятствовать.

Когда Дингаан услыхал мои слова, он опять испугался, он знал, что лгать я не стану.

Поэтому он придержал свою руку, не послал войск, чтобы умертвить Умслопогааса, опасаясь смерти, которую я обещал навлечь на него. Раньше, чем исчез его страх, Дингаана отвлекла война с анабоона, причиной которой стало избиение белых людей, и у него не оставалось свободных воинов, чтобы мстить незначительному вождю.

Но ярость его была так велика после всего случившегося, что, по своему обыкновению, он умертвил много невинных людей, чтобы удовлетворить жажду мщения.

Глава 29. РАССКАЗ МОПО

Во время нашего пути Умслопогаас рассказал мне все, что случилось при нападении на халакази, и о своей встрече с Надой.

Наконец мы очутились у подножия горы Призраков и взглянули в каменное лицо старой колдуньи, которая вечно сидит на высоте и ждет кончины мира. В ту же ночь мы дошли до крааля народа Топора и с громким пением вступили в него. Галази не вошел с нами, он отправился на гору собрать свою стаю волков; проходя у подножия горы, мы слышали, как волки приветствовали его громким воем.

При нашем приближении к краалю все женщины и дети вышли к нам навстречу, во главе их шла Зинита, старшая жена Умслопогааса. Встретили они нас радостно, но, увидя, как много не хватает воинов, которые месяц назад выступили в поход, радость их сменилась печалью и рыдания вознеслись к небу.

Умслопогаас нежно приветствовал Зиниту, но мне показалось, что в его обращении звучала неискренность. Сначала она кротко разговаривала с ним, но когда узнала все, что случилось, ее слова стали резкими, и она начала бранить меня и с гневом накинулась на Умслопогааса.

Все это случилось много лет назад, а недавно я слышал, что Умслопогаас бежал на север и стал на всю жизнь бездомным бродягой, и случилось это также из-за женщины, которая предала его и обвинила в убийстве Лусты, бывшего подобно Галази его названым братом. Не знаю, как все это случилось, но этот сильный и свирепый человек страдал той же слабостью, как и дядя его Дингаан, слабость эта погубила его, и я больше никогда не увижу своего питомца.

Итак, отец мой, мы сидели вдвоем молча в хижине, как вдруг мне показалось, что на тростниковой кровле копошится крыса.

Я снова заговорил:

— Умслопогаас, наконец настал час, когда я должен сообщить тебе тайну, которую я скрывал с самого дня твоего рождения!

— Говори, отец! — отвечал он с удивлением.

Я подкрался к двери хижины и выглянул из нее. Ночь была темная, и никого не было видно или слышно вокруг, из предосторожности я обошел хижину. Отец мой, когда тебе придется сообщать тайну, не поддавайся так легко обману. Недостаточно осмотреть все кругом и позади. Осмотри пол и огляди крышу, приняв все эти предосторожности, уходи оттуда и в другом месте сообщи свою тайну. Зинита была права, я глупец, несмотря на свою мудрость и седые волосы. Если бы я не был глупцом, я бы выкурил крысу, забравшуюся на кровлю, прежде чем стал говорить. Крыса та была Зинита, которая влезла на кровлю и лежала там в темноте, приложив ухо к дымовому отверстию и прислушиваясь к каждому нашему слову.

— Слушай, — сказал я, — ты не сын мне, Умслопогаас, хотя с детства называл меня отцом. Твое происхождение более знатно, Убийца!

— Я был доволен своим отцом, старик, — возразил Умслопогаас, — происхождение мое казалось мне достаточно почетным. Скажи мне, чей же я сын?

Я нагнулся вперед и прошептал, но, увы, недостаточно тихо:

— Ты сын умершего Черного, ты происходишь от Чаки и Балеки, сестры моей!

— Следовательно, я все же остаюсь в родстве с тобой, Мопо, и радуюсь этому. Кто мог подумать, что я сын этого человека-гиены? Может быть, поэтому я подобно Галази люблю общество волков, хотя не чувствую в сердце никакой любви к отцу своему и его дому!

— У тебя мало причин любить его, Умслопогаас, ведь он убил твою мать, Балеку, и хотел убить также и тебя. Но все же ты сын Чаки!

— Я вижу, что для того, чтобы узнать в толпе своего отца, надо иметь зоркие глаза, дядя. Припоминаю теперь, что когда-то слыхал уже этот рассказ, хотя давно забыл его!

— От кого слыхал ты этот рассказ, Умслопогаас? Еще недавно знал обо всем этом только один человек, остальные давно умерли. Теперь известно нам обоим! (Отец мой, я не подозревал о третьей.) От кого же ты узнал всю правду?

— Узнал я правду от мертвого. По крайней мере Галази Волк слыхал этот рассказ от мертвеца, который сидел в пещере на горе Призраков. Мертвец сказал ему, что вскоре явится на гору и станет его братом человек по имени Умслопогаас Булалио, сын Чаки. Галази повторил мне этот рассказ, но я давно забыл о нем!

— Видно, мудрость живет среди мертвых, — отвечал я. — Теперь тебя зовут Умслопогаас Булалио, а сегодня я объявляю тебе, что ты сын Чаки. Но выслушай меня!

И я рассказал ему все, начиная с минуты рождения, повторил слова его матери Балеки, когда я рассказал ей свой сон, и описал ее смерть, совершившуюся по приказанию Чаки, и величие, с которым она умерла. Умслопогаас заплакал, хотя плакать случалось ему редко. Когда рассказ приближался к концу, я заметил, что слушает он невнимательно, как слушает человек, в сердце которого зародился тревожный вопрос. Не дав мне договорить, он прервал меня:

— Итак, дядя Мопо, если я сын Чаки и Балеки, Нада-Лилия мне не сестра?

— Нет, Умслопогаас, она только твоя двоюродная сестра!

— Все же близкое родство! — заметил он. — Впрочем, оно не будет служить препятствием к браку между нами! — И лицо его стало радостным.

Тут я понял, что Умслопогаас любит Наду, и сказал ему:

— Нада еще не у твоих ворот и, может быть, никогда их не отыщет! Я желаю, Умслопогаас, чтобы ты правил страной зулусов по праву рождения. Хотя будто бы все складывается неблагоприятно, но мне кажется, что можно найти способ осуществить мою мечту.

— Каким образом? — спросил он.

— Многие из великих вождей, моих друзей, боятся и ненавидят Дингаана. Если бы они знали, что сын Чаки жив и сын этот — Убийца, они подставили бы ему свои плечи, чтобы, опираясь на них, он достиг власти. Воины чтят имя Чаки, он обращался с ними жестоко, но был щедрым и храбрым королем. Они не любят Дингаана: жесток он не менее Чаки, но дары его не так щедры, поэтому они с радостью приняли бы сына Чаки, если бы достоверно узнали о его существовании. Но в том-то и вопрос, что им пришлось бы положиться только на мое слово. Надо постараться убедить их!

Вскоре после этого Умслопогаас покинул меня и пошел в хижину Зиниты, своей инкозикази. Она лежала, завернувшись в одеяла, и, по-видимому, спала.

— Привет, супруг мой, — сказала она медленно, как бы только пробуждаясь. — Мне снился странный сон, будто тебя называли королем и все полки зулусов проходили перед тобой, приветствуя тебя, как короля!

Умслопогаас с удивлением взглянул на нее, он не понимал, слышала ли она что-нибудь или то был вещий сон.

— Подобные сны опасны, — отвечал он, — и тот, кому они снятся, хорошо делает, если молчит, пока они не сбудутся!

— Или не сбудутся! — возразила Зинита, и снова Умслопогаас с удивлением взглянул на нее.

После этой ночи я начал свою деятельность: выслал шпионов в краали Дингаана и от них узнавал все, что происходило у короля. Он хотел было собрать войско для нападения на народ Топора, но в это время до него дошла весть, что буры, числом пять тысяч всадников, направляются к его краалю. Поэтому Дингаан не мог выслать войска к Ведьминой горе, и мы, живущие в ее тени, пребывали там в покое.

В этот раз буры были разбиты, потому что Богоза, шпион, завел их в засаду. Убитых было немного, остальные отступили только для того, чтобы впоследствии вернуться снова, и Дингаан это понял. В то же время белые люди из Наталя, англичане, напали на Дингаана через Нижнюю Тугелу и были перебиты нашими воинами.

При помощи различных колдунов я наводнил страну всякими слухами, пророчествами и неясными предсказаниями и старался подействовать на умы дружественных мне вождей, посылая неудобопонятные вести и приготовляя их к пришествию того, кто скоро объявится им. Они слушали внимательно, но дело двигалось медленно, племена жили далеко друг от друга, а многие вожди находились в походах со своими отрядами.

Так шло время. Прошло много дней с тех пор, как мы вернулись к горе Призраков. Умслопогаас более не ссорился с Зинитой, но она ревниво наблюдала за ним, а он ходил угрюмый. Он все ждал Наду, а та не приходила.

Глава 30. ПОЯВЛЕНИЕ НАДЫ

Как-то ночью на небе светила полная луна, я сидел в своей хижине один с Умслопогаасом, и мы беседовали о своих планах, потом разговор перешел на Наду-Лилию, и он начал выказывать отчаяние, что девушка уже не вернется.

Вдруг среди полной тишины залаяла собака. Мы встали и выползли из хижины. Было поздно, и не мешало бы быть осторожным, собака могла лаять на шелохнувшийся лист, как и на отдаленные шаги идущего войска, которые она почуяла.

Нам не пришлось долго искать причину тревоги: перед нами стоял высокий стройный человек, который осматривал хижины, как бы не решаясь окликнуть живущих в них. В одной руке он держал ассегай, а в другой небольшой щит. Мы не могли разглядеть лицо этого человека, оно было в тени, изорванный плащ висел на его плечах. Видно было, что он хромал и стоял, выдвинув одну ногу. Мы выглянули из-за хижины, тень которой скрывала нас, незнакомец же не замечал нас. Он постоял немного, потом заговорил сам с собой; голос его был удивительно нежный, и мой чуткий слух уловил, что это голос Нады-Лилии, единственной оставшейся в живых из моих детей. Язатрепетал от радости, но, сделав знак Умслопогаасу, чтобы он скрылся в тени, сам выступил вперед и потребовал назвать себя. Нада боязливо молчала. Тогда я сорвал плащ, прикрывавший ее.

Когда Нада увидела, что я открыл ее тайну, она бросила щит рядом с копьем, как предмет, более ей не нужный, и угрюмо опустила голову. Но когда я сказал, что отведу ее к старому начальнику, она кинулась на землю и обняла мои колени. Слыша, что я назвал его стариком, она подумала, что начальник наш не Умслопогаас, и продолжала со слезами просить меня.

Я повернул голову по направлению к хижине и заговорил.

— Начальник, — сказал я, — судьба милостива к тебе сегодня, она дарит тебе девушку, Прекрасную, как Лилия халакази!

Нада испуганно взглянула на меня.

— Пойди же сюда и возьми ее!

Нада нагнулась, чтобы поднять с земли ассегай, хотела ли она убить меня или вождя, которого так боялась, или себя, я не знаю. В своем отчаянии она назвала Умслопогааса по имени. Она нашла ассегай и снова выпрямилась. Перед ней стоял, опираясь на топор, высокий вождь, угрожавший ей старик исчез, недалеко, правда, он стоял за углом хижины.

Нада-Лилия подняла голову, протерла себе глаза и взглянула снова.

— Мне показалось, девица, что голос Нады звал Умслопогааса? — сказал человек, опирающийся на топор.

— Да, я звала Умслопогааса, но где тот старик, который обошелся так грубо со мной? Впрочем, все равно — оставь его там, куда он ушел. Судя по твоему росту и топору, ты Умслопогаас, мой брат. Узнать же тебя совершенно я не могу при этом слабом свете, но я узнаю топор, который когда-то близко промелькнул перед моими глазами!

Так говорила она, чтобы выиграть время, продолжая рассматривать Умслопогааса, пока не убедилась, что то был действительно он. Тогда она замолчала, кинулась ему на шею и стала целовать его.

— Надеюсь, что Зинита спит крепко! — пробормотал Умслопогаас, внезапно вспоминая, что Нада ему не сестра, как думала она.

Несмотря на это, он взял ее за руку и сказал:

— Входи, сестра. Из всех девушек мира ты здесь самая желанная, я думал, что ты умерла!

Я же вбежал в хижину раньше нее, когда она вошла, я уже сидел у огня.

— Видишь, братец, — сказала Нада, указывая на меня пальцем, — вот сидит тот старик, который (если то был не сон) еще так недавно оскорбил меня. Да, брат, он поступил еще хуже: он поклялся, что отведет меня к какому-то старому вождю, он бы исполнил свое намерение, если бы ты вовремя не пришел. Неужели ты не накажешь его, брат?

Умслопогаас мрачно улыбнулся, а я отвечал:

— Как называла ты меня, Нада, когда просила защитить тебя? Отцом, не правда ли?

И я повернулся лицом к яркому пламени, так что весь свет падал на меня.

— Да, я назвала тебя отцом, старик. Ничего в этом нет странного, потому что бесприютной девушке надо обращаться за помощью даже к незнакомым... Но, впрочем... Нет, быть не может, такая перемена... и побелевшая рука... Кто ты? Когда-то жил человек по имени Мопо, у него была маленькая дочь, которую называли Надой, О, отец, отец, теперь я узнаю тебя!

— Да, Нада, я сразу узнал тебя, несмотря на мужскую одежду и истекшие годы, я узнал тебя!

Лилия, рыдая, обняла меня, помню, что и я также заплакал.

Когда она выплакала свои радостные слезы, Умслопогаас принес Наде-Лилии кислого молока и каши из зерен кукурузы. Она съела молоко, но к каше не притронулась, говоря, что слишком устала.

После ужина она рассказала нам повесть о своих скитаниях с той минуты, как она рассталась с Умслопогаасом возле крепости халакази. Рассказ этот так длинен, что я не стану повторять его, он сам по себе составляет отдельную повесть.

Когда Нада окончила свой рассказ, Умслопогаас рассказал ей, как возникла его ссора с Дингааном. Когда он рассказывал о передаче королю тела девушки под видом самой Лилии, она одобрительно кивнула головой, когда же он рассказал об убийстве изменника, она захлопала в ладоши, хотя сердце ее было кротко и она не любила рассказов об убийствах и смерти.

Наконец он замолчал. Нада стала вдруг печальной. Она грустно заметила, что, должно быть, судьба преследует ее и теперь народ Топора из-за нее подвергается большой опасности.

— О, брат мой! — воскликнула она, беря Умслопогааса за руку. — Лучше мне умереть, чем навлечь несчастье на тебя!

— Это не поправит дела, Нада, — отвечал он. — Будешь ли ты жива или умрешь, мы уже заслужили ненависть Дингаана. Кроме того, Нада, знай, что я не брат твой!

Услыхав эти слова, Лилия дико вскрикнула и выпустила руку Умслопогааса. Она схватила мою руку и прижалась ко мне.

— Что это за новость, отец? — спросила она. — Он был моим близнецом, с ним я воспитывалась, а теперь он говорит, что вся наша жизнь была обманом и он не брат мой. Кто же он такой, отец?

— Он твой двоюродный брат, Нада!

— Я рада и этому, — отвечала она. — Мне было бы больно знать, что тот, кого я любила, чужой человек, жизнь которого меня не касается! — И она слегка улыбнулась глазами и углами губ. — Но расскажите мне и об этом!

Я рассказал ей историю рождения Умслопогааса, потому что доверял ей.

— Да, — сказала она, когда я кончил, — да, ты происходишь из злого, хотя и королевского рода. Я не стану более любить тебя, сын человека-гиены!

— Недоброе намерение, — возразил Умслопогаас, — а я бы хотел, Нада, чтобы ты любила меня больше прежнего, чтобы стала моей женой и полюбила бы меня как мужа!

Она протянула ему руку, и Убийца прижал ее к своей широкой груди и поцеловал.

Вскоре она выскользнула из его объятий и попросила его уйти, она устала и хотела отдохнуть.

Глава 31. ЖЕНСКАЯ ВОЙНА

На следующий день на заре, покинув волков, Галази сошел с горы Призраков и вступил в ворота крааля.

У порога моей хижины он увидел Наду-Лилию и поклонился ей, так как они узнали друг друга. Потом он отправился к месту общих собраний и подошел ко мне.

— Итак, над народом Топора засияла Звезда Смерти, Мопо!— сказал он. — Не ради ли ее появления моя серая стая так страшно выла прошлую ночь? Я знаю только, что на меня первого пал свет Звезды сегодня и я обречен на смерть. Она так прекрасна, что может служить причиной многих смертей, Мопо!

Он засмеялся и пошел дальше, размахивая палицей. Его слова, хотя и глупые, смутили меня. Я помнил, что там, где красота Нады пленяла людей, эти люди всегда становились жертвами смерти.

Я пошел к Наде, чтобы отвести ее на место собрания. Там было уже много народу — был день ежемесячного совета вождей. Все женщины краалей, с Зинитой во главе, также находились там. Между ними уже распространился слух, что девушка, из-за которой Убийца ходил в пещеры халакази, явилась в крааль народа Топора, и все глаза устремились на нее. Шепот одобрения раздался из уст мужчин, а из уст женщин — завистливые замечания. Только Зинита молчала и смотрела на Наду из-под нахмуренных бровей. Одной рукой держала маленькую дочь Умслопогааса, своего ребенка, а другой играла бусами на шее. Лилия прошла, улыбаясь, и приветствовала Умслопогааса кивком.

Он повернулся к своим вождям и продолжал:

— Вот та, которую мы ходили добывать для Дингаана в пещеры халакази. Вся правда теперь известна. Тот, кто рассказал ее королю, более не повторит своего предательства. Она просила меня спасти ее от Дингаана, что я и исполнил. Все бы сошло благополучно, не будь среди нас изменника, с которым я рассчитался. Посмотрите на нее, друзья мои, и скажите, не хорошо ли я сделал, что сохранил Лилию, подобной которой нет во всем свете, чтоб стать радостью племени Топора и женой моей?

Все вожди отвечали сразу:

— Ты поступил хорошо, Убийца!

Чары Нады действовали на них, и они были готовы любить ее, как любили ее другие раньше их. Только Галази Волк покачал головой, но не сказал ничего, слова были бессильны против судьбы. Зинита, старшая жена Умслопогааса, зная, чей он сын, знала также, что Нада ему не сестра. Но когда она услыхала, что он намерен взять Лилию себе в жены, она повернулась к нему и спросила:

— Как это возможно, господин?

— Что за вопрос, Зинита? — отвечал он. — Не имею ли я права взять новую жену, если пожелаю?

— Без сомнения, господин, — возразила она, — но нельзя жениться на своих сестрах, а я слыхала, что ты спас эту Наду от Дингаана, потому что она твоя сестра, и тем навлек гнев Дингаана на народ Топора, гнев, который уничтожит наше племя!

— Я сам так думал, Зинита, — отвечал он, — но теперь узнал истину. Нада действительно дочь Мопо, но он не отец мой, хоть его называли так. Мать Нады не была моей матерью. Вот вся правда, советники!

Зинита взглянула на меня и прошептала:

— О, старый глупец, недаром я ждала зла от тебя!

Я слыхал ее слова, но не обратил на них внимания, а она снова заговорила с Умслопогаасом:

— Все это таинственно, Булалио. Не пожелаешь ли ты сообщить нам, кто твой отец?

— У меня нет отца, — ответил он, начиная раздражаться. — Небо над нами было моим отцом. Я рожден из Крови и Огня, а Лилия рождена красавицей, чтобы стать моей подругой. А теперь, женщина, молчи! — Он подумал немного и прибавил: — Впрочем, если хочешь знать, отцом моим был Индабазимби, колдун, сын Арпи!

Это заявление Умслопогаас сделал на всякий случай, так как, отказавшись от меня, ему надо было объявить имя своего отца, а назвать умершего Черного он не смел. Впоследствии в стране подхватили это заявление и утверждали, что Умслопогаас — сын Индабазимби, давно покинувшего наши края. Он от этого и не отказывался. Ему не хотелось, чтоб узнали, что он сын Чаки, он более не желал стать королем и опасался навлечь на себя гнев Панды.

Нада встала и поднесла Умслопогаасу цветок, который она держала в руках, вместо приданого — она была бедна и не могла принести ничего больше.

Он взял цветок, ему было неловко держать его — он привык носить топор, а не цветы. На этом разговор прекратился.

В этот же день, по древнему обычаю, владелец топора должен был вызвать всех желающих на бой — победитель становился обладателем топора и начальником народа. Поэтому, когда разговор с Надой прекратился, Умслопогаас встал и произнес свой вызов, не ожидая, что кто-нибудь откликнется на него. Прошло много лет с тех пор, как никто не осмеливался выступить против его страшной силы. Но теперь выступили вперед три человека, двое из них были вожди, которых Умслопогаас искренне любил. Весь народ и он с удивлением взглянули на них.

— Что это значит? — тихо спросил он того из вождей, который стоял ближе к нему и хотел вступить с ним в бой.

Вместо ответа тот указал на Лилию, стоявшую тут же. Умслопогаас понял, что из-за чар Нады у всех мужчин появляется желание завладеть ею. Тот же, кто завоюет топор, возьмет также и девушку. Умслопогаасу предстояло бороться с очень многочисленными соперниками, борьба была неизбежна.

О битве мало скажу тебе, отец мой. Умслопогаас убил одного вождя, затем другого, после чего третий в страхе не вышел против него.

С этого дня Умслопогаас взял Наду-Лилию себе в жены, и на время наступили мир и тишина.

Легко догадаться, отец мой, что Зините и другим женам все это не нравилось. Они переждали некоторое время, думая, что Умслопогаас изменится, потом стали роптать, жаловаться не только своему мужу, но и посторонним, и город разделился на две партии: сторонников Зиниты и сторонников Нады.

Партия Зиниты состояла из женщин и из тех мужчин, которые любили и боялись своих жен, но партия Нады была гораздо многочисленнее и вся состояла из мужчин, с Умслопогаасом во главе. Это разделение было причиной недоразумений среди народа и постоянных ссор в хижинах. Ни Лилия, ни Умслопогаас не обращали внимания на происходящее кругом да и вообще на все окружающее их, так сильно были они поглощены и довольны своей взаимной любовью.

Однажды Зинита сказала собравшимся на поле женщинам:

— Лилия смеется над нами, сестры. Выслушайте мой совет. Надо устроить на новолуние женский праздник в отдаленном отсюда и скрытом месте. Все женщины и дети отправятся туда, за исключением Нады, которая не расстанется со своим возлюбленным, если же найдется человек, горячо любимый женщиной, может быть, сестры мои, тому человеку лучше будет отправиться путешествовать во время новолуния. Могут произойти великие несчастья в городе племени Топора, пока мы будем пировать на нашем празднике.

— Что же может случиться, сестра? — спросила одна из женщин.

— Откуда мне знать? — отвечала она. — Я знаю только, что мы хотим освободиться от Нады и таким образом отомстить человеку, который презрел нашу любовь, и тем, которые бегают за красотой Нады. Поэтому помолчим о наших планах и приготовимся к нашему празднику!

Вскоре Зинита попросила у Умслопогааса разрешения устроить женский праздник далеко от их краалей, и он с радостью согласился. Сильнее всего ему хотелось отделаться хоть на время от Зиниты и ее сердитых взоров, он и не подозревал о заговоре. Он только объявил ей, что Нада не пойдет на праздник, и одновременно обе женщины, Зинита и Нада, отвечали, что их желание исключительно исполнить его волю, что в этом случае и было правдой.

Глава 32. ЗИНИТА В КРААЛЕ КОРОЛЯ

Однажды король Дингаан сидел в краале, ожидая возвращения своих войск из мест, прозванных теперь Кровавой рекой. Он послал их туда с приказанием уничтожить лагерь буров и надеялся скоро увидеть их снова победителями. Праздный, сидел он в краале, следя за полетом хищных птиц над горой Убийств, вокруг него стоял отряд воинов.

— Мои птицы голодны! — сказал он одному из советников. — Скоро найдется пища для них, король! — отвечал советник.

Он еще говорил, когда подошел слуга, докладывая, что какая-то женщина просит разрешения говорить с королем по очень важному делу.

Вскоре привели женщину. Она была высока и красива и держала за руки двух детей.

— Чего просишь ты? — спросил Дингаан.

— Правосудия, король! — отвечала она.

— Проси крови, ее легче добыть.

— Я прошу и крови, король!

— Чьей крови?

— Крови Булалио Убийцы, начальника народа Топора, крови Нады-Лилии и всех ее сторонников!

Дингаан вскочил на ноги, гневное проклятие вырвалось у него.

— Что? — вскричал он. — Неужели Лилия жива, как предполагал тот убитый воин?

— Она жива, король. Она стала женой Убийцы, и благодаря ее колдовству он удалил меня, свою старшую жену, вопреки закону и чести. Поэтому я прошу мести против колдуньи и против того, кто был моим мужем!

— Ты добрая жена! — заметил король. — Да убережет меня мой добрый дух-хранитель от подобной жены. Слушай! Я с радостью исполнил бы твое желание, я также ненавижу Убийцу и хотел бы уничтожить Лилию. Но, женщина, ты пришла в недобрую минуту, у меня остался всего один полк, я же думаю, что с Убийцей нелегко сладить. Подожди, пока не вернутся мои войска, посланные уничтожить белых анабоона, и тогда я исполню твое желание. Чьи это дети?

— Это мои дети и дети Булалио, который был моим мужем! — Дети того, кого ты желаешь предать смерти?

— Да, король!

— Без сомнения, женщина, ты такая же хорошая мать, как и жена! — сказал Дингаан. — Я ответил тебе, иди!

Но сердце Зиниты алкало мщения скорого и ужасного против Лилии, занявшей ее место, и против мужа, устранившего ее ради Лилии. Она не хотела ждать и один лишний час.

— Слушай, король! — вскричала она. — Я не все еще рассказала тебе. Булалио затевает заговор против тебя вместе с Мопо, сыном Македамы, твоим бывшим советником.

— Он затевает заговор против меня, женщина? Ящерица подкапывается под скалу, на которой греется? Пусть устраивает заговоры, а что касается Мопо, я его живым не выпущу!

— Да, король, но все это не конец. Этот человек носит другое имя — его зовут Умслопогаасом, сыном Мопо. Но он не сын Мопо, он сын умершего Черного, могучего короля, твоего брата и Балеки, сестры Мопо. Да, я слыхала все это из уст самого Мопо. От него я узнала всю эту повесть. Он по праву рождения наследник твоей власти, король, и ты занимаешь его место!

Некоторое время Дингаан сидел, пораженный. Потом он приказал Зините подойти ближе и рассказать все, что она знает.

Зинита передала Дингаану повесть о рождении Умслопогааса и все, что случилось впоследствии. По многим признакам и поступкам Чаки, которые он припоминал, Дингаан убедился, что рассказ ее правдив.

Когда наконец она замолчала, он подозвал командующего отрядом, стоявшего тут же. То был человек очень большого роста, по имени Факу, он, в свою очередь, призвал людей для исполнения приказаний короля. Король повелительно и резко заговорил с вождем:

— Возьми три роты и проводников и ночью напади на город народа Топора, лежащий у горы Призраков, сожги его и перебей всех колдунов, живущих в нем. Прежде всего убей начальника народа, которого зовут Булалио Убийца, или Умслопогаас. Умертви его мучительно и принеси мне его голову. Схвати жену его, известную под именем Нады-Лилии, живой, если возможно, и приведи ко мне.

Вождь поклонился ему и, вернувшись к полку, отдал приказание. Три роты выступили вперед и выбежали за ним через ворота крааля по направлению к горе Призраков.

После этого король приказал исполнителям своей воли взять детей Зиниты и покончить с ними.

Но, услыхав эти слова, Зинита, любившая своих детей, громко зарыдала. Дингаан стал смеяться над нею.

Таким образом, пришлось Зините испить ту чашу, которую она приготовила для других, она обезумела от горя и, ломая руки, кричала, что раскаивается в причиненном ею несчастье и, чтобы искупить его, предупредит Умслопогааса и Лилию о грозившей опасности. Действительно, она бегом направилась к выходу. Но король рассмеялся, кивнул головой, ее схватили и снова привели к нему, вскоре она лежала мертвой.

Так и закончилась месть Зиниты, старшей жены Умслопогааса, моего питомца.

Смерть Зиниты была последним убийством в краале короля. Вскоре после описанных событий, когда Дингаан снова начал скучать, он поднял глаза и увидел холмы, покрытые людьми. Судя по одежде, то были воины его войск — те, которых он высылал против буров.

Но где же их гордая поступь, где перья и щиты, где победные песни? Перед ним были воины, но они шли кучками, как женщины, повесив головы, как дети, которых бранили.

Король вскоре узнал всю правду. Войско его было разбито на берегах Кровавой реки, тысячи воинов погибли в лагере, сраженные ружьями буров, тысячи других потонули в реке, пока вода не покраснела. Оставшиеся в живых могли свободно переходить по затонувшим.

Дингаана при этом рассказе охватил ужас. Ему доложили, что анабоона поспешно идут по следам побежденных.

В тот же день он бежал в чащу, растущую по берегам Черной реки Умфолози. Ночью небо окрасилось ярким заревом от пожара его краалей, и хищные птицы покинули гору Убийств, напуганные ревом пламени.

Галази сидел на коленях каменной колдуньи и бесцельно смотрел по направлению крааля народа Топора. Вдруг его глаза заметили отблеск света, который как будто двигался по полосе тени, падающей от горы Призраков, как скользит женская игла по ткани, то видимая глазом, то скрытая тканью.

Перед ним шел небольшой отряд, состоящий из двухсот человек, не более, которые бежали молча, но не готовые к битве, так как на них не было украшений из перьев. Целью их было, по-видимому, убийство, потому что они шли ротами и каждый воин нес ассегай и щит. Тогда Галази понял, что они хотят напасть на его друга Умслопогааса.

Необходимо было предупредить Умслопогааса. Но каким образом? Он мог переплыть быструю реку и таким образом сократить расстояние к городу народа Топора. Но воины успели пройти половину пути. Несмотря на это, он решился попробовать, зная, что во всей стране никто не умеет бегать так быстро, как он, за исключением Умслопогааса. А может быть, отряд остановится у реки напиться...

Все эти мысли, быстрые, как молнии, промелькнули в голове Галази. Одним прыжком он очутился далеко на склоне горы. Он прыгал со скалы на скалу, как олень, он рассекал воздух, как ласточка. Гора осталась позади, перед ним лежала желтая река, пенясь в своем течении, — такова была она, когда он переплывал ее в первый раз, отправляясь на поиски мертвеца. Сильным скачком он прыгнул в середину потока, течение было бурное, но он одолел его. Он переплыл реку, он уже стоял на другом берегу, стряхивал воду, как собака, потом пустился бежать в узкое каменное ущелье, к длинному оврагу, низко пригибаясь к земле, как бегают волки.

Перед ним появился город. Одна часть его отливала серебром под заходящей луной, другая серела при слабом свете зари. Но и враги находились тут же. Он заметил их, они осторожно пробирались в траве к восточным воротам города, он видел длинные вереницы убийц, ползущих направо и налево.

Лишь бы ему успеть проскользнуть мимо них, пока они не оцепили города своим смертельным кольцом. Ему оставалось бежать еще далеко, а они подошли уже близко. В этом месте кукуруза росла высоко и доходила почти до изгороди. Вверх по тропинке! Мог ли Умслопогаас бежать быстрее, чем Волк, мчавшийся ему на помощь? Он продвигался вперед, скрытый стволами маиса, а там, у самой изгороди, направо и налево пробирались убийцы! Вдруг послышался крик мощного голоса:

— Проснитесь, спящие, враг у ваших ворот!

Глава 33. ГИБЕЛЬ НАРОДОВ, ЧЕРНОГО И СЕРОГО

Галази мчался по городу, громко крича, и вслед просыпались и поднимались люди. Все спали, часовых не ставили. Умслопогаас был так поглощен своей любовью к Наде, что забыл всякую осторожность и не думал более ни о войне и смерти, ни о ненависти Дингаана. Вскоре Волк добежал до новой большой хижины, которую Умслопогаас велел выстроить для Нады-Лилии, он вошел в нее, зная, что там найдет своего брата Булалио. В глубине хижины лежали оба спящих, голова Умслопогааса покоилась на груди Лилии, а рядом с ним сверкал огромный топор.

— Проснись! — вскричал Волк.

Умслопогаас и Нада вскочили и, как во сне, исполнили его приказание. Пока они искали свою одежду, Галази выпил пива и отдышался немного. Они вышли из хижины. Небо серело, а с востока и запада, с севера и юга подымались к небу красные языки пламени — город со всех сторон зажгли убийцы.

Умслопогаас при виде этого пришел в себя, он понял все.

— В какую сторону идти, брат? — спросил он.

— Сквозь пламя и врагов к нашему серому народу на гору, — отвечал Галази. — Там, если удастся пробиться, мы найдем помощь.

Они побежали к изгороди, и к ним присоединились человек десять воинов, полусонных, охваченных ужасом, вооруженных кто копьями, кто ножами.

Впереди мчались Умслопогаас и Галази, держа каждый за руку Лилию. Они достигли изгороди, из-за которой слышались крики убийц, вся изгородь была в огне. Нада в ужасе откинулась назад, но Умслопогаас и Галази потащили ее вперед. Они кинулись на пылающую изгородь, разрушая ее топором и палицей. Они пробились сквозь нее и вышли по ту сторону, не особенно пострадав от огня. Там стояла кучка убийц, немного в отдалении от невыносимого жара пламени. Убийцы увидели их и с криком: «Вот Булалио, убивай колдуна!» — подскочили к ним с поднятыми кольями. Воины Топора окружили кольцом Наду, и впереди всех стали Умслопогаас и Галази. Затем они бросились вперед и встретились с убийцами, воины Дингаана были разбросаны во все стороны топором и палицей, как ветер разносит пыль, как серп срезает траву.

Они пробились, потеряв только одного человека, но среди врагов распространился слух, что начальник колдунов и Лилия, его жена, бежали. Помня приказание прежде всего умертвить именно их, командующий отрядом отозвал своих воинов, подстерегавших бегущих из города, и бросился в погоню за Умслопогаасом.

В это время братья-волки и их спутники были уже далеко, им легко было спастись от преследований, никто в стране не мог сравниться быстротой бега с ними. Но отряд равняет свой шаг с самым слабым из своих воинов — Нада не могла долго бежать рядом с братьями-волками. Они торопились изо всех сил и пробежали половину ущелья, ведущего к реке, раньше, чем отряд Дингаана вступил в узкий проход. Когда они достигли конца ущелья, а враг все приближался (этот конец ущелья, отец мой, узок, как горлышко бутылки), Галази остановился и сказал:

— Стойте, воины Топора, поговорим с теми, кто преследует нас, пока же отдохнем немного. Ты же, брат, переплыви реку вместе с Лилией. Мы присоединимся к тебе в лесу, если же случайно мы не найдем тебя, ты знаешь, что надо сделать. Доведи Лилию до пещеры, потом вернись и собери наше серое войско. Помни, брат мой, что мне необходимо будет найти тебя, если воинам Дингаана хочется драться, то на горе Призраков произойдет такая охота, какой еще никогда не видела старая колдунья. Теперь иди, брат!

Умслопогаас схватил Наду за руку и помчался к реке, он еще не добежал до нее, как услыхал шум битвы, воинственный крик убийц, кинувшихся на воинов Топора, и вой его брата Волка, сопровождавший при начале схватки меткие удары его палицы.

Они прыгнули в пенящуюся реку. К счастью, Лилия умела плавать, а то они утонули бы оба. Им удалось переплыть реку, они стали подыматься на гору. Здесь они быстро поднимались между деревьями, пока наконец не достигли конца леса и Умслопогаас не услыхал воя волков.

Ему пришлось взять Наду на плечи и нести ее, как когда-то Галази нес мертвеца. Всякий человек, за исключением братьев-волков, вздумавший подняться на гору Призраков, когда волки не спят, становился их жертвой.

Вскоре волки окружили Умслопогааса и начали прыгать от радости, сверкая жадными глазами на ту, которая сидела на его плечах. Увидав их, Нада едва не упала, теряя сознание от страха: волков было много, они были страшные, и при их завывании кровь стыла в ее жилах.

Наконец они дошли до колен старой колдуньи и до входа в пещеру. Она была пуста, если не считать одного или двух волков. Галази редко приходил сюда, когда же он появлялся на горе, то ночевал в лесу, лежащем ближе к краалю брата его, Убийцы.

— Ты должна побыть здесь, милая, — сказал Умслопогаас. — Смотри, я покажу тебе, как двигать этот камень. Подвинуть его надо до этого места, но не далее. Одного толчка достаточно, чтобы выбить его из желоба, но тогда только два очень сильных человека могут снова поставить его на место. Поэтому двигай камень осторожно из опасения, чтобы он не встал в такое положение, из которого при всем желании ты не могла бы его сдвинуть. Не бойся, ты здесь в безопасности, никто не знает об этом убежище, кроме Галази, меня и волков, и никто не отыщет его. Теперь я должен присоединиться к Галази, если он еще жив, если он погиб, я вместе с волками постараюсь отомстить за него убийцам!

Нада заплакала, она боялась оставаться одна и опасалась, что более никогда его не увидит; ее горе сжало его сердце. Несмотря на тяжелое чувство грусти, Умслопогаас обнял ее и ушел, задвинув за собой камень так, как учил ее. С приваленным камнем пещера стала почти совсем темной, только узкая полоса света проникала сквозь отверстие немного больше человеческой руки, которое находилось справа от камня. Нада села так, чтобы полоса света падала на нее, она любила свет и без него чахла, как цветок.

Внезапно свет в отверстии исчез, и она услыхала тяжелое дыхание животного, которое чует добычу. Она подняла голову и во мраке увидала острый нос и оскаленные клыки волка, который просовывал морду через небольшое отверстие рядом с ней.

Нада громко закричала. В безрассудном страхе она ухватилась за камень и потянула его к себе, как показывал ей Умслопогаас. Камень задрожал, сдвинулся с желоба, в котором держался, и пополз внутрь пещеры, как падает камешек через горлышко бутылки.

Умслопогаас быстро опустился с горы, и с ним отправилась часть волков. На одном из поворотов он услыхал продолжительный, длинный вой, раздавшийся из глубины леса, он узнал крик и приободрился — то звал Галази, спасшийся от копий убийц.

Умслопогаас продолжал быстро бежать, отвечая на зов. Наконец он достиг цели. Отдыхая на камне, сидел Галази, а вокруг него толпились их многочисленные серые друзья. Умслопогаас подошел и оглядел его. Галази казался слегка утомленным, на его широкой груди и руках виднелись раны, его небольшой щит был изрублен в куски, а на палице виднелись следы ударов.

— Что произошло без меня, брат? — спросил Умслопогаас.

— Ничего особенного, все те, которые остались со мной на дороге, погибли, а с ними часть врагов. Я бежал один, как трус. Они трижды наступали на нас, но мы отбивали их, пока Лилия не очутилась в безопасности, тогда, потеряв всех своих людей, я бежал, Умслопогаас, и переплыл поток, мне хотелось умереть здесь, в моем лесу!

Когда Галази отдохнул, они встали и собрали свою стаю, которая была уже не так многочисленна, как несколько лет перед тем, когда впервые братья-волки стали охотиться на горе Призраков.

Они спустились по лесным тропинкам и скрылись в чаще зарослей, около темного ущелья, каждая стая заняла одну сторону прохода. Они спокойно ждали, пока не услышали шагов отряда королевских убийц, тихо подвигавшегося вперед в поисках врага. Во главе отряда шли два воина, внимательно осматривающих местность, чтобы не попасть в засаду. То были те воины, между которыми на рассвете проскочил Галази. Они разговаривали между собой, оглядываясь по сторонам. Не видя ничего опасного, они остановились при входе в ущелье и стали поджидать свой отряд. Их голоса долетали до Умслопогааса.

Братьям-волкам стоило большого труда сдержать на месте свою стаю. Волчьи пасти щелкали, и глаза сверкали при виде людей, но вскоре старания братьев оказались бессильны — одна из волчиц с воем сорвалась с места и кинулась на грудь воина, она более не выпустила его. Волк и человек упали, покатились по земле и умертвили друг друга.

— Оборотни, оборотни напали на нас! — вскричал второй разведчик и помчался обратно по направлению к отряду. Но он не добежал до него, с обеих сторон со страшным воем волки-оборотни выскочили из засады, кинулись за ним, и вскоре ничего не осталось от него, кроме копья.

Тихий крик ужаса раздался из рядов отряда, воины хотели бежать, но Факу, их предводитель, высокий храбрый человек, громко закричал:

— Стойте, дети короля, стойте, то не оборотни, то только братья-волки и их свора! Неужели вы побежите перед собаками, когда раньше умели смеяться над копьями людей? Становитесь в круг, стойте твердо!

Воины услышали голос своего предводителя и повиновались ему, они стали в двойной круг, кольцо в кольце. Взглянув направо, они увидели с высоко поднятым топором, с волчьими клыками на лбу, подобно буре устремившегося на них Булалио, а за ним мчалась красноглазая стая. Взглянули налево и увидели слишком хорошо им известную палицу. Недавно еще слыхали они ее удары на берегу реки и хорошо знали великана, владеющего ей, как легкой палочкой, короля волков, обладающего силой десяти человек.

Как долго длился бой? Кто может сказать? Время летит быстро, когда сыпятся частые удары. Наконец братья отбиты, они выбились из круга, куда проникли, и исчезли с теми из волков, которые остались в живых. Но и отряд сильно пострадал, в живых остались всего одна треть из всех людей, еще так недавно глядевших на солнце. Остальные полегли, разбитые, растерзанные, мертвые, скрытые под кучами трупов диких животных.

Факу стал подыматься на гору с оставшимися в живых воинами. Всю дорогу волки делали на них набеги и загрызали то одного, то двух воинов. Но братья-волки не нападали более на отряд, сберегая свои силы для последнего, решительного боя.

Умслопогаас взглянул на каменное чело той, которая сидела высоко над ним, и лицо ее все светилось от заходящего солнца.

Тропинка у подножия горы, отец мой, разделялась надвое, посередине находился большой выступ скалы, и две небольшие тропинки вели с двух сторон к площадке на коленях колдуньи. Умслопогаас стал наверху левой тропинки, а Галази — у правой. Они ждали врага, держа копья в руках. Вскоре из-за скалы показались воины и кинулись на них, часть по одной, часть но другой дорожке.

Долго длилась битва. Наконец Галази, сразив последнего врага, в изнеможении опустился на землю. Он не мог прийти на помощь другу, против которого оставался тоже всего один враг.

Галази Волк с усилием поднялся на колени и в последний раз потряс палицей над головой, потом упал и умер.

Умслопогаас, сын Чаки, и Факу, вождь Дингаана, смотрели друг на друга. Они стояли одни на горе, все остальные полегли кругом. Умслопогаас был покрыт ранами, Факу был невредим — то был сильный человек, также вооруженный топором.

Глава 34. ПРОЩАНИЕ С ЛИЛИЕЙ

В течение нескольких минут оба воина описывали круги топорами, выжидая удобного момента для удара. Вскоре Факу опустил оружие на голову Умслопогааса, но Убийца поднял свой топор, чтобы отбить удар. Факу согнул руку и так ловко направил топор, что острие поразило Умслопогааса в голову, рассекло его головной убор и за ним череп.

Обезумев от боли, Убийца как бы проснулся. Он схватил топор обеими руками и нанес три удара. Первый срезал перья, рассек щит Факу и откинул его на несколько шагов назад. Второй не попал в цель. За третьим, самым сильным ударом топор выскользнул из его мокрых от крови рук, и удар пришелся боком. Несмотря на это, топор плашмя упал на грудь Факу, раздробляя его кости, и смел его с края скалы вниз, в ущелье. Факу, скатившись, остался неподвижным.

— Дело окончилось еще засветло! — сказал Умслопогаас, свирепо улыбаясь. — Теперь, Дингаан, присылай еще убийц в поисках убитых!

И он повернулся, чтобы идти в пещеру к Наде.

Но Факу не был убит, хотя рана его была смертельна. Он приподнялся и, собрав последние силы, кинул топор, оставшийся в его руке, в того, чья сила одержала верх над ним. Топор был направлен верно, а Умслопогаас не видел, как он летел. Лезвие ударило его в левый висок, пробило кость и глубоко врезалось в голову. Тогда Факу упал мертвым, а Умслопогаас, подняв кверху руки, грохнулся, как бык. Подобно мертвецу, лежал он в тени мрачной скалы.

Вскоре Нада решила выйти из пещеры и хотела отвалить камень. Однако он не двигался. Тогда она вспомнила, что, испугавшись волков, она сдвинула его с желоба, в котором он держался, и что камень сполз на середину пещеры. Умслопогаас предостерегал ее, чтобы она этого не делала, но она забыла о его совете в своем безрассудном страхе. Может быть, ей удастся сдвинуть камень?

Нет, ни на волос не сдвинулся он. Она оказалась запертой, без пищи и воды, и ей приходилось ждать прихода Умслопогааса. А если он не придет? В таком случае она умрет.

Она громко закричала от ужаса, призывая Умслопогааса по имени. Стены пещеры отвечали: «Умслопогаас! Умслопогаас!» И все смолкло.

Через некоторое время безумие нашло на Наду, мою дочь, и она много дней и ночей пролежала в пещере, сама не сознавая, как долго она лежит.

Несмотря на беспамятство свое, Нада замечала, что два раза свет проникал в отверстие скалы и наступал день, что два раза свет погасал и наступала ночь. В третий раз появилась полоса света и погасла, тогда безумие покинуло ее, она очнулась и поняла, что умирает. Сквозь отверстие в камне послышался голос, который она так любила, и спросил тихо и хрипло:

— Нада? Жива ли ты еще, Нада?

— Да, — глухо отвечала она. — Воды! Дай мне воды!

Ей показалось, что с величайшим усилием проползла большая змея. Прошло несколько минут, затем сквозь отверстие в камне дрожащая рука просунула небольшую тыквенную бутылку. Нада жадно напилась, ей стало легче, и она в силах была говорить, хотя ей казалось, что вода огненным потоком разлилась по ее жилам.

— Неужели это ты, Умслопогаас? — спросила она. — Или ты умер и явился мне во сне?

— Это я, Нада! — сказал голос. — Слушай! Ты ли сдвинула камень с места?

— Увы, да! — отвечала она. — Может быть, соединив наши усилия, мы сможем отвалить его?

— Да, если бы наши силы не изменяли нам, но теперь это невозможно! Впрочем, попытаемся!

Они налегли на камень, но у обоих вместе сил было не более, чем у ребенка, и камень не двинулся с места.

— Не будем даже стараться, Умслопогаас! — сказала Нада. — Мы теряем те краткие часы жизни, которые остались мне. Поговорим в последний раз!

Недолго, однако, пришлось говорить им. Вскоре Нада стала слабеть и незаметно скончалась, сжимая руку Умслопогааса, который уже без чувств лежал по ту сторону камня.

В таком положении, отец мой, нашел я их, когда отправился на поиски пропавших. Благодаря моим стараниям Умслопогаас не умер, а стал поправляться. Когда он совершенно выздоровел, я стал расспрашивать о его намерениях, желая узнать, следует ли мне продолжать хлопоты, чтобы сделать его королем всей страны.

Но Умслопогаас покачал головой, сердце более не лежало к этому делу. Ему по-прежнему хотелось уничтожить короля и его власть, но он не желал занять его место, а жаждал только мщения. Я отвечал, что сам хочу мстить и что, соединившись, мы, может быть, вдвоем достигнем цели.

Слушай, отец мой, дальнейший рассказ мой будет краток. Мне пришло в голову противопоставить Дингаану Панду. Я дал совет Панде бежать вместе со своими приверженцами в Наталь. Он последовал моему совету, а я вступил в переговоры с бурами, в частности, с одним буром, по имени Длинная Рука. Я доказал бурам, что Дингаан коварен и не заслуживает доверия, а Панда добр и верен им. Дело окончилось тем, что буры, соединившись с Пандой, объявили войну Дингаану. Я начал эту войну, чтобы отомстить Дингаану.

Принимали ли мы участие в большой битве при Магонго? Да, отец мой, мы были там. Когда воины Дингаана отбросили нас назад и все казалось потерянным, я подал мысль Нонгалаца, нашему вождю, сделать вид, что он ведет буров в атаку. Анабоона не принимали участия в битве, предоставляя драться нам, черному народу. Умслопогаас с топором в руке пробился сквозь один из полков Дингаана, пока не добрался до бурского начальника, и закричал ему, чтоб он с фланга окружил Дингаана.

Таким образом, исход битвы был решен, отец мой. Они побоялись сопротивляться белым и черным соединенным полкам. Они бежали, мы преследовали и убивали их, а Дингаан перестал быть королем, но все-таки еще был жив.

Мы ловили короля в течение нескольких недель, как охотники преследуют раненого быка. Мы преследовали его до леса Умфолози и прошли через него. Наконец и нам улыбнулась удача. Дингаан вошел в кусты в сопровождении всего двух людей. Мы закололи его слуг и схватили его и повели на гору Призраков.

Когда мы дошли до пещеры, я отослал всех наших спутников; нам хотелось остаться наедине с Дингааном. Он сел на землю в пещере, а я сказал ему, что под землей, на которой он сидит, лежат кости той Нады, которую он убил, и кости Галази Волка.

После этого мы привалили камень к входу в пещеру и оставили его с призраком Галази и призраком Нады.

На третий день перед зарей мы вытащили стонущего Дингаана из пещеры на край утеса, висящего сверху на груди каменной старухи колдуньи. Там стояли мы, ожидая рассвета, того часа, когда умерла Нада. Мы прокричали ему в уши ее имя и имена детей Умслопогааса, затем столкнули в пропасть.

Такой был конец Дингаана, отец мой, Дингаана, обладавшего жестоким сердцем Чаки, но не его величием.

Вот и вся повесть жизни Нады-Лилии, отец мой, и нашей мести за нее. Печальная повесть, грустная повесть, впрочем, все было печально в те дни. Все изменилось впоследствии, когда стал царствовать Панда. Панда был человек миролюбивый.

Мало осталось рассказывать. Я покинул страну, в которой жить было опасно для меня, убийцы двух королей. Я переехал жить сюда, в Наталь, чтобы окончить свое существование поблизости от того места, где раньше стоял крааль Дугузы...

Внезапно старик замолчал, его голова упала на иссохшую грудь. Когда же белый человек, которому он рассказывал свою повесть, приподнял его голову и взглянул на него, он был мертв.

ОНА И АЛЛАН

ПРЕДИСЛОВИЕ МИСТЕРА АЛЛАНА КВОТЕРМЕЙНА

Я должен кое-что сказать тебе, мой друг, в чьи руки однажды, я надеюсь, попадут все мои записи. Давным-давно я вкратце изложил историю, которая в деталях выглядит более или менее законченной. Сделал я это исключительно для собственного удовлетворения. Память подводит нас с годами, мы вспоминаем с почти болезненной точностью то, что пережили и увидели в юности, но то, что случилось в середине жизни, бледнеет, как равнинный пейзаж, покрытый серой туманной дымкой.

Эти обстоятельства восприятия прошлого привели меня к более тщательному исследованию отдельных эпизодов моего краткого знакомства со странным и прелестным созданием, которое я знал под именем Айша, или Хийя, или Та-которая-повелевает. У меня не было ни малейшего желания публиковать их, но перед тем, как я раз и навсегда забуду эту историю, я хотел бы вновь перечитать ее в старости, которая, увы, не за горами.

Итак, я записал основные факты, касающиеся этой экспедиции. Эти записи, простые и точные, насколько я мог это сделать, я отложил в сторону. Не могу сказать, что никогда не думал о них, поскольку среди них было нечто, что вкупе с проблемами, которые они повлекли за собой, не могло стереться из памяти.

Кроме того, когда бы ни вспоминалась мне история Айши, которая не сохранилась на этих страницах, я записывал ее и вставлял в свой манускрипт. Так, среди этих заметок ты найдешь историю города Кор, которую она рассказала мне.

Сказать по правде, мне немного стыдно за то, что я сыграл в изложенной истории столь малозначительную роль. Для меня совершенно очевидно, хотя моя природная честность вынуждает меня излагать все события максимально точно, ничего не прибавляя и не убавляя, необычная женщина, которую я встретил на развалинах древнего города Кор, без сомнения, очаровала меня и почти заставила поверить в то, что казалось невероятным.

Например, она рассказывала мне странные истории, ее беседы с языческими богинями, хотя подчас она отрицала или изменяла свои рассказы. Айша высказывала предположение, что ее жизнь продолжится гораздо дольше нашего земного существования, на многие сотни лет, что является абсурдом, по мнению Евклида. Кроме того, она намекала на свои сверхъестественные способности, что является еще большей нелепостью. Более того, умело используя гипноз, она притворялась, что может переместить меня в разные места вне земли, а в горах Гадеса[15] могла показать то, что скрыто от глаз человека, причем не только моих, но и жестокого воина Умхлопекази, которого еще называли Умслопогаас Топор. Он вместе с готтентотом[16] Хансом был моим компаньоном в этом приключении. Были вещи совершенно невероятные, например, появление Айши в битве с похожим на тролля Резу, когда все, казалось, было потеряно.

И я хотел бы взглянуть на того, кто, окажись в таком положении, как я, с честью вышел бы из него.

Свои бумаги я спрятал в дальнем ящике буфета, и вот однажды некто, а именно капитан Гуд, обожающий романтические истории, принес в мой дом книгу, которую по его настоянию я должен был прочесть.

Признаюсь, что я не любитель романтики. Мне нравятся факты в правдивом изложении.

Сначала книга мне понравилась, но это и все. Я изучаю Библию, особенно Ветхий Завет, из-за самого смысла Священного Писания и благородства языка, о чем напомнил мне прекрасный арабский Айши. Из поэзии я предпочитаю Шекспира, а с другой стороны — легенды Инголдзби[17], многие из которых знаю наизусть. О текущих делах я предпочитаю узнавать из газет.

Мне нравится перечитывать истории о Древнем Египте, поскольку искренне восхищаюсь этой землей и ее историей. Возможно, их корни лежат в происшествиях и снах. Я снова и снова перечитываю латинских и греческих авторов в переводах, поскольку с сожалением вынужден признать, что не владею этими языками. А вот современные книги меня не привлекают, хотя время от времени я читаю их в поездах и даже иногда восхищаюсь такими экскурсами в поэзию и нереальный мир.

Так получилось, что чем больше Гуд настаивал на том, чтобы я прочел эту книгу, тем больше я считал, что не хочу иметь ничего общего с подобной литературой. Однако, проявив настойчивость, он однажды пришел в десять часов вечера и сел рядом со мной. Я отвлекся от своего любимого занятия — изучения египетских иероглифов в уютном уголке комнаты. Мой друг пытался привлечь мое внимание с помощью краткого и таинственного слова — «Она».

Я открыл книгу, и первое, что увидел, был рисунок женщины в вуали. Ее вид заставил мое сердце замереть, так болезненно он напомнил мне об одной женщине в вуали, которую однажды мне посчастливилось встретить на своем пути. Я перевел взгляд с рисунка на подпись. Это был город Кор! Сколько бы женщин на земле ни носило вуаль, но двум Корам нет места под солнцем.

Затем я вернулся к первой странице и стал читать. Это случилось осенью, когда солнце восходит около шести утра, но миновал целый день, прежде чем я закончил или, лучше сказать, проглотил всю эту книгу...

Что случилось со мной? На страницах этой книги (не говоря о старом Биллали, который часто врет, например, говоря мистеру Холли, что в течение многих поколений ни один белый человек не был в его стране, и об этих мрачных людоедах, подлецах амахаггерах) я снова столкнулся лицом к лицу с Той-которая-повелевает или с Той-чье-слово-закон, что в ее случае одно и то же. Да, это была Айша, любимая, таинственная, переменчивая и властная!

Эта история более чем пронизана моим общением с таким таинственным, наполовину божественным созданием (хотя, я думаю, и достаточно безнравственным и аморальным), и все-таки это была настоящая женщина.

Основа ее характера, или характеров, поскольку в ее теле их было несколько, было то, как она сама говорила о себе: «Не одна, но много, не здесь, но везде».

Далее я нашел историю Калликрата, которую я поместил здесь как простую выдумку, изобретенную моим воображением. Мне Айша говорила о нем без энтузиазма, как о видном человеке, которому она была предана с юности и чье возвращение, к ее огорчению, она вынуждена ожидать. К моменту нашего прощания она призналась, что «любила только его одного» и «была предназначена ему священным выбором».

В книге я нашел еще кое-что, о чем и понятия не имел, например, об Огне Жизни с его фатальным даром «неопределенного существования», хотя я помню, что подобно гиганту Резу, с которым боролся Умслопогаас, она говорила о Кубке жизни, из которого отпила. Этот напиток мог быть предложен и мне, если я бы был политиком, преклонил колени и больше поверил в ее сверхъестественные намерения...

В завершение я увидел историю ее ухода. Признаюсь, я плакал, когда читал книгу, и все время думал, что она скоро вернется. Теперь я понял, почему она вздрогнула и даже задрожала, когда в моем последнем с ней разговоре я сказал ей, что, несмотря на всю ее силу, судьба может нанести ей один из самых страшных ударов. Дар предвидения предсказывал ей, что Правда говорит моими устами, хотя, и это самое ужасное, она не ведала, какое именно оружие может нанести этот роковой удар и когда и где настигнет ее судьба...

Я был восхищен и одновременно подавлен, но, как только я закрыл книгу, первым делом решил хранить молчание об Айше и наших с ней отношениях, поскольку был связан клятвой. И еще я понял, что не имею права уничтожать свой манускрипт в свете того, что уже было опубликовано. Наступит ли день, когда придется солгать, или нет — знает только судьба.

Я отдал книгу капитану Гуду без комментариев — и купил другой экземпляр!

В своих воспоминаниях я не открыл даже и части того, что представляет собой настоящая Айша. Множеством способов она злила и обманывала меня, поэтому я не смог постигнуть глубину ее натуры. Может быть, это моя вина, потому что с нашей первой встречи я почувствовал, что не верю ей, и она отплатила мне тем же, а возможно, у нее были свои причины хранить тайну. Конечно, ее характер, который она открыла мне, не похож на тот, что она показала мистеру Холли или Лео Винси или Калликрату, который, кажется, был единственным, к кому она обернулась всеми своими страстными чувствами.

Она рассказала мне ровно столько, сколько я должен был знать, — и не более!

Аллан Квотермейн Грейндж, Йоркшир

Глава 1. ТАЛИСМАН

Я верю в то, что египтяне — очень мудрые люди, гораздо более мудрые, чем мы думаем, поскольку за долгие столетия у них было время подумать над многими вещами. Именно они объявили, что каждый человек создан из шести или семи различных элементов, хотя в Библии имеются только три. Тело мужчины или женщины, если я правильно понимаю их теорию, всего лишь мешок плоти, который поддерживает эти элементы. А может быть, наше тело и не содержит всего этого, а является лишь домом, в котором они появляются время от времени и очень редко все вместе, хотя один или несколько элементов присутствует постоянно, чтобы согревать тело.

Однако кто я такой, чтобы с моими скудными познаниями осуждать теории древних египтян? Они своими текстами убеждают меня в том, что человек многолик, и это подтверждается Библией, говорящей о том, что человек — убежище демонов. Что далеко ходить — сами зулусы говорят о том, что их знахари населены «множеством демонов»!

Единственное, в чем я уверен, — это то, что мы не всегда одни и те же. Разные личности просыпаются в нас при различных обстоятельствах. Иногда хозяином становится та или иная страсть, а в другой ситуации мы оказываемся способны владеть собой... Подчас мы слепо следуем влекущим нас страстям, в другое время мы ненавидим их и наш дух просыпается сквозь завесу мрака и светит нам, как звезда. Иногда мы страстно хотим убить кого-нибудь, а иногда мы наполнены святым состраданием даже по отношению к насекомому или змее и готовы прощать подобно Богу. Зачастую нам кажется, а можем ли мы чем-то управлять, если сами настолько управляемы?

Цель этой сентенции показать, что я, Аллан, практичный и не склонный к рефлексии человек, простой малообразованный охотник и торговец, которому выпал шанс увидеть малую часть мира, в котором ему случилось жить, в какой-то период своей жизни стал участником духовной жизни.

Повторяю, я простой человек, переживший в своей жизни тяжелые утраты, которые иссушили мою душу, поэтому мои привязанности достаточно сильны, возможно, оттого, что у меня достаточно примитивная натура. Ни днем, ни ночью я никогда не забываю людей, которых я любил и которые, как я верил, любили меня.

В нашем тщеславии мы подчас считаем, что какие-то люди, с которыми мы были близки на земле, по-настоящему заботились о нас. Но иногда мы думаем — не сумасшествие ли это, что они продолжают заботиться о нас, уйдя в мир иной? Временами, однако, нас одолевают сомнения, потому что мы хотим знать правду: есть ли жизнь по ту сторону?

Всего несколько лет назад эти соображения волновали меня изо дня в день, пока я не захотел узнать обо всем подробно и оставить их в прошлом. Однажды в Дурбане[18] я встретил человека, медиума, которому сообщил о некоторых моих проблемах. Он рассмеялся и сказал, что их можно легко решить. Все, что мне нужно сделать, — это сходить к местному колдуну, который за гинею или две расскажет мне все, что я хочу знать. И хотя мне было очень жаль тратить гинею, которая в тот момент была нужна мне, как никогда, я сходил к этому человеку, но о результатах моего визита я умолчу.

Я поговорил со священником, хорошим духовником, но он лишь пожал плечами и отослал меня к Библии, сказав, что я все делаю верно. Я прочел некоторые мистические книги, которые мне рекомендовали. Там было множество слов, которые я не мог понять даже с помощью словаря, и они не продвинули меня вперед, поскольку в них я не нашел ничего, до чего бы не добрался сам. Я даже принимался за Сведенборга[19] и его последователей, поскольку многие копировали его, но не получил удовлетворительных результатов.

Несколько месяцев спустя я оказался в стране зулусов и находился возле Черного ущелья, где и остановился. Я нанес визит моему старому знакомому, о котором писал ранее, замечательному карлику Зикали, которого называли Тот-кто-еще-не-родился, или Открыватель Дорог — это более известное его имя у зулусов. Мы поговорили о многих вещах, связанных со страной зулусов, я встал, чтобы отправиться в свой фургон, потому что никогда не ночую у Черного ущелья, если это можно избежать.

— Есть что-то еще, что ты хочешь спросить у меня, Макумазан? — спросил карлик, откинув волосы со лба и посмотрев на — я чуть не написал «сквозь» — меня.

Я покачал головой.

— Это странно, Макумазан, потому что я вижу нечто у тебя в голове, связанное с духами.

Я вспомнил о проблемах, которые меня тревожили, хотя, по правде говоря, я никогда не думал обсуждать их с Зикали.

— Ага, что-то есть! — воскликнул Зикали, прочитав мои мысли. — Говори, Макумазан, пока у меня есть настроение отвечать. Ты мой старый друг и останешься им до конца, если я могу помочь тебе, я помогу.

Я набил трубку и снова сел на табурет из красного дерева.

— Тебя называют Открывателем Дорог, не так ли, Зикали? — спросил я.

— Да, зулусы всегда называли меня так, еще до того времени, как пришел Чака[20]. Но что такое имя, которое часто ничего не значит?

— Только то, что я собираюсь открыть дорогу, которая проходит через Реку Смерти, Зикали.

— О! — засмеялся он. — Это очень легко, — и, схватив маленький ассегай, который лежал перед ним, протянул его мне, добавив: — Смело бросай его. Я не успею досчитать до шестидесяти, и дорога будет открыта. Правда, я не могу сказать, увидишь ли ты что-нибудь.

Я снова покачал головой.

— Это против наших законов. К тому же я очень хочу знать, встречу ли я кого-нибудь на этой дороге, когда придет мое время пересечь Реку. Ты имеешь дело с духами, сделаешь для меня то, что никто другой не может?

— Что я слышу! Ты просишь меня, бедного зулусского шарлатана, как ты однажды назвал меня, Макумазан, показать тебе то, что неведомо великому белому человеку?

Я упрекнул его:

— Вопрос не в том, что тебя просят сделать, а в том, сможешь ли ты это совершить.

— Я не знаю. Каких ты хочешь увидеть духов? Одна из них — женщина по имени Мамина[21], которая меня любила...

— Она не одна из них, Зикали. Она же тебя любила, а ты отплатил ей за любовь смертью.

— Может быть, это лучшее, что я мог бы сделать для нее. О причинах ты можешь догадаться, Макумазан. Есть и другие вещи, но я не хочу тебя беспокоить. Но если это не она, то о ком ты думаешь? Дай-ка мне посмотреть. Кажется, я вижу двух женщин, хотя белому человеку можно иметь только одну жену. Лица других женщин скользят в водах твоего разума. Старый человек с седыми волосами и маленькие дети, возможно, это братья и сестры, какие-то друзья. А вот в самом деле Мамина, которую ты не хочешь видеть. Но, Макумазан, она — единственная, кого я могу показать тебе или показать дорогу. Если только ты не думаешь о других кафрских[22] женщинах...

— Что ты имеешь в виду?

— Я думаю, что лишь ноги черного человека могут идти по дороге, которую я могу открыть, а над теми, в ком течет кровь белого человека, у меня нет власти.

— Значит, разговор окончен. — Я встал и сделал пару шагов к воротам.

— Вернись и сядь, Макумазан. Разве я единственный маг в Африке, которая, как я уже говорил, очень большая?

Я вернулся и сел, поскольку во мне проснулось любопытство.

— Спасибо, Зикали, — сказал я, — но я не имею дел с вашими шаманами.

— Потому что ты боишься их, ты считаешь, что все они болтуны, кроме меня. Я — последнее дитя мудрости, остальные от пяток до макушки забиты ложью. Великий Чака сказал, что убьет каждого, кого сумеет поймать. Но, возможно, есть белые шаманы, которые могут управлять белыми духами.

— Если ты имеешь в виду миссионеров... — быстро проговорил я.

— Я не имею в виду ваших священников, которые измеряют все одинаково и говорят только то, что их научили говорить, не думая о великом.

— Некоторые думают, Зикали.

— Ну, да, и тогда на них нападают с большими палками. Настоящий священник тот, к кому приходит дух, а не тот, кто отгородился от людских бед и говорит сквозь маску, которую носили отцы его отца. Я — такой, за что мои соплеменники меня ненавидят.

— Если так, то ты достаточно отплатил им за их ненависть, Зикали, но перестань ходить вокруг да около, как робкая гончая, и скажи, что ты хочешь сказать. О ком ты говоришь?

— В этом вся проблема, Макумазан. Я не знаю. Эта львица прячется в пещере, которая находится высоко в горах, и я никогда ее не видел.

— Как же ты можешь говорить о том, кого никогда не видел?

— Точно так же, как ваши священники вещают о том, кого никогда не видели, потому что они знают о нем. Все пророки, если они действительно великие, общаются друг с другом, потому что они родственники и их духи встречаются во сне или в мечтах. Поэтому я знаю, что королева нашего ремесла — львица среди шакалов, которая много тысячелетий спала в северных пещерах, и, насколько я понимаю, она тоже знает обо мне.

— Может, и так, — промолвил я, — но, может быть, Зикали, ты дойдешь до сути дела? Кто она? Как ее зовут и, если она существует, поможет ли она мне?

— Я отвечу на твои вопросы, Макумазан. Я думаю, что она окажет тебе услугу, если ты поможешь ей, правда, я не знаю, каким образом, потому что хотя белые знахари и работают иногда бесплатно, но знахарки — нет. А что до ее имени, знаю только, что в нашем кругу ее зовут Королева, потому что она первая из всех и самая красивая из женщин. Об остальном я ничего не могу тебе сказать, кроме того, что она всегда выступала в разных обличьях и будет всегда, пока будет существовать мир, потому что ей открыт секрет бессмертия.

— Ты имеешь в виду, что она бессмертная, Зикали? — улыбнулся я.

— Я этого не говорю, Макумазан, потому что мой слабый ум не может вынести мысль о бессмертии. Но когда я был младенцем, она уже жила так долго, что едва ли знала разницу между сейчас и тогда, и в ее груди была собрана вся мудрость этого мира. Я знаю это потому, что, несмотря на то что никогда не видел ее, временами мы разговариваем с ней в наших снах. Она разделила со мной свое одиночество, и прошлой ночью во сне она сказала мне отправить тебя к ней, чтобы ответить на некоторые вопросы, которые ты задал мне сегодня. Мне кажется, что она хочет, чтобы ты кое-что сделал для нее. Хотя я не знаю, что именно.

— Я спросил его сердито:

— Почему тебе нравится дурачить меня, Зикали, такими историями? Если в этом есть хоть капля правды, покажи мне, где живет женщина, которую зовут Королева, и как мне попасть к ней.

Старый мудрец взял ассегай, который предлагал мне, и его лезвием выгреб пепел из огня, горевшего перед нами. Проделывая все это, он рассказывал, может, для того, чтобы отвлечь мое внимание, о некоем белом человеке, которого я встречу в пути, и о своих делах, ни одно из которых не интересовало меня в тот момент. Пепел он разбросал прямо перед собой ровным слоем и нарисовал карту кончиком этого ассегая — с реками, кустарниками и лесами, проведя плавные линии для обозначения воды и болот и насыпав маленькие кучки, обозначающие мощные холмы.

Когда он закончил, то обошел со мной вокруг костра, чтобы я изучил нарисованную картину, а в самом конце провел борозду кончиком ассегая, чтобы показать реку, и собрал пепел в кучку на северном конце, чтобы обозначить большую гору.

— Смотри хорошенько, Макумазан, — сказал он, — и запоминай, потому что, если ты начнешь путешествие и забудешь эту карту, ты умрешь. Я сделаю так, что карта останется в твоей голове.

Внезапно он собрал весь пепел в руки и бросил мне в лицо, что-то повторяя про себя и громко добавляя:

— Теперь ты запомнишь.

— Конечно, запомню, — откашлялся я. — И прошу тебя — больше не повторяй подобных штучек.

По правде говоря, какой бы ни была причина, я никогда не забуду ни одной детали этой замысловатой карты.

— Эта большая река — Замбези, очевидно, — предположил я, — и если гора твоей Королевы так далеко, как я могу попасть туда один?

— Я не знаю, Макумазан, ты должен найти себе спутников. По крайней мере я знаю, что в старые времена люди посещали это место, поскольку раньше там стоял огромный город, который был сердцем могущественной империи.

Тут я насторожился, потому что, хотя и не верил в историю Зикали о прекрасной Королеве, всегда интересовался древними цивилизациями. А еще я знал, что у этого старого мудреца были обширные познания, хотя он и пренебрегал ими, и я не думал, что он будет меня обманывать в таких делах. По правде говоря, у меня были мысли при первой же возможности предпринять такое путешествие.

— Зикали, как люди добирались в этот город?

— Макумазан, я думаю, что морем, но мне кажется, что ты должен быть мудрей и выбрать другую дорогу, потому что морем сейчас трудно плыть и на суше тебе будет безопасней.

— Зикали, ты хочешь, чтобы я отправился в это путешествие. Почему? Я знаю, что ты никогда ничего не делаешь просто так.

— О, Макумазан, ты видишь глубже, чем все остальные. Да, я хочу, чтобы ты пошел туда, по трем причинам. Первая — ты сможешь успокоить свою душу в определенных вопросах, и я помогу тебе сделать это. Во-вторых, я хочу сам себя успокоить. А в-третьих, потому что я знаю, что ты вернешься из этого путешествия целым и невредимым и поведаешь мне о том, что случится в будущем. Я не буду рассказывать тебе всю историю, кроме того, что тебе действительно необходимо остаться в живых.

— Понятно. Так чего ты хочешь?

— Много чего. Но, в основном, две вещи, потому что с остальным я не буду тебя беспокоить. Во-первых, я хотел бы знать, были ли мои сны об этой прекрасной белой колдунье или ведьме больше, чем сны. И еще я хочу знать, исполнятся ли некоторые мои планы.

— Какие планы, Зикали, и как результаты моего длительного путешествия помогут ответить на твои вопросы?

— Ты хорошо знаешь, Макумазан, что эти планы связаны со свержением королевского дома, который действует все губительнее для окружающих. А твое путешествие сможет помочь мне. Ты пообещаешь мне спросить Королеву, будет ли Зикали, Открыватель Дорог, на коне или будет сброшен с него.

— Если ты так хорошо знаком с Королевой, почему же сам не спросишь ее?

— Спросить — одно. Получить ответ — другое. Я спрашивал в ночные часы, ответ был коротким:

«Приходи сюда, и, может быть, я скажу тебе».

«Королева, — ответил я, — как я могу воплотиться в духе, в котором древний карлик едва ли может подняться на ноги?»

«Тогда отправь гонца, мудрец, только убедись, что у него белая кожа, потому что черных воинов я видела предостаточно. Одень на него какой-нибудь знак, что он пришел именно от тебя, и расскажи мне об этом в своем сне. Кроме того, сделай так, чтобы этот знак имел магическую силу, которая защитила бы его в пути».

Вот такой ответ, Макумазан, приходил ко мне в моих снах.

— Какой же знак ты мне дашь?

Он порылся в своем одеянии и вытащил оттуда кусок слоновой кости размером с шахматную фигурку с отверстием, в которое был вдет шнурок из волоса слоновьего хвоста коричневого цвета. Мудрец подышал на него, пошептал над ним и протянул мне.

Я взял талисман, подержал его на свету, чтобы осмотреть, и вернул несколько небрежно, так что чуть его не уронил. Я не знаю, почему, но что-то остановило меня. Зикали заворчал:

— Осторожно, Макумазан. Я уже не так молод, чтобы копаться в земле.

— Что ты имеешь в виду? — Я посмотрел на вещицу, которая была похожа на самого карлика, когда он возник передо мной, склонившись к земле. Там были большие глаза, огромная голова, похожая на жабью, длинные волосы...

— Неплохая вещичка, а? Я умею их делать, ты знаешь, поэтому могу оценить резную фигурку.

— Да, я знаю, — ответил я, потому что помнил о другой статуэтке, которую он дал мне на следующий день после смерти той, кто была ее моделью. — Но что это за вещь?

— Макумазан, это пришло ко мне сквозь века. Ты, может быть, слышал, что все великие колдуны перед смертью передают свои знания другому знахарю или духу, который остается на земле, так что ничего не может быть утеряно, даже малая часть знаний. Таким образом, они передают свою силу тому, кто остался.

Слушая карлика, я вспомнил о старых египтянах и их статуях Ка[23], о которых я читал. Эти статуи ставили на могилы ушедших, и те наделялись такой властью, которая не снилась им при жизни. Но ничего этого я Зикали не сказал, думая, что придется слишком много объяснять, хотя мне казалось, что он и сам все понимает.

— Когда этот талисман висит у тебя над сердцем, помни, что ты должен все время носить его, он даст тебе силу Зикали. Твоя мысль будет его мыслью. Мудрость будет его мудростью. Он будет на твоей стороне и будет охранять тебя от опасности. На севере и юге, на западе и востоке этот образ известен всем зулусам, они будут подчиняться тебе и слушаться тебя, открывая дорогу тому, кто носит знак Открывателя Дорог.

— В самом деле, — засмеялся я, — какого цвета статуэтка, я что-то не разглядел?

— Макумазан, она досталась мне от предков отца, который был таким же старым, как и я. Выглядит, как кровь, не так ли?

С этими словами он повесил шнурок с амулетом мне на шею.

Внезапно я сменил тему.

— Ты предложил мне начать это путешествие, — сказал я, — и не в одиночку. Пока что в качестве компаньона ты дал мне этот уродливый кусок кости. От одного взгляда на него мне захотелось бросить его в огонь. Кого я возьму с собой?

— Не делай этого, Макумазан, не выбрасывай талисман в огонь, поскольку у меня нет желания умереть раньше положенного срока, а если ты это сделаешь, то я умру. Конечно, ты тоже можешь умереть вместе с магической вещью и овладеешь знаниями быстрей, чем желаешь. Нет-нет, и не снимай его с шеи, хотя, можешь попробовать.

Я попытался это сделать, но что-то остановило меня от желания вернуть резную фигурку знахарю, как я хотел. Сначала у меня из рук выпала трубка, потом волосы слона попали в воротник моей куртки, затем приступ ревматизма, из-за которого я страдал после одной схватки со львом, внезапно скрутил мне руку, в конце концов я устал от всего этого.

Зикали, который наблюдал за моими телодвижениями, засмеялся своим ужасным смехом, который, казалось, заполнил ущелье и теперь отражался эхом от его стен. Он исчезал и появлялся независимо от талисмана.

— Ты спрашивал, кого можешь взять с собой, Макумазан. Я могу тебе сказать. Человек, принеси мои вещи, — крикнул он громко.

Из тени появилась высокая фигура. В одной руке зулус нес огромное копье, в другой — чемодан из кошачьей кожи, который он положил у ног хозяина и махнул рукой в знак приветствия. Такой знак обозначал у зулусов слово «хозяин».

Зикали открыл чемодан и достал оттуда кости.

— Обычный способ гадания, — сказал он, — его использует каждый простой колдун, но способ этот очень быстрый и действенный. Давай-ка посмотрим, кого ты возьмешь с собой.

Он немного подышал на кости, потряс их в руках, затем быстрым движением подбросил в воздух. Потом внимательно рассмотрел, когда они упали в золу костра.

— Ты знаешь человека по имени Умслопогаас, вождя одного из племен, которое зовется народом Топора, его еще зовут Булалио или Убийца и Дятел? Последнее прозвище, кстати, от того, как он держит древний топор. Это жестокий, но смелый воин, великий боец, он не предаст тебя, предпочтя славную смерть, Макумазан. — Потом он еще поизучал кости. — Да, я уверен в твоей компании, но не в этом путешествии.

— Я слышал о нем, — осторожно сказал я, — говорят, что он сын Чаки, великого короля зулусов.

— Неужели? Говорили еще, что он убил брата Чаки, Дингаана[24], любовника самой прекрасной женщины, которую когда-либо видели зулусы, которую звали Нада-Лилия. Разве Мамина, которая, насколько я знаю, была твоим другом, была более прекрасной?

— Я ничего не знаю про Наду-Лилию, — ответил я.

— Нет-нет, Мамина, Завывающий Ветер, нашла свой путь, зачем тебе знать о том, кто умер так давно? Макумазан, почему ты втягиваешь женщин во все свои дела? Я начинаю верить в то, что, несмотря на твою суровость, ты любишь всех их, это слабость, которая губит любого мужчину. Я думаю, что Умслопогаас, этот человек-волк, человек-топор, будет хорошим приятелем в твоем путешествии к белой ведьме королеве — еще одной женщине, о которой ты должен позаботиться. О да, они пойдут с тобой — мужчина по имени Лоуста и женщина по имени Монази, жена его. Я почти уверен, что он пойдет с тобой, поэтому продолжай задавать вопросы.

— Кто-нибудь еще? — спросил я.

Зикали снова посмотрел на кости, бросил в пепел, затем снова поднял их.

— У тебя на службе есть маленький желтый человек, умная змея, которая знает, как пройти сквозь траву, когда сражаться с врагом, когда убегать. На твоем месте я бы взял его с собой.

— Да, у меня имеется такой человек, готтентот по имени Ханс, умный, но пьяница, очень верный, поскольку служил еще моему отцу. Он сейчас готовит мне ужин в фургоне. Кто-нибудь еще есть на примете?

— Нет, я думаю, что трех человек вполне достаточно. Кроме того, с вами будут народ Топора, поскольку тебе придется защищаться, и парочка призраков. Рядом с Умслопогаасом всегда есть женщина по имени Нада, возможно, кто-то будет и у тебя. Например, Мамина, Макумазан. Ветер поднимается, что очень странно по вечерам. Послушай, как он воет и шевелит твои волосы, хотя мои не трогает. Но почему я говорю о привидениях, зная, что ты идешь к другим привидениям, белым привидениям, которые выше моего понимания, потому что я могу общаться только с черными? — продолжал бормотать Зикали. — Спокойной ночи, Макумазан, спокойной ночи. Когда ты вернешься от Белой Королевы, самой великой из всех, кого я знаю, приходи ко мне и принеси ответ на мой вопрос.

И еще, всегда носи тот маленький амулет, который я тебе дал, как молодой любовник носит локон с головы какой-нибудь девушки, которая, как ему кажется, влюблена в него. Это принесет тебе удачу, которая значит гораздо больше, чем локон приносит любовнику. Наш странный мир полон шуток для тех, кто способен видеть связь между событиями. Я один из таких людей, и, возможно, ты тоже. Или будешь им, пока все не закончится или не начнется... Спокойной ночи и удачи в твоем путешествии, и, несмотря на то, что ты обожаешь женщин, пожалуйста, не влюбляйся в Белую Королеву, потому что другие могут ревновать. Я имею в виду тех, кто давно потерял тебя из виду. А еще я предполагаю, что она не та женщина, которую ты можешь поймать в свои сети. Эй, раб, принеси мое одеяло, становится холодно, и мои снадобья, которые защитят меня от привидений, которые так часты по ночам.

Я повернулся, чтобы уйти, но, когда уже отошел, Зикали снова позвал меня и очень громко сказал:

— Когда ты встретишь Умслопогааса Дятла, а ты его встретишь, скажи ему следующее: «Летучая мышь кружит вокруг головы Открывателя Дорог, и в ее уши кричат имена Лоусты и женщины по имени Монази. Так же крутится еще одно имя, которое нельзя произнести, имя слона, который сотрясает землю, и говорят, что этот слон втягивает воздух своим хоботом и злится, и затачивает свои клыки, чтобы вытащить некоего Дятла из его дупла в дереве, которое растет около Ведьминой горы. Скажи также, что Открыватель Дорог считает Дятла достаточно мудрым, чтобы отправиться на север в компании того, кто будет наблюдать ночью, чтобы не навредить птице, которая клюет у подножия горы и щебечет в гнезде».

На прощание Зикали помахал мне рукой, и я ушел, думая о том, во что пять минут назад ввязался.

Глава 2. ПОСЛАННИКИ

Я не отдохнул этой ночью, впрочем, никто не может спать, находясь в окрестностях Черного ущелья. Думаю, что постоянные разговоры Зикали о привидениях с его намеками, касающимися тех, кто уже умер, взволновали меня до такой степени, что я начал верить в то, что такие вещи существуют на самом деле. Многие люди подвержены такому воздействию, и боюсь, что я из их числа.

Взошло солнце и положило конец думам о привидениях гораздо быстрей, чем я мог предположить. С рассветом дьявольские фантазии словно испарились. Проснувшись, я лишь рассмеялся над ночными кошмарами.

Подойдя к источнику, около которого мы остановились, я снял рубашку, чтобы хорошенько умыться, все еще вспоминая предсказания моего друга, Открывателя Дорог.

Занимаясь нехитрыми манипуляциями с мылом и гребешком, я случайно задел что-то рукой и посмотрел, что попалось мне под руку. Оказалось, это был странный костяной амулет Зикали, который он повесил мне на шею. Его вид и вчерашние воспоминания, тот разговор, вызвавший в памяти малоприятные образы, да еще схожесть талисмана с самим Зикали настолько разозлили меня, что я решил снять его и выбросить прямо в источник.

Когда я собрался сделать это, из зарослей тростника рядом со мной раздалось шипение, и внезапно показалась голова огромной черной мамбы, одной из опаснейших змей Африки. Меня предупреждали, что она моментально атакует человека.

Бросив мыло, я быстро прыгнул в ту сторону, где лежало мое ружье. Затем змея мгновенно исчезла, и мне показалось, что она уползла в свою нору, которая находилась где-то поблизости. Я вернулся к источнику и снова принялся снимать талисман, чтобы отправить его на дно бассейна.

Несмотря ни на что, я решил, что не могу носить на шее это странное украшение цвета крови, как любовник, который прячет в медальоне волосы своей любимой.

Как только это пришло мне в голову, внезапно с другой стороны зарослей тростника началось какое-то движение. И опять раздалось шипение змеи.

Мне хватило несколько секунд, чтобы схватить ружье, которое лежало передо мной, и выпустить пару зарядов картечи прямо в туловище мамбы, которая разорвалась на две части и билась в конвульсиях на земле.

Услышав выстрел, Ханс выбежал из фургона, чтобы посмотреть, что случилось. Это был тот самый готтентот, который являлся спутником в большинстве моих приключений. Он был со мной, когда я, еще совсем молодой человек, сопровождал Питера Ретифа[25] в крааль Дингаана, и, так же, как и я, избежал кровавой резни, учиненной этим зулусским вождем над бурами. Вместе мы пережили множество приключений, включая и путешествие в Страну дитяти из слоновой кости, где он уничтожил огромного слона Джана. Но о таком приключении, как это, мы в те дни не мечтали.

Если честно, Ханс был совершенно беспринципным человеком, но, как говорят буры, «умный, как стадо обезьян». К тому же он безудержно напивался, когда представлялась такая возможность. Но, несомненно, у него было одно положительное качество — более преданного человека, чем он, найти было трудно. Совершенно точно, не было ни одного человека, ни мужчины, ни женщины, кто бы любил меня больше.

Его внешность напоминала мне древнего, состарившегося не по годам бабуина, его лицо было покрыто сетью морщин, как высохший орех, а быстрые маленькие глазки были налиты кровью. Я никогда не знал, сколько ему лет, думаю, что больше, чем он сам себе приписывал, хотя годы огрубили его, но абсолютно не утомили. Ханс лучше всех шел по следу и стрелял на расстоянии сто пятидесяти ярдов из особенного одноствольного ружья, заряжающегося с дула, изготовленного Парди[26]. Он называл его Интомби, или Девица. Об этом ружье я уже писал в романе «Священный цветок».

— Что случилось, баас? — спросил он. — Здесь нет ни львов, ни другой дичи.

— Взгляни в те заросли, Ханс.

Сделав широкий круг, он скользнул туда, затем увидел змею, которая, я думаю, была самой крупной мамбой, убитой мной.

Внезапно он замер, напомнив мне пойнтера, выслеживавшего дичь. Убедившись, что змея мертва, он кивнул и сказал:

— Черная мамба, или как вы там ее называете. Хотя я думаю, что это кое-что похуже.

— Что еще, Ханс?

— Один из тех духов, которых старый Зикали присылает ко входу в ущелье, чтобы те предупреждали его о том, кто приходит или уходит. Я хорошо это знаю, другие тоже. Я слышал ваш разговор вчера, когда стоял за камнем.

— Значит, Зикали лишился духа, — засмеялся я, — думаю, что у него их больше нет. Он послал их всех ко мне.

— Именно так, баас. Он очень рассердится. Интересно, почему он это сделал? — добавил он с подозрением — Вы же вроде бы друзья.

— Он не делал этого, Ханс. Здесь просто очень много змей, и они часто нападают.

Ханс не обратил внимания на мою реплику, решив, что только белый человек может так сказать. Он поводил своими желтыми, налитыми кровью глазами вокруг в поисках объяснений. Внезапно его взгляд остановился на слоновой кости, которая висела у меня на шее. Ханс вздрогнул.

— Зачем ты носишь на шее вон тот амулет? Такие носили когда-то женщины. Ты знаешь, что это Великий талисман Зикали? Это знает всякий, проходящий по земле. Когда Зикали отправляется куда-нибудь, то всегда берет его с собой. Каждый, кто получает его, должен подчиниться Зикали или умереть. И каждый посланник знает, что никто не причинит ему вреда, если он не будет снимать амулет, потому что этот образ и есть Зикали. Это одно и то же. И еще — это образ отца его отца, или как он там еще говорит.

— Какая странная история, — промолвил я и рассказал Хансу, каким образом стал обладателем этого таинственного маленького талисмана.

Тот кивнул, не выразив ни малейшего удивления.

— Значит, мы отправляемся в долгое путешествие, — продолжил он. — Я думаю, что пришло время для чего-то более серьезного, чем скитание по этим малоинтересным местам. Более того, Зикали не желает причинять тебе вред, потому что хочет, чтобы мы вернулись невредимыми — теперь об этом можно говорить, когда дух отправился за другой змеей. А что ты собирался делать с талисманом, когда мамба напала на тебя?

— Хотел бросить его в бассейн, Ханс, потому что не люблю подобных штучек. Я пытался сделать это два раза, но каждый раз мамба нападала на меня.

— Конечно, баас, она появлялась. Если ты выбросишь талисман, ты погибнешь, потому что мамба убьет тебя. Зикали хотел, чтобы ты понял это, поэтому и послал змею.

— Ты старый суеверный дурак, Ханс.

— Да, баас, но мой отец знал о Великом талисмане до меня, поскольку он был немного доктором и знал каждого мудреца и всех ведьм на многие тысячи миль вокруг. Это известно всем, хотя говорить об этом нельзя, даже королю. Говорю тебе не как пьяница Ханс, но как ваш отец-проповедник, преподобный отец, который, кстати, сделал из меня хорошего христианина и который вещает мне это с Небес. Я умоляю тебя — не выбрасывай этого амулета. А если выбросишь, я никуда не пойду с тобой. Потому что я, может, и не так хорош, как ангелы с крылышками на картинках, но мне кажется, что нужно пожить еще немного перед тем, как предстать с отчетом перед нашим святым отцом, перед Господом Богом.

Думая о том, как ужаснулся бы мой отец, услышав такую нелепую цепочку рассуждений, и зная результат его моральных и религиозных уроков, которые вынес этот несчастный готтентот, я рассмеялся. Но Ханс твердо стоял на своем, выступая передо мной, словно судья:

— Надень этот Великий талисман, надень его. Раздели его с человеком, который внутри тебя. Может быть, он не так прекрасен и не так хорошо пахнет, как волосы женщины в маленькой золотой коробочке, но он явно гораздо полезней. Волосы любимой женщины могут вызвать зубную боль и заставить помнить многие вещи, которые ты хотел бы забыть, а Великий талисман, или Зикали, который в нем находится, защитит тебя от ассегаев и слабости и направит плохую магию на тех, кто послал ее. Он всегда принесет много еды, и если нам повезет, то и выпивку.

— Иди отсюда. Я хочу умыться, — попросил я.

— Да, баас. Но когда баас уйдет, я сяду на другом конце болота с ружьем — не для того, чтобы посмотреть на голого бааса, потому что белые люди так страшны, что мне неприятно видеть их без одежды, и потому, что они пахнут, да простит меня баас. Я буду сидеть и смотреть, чтобы не приползла другая змея.

— Уйди с дороги, грязный маленький негодяй, и перестань наглеть, — потребовал я, предупреждающе поднимая ногу.

Он удрал, приглушенно ворча, на другую сторону зарослей, откуда наблюдал за мной, чтобы быть уверенным, что я не попытаюсь снова выбросить талисман.

Что касается амулета, то я не очень верю в него и в его значительное воздействие на мою судьбу. И хотя он иногда был действительно полезен, я уже и не знаю, было бы лучше или хуже, если бы я выбросил его в воду.

Однако правда в том, что в конце нашего путешествия, когда возникла необходимость спасать другого, я не предпринимал больше попыток снять его со своей шеи, даже когда от него там появился натертый рубец, потому что не хотел задевать предрассудки и самолюбие Ханса.

Слава о Великом талисмане простиралась очень далеко от того места, где он был создан, к нему с почтением относились многие люди, даже племя амахаггеров, чему я сам видел доказательства. Первый пример такого поклонения я узнал немного позднее, когда встретил великого воина Умслопогааса, вождя племени Топора.

По причинам, которые я изложу позднее, я не хотел идти к этому человеку, но в конце концов сделал это, хотя к тому времени оставил идею перейти через Замбези, чтобы увидеться с таинственной и мистической женщиной-знахаркой, с которой советовал встретиться Зикали. Разговор был пустяковый, но суть его в том, что Открыватель Дорог очень хотел, чтобы я проложил для него тропинку, по которой он мог бы ходить по ту сторону добра и зла. К тому времени я убедился, что все же скучаю по ушедшим в мир иной и хочу узнать об их существовании.

Любопытно бы узнать, многие ли понимают, как я, насколько меняются наши настроения, которые ведут нас по жизни, в тот или иной ее момент. Иногда мы полны духовности, иногда мы грубы и действуем силой, иногда мы уверены, что наши жизни — это сон и тень и настоящее существование где-то в другом месте, иногда мы думаем, что жизнь — это бизнес, из которого мы должны извлечь выгоду. Мы уверены, что наша любовь бессмертна даже более, чем звезды. Подчас мы думаем, что это просто тени, отбрасываемые солнцем желания над рекой, которую мы называем жизнью и которая течет ниоткуда в никуда. Наши сердца полны веры, а иногда наши надежды и мечты закрыты стеной небытия и бесконечности, точно принадлежат людям глупым или притворщикам, которые только делают вид, что всегда постоянны и совершенно не меняются...

Я решил не только не идти на север, туда, где не найти ни одного живого человека, чтобы показать мою независимость от Зикали, но и не ходить к его вождю Умслопогаасу. А когда продам все товары и выручу приличные деньги, вернусь в Наталь, чтобы отдохнуть в моем маленьком домике в Дурбане, о чем и сказал Хансу.

— Очень хорошо, баас, — ответил он, — я тоже отправлюсь, в Дурбан, тем более что здесь мы все равно не достанем все, что нам нужно... — И он скосил глаза на пустую бутылку из-под джина, которая была наполнена водой, потому что джин был давно выпит. — Да, баас, мы не увидим Береа[27] очень долго.

— Почему ты так говоришь? — спросил я резко.

— О, баас, разве ты не ходил к Открывателю Дорог и разве он не сказал тебе отправиться на север и повесил на шею Великий талисман?

Говоря это, Ханс набивал трубку золой из костра, все это время глядя на мою грудь, где висел талисман.

— Правильно, Ханс, но мне хочется показать Зикали, что я не его посланник на севере, на юге, на западе или востоке. Значит, завтра утром мы пересечем реку и отправимся в Наталь.

— Да, баас, но почему не сейчас? Еще светло.

— Мы пойдем завтра утром, — сказал я с той твердостью, которая всегда отличает человека с характером, — и я не изменю своему слову.

— Но, баас, иногда поступки живут отдельно от слов. Может быть, у бааса есть нога быка на ужин или другая еда в банке с вмятиной, которую мы купили два года назад? Мухи доели ногу быка, но я выбросил их личинок и доел мясо сам.

Ханс был прав, все меняется, особенно погода. Этой ночью неожиданно небо посуровело, начался ужасный дождь, который продолжался три полных дня. Стоит ли говорить о том, что река, которую обычно можно было легко пересечь, к утру превратилась в стремительный поток? Река должна была войти в свое русло через несколько недель.

В отчаянии я отправился на юг, где был брод у реки, который оказался непроходимым.

Я попробовал в другом месте, дальше, но там пройти было сложно из-за болотистой местности. Наконец нашли удачное место у переправы, и мы благополучно перебрались на другой берег, когда внезапно одно колесо застряло в яме. Мы безнадежно завязли. Я решил, что фургон нужно оставить по соседству с бродом. Мне пришлось взять быков, принадлежащих кафрам-христианам, и с их помощью вытащить фургон на тот берег, где мы начали свое путешествие.

Мы все сделали вовремя, потому что сразу же начались новая буря и новое страшное наводнение.

В Англии, где я сейчас нахожусь, везде есть мосты, и никто не ценит этого. Если бы об этом задумались, то перестали бы считать, сколько тратится на их содержание. О, как мне хотелось бы, чтобы они на собственных шкурах почувствовали, что означает отсутствие моста в дикой стране во время проливного дождя! То же самое касается и дорог. «Вы должны больше молиться, друзья мои, — сказала одна старая женщина своей дочери, у которой родилась двойня. — Это могли быть тройняшки!»

В свете всего этого я признал себя побежденным и отступил, чтобы позволить Провидению прекратить дождь. Перебравшись на другой берег реки, которая раздражала меня своим постоянным бульканьем, я нашел относительно сухое место на степной полянке. Сквозь облака проглянуло солнце, и я увидел на расстоянии одной-двух миль огромную гору, на нижних склонах которой рос густой лес. Верхняя часть горы, голая скала, представляла собой огромную фигуру сидящего человека, подбородок которого как бы упал на грудь. Имелись голова, руки, колени. Вся фигура очень сильно напомнила мне изображение Зикали, которое висело на моей шее, или даже самого Зикали.

— Как это называется? — спросил я у Ханса, указывая на этот странный холм, сияющий в отражении злого закатного солнца, которое садилось между штормовых облаков и делало этот образ еще более зловещим.

— Это Ведьмина гора, баас, где вождь Умслопогаас и его кровный брат охотились на волков. Там обитают привидения, а в пещере на вершине горы лежат кости Нады-Лилии, самой прекрасной женщины, чье имя звучит, как песня. Ее любил Умслопогаас[28].

— Ерунда, — сказал я, хотя слышал кое-что об этой истории и помнил, что Зикали, упоминая Наду, сравнивал ее красоту с красотой женщины, которую я знал когда-то.

— Где живет вождь Умслопогаас? — спросил я.

— Они говорят, что его город вон там, на равнине, баас. Он называется Место Топора, его окружает река, а его племя — это люди Топора. Это сильные люди, и вся страна вокруг не населена никем, потому что Умслопогаас очистил эти земли отплемен, которые раньше жили на ней, сначала при помощи волков, потом — посредством войны. Он такой сильный воин и настолько свиреп в бою, что даже сам Чака боялся его. Говорят, что он убил Дингаана из-за Нады. Кетчвайо, нынешний король, тоже оставил его в покое, и тот не платит ему дани.

Пока я собирался спросить Ханса, откуда у него такая информация, внезапно раздались какие-то звуки. Подняв голову, я увидел трех высоких мужчин в одежде гонцов. Они быстро приближались к нам.

— Это люди из племени Топора, — сказал Ханс и стремительно метнулся к фургону.

Я не мог это сделать, поскольку поспешное бегство грозило потерей достоинства. Хотя я и предпочел бы, чтобы мое ружье было со мной, я остался сидеть на скамейке и пытался зажечь свою трубку, не обращая ни малейшего внимания на трех грозно выглядевших парней.

Эти люди, у которых вместо ассегаев были в руках топоры, подбежали прямо ко мне с их оружием, поднятым над головой таким образом, что любой, человек, не знакомый с привычками зулусов старой школы, мог бы подумать, что они намереваются совершить убийство.

Однако, как я и ожидал, они внезапно остановились в шести футах от меня и встали, как статуи. Я продолжал разжигать трубку, как будто вовсе не видел их, и, выдержав положенную паузу, поднял голову и уставился на них, притворившись равнодушным.

Затем достал из кармана небольшую книгу — это был экземпляр моих любимых легенд Инголдзби — и принялся читать.

Тот абзац в книге, где «топор» был заменен на «нож», был вполне подходящим. Это была «История няньки»: «О, что же это — видеть и знать, что простой нож в руке врага, без надежды на сопротивление или отражение удара!»

Трое с топорами стояли, пораженные, лишившись дара речи. Наконец тот, что был посередине, спросил:

— Эй, белый человек, ты слепой?

— Нет, чернокожий приятель, — ответил я, — но я близорук. Не будешь ли ты так добр повернуться лицом к свету?

Эта фраза настолько изумила их, что все трое отошли на несколько шагов назад.

Тогда я стал читать дальше: «Понятно, что жизнь никогда не вернется в убитое тело, если нож прошел по его венам».

В моем положении это уже был намек, поэтому я закрыл книгу и встал.

— Если вы бродяги и ищете еду, что заметно по вашей худобе, мне очень жаль, что у нас мало мяса, хотя мои слуги дадут вам все, что можно.

— О, — произнес один из них, — он назвал нас бродягами! Это или очень великий человек, или безумец!

— Вы правы, я великий человек, — ответил я, зевая, — а если вы будете и дальше беспокоить меня, то увидите, что я могу быть и безумным. Что вам надо?

— Мы посланцы великого вождя Умслопогааса, вождя людей Топора. И мы пришли за данью, — ответил человек изменившимся тоном.

— Неужели? Но вы не получите ее. Я думал, что лишь один король зулусов может собирать дань. А вашего вождя, случаем, зовут не Кетчвайо?

— Наш вождь — король, — ответил человек еще более неуверенно.

— В самом деле? Тогда возвращайтесь к нему и скажите своему королю, о котором я никогда не слышал, что у меня есть сообщение для некоего Умслопогааса, что Макумазан, Хранящий Ночь, хочет посетить его завтра, если он даст проводника, чтобы показать лучшую дорогу для фургона.

— Слушайте, — сказал воин своим товарищам, — а ведь это не кто иной, как Макумазан. Кто бы еще осмелился...

Затем они отсалютовали мне своими топорами, прокричали «господин» и другие почетные приветствия, а затем ушли так, как пришли, крикнув, что мои слова будут переданы, кому следует, и, без сомнения, Умслопогаас вышлет проводника.

Вот таким образом вопреки моим намерениям обстоятельства привели меня в лагерь Умслопогааса. Видит Бог, я не хотел идти туда до последнего, но когда с меня потребовали дань, это был лучший выход. Дав однажды слово, я не мог отменить его. На самом деле я чувствовал, что у меня будут проблемы и мои быки будут украдены или случится еще что-то худшее.

Да, судьба распорядилась именно так. По версии Ханса, во всем виноват был Зикали. Или его Великий талисман. Я пожал плечами и стал ждать.

Глава 3. ИЗ ПЛЕМЕНИ ТОПОРА

На следующее утро на поляне появились гонцы и привели с собой запряженных быков, что означало, что их вождь действительно захотел встретиться со мной. Что же, мы запрягли их в наш фургон и пошли, а гонцы вели нас по дикой, но удобной дороге вниз к холмам, к долине, похожей на блюдце, которая лежала под нами. Я увидел там большое стадо пасущегося скота. Пройдя несколько миль по этой долину мы добрались до неширокой реки, которая окружала кафрский город с трех сторон, а четвертая была защищена небольшой полосой холмов. Кроме того, место было ограждено частоколом с висящими на нем человеческими головами.

С помощью быков мы пересекли реку вброд, хотя вода местами доходила до шеи. На другой стороне реки нас ожидала группа высоких мужчин, вооруженных топорами, как и гонцы. Они привели нас к загону для скота в центре города. Он не только охранял животных в случае опасности, но и служил для сбора населения, являясь общественной площадью.

Здесь как раз проходила некая церемония, поскольку солдаты стояли вокруг крааля, в то время как глашатаи что-то выкрикивали с важным видом. Перед главным домом вождя стояла небольшая группа людей, в которой выделялся огромный человек, сидевший на троне. На нем была одежда воина, он держал огромный и очень длинный топор с ручкой из рога носорога, опущенной вниз, к его коленям.

Наши провожатые подвели меня к вождю, в то время как Ханс крался за мной, как унылый невоспитанный пес (поскольку наш фургон остался за воротами), через крааль, где кричали глашатаи и зевал большой человек. Это был видный мужчина, высокий и широкоплечий, с длинными крепкими руками и мужественными лицом, которое напомнило мне последнего короля зулусов Дингаана. На голове у него был большая вмятина над виском. Его острые глаза смотрели повелительно, по-королевски.

Он увидел меня и, не отрывая пристального взгляда, начал кричать:

— О! Белый человек пришел побороться со мной за место вождя племени Топора? О, он такой маленький!

— Нет, — ответил я тихо, — я Макумазан, Хранящий Ночь, пришел к тебе в ответ на твою просьбу, о, Умслопогаас; я — Макумазан, чье имя было известно на этой земле, когда о тебе еще не говорили, о, Умслопогаас.

Вождь услышал и встал со своего трона, салютуя топором.

— Я приветствую тебя, о, Макумазан, — сказал он, — хотя ты невысок ростом, ты очень известен. Разве я не слышал, как ты победил Бангу, хотя Садуко уничтожил его, как ты забрал шестьсот голов скота у Тхозы и людей Амангвана, которые дрались с тобой, а скот это был твой собственный? Разве я не слышал, как ты повел Тулвану против Усуту и растоптал три полка Кетчвайо в дни Панды? Хотя, к счастью, я был связан клятвой и не принималучастия в этой битве, я, который не имеет ничего общего с теми, в ком течет кровь Сензангаконы[29]. О, да, я слышал эти и другие истории про тебя, хотя никогда не имел счастья смотреть на тебя, о, Хранящий Ночь, и поэтому я приветствую тебя, я, отважный и хитрый, прямой друг черных людей.

— Спасибо, — ответил я, — но ты сказал что-то о борьбе. Если ты ожидаешь чего-то, давай начнем прямо сейчас. Если ты хочешь бороться, я готов. — И я достал ружье, которое носил с собой.

Грозный вождь засмеялся и сказал:

— Послушай. По древним законам любой мужчина в этот день каждый год может побороться со мной за трон вождя. Так я победил предыдущего. Он может забрать у меня мою жизнь и мой топор, хотя в последнее время этого не случалось. Но закон был придуман до того, как появились ружья или люди, подобные Макумазану, который, как я слышал, может попасть в ящерицу на стене с расстояния в пятьдесят шагов. Если ты хочешь победить меня из ружья, я уступлю, и ты станешь вождем... — И он снова зловеще засмеялся.

— Я думаю, что сейчас слишком жарко для битвы на топорах или с ружьями, а трон вождя — это мед, в котором много пчел, — ответил я.

Затем я сел на скамейку, поставленную передо мной рядом с Умслопогаасом, после чего церемония продолжилась.

Глашатаи начали созывать вместе всех, кто хотел побороться за звание Обладателя Топора, но безрезультатно, поскольку никто не хотел драться. Затем после паузы Умслопогаас встал, махнул своим огромным топором вокруг своей головы и провозгласил себя вождем племени на текущий год, что было встречено всеми без особого удивления.

Теперь глашатаи стали созывать всех, кто имел какие-либо жалобы, чтобы они подошли, высказали их и получили достойный ответ и компенсацию.

После небольшой паузы появилась очень красивая женщина с огромными глазами. Было видно, что она кого-то искала в толпе. Она была прекрасно одета, и по орнаменту на ее одеянии я понял, что это жена вождя.

— Я, Монази, хочу пожаловаться, — сказала она, — поскольку сегодня имею на это скромное право. После Зиниты, которую Дингаан убил вместе с твоими детьми, я твоя инкозикази, главная жена, о, Умслопогаас.

— Я это знаю, — ответил тот. — А в чем дело?

— В том, что ты предпочитаешь мне других женщин, как ты предпочел Зините Наду прекрасную, Наду-ведьму. Я бесплодна, как и все твои жены, из-за того проклятия, которое Нада наложила на нас. Я требую, чтобы это проклятие было снято. Ради тебя я покинула вождя Лоусту, с которым была обручена, и вот к чему это привело — я бесплодна, и ты предпочитаешь других.

— Клянусь небесами, как я могу заставить тебя родить, женщина? — спросил Умслопогаас с недоумением. — Ты можешь вернуться к Лоусте, моему брату и другу, по которому ты так горюешь, и оставить меня в покое.

— У меня был бы шанс, если бы ко мне так не относились, — отвечала Монази, блеснув глазами. — Ты выгонишь свою новую жену и вернешь меня на мое место, а также снимешь с меня проклятие Нады или нет?

— Во-первых, — ответил Умслопогаас, — знай, Монази, что я не брошу мою новую жену, которая по крайней мере воспитана лучше, чем ты, и обладает более чистым сердцем. Во-вторых, ты просишь то, что я выполнить не в силах, это могут только Небеса, и бесплодие — их наказание. Кроме того, ты напрасно назвала имя той, кто мертва и которая была самой прекрасной и самой невинной из всех женщин. И последнее, я предупреждаю тебя, пока люди не пострадали из-за твоих козней и заговоров с Лоустой, как бы не пострадал он, хотя он и мой брат, или ты, или вы оба.

— Заговоры! — вскричала Монази пронзительным, злым голосом. — Умслопогаас говорит о заговорах? Да, я слышала, что Чака Лев оставил сына, а этот сын расставил ловушки тому, кто сидит на троне Чаки. Может быть, король тоже слышал об этом? Может, у племени Топора скоро будет новый вождь?

— И что? — тихо спросил Умслопогаас. — Его будут звать Лоуста?

Затем его затаенный гнев выплеснулся наружу, и он прокричал громоподобным, страшным голосом:

— Что мне делать с женами, которые предают меня и приводят к смерти? Зинита предала меня ради Дингаана и в награду за это была убита моими врагами вместе с детьми. Теперь ты, Монази, предаешь меня ради Кетчвайо, хотя предаешь напрасно. Подумай, и пусть Лоуста тоже подумает о том, что случилось с Зинитой и что ожидает тех, кто встанет перед топором Умслопогааса. Что я сделал такого, что женщины спорят из-за меня?

— То, — ответила Монази со зловещим смехом, — что ты слишком любил одну из них. Тот живет спокойно, кто относится ко всем женам одинаково. Меньше всего он должен оплакивать постоянно ту, которой уже нет и которая оставила после себя проклятие и сделала ужасными жизнь всех остальных. Кроме того, он должен быть мудрым, уделяя внимание своему племени, и беречься от желаний, которые могут заставить его взять в руки ассегай.

— Я услышал твой совет, жена, теперь уходи! — сказал Умслопогаас, бросив на нее очень странный взгляд, в котором, как мне показалось, таился испуг. — У тебя есть жены, Макумазан? — спросил он меня низким голосом, когда его жена ушла.

— Только среди духов, — ответил я.

— Тебе повезло. В этом мы похожи — у меня тоже была одна верная жена, и она тоже сейчас находится среди духов. Иди отдыхай, потом поговорим.

Итак, я ушел, оставив вождя наедине с его проблемами, думая о том сообщении, которое я должен был ему передать, и о том, что в этом сообщении были имена, которые я только что слышал о мужчине по имени Лоуста и женщине по имени Монази. Также я подумал о тех намеках Монази, которая из-за своей ревности и разочарования от невозможности иметь детей затеяла заговор против того, кто сидел на троне Чаки.

Я отправился в гостевой дом, удобный и чистый, где нашел разнообразную еду для себя и своих слуг. После обеда я немного поспал, как делал всегда, когда у меня не было особых дел, поскольку не знал, как долго придется бодрствовать ночью. В самом деле, не успело солнце опуститься, как появился гонец, сказав, что вождь желает меня видеть, если я уже отдохнул. Я отправился в его большую хижину, окруженную оградой, которая стояла на некотором расстоянии, чтобы никто не мог войти и подслушать, о чем там говорят, в доме была даже дверь, что вообще-то не свойственно жилищам зулусов. Я обнаружил, что вокруг ограды хижины время от времени прохаживался охранник с топором.

Вождь сидел на скамейке около двери также с топором в руках, который был привязан к его правому запястью узким ремнем. С его широких плеч свисала волчья шкура. Лицо его, на котором лежал красный отсвет заходящего солнца, выглядело очень суровым и злым. Он поприветствовал меня и предложил сесть на другую скамейку. Внезапно он посмотрел мне в глаза и заговорил:

— Я вижу, что подобно другим созданиям, которые передвигаются по ночам, леопардам и гиенам, ты обращаешь внимание на все, даже на воина, который охраняет это место, на ограду и ворота.

— Если бы я не делал этого, то был бы давно мертв, о, вождь.

— Да, и поскольку я не привык так поступать, я скоро умру. В этой битве недостаточно быть сильным и все предвидеть, Макумазан. Тот, кто хочет спать спокойно и о ком после его смерти будут говорить: «Он съел» (то есть прожил свою жизнь), — должен сделать нечто большее. Он не только должен хранить в тайне свои мысли и уметь держать язык за зубами, но и слышать шуршание крыс в высоком тростнике, и видеть змей в траве, он должен доверять всего лишь нескольким людям, и меньше всего самым близким. Но тот, в ком течет кровь льва, или тот, кто склонен нападать на врага подобно буйволу, презирают эти условности и в конце концов попадают в западню.

— Да, — ответил я, — особенно те, в ком течет кровь льва, не важно, кто этот лев — человек или зверь.

Я сказал так потому, что слышал сплетни, что в действительности этот Убийца был сыном Чаки. Не зная, отреагирует он или нет на слово «лев», которое было титулом Чаки, я хотел откровенного разговора, особенно потому, что видел в нем сходство с братом Чаки Дингааном, которого, как поговаривали, Умслопогаас и убил. Я потерпел неудачу, потому что после паузы он спросил меня:

— Зачем ты пришел ко мне, Макумазан? Ты никогда раньше этого не делал.

— Я не сам пришел к тебе, Умслопогаас. Я не хотел это делать. Ты привел меня или течение реки и ты вместе привели меня. Я хотел отправиться в Наталь и не пересекать поток.

— Да, я думаю, что у тебя, наверное, есть для меня послание, белый человек, потому что не так давно один белый знахарь пришел ко мне и сказал, чтобы я ожидал тебя и что у тебя есть, что мне передать.

— Правда, Умслопогаас? У меня действительно есть сообщение для тебя, хотя я очень не хотел доставлять его тебе.

— Теперь ты здесь, значит, ты доставил его, Макумазан, потому что те, у кого есть сообщение и не говорят об этом, иногда попадают в неприятное положение.

— Да, находясь уже здесь, я доставлю его, хотя мне кажется, что это судьба. Скажи мне, ты знаешь некоего маленького человека, некоего старика, чей мозг молод, доктора, которого называют Открывателем Дорог?

— Я слышал о нем, как слышали много поколений предков до меня.

— Если тебя не затруднит, Умслопогаас, не скажешь ли ты имена предков, которые слышали об этом докторе? Не думаю, чтобы они были такими долгожителями, о которых я знал бы.

— Ты не можешь их знать, — ответил Умслопогаас коротко, — поскольку о них нельзя говорить с живущими на этой земле.

— Неужели? Я думал, что это правило распространяется только на имена королей, но, конечно, я всего лишь белый человек, который может не знать обычаев зулусов.

— Да, Макумазан, ты можешь ошибаться или нет. Это не имеет значения. Но что за послание ты должен мне передать?

— Оно будет в конце долгой истории, о, Булалио. Но перед тем, как ты все узнаешь, ты должен услышать слова именно так, как я их запомнил.

Затем предложение за предложением я повторил все, что сказал мне Зикали после того, как позвал меня обратно к себе. Без сомнения, он сделал это специально для того, чтобы я хорошенько все запомнил.

Умслопогаас слушал внимательно каждое мое слово с огромным любопытством, потом попросил повторить, что я и сделал.

— Лоуста! Монази! — громко сказал он. — Ты слышал сегодня эти имена, не так ли белый человек? Сегодня ты слышал слова из уст Монази, которая была очень рассержена.

Это придало определенный оттенок разговору с Открывателем Дорог.

— Мне кажется, — добавил он, быстро оглядываясь и говоря очень тихо, — я подозреваю, что это правда, без сомнения, меня предали.

— Я не совсем понимаю, — ответил я равнодушно, — весь этот разговор для меня — темный лес, как и послание Открывателя Дорог, что бы оно ни значило. Кто и в чем тебя предал?

— Пусть змея пока спит. Не трогай ее. Для тебя важно знать, что моя жизнь зависит от этого. Я — как крыса на вилах. Один удар сильной рукой — и где эта крыса?

— Я знаю, где все крысы, если они не настолько умны, чтобы укусить руку, которая держит вилы, прежде чем нажать на них.

— Как же предыдущая история, Макумазан, которая была еще до того, как Открыватель Дорог передал тебе это послание? Не мог бы ты повторить ее, чтобы мои уши смогли услышать и оценить ее?

— Конечно, могу — ответил я, — но с одним условием — то, что слышит ухо, остается лишь в одном сердце.

Умслопогаас встал и, положив руку на широкое лезвие своего оружия, лежавшего перед ним, сказал:

— Клянусь топором. Если я нарушу клятву, то приму смерть от моего топора.

Тогда я рассказал ему историю, как уже сделал до этого, думая о том, как мало сможет в ней понять простой воин. Однако я ошибался, поскольку он, кажется, многое понял, потому что такие необразованные существа находятся гораздо ближе к природе и ее секретам, чем мы себе это представляем. А может быть, тому были и другие причины, о которых я узнал позднее.

— Так и есть, — сказал он, когда я закончил, — или я так думаю. Ты, Макумазан, ищешь каких-то женщин, которые уже умерли, чтобы узнать, живы ли они или действительно исчезли, но ты не смог найти их. Ища их, ты спросил совета Зикали, Открывателя Дорог, который также зовется Домом Духов. Он ответил, что не сможет удовлетворить твою просьбу, поскольку дерево слишком высоко, чтобы залезть на него, но далеко на севере живет белая ведьма, чьей власти хватит на то, чтобы взлететь на вершину любого дерева, и к этой женщине он направил тебя. Пока правильно?

Я согласился с его рассуждениями.

— Хорошо! Тогда Зикали предложил выбрать компаньонов для твоего путешествия, но только двоих, оставив охрану или слуг. Я, Умхлопекази, называемый Булалио или Убийца, называемый также Дятел, был одним из них, а эта маленькая желтая обезьяна, которую я видел сегодня с тобой, по имени Ханс, другой. Тогда ты решил посмеяться над Зикали, решив не идти ко мне, Умхлопекази, и не идти на север в поисках Белой Королевы, к которой он приказал тебе идти, а вернуться в Наталь. Верно?

Я снова с ним согласился.

— Но внезапно пошел дождь, подули ветра, и река разлилась настолько, что ты не смог вернуться в Наталь. И по воле судьбы, или случайно, или по воле Зикали, мудреца и колдуна, ты прибыл сюда, в крааль Умхлопекази, и рассказал мне эту историю.

— Все именно так, — ответил я.

— Итак, белый человек, как я могу быть уверен в том, что это не ловушка для меня или петля, которая может затянуться вокруг моей шеи? Какой знак ты принес мне? Как я могу поверить, что Открыватель Дорог действительно прислал мне это послание, доставленное столь странным способом посланником, который хотел отправиться в другую сторону? Маленький знахарь сказал мне, что тот, кто придет ко мне, несет на себе некий знак.

— Я не могу объяснить, — ответил я, — по крайней мере словами. Но, — добавил я после паузы, — поскольку ты спросил про знак, возможно, я могу показать тебе нечто, что будет для тебя доказательством. Если здесь есть потайное место...

Умслопогаас подошел к воротам ограды и увидел, что стража на своем посту. Затем он обошел вокруг хижины, поднимая глаза на крышу, и прошептал, когда вернулся:

— Однажды меня поймали таким образом. Здесь жила одна из моих жен, которая подслушивала около дымохода, что привело к смерти множества людей, в том числе к ее смерти и смерти наших детей. Заходи. Здесь безопасно. И если ты будешь говорить, то сделай это как можно тише.

Мы вошли в хижину, поставили наши скамейки и сели у горящего огня, в который Умслопогаас бросил поленья какого-то смолистого дерева.

— Итак, приступим — сказал он.

Я расстегнул рубашку и при ярком свете огня показал ему изображение Зикали, висевшее на моей шее. Он уставился, глядя на него и как бы сквозь изображение. Затем встал и, подняв над головой топор, отсалютовал талисману, сказав: «Макози!» Таким словом приветствуют великих мудрецов, поскольку считается, что они являются прибежищем духов.

— Это Великий талисман, — сказал он. — Он был известен на земле со времен Сензангаконы, основателя династии зулусов, и даже до него.

— Как это может быть? — спросил я. — Если это изображение Зикали, Открывателя Дорог, старого человека, а Сензагакона умер много лет назад?

— Я не знаю, — ответил вождь племени Топора, — но это так. Был некий Мопо, или, как его называли, Умбопо, который был телохранителем Чаки и моим отчимом. Он поведал мне, что дважды этот талисман, — и указал мне на талисман, — был отправлен к Чаке, и каждый раз Лев подчинялся тем сообщениям, которые передавались вместе с ним. В третий раз он не подчинился — и где теперь Чака?

Умслопогаас поднес руку к своему рту — это прощальный жест у зулусов.

— Мопо... — задумчиво произнес я. — Мне известна история про Мопо, а также и то, что он убил Чаку с помощью принцев Дингаана и Умхланганы. А еще я слышал, что этот Мопо до сих пор жив, хотя и скрывается не в стране зулусов.

— Неужели это все тебе известно, Макумазан? — спросил вождь, взяв нюхательный табак из коробочки и пристально глядя на меня. — Мне кажется, что ты слишком много знаешь, Макумазан, слишком много, как могут подумать другие люди.

— Да, — ответил я, — может быть, я действительно много знаю, даже больше, чем хочу знать. Например, о, приемный сын Мопо и сын женщины по имени Балека, я знаю некоторые интересные вещи о тебе.

Умслопогаас привстал, грозно взглянул на меня, потом положил руку на топор, вытащив его наполовину. Затем он снова сел.

— Я думаю, что это, — и указал на изображение Зикали на моей груди, — остановит даже лезвие топора, прекращающее жизнь, — сказал я и замолчал. Поскольку дальше ничего не случилось, я продолжал: — Например, как я мог узнать, что некий вождь, чьей матерью была Балека (кстати, не была ли она любимой «сестрой»[30] Чаки?), как-то причастен к заговору против сына Панды, который сидит на троне, и этот заговор был раскрыт, а его жизнь в опасности...

— Макумазан, — грубовато прервал меня Умслопогаас, — я скажу тебе, что если бы не Великий талисман, висящий на твоей шее, я бы убил тебя прямо здесь и похоронил бы под этим самым полом, так как твои домыслы переходят все границы.

— Это было бы твоей ошибкой, Умслопогаас, одной из многих. Но, поскольку на мне талисман, этот вопрос не встает, не так ли?

Умслопогаас поднялся со скамьи и медленно вышел из хижины, очевидно, чтобы что-то проверить. Некоторое время спустя он вернулся и заметил, что ночь сегодня ясная, хотя на горизонте видны тяжелые облака. Это была зулусская метафора, означавшая, что мы можем говорить безопасно, однако опасность все-таки была неподалеку.

— Макумазан, — сказал он, — мы беседуем под охраной Открывателя Дорог, который находится у тебя на сердце и чей знак ты принес мне, как он прислал мне свое слово, не так ли?

— Думаю, да, — ответил я, — в любом случае мы говорим как мужчина с мужчиной, и до сих пор честь Макумазана не оказалась опорочена в стране зулусов. И если тебе есть что сказать, вождь Булалио, говори сейчас, потому что я утомился и хочу есть и спать.

— Хорошо, Макумазан, я скажу. Я сын того, кто более велик и занял трон страны зулусов с помощью заговора. Это правда. Потому что я устал от образа вождя-бездельника. Более того, я мог бы преуспеть с помощью Зикали, который ненавидит династию Сензангаконы, хотя меня, в котором течет их кровь, он уважает. Но из его сообщения и из тех слов, которые произнесла злая женщина, я понимаю, что меня предали. И что сегодня ночью или завтра утром или к следующей луне меня могут убить, нанесут смертельный удар еще до того, как я смогу защититься.

— Кто предал тебя, Умслопогаас?

— Я думаю, что моя жена. И Лоуста, мой кровный брат, вокруг которого она сплела свою сеть и обманула меня. Он надеется получить ее, потому что всегда любил, а вместе с ней — трон вождя племени. И что я могу сделать? Ответь мне ты, человек, чьи глаза видят в темноте.

Я подумал немного и сказал:

— Я думаю, что, если бы я был на твоем месте, я бы оставил Лоусту на троне вождя племени, а сам отправился бы на север. Если проблема возникнет в Большом Доме, где сидит король, Лоуста сможет доказать, что его племя невинно, а ты далеко.

— Это стоит внимания. Это говорит Великий талисман. Действительно, если я уйду на север, кто сможет доказать, что я принимал участие в заговоре? Если я оставлю предателя на моем месте, кто скажет, что я предатель, который оставил на своем месте другого и покинул свою землю по личным делам? А теперь поведай мне о своем путешествии.

И я рассказал ему все, хотя до этого момента не собирался отправляться в путешествие. Я пришел в этот крааль случайно, или так казалось, и случайно доставил сообщение.

— Ты хочешь посоветоваться с белой колдуньей, которая, по словам Зикали, живет далеко на севере? Я тоже хочу встретиться с мертвыми. Мне интересно, что случилось с одной из жен моей юности, которая была и моей сестрой, и другом, и женой, которую я любил больше всех на свете. Также я хочу узнать о брате, чьего имени я никогда не произношу, который командовал волками вместе со мной и умер на моей стороне у той Ведьминой горы в великой и славной битве. О нем и той любимой женщине я думаю днем и ночью и могу увидеться с ними снова, если погибну, как воин. Ты понимаешь меня, Хранящий Ночь?

Я ответил, что сочувствую и понимаю его, этот случай похож на мой.

— Возможно, — продолжал Умслопогаас, — что весь этот разговор о мертвых, которые живут после своей смерти, всего лишь звук ветра в камышах по ночам, который уходит в никуда и приходит ниоткуда и не значит ничего. Но это будет наше великое путешествие, в котором найдется место борьбе и приключениям, поскольку хорошо известно, что там, где Макумазан, довольно и того и другого. Кроме того, как говорил Зикали, я должен покинуть страну зулусов на некоторое время, поскольку хочу погибнуть, как мужчина, и не попасть в западню, как шакал. И мы должны согласиться, что, хотя я и жесток временами, никто из нас не оставит другого в беде, хотя в маленькой желтой собаке я не очень уверен.

— Я отвечаю за него, — ответил я, — Ханс — хитрый человек, хотя и пьет иногда.

Затем мы обсудили планы нашего путешествия, о том, когда и где мы можем встретиться, мы говорили до темноты, после чего я отправился спать в свой домик для гостей.

Глава 4. ЛЕВ И ТОПОР

На следующий день рано утром я покинул город людей Топора, формально попрощавшись с Умслопогаасом, сказав так, чтобы все слышали, что, покуда реки полноводны, я отправляюсь на север страны зулусов, чтобы поохотиться там, пока погода не улучшится. Однако при личной беседе мы договорились, что в ночь следующей полной луны, которая наступит через четыре недели, мы встретимся у восточного подножия одной, известной лишь нам горы, которая находится на севере страны зулусов, но вне ее границ.

Итак, я отправился на север, жалея быков и охотясь по дороге. Подробности не имеют значения, но могу сказать, что такой удачи у меня не было уже долгие годы. Хотя я работал в кредит, пока не продам все свои товары, но моя репутация в стране зулусов помогла мне. Я провел несколько удачных сделок со скотом и в довершение всего купил огромное количество слоновой кости так дешево, что заподозрил, что она была украдена.

Все это, и скот, и кость, я отправил в Наталь одному белому приятелю, которому я мог доверять. Все было продано, и деньги, полученные на мой счет, были переданы местным торговцам.

Я оказался настолько удачлив, что если бы был так же суеверен, как Ханс, то приписал бы это действию Великого талисмана. Хотя это был всего лишь шанс, который выпадает в жизни торговца, и я принимал его как должное, поскольку равно привык и к поражениям, и победам.

Но со мной случилось одно странное происшествие. Внезапно мой фургон атаковали воины короля под командой известного индуны. Он настаивал на обыске моего фургона, я думаю, в связи с дешевой слоновой костью, которая уже отправилась в Наталь. Однако ни слова упрека сказано не было и ни одна моя вещь не пропала.

Я был очень возмущен и взволнован действиями индуны. Со своей стороны, он все время извинялся и говорил, что вынужден подчиняться приказам короля. Он также сообщил, что ищет некоего злодея, который может находиться рядом со мной, а я при этом ничего о нем не знаю. Этот злодей, чье имя нельзя произносить, как сказал индуна, очень опасный человек, и с ним надо быть настороже.

Я подумал об Умслопогаасе, но лишь пожал плечами и недоуменно посмотрел на него, промолвив, что не имею привычки общаться со злодеями.

Тогда индуна, все еще неудовлетворенный, начал расспрашивать меня, где я бывал во время своего путешествия в стране зулусов. Со всей учтивостью и прямотой я упомянул — поскольку знал, что он и так все знает, — о городе людей Топора.

Затем он спросил меня, не видел ли я вождя, некоего Умслопогааса. Я ответил, что да, я встретил его впервые и нашел, что он весьма выдающийся человек.

С этим индуна согласился, сказав, что я, возможно, не знаю, насколько он известный человек. Потом он осведомился у меня, где Умслопогаас сейчас, на что я ответил, что не имею ни малейшего представления, но думаю, что в краале, где я встречался с ним. Индуна объяснил, что вождя нет в краале, что он ушел, оставив Лоусту и свою собственную жену Монази осуществлять руководство племенем, поскольку, как он им объявил, хочет отправиться в путешествие.

Я сделал вид, что устал от разговоров об этом вожде и о его делах. Затем индуна объявил, что я должен отправиться к королю и повторить тому все, что я сказал ему. Я ответил, что, к сожалению, не могу, поскольку, закончив торговлю, собирался отправиться на север пострелять слонов. На что индуна ответил, что слоны живут долго и подождут, пока я посещу короля.

Но тут в дело вступил аргумент, который прекратил всякие препирательства по поводу похода к королю, даже если бы меня пришлось вести силой.

Я молча сидел, думая, как поступить, и нагнулся к костру, чтобы взять горящую головешку и зажечь свою трубку. Моя рубашка была расстегнута, и на голой груди висел амулет с изображением Зикали. Индуна увидел его, и его глаза наполнились страхом.

— Спрячь его! — прошептал он. — Спрячь его, пока он не заколдовал меня. Я чувствую себя так, как будто уже нахожусь в его власти. Это же Великий талисман!

— Это, определенно, случится с тобой, если ты будешь настаивать на моем визите к королю или встанешь на моем пути, куда бы я ни двинулся... — И я потянулся к талисману, глядя в лицо индуны.

— Может быть, тебе совершенно нет необходимости для визита к королю, — сказал он неуверенно, — я доложу ему, что ты не знаешь ничего о злодее.

И он отправился восвояси в такой спешке, что даже не стал со мной прощаться. На следующее утро я также тронулся в путь и двигался неуклонно вперед, пока не покинул страны зулусов.

Без особых приключений, поскольку влажная и дождливая погода сменилась на сухую, мы добрались до огромной горы с плоской вершиной, которую я упоминал. Саванна, по которой мы ехали, оказалась достаточно непроходимой для нашего фургона. Холм, известный местным жителям, как Гора с плоской крышей, был окружен лесом, поскольку в этой влажной местности леса быстро росли. Мы достигли его восточного подножия, разбили там лагерь. Осталось ждать пять дней до того момента, когда мы должны были встретиться с Умслопогаасом.

Я не был уверен, что повстречаюсь с ним, потому что, во-первых, в последний момент он мог просто поменять планы, а во-вторых, потому что мог отправиться к королю против собственной воли, как мне и сказал индуна. Мне было ясно, что Зикали хотел открыть вождю глаза на серьезный заговор против Кетчвайо, в котором он был партнером старого карлика или, скорей, его орудием. Умслопогаас понял, что заговор был раскрыт, в результате чего он опасался преследования. У него было мало шансов успешно пройти через территорию страны зулусов безопасно. Связав это воедино, я подумал, что видел его суровое лицо и древний топор в последний раз.

По правде говоря, я был счастлив. Хотя сначала эта идея приходила мне в голову, я не хотел брать этого неудобного спутника в поход в неизведанные земли в поисках слишком известной персоны, которая обитает за рекой Замбези. Я оказался вовлечен в опасное мероприятие, но если бы Умслопогаас не появился, моя миссия подошла бы к концу и я мог бы вернуться в Наталь и наслаждаться там ничегонеделанием. Главное, я хотел поохотиться, поскольку нашел огромное стадо слонов в лесу. Я очень хотел поохотиться, но Ханс предупредил меня, что, если мы отправимся на север, тащить слоновую кость не хватит сил, особенно если мы хотим оставить фургон. Я был старым охотником, чтобы получать удовольствие от простого убийства животных.

Я решил отдохнуть, оставив быков пастись в высокой траве, которая росла на склонах горы, где мы разбили лагерь, по течению реки не более чем в ста ярдах от леса.

Когда-то здесь была деревня, возможно, зулусы ушли отсюда много лет назад. Я нашел человеческие кости, почерневшие от долгого лежания в траве. Однако крааль для скота остался нетронутым и в хорошем состоянии, так что, установив несколько камней и закрыв входы, мы могли использовать его, чтобы запереть наших быков на ночь, потому что вокруг могли быть львы, хотя я не видел и не слышал их.

Дни протекали незаметно, еды было достаточно. Если возникала потребность в мясе, мне нужно было пройти всего лишь несколько ярдов, чтобы пристрелить дикого быка, потому что они приходили на водопой каждый вечер, а в те дни стояла полная луна. Этому я тоже радовался, потому что, по правде говоря, начинал скучать. Отдых — это хорошо, но для человека, который привык вести активный образ жизни, слишком много отдыхать тоже плохо, поскольку это вызывает депрессию.

От Умслопогааса не было ни слуху, ни духу, поэтому я решил, что завтра утром отправлюсь охотиться на слонов, и когда я пристрелю нескольких или не пристрелю, то вернусь в Наталь. Я чувствовал, что не смогу больше валять дурака, я никогда не умел этого делать, может быть, поэтому так наслаждаюсь жизнью в Англии, записывая свои воспоминания.

В серебряном небе появилась полная луна, и после этого я решил собираться в путь. Час или два спустя меня разбудил странный шум, доносившийся из крааля, где находился скот. Поскольку он не повторялся, то я снова лег спать. Затем мне в голову пришла странная мысль — я не мог вспомнить,  видел ли ворота крааля закрытыми, поскольку привык запирать их машинально. Именно такие ощущения испытывает человек, живущий в городе, когда среди ночи внезапно просыпается, вылезает из кровати и идет проверять, погасил ли он свет. Всегда оказывается, что света нет, но в следующую ночь представление повторяется.

Я подумал, что, может быть, шум вызван тем, что быки смогли открыть плохо запертый вход в крааль. В любом случае это надо было проверить. Я надел ботинки и накидку и вышел, не разбудив Ханса и других людей. Взял с собой только заряженное одноствольное ружье, которое использовал для выстрелов в маленьких быков, не перезаряжая.

Перед воротами, ведущими в крааль, стояло большое фиговое дерево. Встав под ним, я увидел, что ворота плотно закрыты. Значит, я закрыл их перед заходом солнца. Я отошел назад, но не прошел и двух-трех шагов, как в ярком свете луны увидел, как голова моего самого маленького быка зулусской породы внезапно появилась на верхушке стены. В этом не было бы ничего странного, если бы не тот факт, что голова принадлежала мертвому быку, о чем я мог судить по его закрытым глазам и высунутому языку.

— Ради всего святого... — начал бормотать я и тут же заметил еще одну голову. Но теперь это был самый большой лев, которого я когда-либо видел. Он схватил быка за горло и с огромной силой, которой обладают эти существа, перекинул через стену, чтобы полакомиться в свое удовольствие.

Это чудовище находилось в двадцати футах от меня, более того, видело меня так, как я видел его, и остановилось, все еще держа быка за горло.

«Какой шанс для охотника Аллана Квотермейна! Конечно, он выстрелит, — мог бы подумать любой человек, знающий мою репутацию и то, что мой выстрел — это дар божий. В самом деле, я мог бы выстрелить даже из той игрушки, которую держал в руках, пуля должна была пройти через мягкие ткани его горла и попасть в мозг, что убило бы льва, как убило бы и Юлия Цезаря. Теоретически это было достаточно легко, хотя я и испугался зверя немного в первый момент, но когда сжал в руках ружье, страха уже не было. Но вышла осечка, и чудовище, ошарашенное, даже застыло.

Затем случилось нечто неожиданное, как это обычно бывает в жизни, особенно на охоте, что в моем случае — часть жизни. Я выстрелил снова, но, к сожалению, пуля попала в кончик рога проклятого быка, голова которого находилась в этом момент напротив горла льва, куда я бессознательно целился. Итог: пуля отскочила вбок, слегка задев шею льва, но достаточно глубоко, чтобы причинить боль, что привело его в дикое бешенство.

Отбросив быка, лев издал ужасный рев, и я помню лишь, что всего несколько ярдов отделяло меня от похожей на пещеру пасти, полной острых блестящих зубов.

Я отскочил назад, немного в сторону, потому что больше ничего сделать было нельзя. Великий талисман Зикали не смог бы меня спасти. Лев уже был на моей стороне стены, поднявшись на задние лапы и находясь немного выше меня с левой стороны.

Затем я увидел странную вещь. Внезапно позади меня возникла тень — все, что я заметил, это искаженная тень огромного поднятого топора, возможно, потому, что топор появился первым. Тень исчезла, затем появилась другая тень — это была лапа льва, которая упала на землю. Затем раздался рев, и началась такая борьба, которую я не мог себе даже вообразить. Высокий мощный черный человек боролся с огромным львом, который уже потерял одну лапу, но все еще стоял на задних лапах, продолжая бороться.

Мужчина в полном молчании сделал выпад и отскочил назад, нанеся чудовищу удар такой силы, что зверь криво наклонился в одну сторону.

Топор снова мелькнул в воздухе и, прежде чем лев смог подняться или сделать что-то еще, обрушился на его череп, войдя глубоко в кость. Все было кончено — голова льва раскололась на две части.

— Я пришел вовремя, Макумазан, — сказал, отдышавшись, Умслопогаас (а это был именно он), с трудом вытаскивая топор из черепа льва, — чтобы увидеть, как ты разгуливаешь по ночам.

— Нет, — возразил я, поскольку его тон раздражал меня, — ты опоздал, Булалио, луна взошла несколько часов назад.

— Я сказал, Макумазан, что появлюсь в ночь полной луны, а не в ночь, когда она взойдет.

— Верно, — ответил я, успокоившись, — в любом случае ты пришел вовремя.

— Да, — ответил он, — хотя в такую ясную ночь ни у кого, кто носит топор, проблем бы не было. Если было бы темней, все могло бы кончиться по-другому. Но, Макумазан, я считал тебя опытней, не думал, что ты выйдешь на льва с такой игрушкой... — И он показал на маленькое ружье в моей руке.

— Умслопогаас, я не знал, что это лев.

— Вот почему ты не такой умный, каким я тебя считал, потому что, так или иначе, здесь встречаются львы, и мудрый человек должен быть готов к встрече с ними, Макумазан.

— Ты прав, действительно, я был не готов, — сказал я.

В этот момент на сцене появился Ханс, сохраняя дистанцию и наблюдая за нами со стороны.

— Великий талисман Открывателя дорог сработал на совесть, — вот все, что он сказал.

— Великий талисман Открывателя Дорог мог бы сработать лучше, — ответил Умслопогаас, едва улыбнувшись и показав на красное лезвие топора. — Никогда до этого Инкозикаас (или Владыка, как называли это страшное оружие) не падал так низко, чтобы напиться кровью чудовища. Но битва была хороша, ничего не скажешь. Но, желтый человек, скажи, пожалуйста, как случилось так, что ты, такой хитрый, оставил своего хозяина?

— Я спал! — возмущенно ответил Ханс.

— Тот, кто служит господину, никогда не спит, — ответил Умслопогаас жестко.

Затем он обернулся и присвистнул, и вот из высокой травы, которая росла на некотором расстоянии, возникли двенадцать высоких мужчин, которые несли топоры и были одеты в одежду из шкуры гиены. Они салютовали мне поднятыми топорами.

— Установите охрану и снимите шкуру с этого чудовища до заката. Это будет наш коврик, — сказал Умслопогаас, и охранники снова отсалютовали и ушли.

— Кто это? — спросил я.

— Несколько отборных воинов, которых я взял с собой, Макумазан. Были еще пара человек, но мы потеряли их в пути.

Затем мы вошли в фургон и больше этой ночью уже не беседовали.

На следующее утро я сказал Умслопогаасу про визит индуны, который хотел, чтобы я отправился в королевский крааль.

Он кивнул и сказал:

— Несколько грабителей пытались напасть на меня в дороге. Вот почему два человека уже никогда не продолжат со мной путешествие. У нас была схватка с этими людьми, ни один из них не остался в живых, — добавил он зловеще, — их тела мы сбросили в реку, где водится множество крокодилов. Но их копья я выбросил. Мне кажется, что именно такие копья использует охрана короля. Если это так, они будут долго их искать, поскольку в том месте, где была битва, никто не живет, а щиты и прочие их личные вещи мы сожгли. О, он подумает, что их забрали призраки.

В то утро мы быстро пошли вперед, боясь, что регулярные войска, которые будут искать этих «грабителей», найдут нас по нашим следам и нанесут удар.

К счастью, тот бык, которого убил лев, был одним из самых маленьких, которых я взял с собой, поэтому мы не почувствовали неудобства от его потери. Пока мы шли, Умслопогаас рассказал мне, что официально назначил Лоусту и свою жену Монази управлять племенем во время его отсутствия. Они приняли его сомнительное предложение, Монази стала вождем племени, а Лоуста — индуной.

Я спросил Умслопогааса, насколько мудро это решение в сложившихся обстоятельствах, поскольку сомневался, что они отдадут ему власть, когда он вернется. И могут возникнуть не только семейные, но и военные проблемы.

— Это ничего не значит, Макумазан, — ответил он, пожимая плечами, — мне кажется, что моя игра окончена. Оставаться в племени — значит искать смерти, поскольку меня предали. О ком заботиться тому, кто никого не любит и у кого нет детей? Правда, я могу вернуться в Наталь со скотом и вести там легкую и богатую жизнь. Но воин не ищет такой легкой жизни.

Больше никогда, может быть, я не увижу Великий талисман там, где волки нападают и старая ведьма сидит на камне, ожидая смерти этого мира, или я умру среди людей племени Топора. Что мне делать с женами и быками, пока у меня есть Инкозикаас, который верен мне? — добавил он, размахивая древним топором вокруг своей головы, так что солнце сверкало сквозь изогнутое лезвие. Туда, куда идет Топор, туда идут его сила и достоинство, о, Макумазан.

— Это странное оружие, — ответил я.

— Да, странен и страшен тот, кто изготовил его сотни лет назад, как говорит Зикали, воин-мудрец, который был первым из кузнецов и тот, кто сидит в подземном мире, ожидая его возвращения в свои руки, когда его работа под солнцем будет закончена. Это скоро случится, потому что Зикали сказал мне, что я последний хранитель Топора.

— Ты видел Открывателя Дорог? — спросил я.

— Да, я видел его. Это именно он сказал мне, как удрать из страны зулусов. И он смеялся, когда я рассказал ему, как речные потоки принесли тебя в мой крааль, и отправил тебе сообщение, в котором он сказал, что дух змеи сказал ему о том, что ты хотел выбросить Великий талисман в воду, но был остановлен змеей. Он сказал, что этого ты не должен делать никогда, иначе он отправит тебе другую змею, и она убьет тебя.

— Правда?! — спросил я возмущенно, потому что умение Зикали видеть или знать о том, что происходит на расстоянии, не переставало удивлять и даже раздражать меня.

Только Ханс ухмыльнулся и сказал:

— Я предупреждал тебя, баас.

Итак, мы путешествовали день за днем, преодолевая трудности и опасности, которые обычно встречаются в бескрайнем африканском вельде. В высокой траве водилось множество дичи, и она всегда была в нашем распоряжении, когда мы хотели есть. В области, которая называется Португальская Юго-Восточная Африка[31], животных было так много, что лично мне хотелось бы превратить наше путешествие в охоту.

Но Умслопогаас, который был плохим охотником, не хотел об этом слышать. Он гораздо больше, чем я, тревожился об истинной цели нашего путешествия. Когда я спросил его, почему, он ответил, что Зикали кое-что сообщил ему. Он отказался сказать, что именно, кроме того, что в той стране, куда мы направляемся, его ожидает великая битва, победа в которой принесет ему славу.

Умслопогаас по натуре был бойцом и получал удовольствие от сражений и подобно древним норвежцам считал, что единственный достойный путь для мужчины — погибнуть в битве. Это удивляло меня, потому что сам я любил тишину и покой. Я взял его с собой частично потому, что хотел сделать ему приятное, частично оттого, что считал, что мы можем найти что-нибудь интересное, а еще потому, что, начав это предприятие, я считал делом чести закончить его.

Не помню, когда Зикали сказал мне, что где-то ближе к Великой реке мы должны подойти к краю долины, поросшей кустарником, где живет белый человек. Второй раз бросив кости, он заметил, что человек этот из буров переселенцев. Я думаю, это означало, что он был голландцем, который уехал из тех мест, где жил, и поселился в дикой глуши, как бродячий дух, освободившийся от всякой власти.

Бросив кости еще раз и разглядев их, Зикали промолвил, что с этим человеком или его семьей случится что-то важное, пока я буду гостить у него. Затем на карте, которую он нарисовал на золе, чьи детали так хорошо отпечатались в моей голове, он показал мне, где я смогу найти жилище этого белого человека. Без сомнения, и этого человека и место его обитания он знал через своих шпионов, которые всегда находятся на службе у знахарей, в особенности у Зикали, величайшего из колдунов.

Двигаясь по солнцу, я шел строго в том направлении, которое указал Зикали, понимая, что его правильно назвали Открывателем Дорог, поскольку именно прямо перед собой я видел единственный путь, в то время как ни справа, ни слева никакой дороги не было. Когда мы подошли к подножию гор, там оказался участок, где мы обнаружили ущелье, затем подошли к болотам, где проходила дорога, и пошли дальше. Все племена, которые мы встречали на своем пути, были достаточно дружелюбны, хотя иногда Умслопогаас и его мощная команда, которую, может быть, не совсем точно я называл двенадцатью апостолами, просто вынуждали их быть дружелюбными...

Мы так быстро двигались, а колодцы попадались через такие точные промежутки времени, что я пришел к выводу, что где-то здесь и располагается древняя дорога, которая шла с юга на север или наоборот. Чтобы быть честным, к такому выводу пришел не я, а Ханс, он сделал это открытие, исходя из многих примет, которые я пропустил. Я не буду подробно останавливаться на них, но отмечу лишь, что приметой являлось то, что колодцы с водой были выкопаны в определенных местах, высоких и безлюдных, и отмечались камнями, похожими на древние стены. Очевидно, мы шли по какому-то древнему пути, возможно, проложенному в то время, когда Африка была более цивилизованным континентом.

Проходя на определенной высоте по влажным землям, на третьей неделе нашего пути, когда солнце, как обычно в это время года, не показывалось раньше десяти утра и исчезало в три часа дня и когда дважды нас сопровождал плотный туман, мы прошли мимо странных пастухов-кочевников, которые, казалось, жили в хижинах из травы и держали огромные стада коз и длинношерстных овец.

Сначала они промчались мимо нас, но потом поняли, что мы не причиним им вреда, стали вести себя более дружелюбно и принесли нам молока и что-то вроде червяков или гусениц, которых они, кажется, ели. Ханс, который знал чуть ли не все африканские диалекты, подобрал язык или смесь языков и начал общаться с ними[32].

Они рассказали нам, что давно не видели белого человека, хотя отцы их отцов (так они обозначали своих далеких предков) знали многих из них. Однако, добавили они, если мы пойдем прямо на север, то через семь дней пути придем в то место, где живет белый человек, который, как они слышали, носит длинную бороду и убивает животных, как и мы, из ружья.

Ободренные этим сообщением, мы отправились вперед и спустились из области туманов в более благоприятную местность. В самом деле, степь была здесь более красивой, растения росли так же буйно, как в Восточной Африке. Степь была покрыта плодородной почвой цвета шоколада[33], это было заметно на боковых склонах, там, где дожди проделали ущелья. Климат здесь казался более прохладным и очень здоровым. Хотя было очень жалко видеть эти земли не использованными. В степях передвигались лишь бесчисленные стада антилоп и буйволов. Людей мы не встретили.

Мы двигались вперед, а дорога медленно спускалась вниз, пока мы не увидели вдалеке широкую саванну, которая, как я верно подумал, была самым краем реки Замбези. Более того, мы или, скорей Ханс, у которого были глаза сокола, заметил кое-что еще, а именно — дома более-менее цивилизованного вида, стоящие среди деревьев по течению реки в нескольких милях от зарослей кустарника.

— Посмотрите, баас, — сказал мне Ханс, — эти бродяги не обманули, вот и дом белого человека. Я не удивлюсь, если он пьет что-то крепче воды, — с надеждой вздохнул он и выразительно показал на свое желтое горло.

Так и случилось.

Глава 5. ИНЕС

Мы увидели дом еще издалека, вскоре после того, как взошло солнце, и к полудню подошли к нему. Приблизившись, я заметил, что он стоит практически под двумя баобабами, которые в Южной Африке называют еще и деревьями бабуинов, возможно, потому, что обезьяны едят их плоды. Это был дом обычного голландского типа: с тростниковой крышей, белыми стенами и верандой вокруг. Кроме того, немного вдалеке, на некотором расстоянии стояли другие дома или, скорее, хибары с разбросанными вокруг них фургонами, а еще дальше находились хижины местных жителей. Перед нами виднелись огромные поля, где зеленела кукуруза, на склонах горы паслись стада. Очевидно, этот белый человек не был бедняком.

Умслопогаас окинул место взглядом воина и сказал мне:

— Это, должно быть, мирная страна, Макумазан, здесь нет защиты, вероятно, жители не боятся нападения.

— Да, — ответил я. — Почему бы нет, позади пустыня, впереди — огромная река.

— Нападающие могут пересечь реку и пройти через заросли кустарника, — ответил он и замолчал.

До сих пор мы никого не видели, хотя мне казалось, что фургон, приблизившийся к дому, был слишком необычным зрелищем, чтобы не привлечь внимание.

— Где же все? — спросил я.

— Ядумаю, господин, что они спят, — сказал Ханс, и он был прав. Все население погрузилось в послеобеденную сиесту.

В конце концов мы подошли близко к дому, и я покинул фургон, чтобы осмотреться. В этот момент у дома кто-то появился. Это была высокая девушка, чему я не удивился. Она была стройной, красивой, с большими черными глазами, правильными чертами лица, бледная. У нее было самое печальное лицо из всех, которые я когда-либо видел. Очевидно, она услышала шум подъехавшего фургона и вышла посмотреть, что случилось. На голове у нее отсутствовал головной убор, а ее густые волосы были цвета воронова крыла. Увидев огромного Умслопогааса с его блестящим топором и его грозную охрану, она вскрикнула и попыталась убежать.

— Все в порядке, — заверил я ее по-английски, выйдя из-за спин быков, хотя не думал, что она может меня понять. Возможно, она была голландкой или португалкой, хотя по каким-то неизвестным причинам я обратился к ней по-английски.

К моему удивлению, она ответила мне на том же языке с каким-то акцентом, который я не смог уловить, но это были не шотландский и не ирландский.

— Спасибо, — ответила она, — а то я испугалась. Ваши друзья выглядят... — Она замялась, подбирая слова. — Страшновато.

Я засмеялся такому необычному определению и ответил:

— Да, их вид может напугать, но они не причинят вреда ни вам, ни мне. Но, юная леди, скажите мне, можем ли мы остановиться здесь? Возможно, ваш муж...

— У меня нет мужа, сэр, есть только отец. — И она вздохнула.

— В таком случае, могу ли я поговорить с вашим отцом? Меня зовут Аллан Квотермейн, я путешествую по этой местности в поисках одной страны.

— Я пойду разбужу его, потому что он спит. Все спят здесь в полдень, кроме меня. — Она снова печально вздохнула.

— Почему же вы не следуете их примеру? — спросил я шутливо, потому что эта девушка озадачила меня и я хотел узнать о ней как можно больше.

— Потому что тот, кто много думает, мало спит, сэр. У нас скоро будет много времени, чтобы выспаться, не так ли?

Я уставился на нее и спросил, как ее зовут, потому что не знал, что еще сказать.

— Меня зовут Инес Робертсон, — ответила она. — Я пойду разбужу отца. А вы пока распрягите быков. Они могут пастись вместе с остальными животными. Мне кажется, им надо отдохнуть, бедным.

Она повернулась и вошла в дом.

«Инес Робертсон, — сказал я себе, — какая странная комбинация. Отец-англичанин и мать-португалка, я полагаю. Но что может англичанин делать в таком месте? Я не удивлюсь, если это какой-нибудь бур из переселенцев».

Мы успели распрячь быков, когда из дома, позевывая, вышел огромный, тощий, рыжебородый, голубоглазый, неряшливо одетый мужчина пятидесяти лет. Я посмотрел на него и сразу сделал определенные выводы. Пьяница, который когда-то был джентльменом, отметил я про себя, поскольку в его внешности была некоторая распущенность. Кроме того, он когда-то бывал в море (что оказалось верным предположением).

— Как поживаете, мистер Аллан Квотермейн? Моя дочь сказала мне ваше имя, и мне кажется, что я слышу его в первый раз! — воскликнул он с резким шотландским акцентом, который я не смог бы повторить. — Что привело вас сюда, где белого человека не видели уже много лет? Я в любом случае рад видеть вас, поскольку уже устал от полукровок-португальцев, негров и льстивых женщин, джина и плохого виски. Отставьте своих людей с быками и приходите в дом выпить что-нибудь.

— Спасибо, мистер Робертсон...

— Капитан Робертсон, — перебил он меня. — Не удивляйтесь. Вы не могли этого знать, но я когда-то командовал почтовым судном и хотел бы, чтобы ко мне до самой смерти обращались должным образом.

— Прошу прощения, капитан Робертсон, но я не пью ничего до захода солнца. Однако, если у вас есть какая-нибудь еда...

— О, да. Инес, это моя дочь, найдет вам что-нибудь. Ваши люди... — И он также с сомнением поглядел на Умслопогааса и его грозную компанию. — Наверное, тоже хотят есть. Я бы убил для них быка, они выглядят так, словно могут съесть его целиком, с рогами. Где мои люди? Лентяи, они все дрыхнут. Подождите немного, я разбужу их.

Заходя в дом, он схватил со стены хлыст, который висел на гвозде, вбитом в стену, и отправился к группе хижин, которые я заметил. Он громко звал некоего Томасо, используя язык моряков и португальские ругательства. Я не мог видеть, что случилось дальше, потому что мне мешали ветки, но внезапно я услышал удары и крики и увидел темнокожих людей, выбегающих из своих хижин.

Немного поздней появился толстый метис — по его курчавым волосам я мог определить, что его мать была негритянкой, а отец португальцем. С ним были какие-то несколько странно выглядевшие люди, а он тут же с умным видом начал раздавать указания, касающиеся наших быков, о том, как забить теленка. Он изъяснялся на ломаном португальском, которого я не понимал. Потом он заговорил об Умслопогаасе, назвав его «этот негр» — в манере тех представителей смешанных рас, которые хотят считать себя белыми людьми. Также он неуважительно высказался о Хансе, который, конечно же, понял каждое его слово. Очевидно, Томасо был раздражен внезапным и жестоким пробуждением.

Появился наш хозяин, запыхавшийся от проявления своей власти, и объявил, что он поднял нахала, в доказательство нам был предъявлен хлыст, красный от крови.

— Капитан Робертсон, — заметил я, — я хотел бы кое-что сказать относительно мистера Томасо. Он назвал зулусского воина негром. А он, между прочим, вождь высокого ранга и свирепый человек, если его раздразнить. Я бы рекомендовал мистеру Томасо делать так, чтобы вождь не понял, что его оскорбляют.

— О, эти людишки, чьи бабушки когда-то повстречали белого человека, так всегда себя ведут, — ответил капитан со смехом, — но я скажу им. — И он что-то сказал по-португальски.

Его слуга молча выслушал хозяина, мрачно поглядев на Умслопогааса. Затем он вошел в дом. Когда все ушли, капитан сказал:

— Сеньор Томасо — мой управляющий, умный человек. Он по-своему очень честный и предан мне, возможно, потому, что я когда-то спас ему жизнь. Но у него отвратительный характер, как у всех полукровок, поэтому я надеюсь, что он не обидел вашего вождя с большим топором.

— Я надеюсь, что это так, для его же блага, — ответил я решительно.

Капитан прошел в гостиную, впрочем, единственную комнату в доме. Это было странное сочетание грубой мебели и обрывков шкур, что считалось модным у буров. В комнате витал дух изящества, что было, без сомнения, делом рук Инес, которая с помощью местной девушки накрывала на стол. Здесь же! стояла полка с книгами, я заметил среди них Шекспира, над ней помещалось распятие из слоновой кости, значит, Инес была католичкой. На стенах висело несколько красивых картин, а на подоконнике находилась ваза с цветами. На столе лежали серебряные ложки и вилки, стояли кружки с искусным изображением герба с каким-то девизом на португальском под ним.

Наконец подоспела еда, вкусная и обильная. Капитан, его дочь и я сели за стол и начали есть. Я заметил, что он пьет джин с водой, невинный на первый взгляд, но достаточно крепкий напиток. Мне его тоже предложили, но я по примеру Инес предпочел кофе.

Во время обеда и после него, когда мы курили на веранде, я посвятил хозяев, насколько возможно подробно, в свои планы. Я сказал, что предпринял это путешествие в страну, находившуюся за пределами Замбези, и что я слышал о поселении под названием Стратмур, которое, как я узнал, было тем местом вдали от Шотландии, где капитан родился и провел свое детство. Я рассказал о том, как пересек реку, и о многих других вещах.

Капитан слушал с интересом, особенно когда узнал, что я был тем самым охотником Квотермейном, о котором он так! много слышал в прошлые годы, но сказал, что совершенно невозможно проехать на фургоне по тем низким зарослям, которые мы уже видели, поскольку быки сдохнут от укусов мухи цеце. Я сказал, что уже думал об этом, и попросил оставить быков на его попечении до моего возвращения.

— Нет никаких проблем, — ответил он, — но вернетесь ли вы, мистер Квотермейн? Говорят, что на другой стороне Замбези живут странные племена, жестокие каннибалы, которых называют амахаггерами. Именно они в далекие времена очистили эту страну от других людей, за исключением нескольких племен, которые жили в плавучих хижинах или на островах среди тростников. Вот почему здесь пусто. Но это случилось задолго до меня, и я не думаю, что они переплывут реку снова.

— А что привело сюда вас, капитан, можно узнать? — спросил я его, потому что мне было очень любопытно выяснить причины его приезда в Африку.

— А что приводит сюда большинство людей? Проблемы, мистер Квотермейн. Если хотите знать, мой корабль, к несчастью, наскочил на мель. Несколько человек погибли, и я был уволен. Я начал торговать в забытой богом дыре под названием Шинде[34], в одном из ущелий нижнего течения Замбези, и, как видите, преуспел, как все шотландцы.

Затем я женился на португалке, настоящей леди голубых кровей. Когда моей дочери Инес было около двенадцати лет, случилось несчастье — моя жена умерла. Некоторые ее родственники считали, что это из-за меня. Кончилось все скандалом, и я убил одного из родственников, в драке, как вы понимаете. Я едва ли понимал, что делаю, потому что после этого мне пришлось бежать. Итак, я продал все и поклялся не иметь больше ничего общего с цивилизацией на Восточном побережье.

Торгуя, услышал, что где-то есть прекрасная страна, и вот я здесь, поселился уже много лет назад, привезя с собой свою дочь, Томасо, который был одним из моих управляющих, и еще несколько человек. И здесь даже еще лучше, чем было раньше, поскольку я торгую слоновой костью и другими экзотическими вещами, выращиваю зерно и скот, которые продаю племенам у реки. Да, теперь я богатый человек и могу жить где угодно, даже в Шотландии.

— Почему же вы туда не возвращаетесь? — задал я ему вопрос.

— О, по многим причинам. Я потерял все свои связи и стал Диким человеком. Мне нравятся жизнь здесь, и солнечный свет, и то, что я сам себе начальник. К тому же, если я вернусь, все может обернуться против меня, я имею в виду тот случай с непреднамеренным убийством... И, должен сказать, плохо это или хорошо, но меня здесь многое держит... — И он кивнул головой в сторону деревни, если это можно было так назвать. — И это не так легко оставить. У мужчины должно быть много детей, мистер Квотермейн, даже если у них не такая белая кожа. К тому же мои привычки — я говорю с вами, как мужчина с мужчиной, — могут принести мне неприятности в том, другом мире. — И он качнул головой в сторону бутылки, которая стояла на столе.

— Понятно, — ответил я поспешно, поскольку такое придание из уст одинокого человека было больно слышать. — А как насчет вашей дочери, мисс Инес?

Его голос задрожал.

— Вы правы. Она должна уехать. Здесь нет никого, кто мог бы жениться на ней, потому что мы много лет не видели белого человека, а она леди, как и ее мать. Но к кому может поехать добрая католичка, не к моей же пресвитерианской родне в Шотландию? Многие отвернулись от нас, многие умерли. По-своему она любит меня, и я люблю ее, да она и не уедет, потому что считает, что ее долг быть здесь, а если она уедет — я отправлюсь к дьяволу. Может быть, вы поможете мне, если вернетесь из путешествия? — закончил он свою тираду с интонацией, в которой сквозило сомнение.

Я хотел было спросить, как я могу помочь в таком деле, но посчитал, что лучше промолчать. Он этого не заметил и продолжал:

— Теперь я пойду и вздремну, потому что начинаю работу рано утром и заканчиваю поздно ночью. Я был моряком и привык к дежурствам. Вы не позаботитесь о себе сами?

Затем он ушел в дом, чтобы лечь спать.

Выкурив трубку, я решил пойти прогуляться. Сначала я побывал в фургоне, где Умслопогаас и его команда поедали мясо под острым соусом, которое было приготовлено для них по-зулусски. Ханс по привычке спрятал мясо, может, от слуг, а может, от самой Инес. Он пошел за мной. Сначала мы отправились к хижинам, где увидели множество симпатичных женщин смешанных кровей. Они были хорошо одеты и занимались повседневными делами. Еще мы увидели четверых или пятерых мальчиков и девочек, не говоря уже о детях на руках, а также молодых людей, скорей белых, чем смуглых.

— Эти дети очень похожи на Рыжебородого, — сказал Ханс задумчиво.

— Да, — сказал я и вздрогнул, потому что сейчас я понял страхи этого несчастного человека. Он был отцом огромного количества полукровок, которые привязали его к этому месту, как якорь держит корабль.

Я быстро прошел мимо каких-то сараев к длинному зданию, очевидно, хранилищу. Здесь метис по имени Томасо и несколько его помощников торговали с местным населением, живущим в болотах Замбези. Я никогда не видел таких людей, но они явно были более цивилизованными, чем южане. Я не остановился посмотреть, что они продавали и покупали, но заметил, что хранилище полно каких-то вещей, включая огромное количество слоновой кости, которая, как я предположил, пришла из глубины страны.

Затем мы прошли к обработанным полям, на которых очень хорошо росли кукуруза, табак и другие культуры. Внизу мы увидели загоны для скота, а на некотором расстоянии на склонах горы паслись крупный рогатый скот и множество козлов.

— Этот рыжебородый господин должен быть очень богат, — заметил наблюдательный Ханс, когда мы завершили наш обход.

— Да, ответил я, — богат и одновременно очень беден.

— Но, господин, как может быть человек богат и беден? — спросил Ханс.

В этот момент несколько детей-полукровок, которых я заметил, промчались мимо нас. Они были голые и кричали, как маленькие дикари. Ханс серьезно посмотрел на них, затем сказал:

— Наверное, я понял, что вы имеете в виду, баас. Человек может быть богат и беден одновременно.

— Да, — ответил я, — как ты, Ханс, когда напиваешься.

Затем мы встретили гордую Инес, которая шла из хранилища, неся в корзине множество вещей, среди которых были мыло и чай. Я сказал Хансу, чтобы он взял корзину и донес ее до дома. Он ушел, а мы разговорились.

— Мне кажется, что дела вашего отца обстоят неплохо, — сказал я, кивая на хранилище, которое окружила толпа местных жителей.

— Да, — ответила она, — он зарабатывает много и кладет деньги в банк на побережье, поскольку жизнь здесь для нас ничего не стоит и он извлекает хорошую прибыль, продавая и покупая, а кроме того, выращивает урожай и скот. Но, — добавила она жалостно, — что пользы в деньгах, когда живешь в таком месте?

— Вы можете использовать их для своего блага, — предположил я.

— То же самое говорит мой отец, но что он делает? Много выпивки, одежда для местных женщин, иногда жемчуг, драгоценности для меня, но на что они мне? У меня целая коробка драгоценностей, которых я не ношу, а даже если и надену — кто увидит их? Этот умный метис Томасо? А он, и правда, умный и верный. Или местные женщины? Больше некому.

— Вы не выглядите счастливой, мисс Инес.

— Я не могу сказать, насколько несчастны остальные, которые никого не встретили, но иногда я думаю, что я самая несчастная женщина в мире.

— О нет, — ответил я весело, — бывают судьбы и похуже.

— Возможно, мистер Квотермейн, это потому, что они не ощущают своего жалкого положения. У вас когда-нибудь был отец, которого вы любили?

— Да, мисс Инес. Он умер, но был очень хорошим человеком, очень набожным. Спросите моего слугу Ханса, он расскажет вам.

— Очень хорошо. Как вы могли заметить, мой не такой, хотя в нем тоже много хорошего, у него доброе сердце и глубокий ум. Но он пьет, а эти женщины — они разрушают его. — Она сжала руки.

— Почему тогда вы не уезжаете отсюда? — выпалил я.

— Потому что мой долг — оставаться здесь. Этому учит меня моя религия, хотя я знаю об этом очень мало, в основном из книг. Мы давно не видели священника, кроме одного миссионера, баптиста, который сказал, что моя вера фальшива и приведет меня в ад. Не понимая, как я живу, наверное, он сказал это, не зная, что ад здесь... Нет, я не могу уехать, потому что верю, что Бог и святые покажут мне, как спасти отца, даже если для этого понадобится моя жизнь. Я и так сказала вам, незнакомцу, слишком много. Не знаю, почему, но я чувствую, что вы не предадите меня и, более того, поможете мне, если сможете, поскольку вы не из тех, кто пьет или... — И она махнула рукой в сторону хижин.

— Я тоже совершал ошибки, мисс Инес, — ответил я.

— Да, конечно, иначе вы были бы святым, а не человеком, и даже святые ошибаются, как мне помнится, и становятся святыми через покаяние и преодоление. И все-таки я уверена, что вы поможете мне, если сможете.

Внезапно вспыхнувшие глаза сказали больше, чем слова. Она повернулась и ушла.

Ничего себе ситуация, подумал я, входя в свой фургон, чтобы посмотреть, как идут дела. Я не знал, как решить эту проблему. Интересно, почему я всегда попадаю в подобные истории?

Пока я думал об этом, голос моего сердца отзывался эхом на слова этой бедной девочки — потому что это твой долг, — но к ним прибавлялись и другие мысли, о тех, кто не выполнил своих обязанностей. Я должен был попытаться помочь и разобраться в человеческих страстях. Между тем эта проблема была выше моего разумения. Я предоставил все судьбе — может, она поможет, подумал я. Факты таковы, что судьба сама все решает, если это слово уместно употребить в данной ситуации.

Глава 6. ОХОТА НА ГИППОПОТАМОВ

Когда-то я намеревался пересечь реку, но удача или судьба были против меня. Начнем с того, что у нескольких людей Умслопогааса заболели животы, без сомнения, от того, что они чем-то отравились. Однако так думали не они, так думал Умслопогаас. Один из его людей, шаман по имени Гороко, предположил, что на них наложено заклятие. Эти люди видят магию во всем.

Тогда он организовал «снятие заклятия», в чем ему помогал Умслопогаас, который был таким же суеверным, как и все остальные зулусы. Принимал в этом участие и Ханс, хотя и называл себя христианином, частично из любознательности, поскольку был любопытен, как все болтуны, частично из страха, что его сочтут соучастником, если он не появится. Я наблюдал за всем происходящим с некоторого расстояния и старался следить за процессом на тот случай, если что-нибудь пойдет не так. Мисс Инес, которая никогда не принимала участия в подобных вещах, составила мне компанию.

Был организован маленький круг. Гороко нарядился в самый лучший шаманский костюм, который он смог придумать, и, находясь под влиянием своего духа, скакал вокруг, размахивая хвостом антилопы-гну, и так далее.

В конце концов, к моему ужасу, он выскочил из круга и побежал к группе зрителей из деревни, а затем ударил по лицу Томасо, который стоял среди них с важным и презрительным видом, хвостом антилопы, крича, что именно он тот колдун, который отравил их еду. Томасо, наглый, как все метисы, не был большим храбрецом и, увидев, какой шум поднялся после этого заявления среди злобных зулусов, удрал. Никто не пытался его преследовать.

После этого, едва я подумал, что все закончено и пришло мое время сказать несколько слов Умслопогаасу, указав на то, что Томасо не виновен, хотя его все ненавидят, Гороко вернулся в круг и был встречен новой вспышкой воодушевления.

Быстро взмахнув своей метелкой, он поднял руки над головой и воззрился на небеса. Затем он стал громко кричать какие- то слова, которые я не мог разобрать. Что бы это ни было, оно напугало зрителей, насколько я смог видеть выражение их лиц. Даже Умслопогаас встревожился, потому что на какое-то мгновение опустил топор, потом поднял, как будто хотел что-то сказать, затем снова сел и закрыл глаза руками.

Через минуту все было кончено. Гороко пришел в нормальное состояние, понюхал воздух и в обычной манере таких людей начал спрашивать, что он говорил в то время, когда дух владел им, и что он забыл. Круг также распался, и его участники начали разговаривать друг с другом, как обычно. Умслопогаас продолжал сидеть на земле, а Ханс ускользнул в своей обычной манере — как змея. Без сомнения, он хотел найти меня.

— Что это было, мистер Квотермейн? — спросила Инес.

— О, чепуха, — сказал я. — Вероятно, шаман объявил всем, что ваш друг Томасо положил что-то ядовитое в еду, после чего зулусы заболели.

— Думаю, что он мог бы это сделать, потому что знаю, как он ненавидит их всех, особенно Умслопогааса, которого я обожаю. Он принес мне несколько прекрасных цветов сегодня утром, которые где-то нашел, и произнес длинную речь, которой я не поняла.

Мысль о том, что Умслопогаас, человек из крови и стали, принес цветы юной леди, была настолько абсурдной, что я начал смеяться, даже печальная Инес улыбнулась. Потом она куда-то ушла, а я пошел к Хансу расспросить его о том, что случилось.

— Что-то происходит странное, баас, — ответил тот отрешенно, — хотя я не понял последней части представления. Знахарь Гороко унюхал, что Томасо и есть тот человек, который заставил их заболеть, и хотя они не убили его, потому что мы здесь в гостях, зулусы очень злы на Томасо, и думаю, что они побьют его, если им представится такая возможность. Но это лишь малая часть моих наблюдений...

— А что же главное? — перебил я раздраженно.

— Господин, этот дух в Гороко...

— Осел в Гороко, ты имеешь в виду, — прервал я его. — Как же можешь ты, христианин, говорить такую чепуху о духах? Если бы только мой отец мог тебя слышать.

— О, баас, ваш многоуважаемый отец достаточно мудр, чтобы знать все о духах и о том, что есть некто, кто вселяется в черных знахарей, хотя те относятся с презрением к белым. Однако, что бы ни заставило Гороко сделать так, чтобы его губы заговорили, хотя он не помнит ничего, вскоре это место будет в крови — здесь будет великая битва, господин, вот и все.

— В крови! В чьей крови? Что этот дурак имеет в виду?

— Я не знаю, баас, но тот, кого вы назвали ослом в Гороко, объявил, что те, что пришли с Великим талисманом — он имеет в виду вас, — будут в безопасности. Поэтому я надеюсь, что это будет не наша кровь. И нам надо уходить отсюда как можно быстрей.

Я выбранил Ханса, потому что он поверил в то, что предсказал этот знахарь, так как я видел, что он поверил. Потом я пошел поговорить с Умслопогаасом, который выглядел достаточно умиротворенным, что раздражало меня еще больше.

— О чем говорил Гороко и почему ты улыбаешься? — спросил я.

— Ничего особенного, Макумазан, кроме того, что человек, который выглядит, как плохо откормленный бык, что-то положил в нашу еду, отчего мы заболели. Если бы он не был слугой рыжебородого, я убил бы его, но это напугало бы Инес. А еще он сказал, что скоро будет битва, а я устал от мира и поэтому улыбаюсь. Мы будем драться, не так ли?

— Конечно, нет, — ответил я. — Мы пришли сюда, чтобы отправиться в далекие и неведомые земли, вот что я имею в виду.

— О, Макумазан, в неведомых землях кое-кто встречает странных людей, с которыми не всегда соглашается, и тогда начинает говорить Инкозикаас. — И он обвел своим огромным топором вокруг головы, со свистом рассекая воздух.

Я не смог от него добиться большего, кроме обещания, что с Томасо ничего не случится. Мне казалось, что того обвинили незаслуженно. С тем я и ушел.

Последний инцидент оставил в душе неприятный осадок. Я начал мечтать о безопасной переправе через Замбези. Однако мы не могли отправиться прямо сейчас, потому что двое зулусов еще недостаточно поправились и не могли тронуться в путешествие, а кроме того, нужно было самим собраться в путь, поскольку мы планировали оставить фургон. Было еще одно препятствие — от укола ядовитой колючкой у Ханса на ноге распухла рана, ее необходимо было вылечить до начала похода.

Поэтому я по-настоящему обрадовался, когда капитан Робертсон предложил отправиться на одно из болот, образованное, как я понял, у одного из притоков Замбези, чтобы принять участие в охоте на гиппопотамов. В это время года огромные животные собираются там в большом количестве, и, перегородив узкий пролив, через который они туда попадают, их легко можно поймать и убить.

Капитан Робертсон организовывал подобные вылазки пару раз, но потом ему уже не хватало сил на такую охоту. Теперь же он хотел попробовать снова, пользуясь моим присутствием, частично из-за шкур, которые можно было продать на побережье, частично из спортивного интереса. А еще мне кажется, что он просто хотел показать мне, что не окончательно погряз в лени и пьянстве.

Я был готов к такому приключению, хотя никогда в своей охотничьей жизни не участвовал в такой охоте. Мне сказали, что экспедиция не займет больше недели, за это время я надеялся, что Ханс и другие больные поправятся окончательно.

Итак, начались великие приготовления. Все взрослое население, жившее у реки, было собрано и отправлено в назначенные места у болота, чтобы действовать по сигналу ружейного выстрела. Были сделаны и другие приготовления, в которых я не принимал участия.

Затем пришло время разделиться и отправиться в назначенное место, в двадцати милях от поселка. Мы должны были проехать это расстояние в фургоне. Капитан Робертсон, который на время расстался с джином, был таким активным, как будто снова командовал почтовым судном. Ничто не ускользала от его внимания, а своим отношением к делу и деталям он напоминал мне настоящего капитана большого корабля, выходящего из порта. Именно тогда я понял, каким человеком он был когда-то.

— Ваша дочь поедет с нами? — спросил я его ночью перед отъездом.

— О нет, — ответил он, — Инес будет только нам мешать. К тому же здесь она будет в безопасности, как и Томасо, который не является охотником и тоже остается в селении, чтобы присматривать за женщинами и детьми.

Позднее я увидел и саму Инес, которая сказала, что была бы рада отправиться на охоту, хотя ненавидит смотреть, как убивают огромных животных, но отец против, потому что считает, что она может подхватить лихорадку. Поэтому ей лучше остаться дома.

Я согласился с ее доводами, хотя в глубине души расстроился и сказал, что оставляю с ними Ханса, который еще не вполне поправился. С ним, как и с Умслопогаасом, Инес подружилась. Тот будет присматривать за ней. Еще оставались два огромных зулуса, которые пока не выздоровели от болей в животе, поэтому ей нечего бояться. Она ответила с обычной слабой улыбкой, что ей действительно нечего бояться, хотя она с удовольствием пошла бы с нами. Затем мы расстались, и так получилось, что весьма надолго...

И началась церемония. Умслопогаас «во имя Топора» торжественно передал Инес под защиту двух своих приятелей, попросив их охранять ее. Он делал это с такой серьезностью, что я начал подозревать, что он чего-то боится, чего-то, о чем не хочет говорить. Моя память вернулась к предсказанию Гороко, о котором, возможно, он думал. Но пока он выступал, его глаза подозрительно смотрели прямо на толстого и надутого Томасо. Я подумал, что это и был предмет его сомнений.

Ему могло показаться, что в отсутствие ее отца Томасо мог докучать Инес. Даже если и так, мне казалось по многим причинам, что он ошибается. Одна из причин состояла в том, что, даже если такая идея и пришла бы в голову Томасо, он был слишком труслив, чтобы начать действовать. Но все еще смутно подозревая нечто, я приказал Хансу приглядывать за Инес и за тем местом, где они находятся, и если он увидит что-нибудь подозрительное, немедленно связаться с нами.

— Да, баас, — ответил Ханс, — я буду присматривать за Печальными Глазами — именно так наши зулусы называли девушку, — так, как будто она моя бабушка, хотя я не знаю, что могло бы напугать ее. Но, баас, я бы лучше пошел с вами, как было мне сказано вашим преподобным отцом, ведь это мой долг, а не приглядывать за девушкой, господин. К тому же моя нога уже зажила, и я хотел бы пострелять водяных коров, и... — Тут он замялся.

— И что, Ханс?

— И Гороко говорил, что будет большая битва, а если будет сражение, вы можете пострадать, потому что меня не будет рядом и некому будет защитить вас. Что тогда подумает обо мне ваш отец?

Все это могло означать две вещи. Во-первых, Ханс никогда не покидал меня, если только у него была такая возможность. Во-вторых, он предпочитал поохотиться, а не оставаться в этом странном месте, где можно было только есть и спать. К такому выводу я пришел, хотя, возможно, мне была видна только верхушка айсберга. В действительности Ханс вел жестокую борьбу против искушения джином.

Как я узнал впоследствии, капитан Робертсон тайно давал ему выпивку, поскольку почувствовал симпатию к этому парню. Кроме того, он показал ему, где ее можно взять, и Ханс воспользовался этим. Оставить его с выпивкой было равносильно тому, как оставить вора в комнате, полной драгоценностей. Он знал это, хотя постыдился сказать мне правду, что и привело к проблемам.

— Ты все же останешься здесь, Ханс, будешь присматривать за юной леди и лечить свою ногу, — сказал я твердо.

Он вздохнул и попросил еще табака.

Между тем капитан Робертсон принял на дорогу «стременную» и отправился прощаться с теми, кого он называл «деревня», я видел, как он целовал детей и отдавал Томасо указания присматривать за ними и их матерями. Вернувшись, он позвал Инес, которая стояла на веранде, потому что она всегда подальше отходила от отца после его визитов в «деревню», чтобы «проявить твердость» и не чувствовать себя одинокой. Затем он скомандовал отправляться в путь.

Итак, мы двинулись. Около двадцати местных жителей с первым попавшимся под руку оружием маршировали впереди и пели песни. За ними ехал фургон с капитаном Робертсоном и мной на переднем сиденье, а за нами ехал Умслопогаас и его зулусы, за исключением двух заболевших.

Мы ехали по дороге вдоль зарослей кустарника, таких же, какие были в Стратмуре, и эти низкие заросли привели нас прямо к Замбези. Незадолго до наступления ночи мы подошли к узкой полосе, где кустарник поворачивал южнее, приведя нас к притоку великой реки, где были болота, на которых мы собирались охотиться. Здесь мы разбили лагерь и, оставив фургон на попечение моего возничего-воорлупера и парочки местных жителей, поскольку погонщик должен был стать моим оруженосцем, прошли вниз, в гущу кустарника. Там было много дичи, но стрелять было нельзя, чтобы не вспугнуть животных

Около полудня мы достигли того места, где должна была состояться охота. Здесь, окруженный крутыми берегами, покрытыми кустарником, был небольшой участок суши, размером всего в двести ярдов, в центре которого находился довольно глубокий канал с водой, покрытой сверху тиной. Именно через него животные попадали в то место, где любили собираться в это время года.

С помощью местных жителей и под руководством капитана Робертсона мы начали свои приготовления. Остальные, местные жители, несколько сотен, ушли к устью болота, где должны были ждать условного сигнала. Наши приготовления были просты. Мы нарубили большое количество боярышника, придавили его корни тяжелыми камнями и опустили в воду, перегородив канал. К верхушкам, которые находились на твердой земле, мы привязали разную старую одежду, которая была у нас в большом количестве. Это были красные фланелевые рубашки, когда-то цветные, но уже выцветшие одеяла и много еще разного тряпья. Некоторые из этих кусков материи были прикреплены к веревкам под водой.

Также мы выбрали места для засады вдоль крутых берегов, которые я приметил, между ними как раз и пролегал канал. Предвидя, что может случиться, я выбрал для себя место за прочной скалой, которая находилась рядом с каменной стеной высотой в несколько футов на прибрежной стороне, поскольку я догадывался, что мое присутствие рядом с местными послужит причиной их необузданной стрельбы.

Эти приготовления заняли весь остаток дня, а вечером мы расположились на твердой земле, чтобы выспаться. Перед рассветом следующего дня мы вернулись и заняли свои места, часть на одной стороне канала, некоторые на другой.

В случае непредвиденных осложнений мы рассчитывали добраться друг до друга при помощи каноэ, которое было предоставлено местными жителями.

Затем, перед самым восходом солнца, капитан Робертсон развел огромный костер из сухого дерева и кустарника, что было сигналом для местных жителей к началу действий. Мы сели и принялись ждать после того, как проверили, что все оружие в порядке.

На рассвете я залез на дерево рядом с моим убежищем и увидел вдалеке на юге широкий круг из маленьких огоньков и догадался, что местные жители начали жечь сухой тростник у болота. Постепенно эти огоньки слились вместе в тонкую стену пламени. Я понял, что настало время вернуться в убежище и приготовиться. Однако стало совсем светло, прежде чем я разглядел, что дело приняло серьезный оборот.

Оглядывая неподвижный канал, я заметил небольшую рябь на воде и поднимающиеся пузырьки воздуха. Внезапно возникла огромная голова самца гиппопотама, который, увидев наши заграждения над водой и под ней, высунулся, чтобы разглядеть, что это такое. Я всадил ему в голову пулю из ружья восьмого калибра, после чего он ушел под воду, видимо, смертельно раненный, брызги от его огромного тела только увеличили наши баррикады. Был и другой эффект. Я заметил, что гиппопотамы не могут переносить запах и цвет крови, которые ужасно пугают их, поэтому они готовы делать что угодно, лишь бы только все это не проникло в их ноздри.

В воде еще не было заметно движения, а кровь от мертвого тела уже распространилась вокруг. Стадо, следуя за своим вожаком, начало подниматься наверх и почувствовало тревогу. Первые появившиеся животные, учуяв запах, пытались вернуться обратно в канал, но навстречу им уже двигались следующие. Началась паника. Бегемоты поднимались на поверхность, мычали и боролись друг с другом в воде, а задние напирали на них все сильнее и сильнее, пока на этом узком пространстве не началось настоящее столпотворение.

Все стали стрелять в массу тел. Воистину то было настоящее избиение, и сквозь дым я смог увидеть людей из племен, которые действовали, как настоящие загонщики, продвигавшихся вперед в фантастических одеждах, крича и размахивая копьями и пылающими стеблями тростника. Многие из них сновали по берегам реки, однако некоторые пересекали лагуну на каноэ, ведя гиппопотамов к устью канала, по которому они могли спастись в великих болотах вниз и вверх по реке. Во всех моих охотничьих приключениях я вряд ли видел более впечатляющее зрелище. Для меня оно было неприятно, поскольку я все же льщу себе тем, что я спортсмен, а подобное избиение животных не считаю спортом, как я его себе представляю.

Наконец это случилось. Канал на большом протяжении заполнился гиппопотамами — я думаю, что их были сотни, всех размеров, от огромных самцов до маленьких детенышей. Некоторые из них были убиты, но не все, поскольку выстрелы нашей компании не могли нанести им большой урон. Из всех бегемотов, настигнутых пулями, которых мы с капитаном Робертсоном насчитали, огромное количество были лишь ранены.

И вот эти несчастные чудовища, перепуганные шумом, огнем и кровью, не могли преодолеть наши заграждения по причинам, которые я уже указал. Они оставались в воде, производя ужасный шум. Внезапно бегемоты приняли решение. Некоторые из них бросились на горящий тростник, кричащих загонщиков и двигающиеся каноэ. Один из них, огромный самец, перевернул каноэ, разломал его в щепки и убил гребца, правда, неизвестно, каким образом, потому что его тела так и не нашли. Однако основная масса животных взяла иной курс, пытаясь вылезти из воды на другой стороне канала или взобраться наверх, демонстрируя удивительную резвость. Именно в этот момент я поздравил себя с тем, что оказался за прочным камнем, который я использовал в качестве убежища.

Находясь за скалой вместе с Умслопогаасом и оруженосцем, который, поскольку не стрелял, был выбран моим компаньоном, я, нагнувшись, стрелял в огромных созданий, когда они проплывали мимо меня. Но и из двух ружей я не смог остановить даже половину из них — их было слишком много. Я смотрел на Умслопогааса и с удивлением замечал, что, возможно, впервые в жизни этот бесстрашный воин по-настоящему испугался.

— Это просто безумие какое-то, Макумазан, — кричал он, перекрикивая грохот. — Если мы останемся здесь, то будем снесены этим стадом водяных свиней.

— Кажется, да, — ответил я, — если ты не предпочитаешь быть съеденным, — добавил я, указывая на огромного крокодила, который также появился в канале и двигался на нас с открытой пастью.

— Клянусь Топором, — снова закричал Умслопогаас, — я воин и не могу умереть так, будучи раздавленным, как жалкая муха.

Только теперь я заметил дерево и влез на него. Умслопогаас стремительно последовал за мной и взобрался на дерево, как фонарщик, так что проплывающий мимо крокодил щелкнул зубами, не достав его удаляющихся ног.

После этого я уже не обращал внимания на вождя зулусов, частично из-за надвигающихся гиппопотамов, частично оттого, что один из местных жителей расположился надо мной и беспорядочно стрелял, так что пули пролетали как раз над рукавом моей куртки. Если бы не стена, думаю, что и мой оруженосец и я были бы убиты, поскольку позднее я обнаружил, что стена была сплошь покрыта следами от пуль, которые ударялись о камни.

Благодаря крепости стены и камней или, как потом сказал Зикали, Великому талисману мы не пострадали. Затем, сделав удачный выпад, я убил одного гиппопотама с такого близкого расстояния, что порох от ружья прожег его шкуру. Но он проследовал по инерции вперед, не коснувшись нас. Но не все были настолько удачливы, как мы: двое местных жителей были растоптаны, а у третьего была сломана нога.

И, наконец, что было совсем уж удивительно — испуганный самец на полной скорости врезался и сломал на две части ствол дерева, на котором сидел Умслопогаас. Вниз упала верхушка, на которой и умостился величественный вождь, как птица в гнезде, хотя величия в тот момент в нем было совсем мало. Но, несмотря на царапины, он не был ранен, потому что у гиппопотама были другие задачи и он не остановился расправиться с ним.

Такие вещи обычно случаются с людьми, что ввязываются в дела, в которых ничего не смыслят, — впоследствии сказал мне Умслопогаас менторским тоном. И в то же время он никогда не упоминал в своей военной карьере этого эпизода с лазаньем по деревьям. Но когда он однажды проговорился, это стало предметом шуток среди его слуг. Он даже хотел убить человека, который дал ему грубое прозвище, которое, если перевести, звучит как «Тот, кто настолько смел, что гоняется за водяной лошадью, сидя на дереве».

Наконец все закончилось, за что я искренне поблагодарив Провидение. Огромное количество животных были мертвы, я насчитал двадцать одно, однако большинство исчезли, прорвавшись через запруду, причем я подозреваю, что они были ранены. Я думаю, что в конце концов вожак стада пересилил страх и, проплыв сквозь наши заграждения, попал в канал. В любом случае он ушли, и, удостоверившись, что я ничего не могу сделать для человека, который был растоптан, я пересек канал на каноэ с оставшимися людьми, которые возвращались в лагерь для отдыха.

Но мне было еще далеко до полного спокойствия, поскольку я нашел капитана Робертсона, который, прикончив очередную бутылку, находился в невероятном возбуждении по причине гибели местного жителя, его любимчика, и ранения другого, чья нога была сломана. Он громко кричал, что гиппопотам, который проделал это, был ранен и исчез в зарослях кустарника в нескольких сотнях ярдов отсюда и что за людей надо отомстить намереваясь тотчас это сделать.

Видя его возбужденное состояние, я предпочел последовать за ним. То, что случилось потом, не стоит детального описания. Нужно лишь сказать, что он нашел этого гиппопотама и разрядил в него свое ружье, ранив его, но несерьезно. Животное выскочило из зарослей с открытой пастью. Робертсон попытался отойти, поскольку стоял у него на дороге, но споткнулся и упал. Он был бы раздавлен огромным животным, если бы я не оказался у него на пути и не всадил бегемоту прямо в горло две пули. Тот упал замертво в нескольких футах от злополучного места, где пытался подняться капитан Робертсон и где стоял я.

Эта безуспешная попытка мести огорчила капитана, и я должен сказать, что благодарность его не знала границ.

— Вы смелый человек, — сказал он. — Если бы не вы, я сейчас был бы на другом свете. Я не забуду этого, мистер Квотермейн, и если у вас есть какая-то просьба, я выполню ее.

— Очень хорошо, — ответил я, захваченный его вдохновением, — я попрошу у вас кое-что, что выполнить будет проще простого.

— Я к вашим услугам. Только скажите.

— Я хочу, — продолжал я, вставляя новые патроны в свое ружье, — я хочу, чтобы вы пообещали мне бросить пить ради вашей дочери. Вот суть моей просьбы.

— Это будет непросто, — ответил он медленно, — но, клянусь Богом, ради дочери и вас лично я попытаюсь сделать это.

И я отправился помогать лечить сломанную ногу раненому. Вот последнее, что я сделал в то утро.

Глава 7. КЛЯТВА

На месте охоты мы провели еще три дня. Во-первых, было необходимо, чтобы прошло время и улетучились газы, которые образовались в огромных телах мертвых животных. Затем нужно было снять шкуру с бегемотов и разрезать ее на полоски и куски, чтобы их можно было продать бродячим торговцам или сделать маленькие щиты, которые очень пенились у племен Восточного побережья.

Все это отняло много сил, тем временем я чувствовал отвращение, когда смотрел, как местное население пьет кровь этих чудовищ. Мясо они высушивали и делали из него бильтонг, или вяленое мясо, но огромное количество жира сразу же съедали. Я из любопытства взвесил кусок мяса, который дали одному худому голодному парню. Он весил двадцать фунтов. В течение четырех часов кусок был съеден до последней унции, и парень лежал, как бревно, раздувшийся и вялый. Что бы мы, белые люди, отдали за такое прекрасное пищеварение!

Наконец все было окончено, и мы двинулись в сторону поселка. Мужчину со сломанной ногой несли на носилках. На краю зарослей мы отыскали наш фургон в целости и сохранности. Кроме него стоял еще фургон капитана Робертсона, который прибыл для транспортировки ожидаемого груза шкур гиппопотамов и слоновой кости. Я спросил моего слугу, не произошло ли чего за время нашего отсутствия. Он ответил, что ничего не случилось, но предыдущим вечером после наступления темноты он видел зарево в направлении Стратмура, примерно в двадцати милях отсюда, казалось, что там горело множество костров. Это так сильно напугало его, что он залез на дерево, чтобы рассмотреть получше. Однако он не думает, что горел дом, поскольку зарево было недостаточно большим для этого.

Я предположил, что это могло быть вызвано поджогом травы или тростника, на что тот равнодушно ответил, что он не думает так, поскольку линия зарева не была непрерывной.

После такого сообщения я, признаюсь, почувствовал тревогу, правда, не мог сказать, по какой именно причине. Умслопогаас слышал этот рассказ, поскольку мы говорили по-зулусски, и тоже встревожился. Он выглядел бодро, но ничего не сказал. Со времени своего лазанья по деревьям он стал больше молчать, но я не придал этому значения.

Мы вышли в то время, в которое и планировали, чтобы прибыть в Стратмур за час до захода солнца, позволив короткую остановку на полпути. Поскольку мои быки шли быстрей, чем быки второго фургона, который был сильно нагружен, я прибыл первый, чуть позади за мной шел Умслопогаас, который хотел поговорить со своими зулусами. Я не мог выбросить из головы непонятную историю с заревом и с тревогой торопился вперед.

Мы прошли уже пару миль из тех десяти или двенадцати, которые отделяли нас от Стратмура, как среди волн кустарника, напоминавших море, которое замерло в движении, я заметил маленькую фигуру, которая приближалась к нам мелкой рысью. Чем-то эта фигура напоминала мне Ханса, я напряг зрение, чтобы присмотреться. Это действительно был Ханс, и никто другой, причем он бежал очень быстро.

В тревоге я приказал погонщику скорее гнать быков, так что через несколько минут мы встретились. Остановив фургон, я выпрыгнул из него и позвал Умслопогааса, который рысцой подбежал к нам. Ханс, увидев нас, остановился на некотором расстоянии и махал шляпой, как делал это обычно, когда был пристыжен или встревожен или чувствовал себя виноватым.

— Что случилось, Ханс? — спросил я, приблизившись.

— О, баас, — отвечал тот, и я заметил, что он опустил глаза, а губы дрожали.

— Говори, дурак, на зулу, — сказал я, потому что к нам присоединился Умслопогаас.

— Баас, — отвечал Ханс на зулусском, — ужасная вещь случилась на ферме Рыжебородого. Вчера днем, в то время, когда все люди спали, потому что было очень жарко, группа свирепых людей (может быть, их было около пятидесяти) с огромными копьями проникла тайком на ферму сквозь высокую траву и злаковое поле и напала на нас.

— Ты видел их? — спросил я.

— Нет, баас, я наблюдал с небольшого расстояния, как ты приказывал мне, но стало жарко, я прикрыл глаза, чтобы не видеть солнце, поэтому я не видел их, пока они не стали шуметь.

— Ты имеешь в виду, что заснул или был пьян, Ханс, но продолжай.

— Баас, я не знаю, — отвечал тот смущенно, — но после этого я залез на высокую пальму, на вершине которой были густые ветки, и с нее мне было видно все, а меня никто не заметил.

— Что ты увидел, Ханс? — спросил я.

— Я видел, что прибежали чужие люди и окружили деревню. Потом они начали кричать, и жители вышли посмотреть, что случилось. Томасо и несколько человек первыми поняли, что будет дальше, и быстро убежали к склону горы, пока чужие не окружили деревни. Затем вышли из хижин женщины и дети, а большие люди убили их своими копьями — всех, всех!

— О Боже! — вскричал я. — И что случилось с домом и с Инес?

— Баас, они окружили дом. Девушка услышала шум и вышла посмотреть, что случилось. С ней были два зулуса из племени Топора, которые болели, но уже совсем выздоровели. Несколько великанов подбежали, чтобы забрать ее, но зулусы отчаянно боролись, защищая ее, и убили шестерых воинов, а потом были убиты сами. Печальные Глаза также выстрелила из ружья, которое держала в руках, и ранила одного чужака.

Затем остальные враги схватили ее и посадили в кресло, а двое остались смотреть за ней. Они не причинили ей вреда, казалось, что вели себя с ней так мягко, как только могли. Потом они вошли в дом и нашли там толстую девушку по имени Дженни, которая всегда смеется, она еще смотрит за Печальными Глазами, и тоже привели ее. Я думаю, они сказали ей, чтобы она находилась со своей госпожой и что если попытается бежать, они убьют ее. Потом я видел, что Дженни приносила Инес еду и другие вещи.

— Что произошло дальше, Ханс?

— Затем, баас, они пошли на склад, чтобы взять там все, что им понравится и пригодится в дальнейшем. Они отобрали одеяла, ножи, кухонные принадлежности, но не разжигали огня и не пытались поймать скот. Затем принесли дрова и зажгли костры, восемь или девять, а когда солнце село, начали пировать.

— Что же они праздновали, если не взяли скота? — спросил я, покрываясь холодным потом, потому что знал ответ на свой вопрос.

— Господин, — отвечал Ханс, отворачиваясь и глядя в землю, — они пировали над трупами детей и молодых женщин, которых убили. Эти ужасные воины — людоеды, баас!

От такого страшного сообщения я побледнел и почувствовал, что сейчас упаду, однако быстро взял себя в руки и приказал Хансу продолжать рассказ.

— Они сидели у костров достаточно тихо. Затем некоторые из них уснули, а остальные остались на страже, так продолжалось всю ночь. Когда наступила темнота, но луна еще не взошла, я спустился с дерева и незамеченным пробрался на двор. Я прошел в дом через заднюю дверь и пополз к окну в гостиной. Оно было открыто. Я заглянул внутрь и увидел, что Печальные Глаза так и сидит, привязанная в кресле, в шаге от меня, а Дженни лежит на полу у ее ног. Я предположил, что она спала или была в обмороке.

Немного пошумев, как шипит ночная гадюка (я продолжал шипеть, пока наконец девушка не повернула головы), я начал шептать очень тихо, потому что мог разбудить двух охранников, которые спали с обеих сторон от нее, завернувшись в одеяла. Я сказал ей:

— Это я, Ханс, пришел, чтобы помочь тебе.

— Ты не сможешь ничего сделать, — отвечала она тоже тихо. — Иди к своему хозяину и скажи ему и моему отцу, чтобы они спешили сюда. Этих бандитов называют амахаггерами, они живут далеко отсюда, через реку. Они собираются забрать меня с собой, как я понимаю, чтобы управлять ими, потому что им нужна Белая Королева. Ими всегда управляла Белая Королева, пока они не подняли восстания. Я не думаю, что они причинят мне какой-то вред, если только не захотят женить на мне своего вождя. Но в этом я не уверена, потому что плохо поняла их разговор. А теперь убегай, пока они тебя не поймали.

— Я думаю, ты могла бы уйти, — снова прошептал я, — я разорву веревки. Когда освободишься, проскользни к окну, и я покажу тебе дорогу.

— Хорошо, попробуй.

Я вытащил свой нож и вытянул руку. Но потом, господин, я повел себя, как дурак, Если бы Великий талисман был рядом, я повел бы себя иначе. Дженни проснулась, подняла голову и увидела нож. Она закричала, хотя хозяйка приказала ей замолчать. Но этого было достаточно, чтобы охранники проснулись, осмотрелись и начали грозить Дженни своими огромными копьями. Они не стали больше спать и начали разговаривать друг с другом, хотя я не слышал, о чем, потому что прятался на полу в комнате. Поняв, что ничего хорошего я не сделаю и могу причинить только вред себе и даже погибнуть, я незаметно выбрался из дома таким же путем, каким проник в него, и снова влез на дерево.

— Почему ты не пришел сразу же ко мне? — спросил я.

— Потому что я все еще надеялся помочь Печальным Глазам. И еще — я хотел увидеть, что произойдет дальше, и знал, что не смогу привести вас сюда вовремя. Кроме того, я думал о том, чтобы пойти к вам, но не знал дороги.

— Может быть, ты прав.

— На рассвете, — продолжал Ханс, — свирепые люди, которых называют амахаггерами, проснулись и съели все, что осталось с ночи. Потом они собрались вместе и пошли в дом. Здесь они нашли большое кресло, в котором обычно сидит Рыжебородый, и выдрали из него два прута. Под креслом они нашли одежду и другие вещи Леди Печальные Глаза, которые они приказали Дженни собрать. Сделав это, они очень нежно усадили леди в кресло, подталкивая ее, чтобы она поторопилась, а Дженни оставили возле кресла. После этого восемь человек взвалили прутья себе на плечи и поспешили из дома, направляясь к зарослям и ведя с собой стадо коз, которое они украли на ферме. Я видел все, баас, потому что они проходили как раз под тем деревом, на котором я сидел. Тогда я побежал искать вас, идя по следам фургона, чего я не мог сделать ночью.

— Ханс, — сказал я, — ты был пьян, и поэтому Леди Печальные Глаза попала в руки каннибалов. Когда ты проснулся и все увидел, ты мог спасти девушку и остальных. Несмотря на это, ты все сделал правильно, а за остальное ты будешь отвечать на небесах.

— Я сообщу нашему отцу, что белый господин с рыжей бородой дал мне ликер. И я выпил его. Я думаю, что наш отец поймет меня, — отвечал Ханс смиренно.

Про себя я подумал, что это правда и клинок Робертсона упал на его собственную голову, как говорят зулусы. Но я ничего не ответил Хансу, не имея времени на споры.

— Ты сказал, — неожиданно подал голос Умслопогаас, — что мои слуги убили лишь шестерых людоедов?

Ханс кивнул и ответил:

— Да, я насчитал шесть тел.

— Они просто были больны, иначе каждый убил бы шестерых, — проговорил Умслопогаас печально. — Ну что же, остальных они оставили для нас. — И он поднял Топор.

В это время в своем фургоне подъехал капитан Робертсон. Он встревоженно звал нас, не зная, что случилось. Его терзало предчувствие чего-то страшного. Мое сердце сжалось при мысли о том, как я буду рассказывать эту жуткую историю отцу убитых детей и похищенной дочери.

В конце концов, я так и не смог это сделать. Да, я струсил и сказал, что должен принести кое-что из фургона, и вскочил в него, умоляя Ханса пойти и рассказать всю историю. Он неохотно подчинился, и, глядя в щель между занавесками фургона, я видел, как все случилось, хотя не мог слышать слов.

Робертсон выпрягал быков. Здесь он встретил Ханса, который начал говорить, вертя в руках шляпу. По мере того как Ханс рассказывал свою историю, я видел, как лицо капитана леденело от ужаса. Затем он начал спорить и кричать, потом зарыдал!

После чего его охватила слепая ярость, я думал, что он убьет Ханса, который испугался и поспешил удрать. Потом капитан пошатнулся, размахивая кулаками, проклиная все на свете и крича, пока не упал и не начал биться головой о землю и снова рыдать.

Тогда я подошел к нему и стал успокаивать.

— Эта маленькая желтая обезьяна только что протараторила мне жуткую историю. Ты понимаешь, что он сказал? Он поведал, что все мои дети с их матерями убиты и съедены этими дикарями с Замбези. Понимаешь? Съедены, как ягнята. Эти огни, которые видел твой человек прошлой ночью, были теми кострами, на которых они были приготовлены, мои маленькие детки. — И капитан назвал с полдюжины имен. — Да, приготовлены, Квотермейн. И это не все. Они забрали Инес. Они не съели ее, но забрали в плен, не знаю, зачем. Я не могу понять. Вся команда корабля отсутствует, за исключением капитана и первого офицера, Томасо, который дезертировал со своими людьми, бросив женщин и детей. Мой Бог, я схожу с ума! Я схожу с ума! Будь милосердным — дай выпить что-нибудь!

— Не переживай так сильно, пожалей себя. Подожди минуту, я сейчас вернусь, — сказал я.

Я зашел в фургон, вылил из своей фляжки весь алкоголь и наполнил ее некоторой дозой снотворного из медицинского сундучка, который всегда ношу с собой, капнув тридцать капель хлородина сверху. Эту смесь я разбавил небольшим количеством воды, налил в жестяную кружку, чтобы он не мог заметить цвет, и передал капитану.

Он выпил залпом, отбросил кружку в сторону и уселся на траве, в то время как все охотники смотрели на него издали, позже к ним присоединился и Ханс. Его рассказ распространился по всей территории, как огонь по сухой траве.

Через некоторое время лекарство начало действовать на нервную систему Робертсона, потому что он спокойно сел.

— Что теперь будем делать? — спросил капитан потухшим голосом.

— Месть или правосудие, — отвечал я.

— Да, — воскликнул он, — месть! Я клянусь, что я отомщу или умру.

Я снова решил воспользоваться моментом и сказал:

— Вы можете пообещать еще кое-что, Робертсон? Только трезвые люди совершают подвиги, потому что пьянство разрушает изнутри человека. Если вы хотите мстить до смерти и остаться в живых, вы должны быть трезвым, или я не смогу помочь.

— Вы поможете мне, Квотермейн, если я выполню вашу просьбу?

Я согласно кивнул.

— Это больше, чем любая присяга, — пробормотал он. — Мои мысли превратятся в слова. Я клянусь Богом и именем моей матери — как делают эти местные — и моей дочерью, рожденной в священном браке, что я никогда не выпью ни капли крепких напитков, пока не отомщу за бедных женщин и их маленьких детей и не освобожу Инес из лап этих убийц. Если я сделаю иначе, можешь всадить в меня пулю.

— Хорошо, — ответил я спокойно, хотя втайне ликовал от успеха моей идеи, потому что тогда считал ее удачной, и продолжал: — Теперь займемся делами. Первое, что нам надо предпринять, это отправиться в Стратмур и заняться приготовлениями, затем отправиться по следам врагов. Пойдемте в мой фургон и расскажите мне, какое оружие и амуниция есть у вас, потому что, согласно данным Ханса, эти дикари не тронули ничего, кроме нескольких одеял и стада коз.

Он рассказал мне все, о чем я спрашивал. Потом он сказал:

— Очень странно, но я вспоминаю, что пару лет назад я встретил одного безобразного дикаря с большим носом, который говорил на языке вроде арабского. Он жил на побережье. Однажды он пришел ко мне и сказал, что хочет торговать. Я спросил, чем, и он ответил, что хочет купить нескольких детей. Я ответил, что не работорговец. Тогда он посмотрел на Инес и сказал, что хотел бы купить ее, чтобы она была женой его вождя. Он предложил невероятную сумму в слоновой кости и в золоте, которую мог бы заплатить перед тем, как ее заберут. Я вырвал его огромное копье из его рук, перебросил через его голову и так стукнул его древком, что он вряд ли забудет этот удар. Затем я выгнал его. Он отскочил, но, когда оказался вне зоны досягаемости, обернулся и крикнул, что однажды он придет сюда и заберет девушку с собой, но не даст взамен ни грамма золота, ни кости. Я схватил ружье, но, когда вернулся, он уже исчез. Я никогда не вспоминал об этом случае вплоть до сегодняшнего дня.

— Что ж, он сдержал обещание, — сказал я, но Робертсон не ответил, к этому времени лекарство начало действовать, и он заснул, чему я был несказанно рад, поскольку это средство должно было спасти его рассудок.

Мы достигли Стратмура к закату солнца, и было уже слишком поздно, чтобы думать о дальнейшем преследовании. Пока мы ехали, я хорошо обдумал наш план и пришел к выводу, что мы не должны торопиться. Нам надо отдохнуть и хорошенько подготовиться. Кроме того, не было никакой надежды, что мы догоним этих тварей, у которых было двенадцатичасовое преимущество. Нам надо было осторожно двигаться вперед по их следам, чтобы они не успели исчезнуть в непроходимых лесах Африки. Самое большее, что мы могли сделать сегодня ночью, это подготовиться.

Капитан Робертсон еще спал, когда мы подъехали к деревне. Я был рад этому, потому что видеть останки пиршества каннибалов — не самое приятное зрелище. Я решил избавиться от этих страшных следов, вышел из фургона с Хансом и двумя деревенскими парнями, потому что зулусы отказались прикасаться к человеческим останкам. Я раскопал два костра, свет от которых был виден в небе накануне, мы бросили туда останки погибших созданий. Местным жителям я приказал выкопать большую могилу и положить туда остальные тела, чтобы уничтожить следы убийства.

Увидев прибывшие фургоны и удостоверившись, что каннибалы ушли, Томасо и другие трусы вышли из своих укрытий и вернулись домой. К сожалению, первым, на кого они наткнулись, был Умслопогаас, который начал оскорблять Томасо всеми возможными способами, называя его собакой, трусом и другими бранными словами, такими, как предатель женщин и детей и так далее.

Томасо, наглец, пытался оправдываться, говоря, что отправился за помощью. Обозленный такой ложью, Умслопогаас бросился на него с ревом и, поскольку обладал недюжинной физической силой, обошелся с ним, как лев с быком. Подняв его в воздух, швырнул на землю, потом поднял, бросил снова, и мне показалось, что он хочет сломать ему шею. В этот момент я решил вмешаться.

— Пусть уходит, — крикнул я ему. — Здесь и так достаточно смертей.

— Да, — ответил Умслопогаас, — пожалуй, ты прав. Лучше, чтобы этот шакал оставался в живых и питался своим позором.

Робертсон, который еще спал в фургоне, проснулся от шума, покинул свое укрытие и с удивлением уставился на эту сцену.

Я завел его в дом и рассказал, как было дело, как двое зулусов сражались с шестерыми каннибалам, которых они убили, а еще про того негодяя, которого застрелила Инес. Эти зулусы славно дрались, их тела были сплошь покрыты ранами, все они были нанесены в грудь и лицо. Зулусы не дрогнули, не повернулись спиной к нападавшим.

Заставив Робертсона прилечь на кровать, я рассмотрел убитого амахаггера. Судя по всему, это были удивительные люди: высокие, худощавые, с тонкими чертами лица. По этим характеристикам и по светлой коже я пришел к выводу, что они принадлежали к семитскому, или арабскому, типу[35]. В их крови вряд ли текла кровь банту. Найденные копья, одно из которых было срезано топором зулуса, были длинные и широкие, не похожие на те, которые используют зулусы, они были сделаны с большим мастерством.

К этому времени солнце уже село, и, несмотря на то что я очень устал, я вошел в дом, чтобы перекусить, приказав Хансу найти еду и приготовить что-нибудь. Пока я ждал, ко мне пришел Робертсон, я предложил ему присоединиться ко мне. Его первым порывом было подойти к буфету и поискать по привычке что-нибудь выпить.

— Ханс приготовит кофе, — предупредил я его.

— Спасибо, — ответил он, — я забыл. Старая привычка, знаете ли.

Здесь я должен заметить, что с того момента я никогда не видел его со спиртным, даже когда я пил свою честно заработанную рюмку. Его победа над проклятым искушением была полной и заслуживающей восхищения, особенно потому, что он сильно страдал от отсутствия ежедневной дозы, пребывая в депрессии, однако все это привело к положительным результатам.

На самом деле капитан полностью изменился. Он стал мрачным, но более решительным. Лишь одна идея владела им — освободить дочь и отомстить за убийство его людей, больше ничто не интересовало его, даже его грехи. Более того, его могучий организм окреп, и он стал настолько силен, что, хотя я был крепок в те дни, он мог легко уложить меня на обе лопатки.

Вернемся назад: я вовлек его в обсуждение планов и с его помощью составил список того, что нам нужно в нашем путешествии, все это занимало его мысли. Затем я отправил его спать, сказав, что разбужу перед рассветом, и добавил еще бромида в третью чашку кофе. После этого я сам свалился в кровать, и, несмотря на зрелище останков людоедского пира и воспоминания о мертвых телах за окном, я спал крепким сном.

Утром меня разбудил капитан, а не я его. Он сказал, что наступает рассвет и нам пора отправляться. Мы спустились к складу, где я с радостью обнаружил, что все разложено в соответствии с моими требованиями.

По дороге Робертсон спросил меня, что стало с останками погибших, я показал ему пепел в одном из костров. Он подошел к нему, преклонил колени, произнес молитву с шотландским акцентом. Без сомнения, это была молитва, которой он научился на коленях своей матери. Затем он взял немного пепла с края погребального костра и бросил его в раскаленные угли, где, как он знал, лежали останки тех, кого он любил. Также он бросил остатки пепла в воздух, хотя я так и не понял, что он хочет таким образом сказать, и никогда об этом не спрашивал. Может быть, это был некий ритуал, указывающий на искупление или месть или на то и другое вместе, а он узнал о нем от местных дикарей, среди которых прожил так долго.

Затем мы направились на склад и с помощью нескольких местных жителей, которые сопровождали нас в охоте на гиппопотамов, отобрали все то, что было нужно, и отправили это к дому.

Когда мы вернулись, я увидел Умслопогааса и его отряд, занятых похоронами двоих соплеменников, согласно церемониям зулусов, в норе, которую они сделали на склоне горы. Я заметил, однако, что они не положили туда их боевых топоров или копий, как обычно. Может, они считали, что они еще могут понадобиться? Вместо них они положили маленькие фигурки из дерева, которые повторяли облик умерших, только расколотые.

Я задержался, чтобы посмотреть похороны, и услышал шамана Гороко, который произнес маленькую речь.

— О, отец и вождь Топора! — воззвал он, обращаясь к Умслопогаасу, который стоял молча и изучал свое оружие, возвышаясь в траве. — О отец, о сын Небес (это был намек на королевскую кровь Умслопогааса, чей секрет был хорошо известен, но никогда не обсуждался вслух в стране зулусов). — О Убийца Булалио, Дятел, который клюет сердца людей, о Король-Убийца, о, завоеватель халакази, предводитель волков, которые убивают, о убийца Факу, о великий, перед которым все маленькие, потому что он должен следовать своей крови и...

Это было начало речи, и я процитировал лишь часть титулов, восхваляющих вождя, потому что остальные просто забыл. Затем говорящий продолжал:

— Мне было сказано, хоть я и не помню ничего, когда дух пребывал во мне некоторое время назад, что это то самое место, где прольется много крови, — и что! Кровь пролилась, и это кровь наших братьев... — И Гороко произнес имена двух мертвых зулусов, а также их предков в течение многих поколений.

Кажется, отец, они умерли хорошо, как ты и хотел, чтобы они умерли, и, без сомнения, они хотели так умереть, оставляя за собой легенду, хотя они могли умереть лучше, убив больше людоедов, и они сделали бы это, если бы не были больны. Они закончили свой жизненный путь. Теперь они ждут нас в подземном мире среди привидений. История рассказана, и скоро дети будут шептать их имена после захода солнца. Они показали нам, как надо умирать, как умирали их отцы.

Шаман Гороко замолчал на мгновение, затем добавил, размахивая руками:

— Мой дух снова приходит ко мне, и я знаю, что наши братья не уйдут не отомщенными. Вождь Топора, великая слава ждет твой топор, и она будет полной. Я сказал.

— Хорошие слова! — сказал Умслопогаас. Затем он отсалютовал погибшим топором и подошел ко мне, чтобы обсудить детали нашего будущего путешествия.

Глава 8. ПОГОНЯ

Получилось так, что раньше ночи мы не могли выйти в путь, потому что нужно было как следует подготовиться. Нам понадобилось собрать много вещей. А также большая предварительная подготовка. Основной груз состоял из оружия. Для того чтобы нести хотя бы необходимый минимум, мы взяли с собой двух ослов и полдюжины волов. Отобрали закаленных животных, не восприимчивых к укусам мухи цеце и прочим «подаркам» этого уголка Африки. Наивно было бы предполагать, что они абсолютно защищены от всех болезней, но я надеялся, что какое-то время животные все-таки продержатся.

В случае, если на нас нападут дикие звери, мы взяли с собой десять человек из Стратмура, которые сопровождали нас в охоте на гиппопотамов, чтобы, если потребуется, использовать их в качестве носильщиков. Нельзя сказать, что эти люди, по крайней мере большинство, поскольку в их венах текла кровь белого человека, очень жаждали быть добровольцами в таком опасном деле. По правде говоря, если бы у них был выбор, они бы отказались от этого путешествия.

Но выбора не было. Хозяин, мистер Робертсон, приказал им идти, а свирепая внешность зулусов убедила их, что если они откажутся, то шансов остаться в живых у них просто не будет... Кроме того, некоторые из них потеряли жен и детей, и это была реальная возможность отомстить. Наконец, все кое-как умели стрелять, у них имелись хорошие ружья, более того, позволю себе предположить, что они верили в мое лидерство и удачный исход операции. Поэтому они заранее настроились на поход и подготовились к путешествию.

Затем были сделаны все необходимые приготовления по охране фермы и складов во время нашего отсутствия. Все это хозяйство, вместе с моим фургоном и быками было оставлено на попечение Томасо, да-да, побитого и сброшенного с пьедестала Томасо, поскольку никому другому доверять было нельзя. Когда он услышал об этом, то вздохнул с явным облегчением, мне казалось, что он ужасно боится, что ему тоже придется принимать участие в охоте на каннибалов. Кроме того, в его голове могла затаиться мысль о том, что мы не вернемся и он может стать хозяином бизнеса и ценной собственности. Однако он поклялся разными святыми, поскольку номинально Томасо был католиком, что он будет смотреть за всем так, как будто это его собственность (что, по его мнению, все же могло статься).

— Слушай меня, жирная свинья, — сказал Умслопогаас, а Ханс с чувством долга переводил, чтобы не было ошибок, — если я вернусь, а я вернусь, потому что путешествую с человеком, имеющим Великий талисман, и найду хотя бы одно животное из стада белого хозяина Макумазана, Хранящего Ночь, пропавшим или исчезнет хотя бы одна вещь из его фургона, или поля твоего хозяина не будут удобряться, а его вещи окажутся испорчены, я клянусь своим топором, что разрублю тебя на куски, даже если для этого мне придется искать тебя в тех местах, где садится и встает солнце. Ты все хорошо понял, предатель женщин и детей, который, чтобы спасти себя, бежал быстрей козла?

Томасо ответил, что понял хорошо и что Небеса помогут ему, все будет в целости и сохранности. Я уверен, что его храброе сердце обещало великие дары святым, если они устроят все так, чтобы Умслопогаас и его великий топор не вернулись, а амахаггеры сделали свое дело. Однако, поскольку я не доверял Томасо, я оставил своего погонщика-воорлупера охранять то, что принадлежало мне лично.

В конце концов мы двинулись в путь, провожаемые горячими молитвами Томасо и тех, за чьих родственников мы должны были отомстить.

Мы представляли собой забавную и пеструю процессию. Первым шел Ханс, потому что его копье было самым неудобным для метания во всей Африке. С ним шли Умслопогаас и три его зулуса во избежание различных неожиданных сюрпризов. Далее следовали капитан Робертсон, который хотел идти один и которого лучше было меньше тревожить во время похода. Затем шел я, а за мной люди из Стратмура с животными. Нашу кавалькаду замыкали остальные зулусы под командованием Гороко. Эти шли последними на тот случай, если кто-нибудь из полукровок решит убежать, потому что такое было вполне возможно, так как они могли струсить.

Менее чем через час следы привели нас к зарослям кустарника, где, как я боялся, могли начаться неприятности, поскольку, если каннибалы хоть что-то соображали, у них было преимущество — они могли спрятать свои копья. Однако этого не случилось, и любой ребенок мог прочитать их следы и последовать за их маршрутом. Еще до наступления ночи мы подошли к их первому привалу, где они разожгли костер и съели одну козу из стада, которое шло вместе с ними, хотя они оставили другой скот. Возможно, они сделали это, потому что козы более послушны в дороге.

Ханс, изучив следы, показал нам, как все размещались на бивуаке, где было кресло, в котором сидела Инес, как его поставили на землю, где она и Дженни могли погулять, чтобы размять затекшие руки и ноги, и остатки кофе, который, очевидно, приготовила Дженни в какой-то кастрюле, и так далее.

Он даже рассказал нам, сколько всего было амахаггеров — сорок один человек, включая того, кого ранила Инес. Его копье он отличил от другого по случайным каплям крови и по тому, что он шел, едва ступая на правую ногу, без сомнения, он боялся тревожить рану.

Мы вынуждены были остаться на месте чужого привала до рассвета, потому что в темноте невозможно было различить следы. Это давало каннибалам огромное преимущество перед нами.

Следующие два дня были повторением первого, но на четвертый мы наконец вышли к болотистой местности, которая окаймляла широкую реку. Здесь наша задача выслеживания была еще проще, поскольку амахаггеры пошли по одной из тропинок, проделанной жителями холмов, хотя, были ли они искусственные или природного происхождения, я не знаю. Иногда аборигены еще жили на плавучих островах.

На второй день мы увидели в тростнике печальный знак. Слева стояли деревни, хотя неизвестно, можно ли было назвать их деревнями, поскольку там было всего четыре-пять хижин, в которых жили от силы двадцать человек. Мы зашли туда, чтобы получить информацию, и споткнулись о тело старого человека, которое лежало на тропинке. Через несколько ярдов мы нашли золу от большого костра, а нем останки, такие же, какие мы видели в Стратмуре. То был очередной пир каннибалов. Все бедняцкие хижины были пусты, но, как и Стратмур, не сожжены.

Мы уже собирались было совсем уходить, когда чуткие уши Ханса услышали стоны. Мы пошли на звук и в зарослях тростника у подножия холма нашли старую женщину с кровоточащей раной от копья над тощим бедром. Копье повредило некоторые органы, но рана не была смертельной. Один из людей Робертсона, который понимал язык болотных жителей, заговорил с ней. Она попросила воды. Воду принесли. Женщина жадно выпила ее и затем начала отвечать на наши вопросы.

Она рассказала, что амахаггеры атаковали деревню и убили всех, кто не смог убежать. Они съели молодую женщину и троих детей, поджарив их на костре. Старуха была ранена копьем и уползла в заросли, где мы ее и нашли. Никто из людоедов не последовал за ней, посчитав ее несъедобной.

По моему указанию мужчина спросил ее, знает ли она что-то об этих амахаггерах. Она отвечала, что ее прадеды знали, а она ничего не слышала с тех пор, как была ребенком, а было это семьдесят лет назад. Эти жестокие люди жили к северу от Великой реки, остатки племени, которое когда-то управляло миром.

Ее предки говорили, что эти люди не всегда были каннибалами, а стали ими из-за недостатка пищи и постепенно вошли во вкус. Именно поэтому они совершают набеги на чужие селения, поскольку их правитель запрещает им есть друг друга. Они не разводят скота, хотя у них его достаточно, но иногда едят коз и свиней, потому что по вкусу они напоминают людей.

По мнению этой женщины, это жестокие люди, обладающие способностями к магии.

Все это старуха проговорила очень быстро после того, как выпила воду, может быть, потому, что ее боль утихла. Однако ее информация была уж очень старая, памятуя ее возраст, она ничего не знала о сегодняшней истории амахаггеров и уж тем более о судьбе Инес. Все, что она смогла сказать, это то, что каннибалы напали на ее деревню на рассвете и она убежала из дома, когда ее ранили копьем.

Пока мы с Робертсоном думали, что делать с бедной женщиной, поскольку жестоко было оставить ее одну умирать, она сама разрешила вопрос, угаснув на наших глазах. Произнеся некое имя, известное ей со времен юности, три или четыре раза, она неожиданно села и, казалось, уснула. Мы поняли, что она умерла. Мы оставили ее и отправились дальше.

На следующий день мы вышли к границе Великой реки. Через милю от нас лежало спокойное пространство воды — в это время года уровень ее был низкий. Увидев слева достаточно большую деревню, мы подошли туда и убедились в том, что к ней каннибалы не приближались. Может быть, потому, что она была достаточно укрепленная, но за три ночи до этого каноэ ее жителей были украдены. На них каннибалы пересекли реку.

Поскольку жители этой деревни торговали с Робертсоном в Стратмуре, мы без труда уговорили их дать нам другие каноэ. В них мы и переправились через Замбези. Эти каноэ были достаточно крепкими и вместительными, чтобы взять с собой ослов, которые были терпеливыми созданиями и стояли смирно, но скот мы не могли взять с собой, боясь, что каноэ перевернется. Итак, мы убили двух животных и взяли их с собой уже в качестве запасов пищи. Три оставшихся быка сами пустились вплавь, мы лишь привязали их к каноэ веревками, которые обмотали вокруг рогов. В результате двое быков утонули, а один, самый выносливый, перебрался на другой берег.

Затем мы снова попали в заросли тростника, в которых, обойдя их вокруг, Ханс снова обнаружил следы амахаггеров. То, что это их следы, подтвердила находка среди колючек кусочка от одежды, в котором мы опознали часть платья-накидки Инес. Сначала мы думали, что острый шип случайно ободрал ее платье, но потом сообразили, что это было сделано намеренно. Возможно, Дженни давала нам сведения об их передвижении. Мы пришли к такому выводу, потому что через определенные промежутки мы находили такие же обрывки материи.

Невозможно перечислить подробности этой длинной и утомительной погони, которая продолжалась около трех недель. Снова и снова мы теряли след и находили его лишь путем долгих и утомительных поисков, которые занимали много времени. Пройдя сквозь заросли тростника и переправившись через болота, мы вышли к каменистому плоскогорью, где следов практически не было видно. Мы вновь обнаружили их следы лишь по валявшемуся телу каннибала, которого когда-то ранила Инес. Очевидно, он скончался от раны, оказавшейся смертельной. По разложившимся останкам тела мы определили, что налетчики находятся в двух днях пути от нас.

Снова двигаясь за ними, уже по мягкой земле, где оставались следы ног—их заметил острый взгляд Ханса, — мы пошли вдоль огромных аллей, где росли редкие деревья. Эти аллеи были отделены одна от другой участками бесплодной земли. Здесь у нас опять возникли серьезные проблемы с обнаружением следов, но дважды нас выручали все те же обрывки одежды Инес.

В конце концов мы потеряли всяческие следы, ничего нельзя было найти! Остановившись в полном неведении, не зная, куда идти дальше, мы даже не знали, как лучше пересечь густые заросли. Как же нам найти маленькую группу людей на этом необъятном пространстве? Ханс, от природы хороший следопыт, только качал головой, и даже молчаливый и решительный Робертсон был обескуражен.

— Я боюсь, что моей девочки уже нет в живых, — произнес он печально и снова впал в задумчивость, как это случалось с ним все чаще в последнее время.

— Никогда не говори о смерти! Терпение и труд все перетрут! — ответил я бодро словами адмирала Нельсона, который тоже знал, что значит идти по следу врага, когда нет никаких следов, хотя его стихией было море.

Я поднялся на вершину холма, где мы разбили лагерь, чтобы все обдумать. Мы оказались в отчаянном положении, все наши животные были мертвы, даже второй осел, который был самым крепким из всех, пал этой ночью и был съеден, поскольку еды было мало. Люди Стратмура, которые теперь должны были нести поклажу, устали и, по правде сказать, могли удрать, хотя бежать тут было некуда. Даже зулусы впали в уныние и ворчали, что перешли Великую реку и ушли из дома, чтобы сражаться, а не бегать по дикой местности и голодать. Умслопогаас не жаловался, он помнил прорицание Гороко, что его ждет великая битва, в которой он завоюет громкую известность.

Ханс, однако, как ни странно, сохранял присутствие духа и был даже весел по причине, которую он много раз повторял: Великий талисман с нами, и поэтому хоть и случаются неприятности, но в итоге все будет хорошо. Впрочем, этот аргумент меня совсем не убеждал...

Однажды вечером в полном одиночестве я стоял посреди зарослей и пытался понять, куда идти дальше. На много миль вокруг были одни и те же деревья и голые холмы. Тут я подумал о карте, которую Зикали нарисовал мне на золе. Я четко вспомнил, что там были эти заросли и холмы, вдалеке лежало огромное болото, а еще дальше — гора. Казалось, что мы на правильном пути к дому Белой Королевы, если она вообще существовала. Либо мы просто прошли через страну, похожую на ту, которую он нарисовал.

К тому времени я уже не забивал себе голову вопросами о Белой Королеве. Я думал о бедной Инес. То, что она была жива несколько дней назад, мы знали по кусочкам ее платья. Но где она сейчас? Следы похитителей были потеряны на каменистой почве и смыты дождями. Тут даже Ханс почувствовал себя побежденным.

Я беспомощно глазел вокруг себя и стоял так до тех пор, пока луч солнца не отразился в грозовом облаке, а потом не упал на белый клочок земли недалеко от холмов. Оказалось, что белый известняк случайно обнажился в этом месте. Этот обломок мог быть проводником тем, кто путешествует через море кустарника. Какое-то внутреннее чувство заставило меня отправиться в том направлении, разум подсказывал, что нам, совершенно точно, надо двигаться именно на восток. Без сомнения, то был результат растерянности и умственного перенапряжения. И я не стал сопротивляться душевным порывам.

Итак, на следующее утро на рассвете я повернул отряд, и отныне наш путь лежал к белым известнякам. Впервые за время нашего путешествия я нарушил прямой маршрут следования.

Капитан Робертсон, чье настроение не улучшилось от длительной и пугающей тревоги и вдобавок непривычного воздержания от алкоголя, спросил меня почти грубо, на каком основании я изменил курс.

— Знаете, капитан, если бы мы были в море и вы бы сделали нечто подобное, я не задавал бы вопросов, а если бы и задал, то не ожидал бы от вас ответа. По нашему взаимному согласию командую здесь я, поэтому могу представить те же аргументы.

— Хорошо, — ответил тот. — Полагаю, что вы обдумали свой план, если таковой может вообще существовать в этой богом забытой стране. В любом случае дисциплина есть дисциплина. Итак, идите вперед и не думайте о моих сомнениях.

Другие спутники приняли мое решение без комментариев, большинство из них были настолько уставшие, что их уже не волновало то, каким путем мы пойдем. Кроме того, они всецело мне доверяли.

— Без сомнения, у бааса есть на все свои причины, — сказал Ханс нерешительно, — хотя следы, которые мы видели в последний раз, ведут прямо к восходящему солнцу, а поскольку местность осталась прежней, я не понимаю, почему эти людоеды должны вернуться.

— Да, — ответил я, — у меня есть свои причины. — Хотя в действительности их не было, а оставалось одно ощущение правильности пути.

Ханс внимательно посмотрел на меня блеклыми глазами, как будто ждал объяснений, но я смотрел на него снисходительно и не удостоил ответом.

— У бааса есть свои причины, — продолжал Ханс, — для того, чтобы вести нас по тому пути, который я считаю неправильным, и искать следы людоедов. Эти причины настолько глубоко в его голове, что бедный Ханс не может найти им объяснения. Возможно, причина в том, что он носит Великий талисман. Парни из Стратмура говорят, что не пойдут дальше и хотят умереть здесь. Умслопогаас отправился к ним со своим топором сказать, что готов осуществить их желание. Смотри-ка, он убедил их, они быстро возвращаются и снова хотят жить дальше.

Итак, мы пошли к обломкам белого камня, которых никто, кроме меня, не видел и о котором я никому ничего не сказал. На следующий день мы достигли этого места, чтобы обнаружить, как я и ожидал, обнаженный известняк.

К тому времени нам пришлось совсем тяжело, потому что практически никакой пищи не осталось. Боевой дух нашей компании подняться от этого никак не мог. С нагромождения известняка можно было увидеть широкий проход, с которого были видны такие же проходы вокруг и ничего более.

Капитан Робертсон сидел с каменным лицом на некотором расстоянии от нас и что-то бормотал себе в бороду, что уже вошло у него в привычку. Умслопогаас наклонил свой топор и жаловался Небесам, наверное, люди Стратмура стояли у него перед глазами. Зулусы сидели на корточках, посматривая с недоверием на окружающих, которые завели их в эти дебри, столь не похожие на привычные краали с быками. Гороко, знахарь, советовался со своим духом, бросая кости и загадывая, сможем ли мы убить какую-нибудь дичь, чтобы пообедать хотя бы завтра. Дух был в этом не уверен. Короче говоря, наступил полный мрак, а Вселенная и небо выглядели так, словно вот-вот пойдет дождь.

Ханс начал язвить. Подползая ко мне в своей самой невыносимой манере, как собака, которая собирается что-то стащить и прикрывает воровское намерение лживой привязанностью, он указал мне одно за другим недостатки нашего положения. Он убеждал меня последовать его совету, так как, если даже мы не найдем людоедов и Печальные Глаза, наше положение изменится все же к лучшему. Он уверен, что путь, который он предложил, приведет нас в долину, полную дичи, поскольку он видел следы животных.

— Почему же ты не сказал об этом раньше? — спросил я.

Ханс посасывал свою пустую трубку и таким образом давал мне понять, что неплохо бы дать ему табаку. Так собака лает под столом, требуя еды. Он отвечал мне, что не его дело давать советы тому, кто, как великий Макумазан, Хранящий Ночь, знает все. Но, кажется, удача сыграла с ним злую шутку. Можно стерпеть любые лишения (тут он втянул воздух из пустой трубки особенно громко и выразительно посмотрел на меня), если только есть шанс встретиться с этими людоедами и освободить Леди Печальные Глаза, чье лицо преследует его во сне. Однако он убежден, что, следуя моему новому курсу, мы окончательно потеряем их след, и, возможно, враги теперь в трех днях пути от нас совсем в другом направлении. Однако баас сказал, что у него есть свои причины для выбора данного маршрута, и этого, конечно, достаточно для Ханса, только если хозяин снизойдет до него и удовлетворит его любопытство и расскажет, что это за причины...

В тот момент я признался себе, что, как бы я ни был привязан к Хансу, мне очень хочется убить его.

Я пытался сохранить спокойствие, но чувствовал, что у меня это не получается. Затем я оглянулся, как будто советовался с Небесами, втайне надеясь, что небеса ответят на мой вопрос. И они ответили за меня.

— Вот моя причина, Ханс, — сказал я самым ледяным голосом, на который только был способен, и указал на тонкую линию дыма, поднимающуюся в небе на другой стороне долины. — Понимаешь, Ханс, — продолжал я, — эти каннибалы забыли об осторожности и зажгли костер, чего они не делали уже давно. Возможно, ты захочешь узнать, почему это случилось. Я отвечу тебе. Это случилось потому, что несколько дней назад я намеренно потерял их след, по которому, как они думали, мы идем за ними, и зажгли костры, чтобы озадачить их. Теперь, надеясь на то, что они обманули нас, они потеряли осторожность и нечаянно указали нам, где находятся. Вот моя причина, Ханс, выбора нового пути.

Он выслушал меня и, хотя и не поверил тому, что я специально потерял след, уставился на меня так, что его маленькие глазки готовы были выскочить из орбит. Но даже в своем обожании он думал о том, как оправдать свой промах.

— Как прекрасно, что существует Великий талисман и он может давать советы баасу, — сказал он. — Без сомнения, Великий талисман прав и людоеды разбили лагерь именно в том месте, именно в том, а не в каком-нибудь другом, на сто миль вокруг.

«Пропади пропадом этот талисман!» — проговорил я про себя, а вслух сказал:

— Будь так добр, Ханс, пойди к Умслопогаасу. Скажи ему, что Макумазан, или Великий талисман, предлагает идти сразу же и атаковать лагерь амахаггеров. Вот, возьми табаку.

— Да, баас, — ответил Ханс смиренно, набивая трубку моим табаком, и уполз, как червяк.

А я пошел переговорить с Робертсоном.

В результате через час мы уже двигались через долину по направлению к тому месту, где я видел полоску дыма, которая поднималась в сумраке неба.

Около полуночи мы оказались по соседству с лагерем бандитов. Нельзя было сказать, как близко мы находимся от них, поскольку луны не было видно, а дым от костра скрывался в темноте. Но вот вопрос: что делать дальше?

В ночной атаке для нас были неоспоримые преимущества, равно как и в том, что мы нашли врага, поскольку на рассвете людоеды могли снова отправиться в путь. Кроме того, мы вряд ли были в состоянии встретиться с противником лицом к лицу и сражаться с ним при свете дня. Дело в том, что европейцев было всего двое плюс Ханс, еще Умслопогаас и его зулусы, которые были хорошими бойцами, а жители Стратмура были деморализованы, им нельзя было доверять, они могли просто струсить и сбежать. Мы устали и проголодались, никто из нас не был готов к бою. Таким образом, у нас оставался лишь один шанс — неожиданность. Но сначала мы должны были обнаружить тех, для кого предназначался этот сюрприз.

В конце концов после поспешного совещания мы договорились, что мы с Хансом должны идти вперед и выявить стоянку амахаггеров. Робертсон тоже захотел пойти с нами, но я уговорил его остаться и присмотреть за своими людьми. Если же он уйдет, они могут использовать любую возможность, чтобы испариться в темноте, особенно сознавая, какой опасный бой нам предстоит. Кроме того, если что-то случится со мной, должен остаться хоть один белый человек, чтобы возглавить отряд. Умслопогаас тоже вызвался пойти добровольцем, но, зная его характер, я отклонил его помощь. По правде говоря, я был почти уверен в том, что, если мы наткнемся на людоедов, он непременно первым нападет на них и найдет прекрасный, но напрасный и никому не нужный конец своей жизни после того, как убьет множество дикарей, чье исчезновение или бегство абсолютно не отвечало нашей цели, а именно — освобождению Инес.

Итак, мы пошли с Хансом на разведку. Мне совсем не нравилось то, что происходит. Наверное, у меня с детства таился первобытный ужас перед темнотой. Он жил в сердцах наших далеких предков много поколений назад и до сих пор остается в крови большинства из нас. Даже если я и носил имя Хранящий Ночь, я все равно предпочитал встретиться со злом при свете дня, но, по правде говоря, я предпочел бы избежать его в любое время суток.

Я всем сердцем желал, чтобы людоеды оказались на другой стороне Африки или на небесах, а я был бы совершенно равнодушным к девушке по имени Инес Робертсон и сидел, покуривая трубку мира, на веранде своего дома в Дурбане. Я думаю, что Ханс угадал мое состояние, поскольку предложил пойти одному, добавив со своей обычной неприкрытой прямотой, что он совершенно уверен в том, что обойдется без меня, поскольку белые люди всегда производят много шума.

— Да, — ответил я, решив достойно ответить ему, — я не сомневаюсь, что в первом же кустарнике ты завалишься спать до рассвета, а потом вернешься и скажешь, что не нашел амахаггеров.

Ханс хихикнул, оценив шутку по достоинству, и мы двинулись вперед, поскольку были квиты.

Глава 9. БОЛОТО

Нашим делом была только разведка, поэтому ни Ханс, ни я не взяли с собой ружей. Кроме того, человек склонен применить оружие, если оно есть у него в руках, а я не хотел искушать себя в какой-либо острый момент. И хотя револьвер всегда был со мной на случай крайней необходимости, другим моим оружием был зулусский топор, который когда-то принадлежал одному из тех двух, которые погибли, защищая Инес на веранде Стратмура. У Ханса имелся только его длинный нож. Вооруженные или, вернее сказать, невооруженные таким образом, мы пошли прямо по следам к тому месту, где мы видели полоску дыма несколько часов назад.

Около четверти мили мы прошли, ничего не увидев и не услышав. В этом мраке было трудно что-либо разглядеть, поскольку путь нам освещали только звезды. Я даже хотел предложить Хансу отменить наше предприятие и дождаться дневного света, когда он еле заметно толкнул меня локтем и прошептал:

— Посмотри, баас, направо, между двумя кустами.

Я послушал его совета и проследовал взглядом за линией света, которая тянулась на расстоянии около двухсот ярдов еле заметной линией, такой слабой, что только Ханс мог заметить ее. В действительности это могло быть обычное свечение, которое поднималось от кучки грибов или даже от гниющего животного.

— Дым от огня, который мы видели, стал пеплом, — снова прошептал Ханс. — Я думаю, что они уже ушли, но давай посмотрим.

Мы очень осторожно подкрались, чтобы не вызвать ни малейшего шума, так осторожно, что почти полчаса преодолевали двести ярдов.

В конце концов мы оказались в сорока ярдах от потухшего костра и, боясь идти дальше, остановились — легли — позади зарослей, чтобы разузнать, что и как. Ханс вертел головой и принюхивался, затем зашептал мне в ухо, но так тихо, что я едва мог расслышать его:

— Все в порядке, баас. Амахаггеры здесь, я чувствую их.

Я тоже не исключал такой возможности, но, хотя ветер дул со стороны костра, мой достаточно острый нюх не ощущал ничего. Я решил подождать и осмотреться. Ханс, который посчитал нашу миссию выполненной, знаками показал, что можно уходить.

Мы пролежали так несколько минут, пока смолистая ветка резинового дерева, которая, казалось, должна была прогореть и превратиться в пепел, вдруг не вспыхнула с новой силой. В свете огня мы увидели, что амахаггеры спят вокруг костра, завернутые в свои одеяла.

Мы увидели кое-что еще, гораздо ближе к нам, примерно в десяти ярдах от нас. Это было нечто вроде маленькой палатки, сделанной из таких же одеял. Без сомнения, в ней спала Инес. Мы поняли это, потому что рядом со входом спала не кто иная, как Дженни. Ее лицо было повернуто к нам, и мы узнали служанку, когда вспыхнул огонь. Еще мы заметили, что между нами и палаткой спали два каннибала, очевидно, охранники. Конечно, они должны были бодрствовать, но усталость одолела их, и они дремали, сидя на земле, склонив головы на колени.

Мне внезапно пришла идея. Если мы убьем этих двоих, не разбудив остальных, возможно, освободим Инес. Я быстро взвесил все за и против такой попытки. В случае удачи мы могли бы достичь цели нашей погони без дальнейших проблем и, что очень вероятно, такого шанса нам больше могло не выпасть. Если мы вернемся, чтобы напасть позже, то возможно, что эти амахаггеры или один из них могут услышать звуки, которые производят большое количество людей, и удрать под прикрытием темноты. Чтобы не потерять Инес, они могут убить ее. А если они останутся и будут сражаться, она может погибнуть в этой схватке. У нас есть лишь десяток боеспособных воинов, поскольку на жителей Стратмура положиться нельзя. Каннибалы могут защищаться до последнего и перебить нас, поскольку их в два или три раза больше.

Таковы были доводы за и против. Все складывалось в пользу нападения, хотя дело было невероятно рискованное. Двое охранников или лежащие у костра могли проснуться в любой момент, ведь эти людоеды, как собаки, спят одним глазом, особенно когда знают, что их преследуют. Да и мы сами можем нашуметь, и они поднимут такой крик перед тем, как замолчать навсегда, что и мы, и Инес можем дорого заплатить за попытку побега.

Все это вихрем пронеслось у меня в мозгу. Минуту или около того я обдумывал проблему настолько серьезно, что чуть было не лишился рассудка от напряжения, но в конце концов пришел к выводу, что опасность огромна. Было бы лучше, несмотря на все преимущества этого плана, вернуться обратно и позвать остальных.

И это была одна из множества моих ошибок, которые я совершил в жизни. Большинство из нас чаще поступают необдуманно. Иногда я наивно считаю, что, несмотря на репутацию осторожного и предусмотрительного человека, я не всегда делаю все по-умному. И в самом деле, когда я оглядываюсь на свое прошлое, то вижу вовсе не цветы мудрости, которые украшают этот путь, а огромные уродливые деревья ошибок, затеняющие его!

Я забыл свои прошлые эксперименты, в которых принимал участие Ханс. Моя природная склонность двигаться на ощупь приняла форму отрицания любого суждения, кроме моего собственного. И хотя я составил определенное мнение по поводу того, что надо сделать, все за и против казались настолько уравновешенными, что я решил все же посоветоваться с Хансом и принять его вердикт. Это было всего лишь формой игры, как игра в мяч, хотя Ханс и был умным и находчивым человеком, да еще и опытным. Значит, я играл собственную роль, выжидая, что нельзя делать в игре со смертью. Промедление здесь смертельно. Однако я это сделал — и не в первый раз, к моему собственному огорчению...

Самым тихим шепотом я изложил Хансу свои опасения, спрашивая его совета: уйти или остаться. Он подумал немного, затем ответил мне голосом, которым обычно изображал полет ночного жука:

— Эти люди крепко спят, я знаю это по их дыханию. А у господина — Великий талисман. Поэтому я говорю: убей их и освободи Печальные Глаза.

Я понял, что судьба, к которой я обращался, против меня и я должен принять ее решение. С бьющимся сердцем — потому что мне не нравилось это дело — я подождал некоторое время, что позволило Хансу изложить свою точку зрения, которая была прямо противоположной той, что я ожидал от него. Конечно, здесь повлияли его предрассудки относительно Великого талисмана, но я был убежден, что это не все.

Потом я еще раз изложил ему оба своих аргумента. Первый из них гласил, что, если он хочет, можно положить конец этой бесконечной невыносимой охоте, которая вымотала нас, не важно, чем бы она ни закончилась. Вторым, более сильным аргументом было то, что при таком нападении он не сможет применить свои знаменитые бойцовские качества, потому что в его полудикой природе мозги леопарда и змеи перемешались с человеческими мозгами. Ведь хоть он и помнит о своей принадлежности к цивилизации, все-таки остается дикарем, чьи предки много поколений сохраняли себе жизнь именно такими коварными нападениями и уловками.

Кости были брошены, таким же тихим шепотом мы обсудили, как будем поступать дальше. Это заняло немного времени.

Мы должны подкрасться к охране Инес, и каждый из нас должен убить того, кто будет напротив, я — топором, а Ханс — ножом, помня, что это нужно сделать одним ударом, чтобы они не проснулись, не нашумели и не убили нас. Потом мы забираем Инес из ее укрытия в том виде, как она там находится, и убегаем с ней в темноту, которая должна скрыть нас, пока мы не окажемся в лагере.

Однако наша уверенность в том, что дело просто, как скорлупа ореха, основывалась на зыбкой платформе. Убить охранников было действительно просто. Но начнем с того, что скорлупа обычно раскалывается неправильно и по крайней мере один орех остается в скорлупе. Мы забыли о Дженни, и именно она была таким неправильным орехом.

Я не знаю, как мы могли забыть про нее. Ошибка была непростительная еще и потому, что Ханс даже часто указывал на ее глупость, а она лежала здесь, перед нашими глазами. Я думаю, что наши умственные способности были настолько настроены на убийство охранников и спасение трогательной и беззащитной Инес, что в наших мозгах не осталось места для стойкой и деловой Дженни. В любом случае она оказалась тем орехом, который, назло всем, не выскочил из скорлупы.

Часто в своей жизни я чувствовал страх не за тех, кто оказался в опасности в сложных обстоятельствах по собственной воле, как поступают лишь глупцы, а за тех, кто, наоборот, вынужден страдать под давлением обстоятельств (вроде гидравлического пресса, которому никто не может противиться) и кто минует все испытания, используя скрытые резервы своей нервной системы. Я называю это силой духа, которая живет в нас и вдохновляет наши слабые тела.

Я вряд ли был когда-нибудь испуган больше, чем в тот момент. Я откинулся назад и заметил, что Ханс уже ползет по траве, как толстая желтая змея, с огромным ножом в правой руке. Он был уже на фут впереди меня. Я встряхнулся, сбросив оцепенение, и, почувствовав прилив энергии, как после преодоления препятствия, быстро поравнялся с ним. Затем мы стали двигаться так медленно, что любая змея могла бы нас обогнать. Дюйм за дюймом мы продвигались вперед, останавливаясь после каждого порывистого движения. Однажды нам пришлось замереть надолго, потому что нам показалось, что каннибал с левой стороны просыпается — он открыл рот и зевнул. Даже если он и проснулся, то он изменил свое решение и перевернулся на другой бок, продолжив храпеть еще более громко, чем до этого.

Через минуту или около того человек с правой стороны, то есть мой человек, тоже зашевелился, и я подумал, он что-то услышал. Очевидно, он был просто потревожен кошмарами или предвидением своего конца, потому что, взмахнув рукой и что-то пробормотав страшным голосом, он, бедняга, снова провалился в сон.

В конце концов мы подобрались совсем близко к ним, но помедлили, потому что не могли точно понять, куда надо бить, и знали, что единственный удар должен быть последним и смертельным. Небо покрылось тучами, и стало совсем темно, а мы должны были подождать, пока они рассеются. Это было долгое ожидание. Или нам так казалось.

Наконец небо прояснилось, и в смутном очертании я увидел голову моего амахаггера, склоненную в глубоком сне. Мое сердце билось так, как бьется сердце от любви или на войне. Я скользнул по траве по условному сигналу. Затем, поднявшись на колени, я поднял зулусский топор и ударил со всей силой.

Удар был сильным и точным. Сам Умслопогаас не мог бы ударить лучше. Жертва передо мной не издала ни единого звука и не сделала ни одного движения, только мягко упала на бок. Тело лежало так, как будто никогда не было живым.

Кажется, и Ханс проделал все хорошо, поскольку другой человек резко вытянул свои длинные ноги, которые ударили меня по коленям. Он тоже замолк навеки. Короче говоря, они оба были мертвы и не могли рассказать ни одной истории про Страшный суд.

Вытащив топор, который выпал из моей руки, я прополз вперед и приоткрыл похожие на занавески коврики или одеяла, я не знаю, что это было, в общем, то, что накрывало Инес. Я услышал ее шевеление. Движение разбудило ее, поскольку пленницы спали очень чутко.

— Не шуми, Инес, — прошептал я, — это я, мистер Квотермейн, пришел освободить тебя. Выскользни из укрытия и следуй за мной, ты поняла?

— Да, конечно, — прошептала она и начала подниматься.

В этот момент кровь снова застыла у меня в жилах, я помню это, как сейчас, хотя прошло много лет.

Звук раздался со стороны Дженни, которая, внезапно проснувшись, вскочила с земли. Ханс стоял над ней с ножом, как сам желтый дьявол. Она решила, что он пришел убить ее.

Потеряв самообладание, она завопила, поскольку у нее были хорошие легкие, — и тут началось нечто невообразимое!

Внезапно все спавшие вскочили на ноги и побежали в направлении криков Дженни. Освободить Инес в такой ситуации было невозможно, я мог только быстро прошептать:

— Притворись, что ты спишь и ничего не знаешь. Мы придем за тобой. Твой отец с нами.

Я снова нырнул в заросли, Ханс последовал за мной.

Через пару минут, когда мы были рядом с лагерем, Ханс обратился ко мне:

— Великий талисман действует, баас, правда, не очень хорошо, хотя что он может сделать против женской глупости?

— Это была наша собственная глупость, — ответил я, — мы сами должны себя винить. Мы должны были предвидеть, что эта дуреха будет кричать, и принять меры предосторожности.

— Да, баас, мы должны были ее тоже убить, поскольку больше ничто не могло заставить ее замолчать, — весело ответил Ханс. — И теперь мы должны платить за наши ошибки, потому что охота началась.

В этот момент мы наткнулись на Робертсона и Умслопогааса, которые, как и все вокруг, слышали вопль Дженни и бросились нам навстречу, а мы вкратце рассказали обо всем случившемся. Когда Робертсон понял, насколько близко мы были к спасению его дочери, он зарыдал, но Умслопогаас только сказал:

— Итак, людоедов осталось на два человека меньше. Один раз мудрость подвела тебя, Макумазан. Когда вы нашли лагерь, вам надо было вернуться, чтобы мы напали вместе. Если бы мы так сделали до рассвета, ни один из них не ушел бы.

— Да, — ответил я, — я думаю, что моя мудрость подвела меня, если она вообще у меня есть. Но пойдем, может, мы еще успеем догнать их.

Мы пошли, Ханс показывал дорогу. Но, когда мы добрались до места, было слишком поздно, ни амахаггеров, ни Инес, ни Дженни не было, остались лишь мертвые тела, дело наших рук. В темноте погоня была невозможна. Мы вернулись в лагерь, чтобы отдохнуть и дождаться рассвета перед тем, как снова пойти по их следам, однако столкнулись с новыми проблемами. Все полукровки, которых мы посчитали бесполезными в бою, воспользовались нашим отсутствием и удрали. Они пошли обратно по нашим следам и исчезли в зарослях кустарника. Что стало с ними, я не знаю, поскольку мы никогда больше их не видели, но, по-моему, они погибли, поскольку никто из них не добрался до Стратмура.

Однако, к счастью для нас, они убегали в такой спешке, что оставили весь груз и даже те ружья, которые несли. Очевидно, вопль Дженни был последней каплей, переполнившей чашу терпения поселян. Без сомнения, они решили, что это прозвучал сигнал нападения каннибалов.

Поскольку говорить или делать было нечего и погоня за ними была бесполезна, мы решили как следует подготовиться к дальнейшему преследованию разбойников. Задача была простой. Из всего груза мы выбрали то, что было особенно нужно, и то, что мы могли нести сами, остальное же спрятали под грудой камней на случай, если снова окажемся в этом месте.

Ружья, которые бросили беглецы, мы распределили между зулусами, у которых не было огнестрельного оружия, хотя оружие в их руках заставляло меня беспокоиться. Перспектива ввязаться в битву с дикими обладателями топоров, слепо палящими из ружей во все стороны, была для меня не очень приятной, но, к счастью, когда пришла пора, они выкинули огнестрельное оружие и вернулись к тому, к чему привыкли.

Теперь это все кажется, скорее описанием несчастья, катастрофы или, во всяком случае, провала. Даже не верится, что результат в итоге все-таки оказался благоприятным, поскольку я всегда думал, что такие события предначертаны высшими силами специально для того, чтобы провести нас через то, о чем мы не знаем, что до поры скрыто от нас во мраке. Это звучит как мистика, но я уже говорил, что являюсь фаталистом.

На первый взгляд эпизод с Инес может показаться неумеренной игрой моего воображения, цель которого — описание того, как я встретил замечательную женщину и находился в ее компании. Это не совсем так хотя бы потому, что это вовсе не было приключением для самой Инес и история эта оказалась лишь составной частью судьбы, предначертанной мне свыше. Это стало очевидно для меня очень не скоро.

Начиная с той ночи, когда у нас с Хансом не получилось спасти Инес, проблем в поиске каннибалов не было — они с того времени не удалялись от нас больше чем на несколько часов хода и не скрывали следов. Они шли так быстро, что мы, нагруженные и усталые, не могли догнать их.

Первые три дня погоня шла по тем же зарослям кустарника, которые я уже описывал, но мы шли четко под гору. Когда мы разбили лагерь на четвертый день, быстро съев мясо на рассвете (поскольку не испытывали недостатка в дичи), обнаружили, что нас окружает бесконечное море тумана во всех направлениях, куда мог достать взгляд, и никакое солнце не могло его пробить.

Однако на севере, если посмотреть с высоты холма, туман заканчивался через пятьдесят—шестьдесят миль, и на горизонте вырастала широкая каменная полоса, похожая на огромную крепость, которая на самом деле была одним из тех горных образований, получивших, возможно, свое происхождение от вулканической деятельности, с результатами которой часто можно столкнуться, путешествуя по Центральной и Восточной Африке. На таком расстоянии было трудно оценить размеры гор, хотя, несомненно, они были огромными. Однако, глядя на них, я вспомнил о великой горе, на которой, как говорил Зикали, живет прекрасная Белая Королева. Я сравнивал эту гору с нарисованной на пепле, и думал, что она может быть именно той, которая мне нужна, если такое место вообще существует. Если карта показывала, что гора окружена болотами, значит, туман скрывает огромное болото?

В самом деле перед наступлением ночи, идя по следам амахаггеров, мы наткнулись на такое огромное болото, которого я никогда в своей жизни не видел. Это был настоящий океан из папируса и других болотных растений, некоторые из них достигали десятка или более футов в высоту, так что невозможно было разглядеть перед собой ничего ни в одном направлении.

Людоеды, идя впереди нас, сами того не ведая и не желая, обеспечили нам спасение, потому что без них мы бы пропали. Хотя было видно, что через это гигантское болото шла дорога, я думаю, это была древняя дорога, в некоторых местах виднелась даже каменная кладка, которая явно была делом рук человека. Тем не менее по ней нельзя было идти без провожатого, поскольку она вся заросла сплошным папирусом. Вся разница между ней и окружающим болотом была в том, что на дороге почва была твердая, хотя один раз кто-то провалился по колено, на другой же стороне болото было бездонным и, более того, отделялось от дороги лишь зыбучими песками.

Это мы обнаружили вскоре после того, как вошли в эту топь, поскольку Робертсон, спеша вперед с такой безоглядной целеустремленностью, что она, казалось, полностью поглотила его, не всегда смотрел на следы и сошел с края тропинки на землю, которая показалась твердой. Внезапно он провалился в вязкую и липкую грязь. Мы с Умслопогаасом были всего в двадцати ярдах позади него, но к тому времени, когда мы услышали его крики, он ушел в топь по пояс и продолжал погружаться так быстро, что через минуту мог бы вообще исчезнуть, если бы не наша помощь. Мы с трудом вытащили его, поскольку болото засасывало, как щупальца осьминога. После этого мы стали более внимательны.

Дорога не была прямой, наоборот, она извивалась и иногда поворачивала под прямым углом. Думаю, это было сделано потому, что люди в древности не могли иначе обогнуть непроходимые участки болота, или для того, чтобы вернуться на твердую почву.

Все опасности этих мест вряд ли будут когда-нибудь описаны в географических справочниках и тем более изучены учеными. Во-первых, трава, растущая между корней кустарников и имеющая острые, как ножи, края. Когда мы с Робертсоном надели гетры, мы уже не так страдали, но бедные зулусы с голыми ногами получили ужасные порезы и некоторые даже хромали.

Во-вторых, комары, которые жили здесь миллионами и буквально доводили до бешенства своими укусами, водились и змеи, укусы которых были смертельными. Одного зулуса укусила такая ядовитая змея, и он умер в течение трех минут, поскольку яд проник в самое сердце. Мы бросили его тело в болото, где оно сразу же исчезло.

К тому же стояли невыносимые вонь и жара, потому что воздух не проникал сквозь заросли, а самым мелким злом были пиявки, которые приставали к нашим телам. Осмотревшись, можно было увидеть эти создания, сидевшие на обратной стороне листа и готовившиеся напасть на очередную жертву. Поскольку путешественников было здесь не так много, я удивляюсь, как они жили здесь миллионы лет. К счастью, я обнаружил, что парафин, который мы взяли для наших ламп, намазанный на лицо, создавал некоторую защиту от этих ядовитых существ, хотя и пах, как грязная масляная жестянка.

В течение дня, за исключением звуков огромной игуаны и шелеста ветра в камышах, наша дорога была достаточно молчаливой. А ночь была весьма шумной. Бесконечно квакали огромные лягушки, выпи и другие ночные птицы издавали свои ужасные крики. Иногда раздавались звуки из самого болота, которые издавали пузырьки поднимающегося газа.

Встречались странные огни, этакие блуждающие огоньки, как их называли, которых очень боялись зулусы, потому что верили, что в них прячутся духи мертвых. Возможно, именно это явление природы нашло отражение в местных преданиях, в том числе и зулусских. В любом случае, сами зулусы были очень напуганы, даже шаман Гороко растерялся и не расставался со своей маленьким мешочком со снадобьями, чтобы защитить себя и своих товарищей. Я думаю, что даже и железный Умслопогаас чувствовал себя не в своей тарелке, хотя и говорил мне, что пришел сражаться и не важно, будет ли это человек, колдун или дух.

Короче говоря, из всех моих путешествий, за исключением встречи с пустыней на пути к копям царя Соломона, я думаю, что проход через это болото оказался самым тяжелым. Вряд ли я мог предположить, что меня ожидает такое испытание в степях Южной Африки. Да я просто не подозревал, что здесь окажутся такие страшные места! И это испытание было передано мне из рук самого Зикали, Открывателя Дорог, который использовал меня для своих оккультных целей. Он мечтал посоветоваться с оракулом на расстоянии, если таковой вообще существовал, и, чтобы достичь своих целей, воспользовался моими тайными желаниями, которые я, будучи глупцом, открыл ему. Я был беззаботен и позволил втянуть себя в эту авантюру.

В любом случае, раз я ввязался в это дело, то должен был закончить его. Кроме того, мне самому было интересно проникнуть в смысл того, что сказал мне Зикали (меня нельзя было обмануть с помощью того предмета, которым он снабдил меня), но дальше все стало еще более забавно. Будучи достаточно опытным человеком, я не думал, что погибну в этой переделке, как решили бы девять из десяти человек. И гора с каждым днем становилась все ближе и яснее...

То же самое можно сказать и о Хансе, который с детским доверием относился к Великому талисману. По его мнению, это было худшее путешествие в его жизни, но, поскольку Великий талисман, по определению, никогда не мог быть похоронен в этом болоте, он был непоколебимо уверен в том, что наше путешествие пройдет благополучно, на что я ответил, что этот восхитительный талисман не смог спасти одного из наших спутников, который нашел свою могилу в той же трясине.

— Но, баас, — парировал Ханс, — эти зулусы ведь не имеют ничего общего с талисманом, который тебе дали, и со мной, который сопровождал тебя, когда мы встретили Открывателя Дорог. Может быть, они все умрут, кроме Умслопогааса, которого тебе было велено взять с собой. Если так, то это ничего не значит, потому что зулусов много, но Макумазан — один и Ханс — один. Кроме того, баас должен помнить, что он начал с того, что напал на змею, поэтому вполне естественно, что брат этой змеи убил одного из зулусов.

— Если твои рассуждения правдивы, то он должен был ужалить меня.

— Да, баас, без сомнения, он так и сделал бы, если бы не твой Великий талисман, который защитил тебя и меня тоже, поскольку мой дед был заклинателем змей, а запах талисмана и на мне тоже. Змеи знают, кого жалить, баас.

— А как же москиты, — сказал я, смахивая их десятками с лица. — Великий талисман на них не действует.

— О, да, баас, им доставляет удовольствие жалить, их укусы не приносят нам вреда или приносят совсем немного, и все счастливы. Я все-таки надеюсь, что мы когда-нибудь выйдем из этих зарослей, каких я никогда в своей жизни не видел. Господин, держи свое ружье наготове, я слышал шуршание крокодила.

— Нет нужды, Ханс, — ответил я с сарказмом, — пойди и скажи ему, что у меня есть Великий талисман.

— Да, баас, я скажу. А еще скажу, что если он очень голоден, то дальше по дороге разбили лагерь несколько зулусов.

Он торжественно отошел в заросли и начал что-то шептать.

— Проклятый осел! — пробормотал я, натянул одеяло на голову в тщетной попытке спастись от москитов и, закурив с той же целью, попытался заснуть.

В конце нашего пути болотистая местность начала забирать вверх, земля становилась суше, заросли все реже, пока не исчезли окончательно и мы не оказались на твердой земле, прямо напротив самых нижних склонов великой горы, которая возвышалась теперь над нами, забытая всем миром и от этого еще более величественная.

В моей записной книжке я сделал небольшую карту с различными поворотами и изгибами дороги через широкую Долину отчаяния, добавляя постепенно все новые и новые повороты. Изучая карту в конце нашего путешествия, я понял, насколько трудный путь мы проделали, когда несколько неверных шагов могли означать смерть от удушья, если бы не шли по следам амахаггеров, которые были знакомы с этими секретами. Если бы они были дружелюбными проводниками, какую помощь могли бы оказать мирным путникам!

Меня терзала мысль: почему они не напали на нас в зарослях, когда наши огни показывали им, что мы рядом с ними? То, что они хотели сжечь нас, следует совершенно очевидно из тех улик, которые я обнаружил, но, к счастью, в это время года отсутствие ветра и слишком зеленые кусты спасли нас. Я искал ответ на вопрос именно в этом глупом объяснении.

На самом деле людоеды просто ждали лучшей возможности!

Глава 10. НАПАДЕНИЕ

Наконец мы вышли из зарослей, за что я благодарил Бога, потому что такой переход с потерей всего одного человека казался чудом. Мы выбрались в середине дня и, совершенно измотанные, остановились на отдых и чтобы поесть свежей дичи, которой, к счастью, было достаточно вокруг. Затем мы двинулись к подножию горы, чтобы разбить лагерь на ночь на гребне, в миле или двух, где, как я надеялся, мы могли укрыться от тумана, по-прежнему мешающего разглядеть окрестности.

Идя по течению ручья, который бежал вниз, в болото, мы подошли к выбранному нами для ночлега гребню, как раз когда садилось солнце. Под нами лежала широкая долина, этакая впадина на теле горы, слегка заросшая кустарником. Деревья теснились от нас на некотором расстоянии, образуя зеленые склоны, которые кончались высокими скалами и обрывами неизвестной высоты.

Было что-то завораживающее в этой высящейся горной стене, которая, казалось, уходила в неизвестность и скрывала какую-то древнюю тайну. Не знаю, почему, но меня охватила тревога.

На одной из сторон долины я увидел огромный склон, который, без сомнения, проделала лава в стародавние времена. Мне показалось, что вверх по этой расселине ведет дорога, возможно, являющаяся продолжением той, по которой мы прошли через болото. Тот факт, что, воспользовавшись биноклем, я смог увидеть стада, которые паслись на склонах горы, подтверждал это, поскольку скот предполагал наличие владельцев и пастухов, а я не видел деревень на склонах. Это означало, что все они живут за этим склоном.

Именно об этом я поведал Робертсону и показал панораму долины в лучах заходящего солнца.

В это время Умслопогаас был занят выбором места для ночного лагеря. Некий инстинкт воина или предчувствие опасности заставили его выбрать место, подходящее для обороны. Оно находилось на отвесной насыпи, которая чем-то напоминала гигантский муравейник. С одной стороны выбранная площадка была защищена рекой, глубина которой здесь была достаточной, а сзади нас стояли сглаженные водой скалы, которые часто можно найти в Африке. Камни, лежавшие один на другом, огибали западную часть горы, так что практически это было единственным голым местом, около тридцати—сорока футов, выходящим прямо на гору.

— Умслопогаас ожидает возможного нападения, — с гримасой отметил Ханс, — иначе он бы не выбрал такого места для лагеря, где несколько человек могут сражаться против многих. Да, баас, он думает, что каннибалы нападут на нас.

— Иногда случаются странные вещи, — ответил я равнодушно и взглянул на ружья, которые лежали внизу. Мы всегда держали их под рукой ночью, когда зулусы готовились лечь спать. Лишь Умслопогаас не спал. Наоборот, он высился, как монумент, держа в руке свой топор и разглядывая контуры обрыва на противоположной стороне.

— Странная гора, Макумазан, — сказал он, — если сравнивать с той, на которой живет ведьма, где находится мой крааль, но эта меньше. Не знаю, что нас ожидает на ней. Я всегда любил горы, даже когда мой погибший брат и я жили с волками в ущелье Ведьмы, потому что там произошла моя лучшая битва.

— Может, ничего еще не случится, — ответил я негромко, так как глаза мои слипались от усталости.

— Надеюсь, что нет, Макумазан, хотя это нам бы не помешало после стольких дней пребывания в болоте, грязи и вони. Поспи немного, твоя голова нуждается в отдыхе. Ничего не бойся, я и маленький желтый человек, который не думает так много, как ты, будем на страже и разбудим тебя, если это будет необходимо, возможно, это случится на рассвете. Никто не может попасть сюда, кроме как спереди, но проход там узкий.

Я улегся и заснул так крепко, как всегда делал во время похода, и проспал четыре-пять часов. Затем, повинуясь какому-то внутреннему толчку, я внезапно проснулся, чувствуя себя посвежевшим на горном воздухе, в самом деле, каким-то новым человеком. В свете луны я увидел Умслопогааса, который быстро приближался ко мне.

— Вставай, Макумазан, — сказал он, — я слышу шаги людей, крадущихся внизу.

В этот момент Ханс подскочил к нам, шепча:

— Каннибалы идут, баас, их много. Я думаю, что они хотят напасть до рассвета.

Затем он побежал предупредить зулусов. Когда он проходил мимо, я сказал:

— Самое время Великому талисману показать, на что он способен.

— Великий талисман позаботится о тебе и обо мне, баас, — ответил он, замолчал и заговорил на голландском, которого Умслопогаас не понимал, — но я думаю, что к вечеру для зулусов надо будет готовить меньше пищи. Их духи превратятся в змей и уползут в заросли, из которых они, как говорят сами, будут иногда выползать, — добавил он через плечо.

Я должен напомнить, что в нашем отряде Ханс выполнял роль повара и он часто жаловался на зулусов, поедающих слишком много мяса, которое ему надо готовить. Да, между зулусами и готтентотами симпатии не было и в помине[36].

— Что этот маленький желтый человечек сказал про нас? — спросил Умслопогаас с подозрением.

— Он говорит, что если случится битва, то ты и твои товарищи будут бороться до конца, — ответил я дипломатично.

— Да, Макумазан, мы сделаем это, но я предполагаю, что он думает, что нас убьют, и его это, по-моему, устраивает.

— О, конечно, нет! — ответил я поспешно. — Как ему может это понравиться, если он будет чувствовать себя беззащитным, его могут даже убить. Умслопогаас, давай подумаем, как мы будем обороняться.

Итак, мы все быстро обсудили, позвав капитана Робертсона. Потом с помощью зулусов мы собрали вместе несколько отдельных камней, на которые водрузили верхушки трех острых кустов и с их помощью сделали низкий бруствер для стрельбы. Эта работа заняла немного времени, затем мы начали укреплять лагерь.

Вот мы собрались за ограждением и начали ждать. Робертсон и я позаботились о том, чтобы в тылу у нас находились несколько зулусов, которые имели ружья, оставленные беглецами из Стратмура. Это была хорошая поддержка их топорам и ассегаям. Вопрос был в том, чем вооружены каннибалы. Я знал, что у них есть длинные копья и ножи, но не предполагал, будут ли они использовать их для ближнего боя или станут бросать. В первом случае было бы трудно сражаться с ними топорами, потому что копья значительно длиннее. Впоследствии выяснилось, что они использовали оба способа.

В конце концов у нас все было готово, пришло время долгого ожидания, самая неприятная часть, когда нервы на пределе и снова вспоминаются прошлые грехи. Очевидно, амахаггеры, если у них действительно было намерение неожиданно атаковать, не думали нападать на нас до рассвета. Больше всего меня удивляло, что они все еще хотят сражаться с нами после того, как упустили столько возможностей. Как ни крути, здесь они были у себя дома и сами стены помогали им — они могли достичь убежища гораздо быстрее, чем мы, поскольку знали дорогу, а мы нет.

Они пришли на ферму с секретной целью, которая заключалась в похищении молодой белой девушки по причинам, связанным с их племенными ритуалами. Такое частенько случается среди темных и древних африканских племен. Да, они похищают молодых женщин для личной удачи в делах, какими бы они ни были. Но станут ли они из-за этого рисковать и вступать в сражение с разъяренными друзьями и родственниками этой молодой женщины?

Правда, они превосходили нас численно, поэтому шансы на победу у них были выше, но, с другой стороны, они должны были понимать, что заплатят за победу дорогую цену, а если не победят, то мы захватим их в плен и для них будет все кончено. Кроме того, они были истощены и измотаны тяжелым походом, так что силы у них были на пределе.

Все эти мысли быстро пронеслись у меня в голове. Я еще допускал возможность, что эта угроза нападения была ложным выпадом, чтобы обмануть нас, или желанием скрыть еще нечто более таинственное, например, какие-то секреты этой горной цитадели.

Когда я рассказал Хансу обо всем этом, он высказал другое предположение:

— Это ведь людоеды, баас, они голодные и съедят нас еще до того, как вернутся на свою землю, где, без сомнения, им запрещено есть друг друга.

— Зачем мы им нужны, — ответил я, — когда мы такие тощие? — И я посмотрел на тщедушную фигурку Ханса в лунном свете.

— Да, баас, нас хорошо варить — как старых кур, баас. Кроме того, каннибалы предпочитают худых людей жирной свинине. Дьявол, который в них живет, привил им такой вкус, как мне он привил любовь к джину, а вам — смотреть в сторону хорошеньких женщин. Зулусы говорят, что вы всегда так делаете в их стране, в особенности это касается одной ведьмы по имени Мамина, которую вы целовали...

Здесь я повернулся к Хансу, намереваясь его наказать, поскольку упоминание об этом мифе, который я описал в книге «Дитя бури», возникало на устах этого человека слишком часто. Но я не успел сказать ни одного слова, как он поднял палец и прошептал:

— Тихо! Рассвет приближается, и они идут! Я слышу их поступь!

Я прислушался, но не смог различить ни одного звука. Лишь когда я напряг глаза, мне показалось, что на расстоянии ста ярдов под скалами в смутном свете видны призрачные фигуры, перебегающие от дерева к дереву. Эти фигуры становились все ближе и ближе.

— Посмотрите! — сказал я Робертсону, который стоял справа от меня. — Мне кажется, что они идут.

— Мистер, — сурово ответил он мне, — я надеюсь, что вы правы, именно их я хотел бы встретить все это время.

Внезапно фигуры исчезли в ущелье. Но минуту или две спустя они появились снова, уже ближе, где был свет, похожий на отблеск от падающей звезды, и начинался рассвет — деревьев здесь не было. Япосмотрел туда, и ужас пронзил меня, потому что с первого взгляда я понял, что это не те люди, которых мы преследовали. Их было значительно больше, наверное, около сотни, я так думаю, у них были разрисованные щиты, перья на головах, и, насколько я мог разглядеть, они выглядели весьма бодрыми.

— Мы в западне, — немедленно сообщил я на зулу Умслопогаасу, который был впереди, а затем на английском — Робертсону.

— Если так, мы должны сделать все возможное, — ответил капитан, — помоги Бог моей бедной девочке, которую эти дьяволы утащили с собой.

— Это так, Макумазан, — бросил Умслопогаас, — каким бы ни был конец, у нас будет прекрасный бой. Теперь командуй, мы будем повиноваться.

Дикари — я называл их именно так, хотя каннибалы они были или нет, я не знал, — шли в полной тишине, надеясь, как я думал, застать нас спящими. Когда они были уже в пятидесяти ярдах, приближаясь к тройной линии нашей обороны с копьями наперевес, я крикнул «Огонь!» на зулусском и подал пример, выпустив заряды из обоих ружей и целясь в вождей (а это были они, судя по их раскраске и страусиным перьям на голове). Результаты были вполне удовлетворительными для меня, но не для двух амахаггеров, чьи проблемы в этом мире наконец-то закончились.

Затем последовала оглушительная пальба, которую открыли зулусы из своих ружей, но даже на таком близком расстоянии пули, к сожалению, пролетали над головами врагов. Капитан Робертсон и Ханс, однако, стреляли лучше, и в результате людоеды, не привычные к обстрелу из огнестрельного оружия, поспешили укрыться в ущелье. До того как последний из них исчез там, я снова перезарядил ружье, и двое дикарей остались лежать, не добежав до укрытия. Таким образом, мы уложили десять человек.

Во мне теплилась слабая надежда, что они хотя бы приостановят свои попытки захватить наш плацдарм. Увы, наверное, они были решительными ребятами, потому как через пять минут опять напали, причем действовали весьма быстро. И снова мы ответили ружейными залпами и убили нескольких разбойников, остальные побросали в нас все свои копья. В меня копье не попало, угодив в бруствер возле шеи. Один из зулусов был убит, а двое ранены. Я был рад тому, что они все запустили свои копья. Дело в том, что у каждого каннибала было всего по одному копью, и я знал, что у них для нападения остались только длинные ножи.

После смены оружия, которая заняла некоторое время, они снова ринулись в бой, и тут завязалось великое сражение. Зулусы, отбросив в сторону свои ружья, поднялись на ноги и, держа свои маленькие щиты в левой руке, подняли топоры в правой. Однако у Умслопогааса, который стоял в центре, не было щита, он держал над головой обеими руками свой огромный топор. Я впервые видел его в бою, и, надо признать, зрелище было потрясающее. Снова и снова топор падал вниз, принося смерть, пока наконец рядом с ним не осталось ни одного амахаггера.

Между тем Робертсон, Ханс и я, стоя позади на одном из камней, вели постоянный огонь, стреляя поверх голов зулусов, которые бились, как настоящие мужчины. Да, их становилось все меньше, а тела их товарищей устилали вокруг всю землю.

Затем вождь дикарей попытался собрать свой отряд для новой атаки, и снова уцелевшие враги ринулись вперед. Я убил вождя выстрелом из револьвера, потому что мой штуцер[37] перегрелся. После смерти вождя людоеды бросили оружие и отступили в маленькое ущелье, где наши пули уже не могли их достать.

Пока что мы отбили атаку, но трое зулусов были мертвы, еще трое ранены, один из них тяжело, двое других — несерьезно. Вместе с Умслопогаасом остались в живых четверо зулусов, и нас было трое, таким образом, в строю оставались семь человек. Что толку в том, что мы убили так много амахаггеров, если нас было всего семеро? Как может такая горстка людей противостоять очередному нападению?

В свете наступающего утра обрисовались наши бледные лица.

— Итак, — сказал Умслопогаас, опираясь на свой красный от крови топор, — враги нашли свою смерть, битва была великая. Мы должны либо бороться до конца, либо удирать... — И он посмотрел на раненых.

— Не думай о нас, отец, — пробормотал один из зулусов, тот, кто был смертельно ранен. — Если так лучше для дела, убей нас и уходи, чтобы и дальше с честью нести свой топор.

— Хорошо сказано! — сказал Умслопогаас, сделал паузу и добавил: — Теперь твое слово, Макумазан, ты здесь командуешь.

Обрисовав ситуацию Робертсону и Хансу так кратко, как только мог, я сделал вывод, что у нас есть шанс выжить, если мы уйдем, и никаких надежд на благополучный исход, если останемся.

— Уходи, если хочешь, Квотермейн, — ответил капитан, — но я останусь здесь и буду биться до конца, потому что, пока моей девочки нет со мной, для меня лучше такой конец.

Я предложил высказаться Хансу.

— Баас, — сказал он мне, — с нами Великий талисман и ваш благословенный отец на небе, поэтому я думаю, что нам лучше остаться здесь и сделать все, что в наших силах, тем более что мне бы не хотелось снова пробираться через заросли и болота.

— Так и сделаем, — сказал я, не вдаваясь в дальнейшие объяснения.

Итак мы начали готовиться к отражению следующей атаки, которая, как мы сознавали, будет наверняка последней. Мы стали укреплять нашу маленькую стену и укладывать штабелями убитых амахаггеров в качестве дополнительной защиты. Пока мы делали все это, взошло солнце, и в его первых лучах в нескольких милях от нас на противоположном конце склона мы увидели группу пробирающихся вперед людей, которые выглядели маленькими на фоне огромной черной пропасти. Взяв бинокль, я рассмотрел эту группу и убедился, что в середине группы движутся люди с носилками.

— Там находится твоя дочь, — сказал я Робертсону и протянул ему бинокль.

— О Господи, — ответил он, — эти негодяи перехитрили нас.

Через минуту носилки или кресло с эскортом исчезли в тени огромных валунов, возможно, следуя по дороге, которую мы не могли разглядеть.

В следующее мгновение наши мысли снова были прикованы к этим людям, потому что по некоторым признакам мы поняли, что атака вскоре возобновится. Копья, на которых отражались первые лучи солнца, появились на краю изгиба горы, он, как я заметил, с восточной стороны переходил в глубокий, поросший зарослями овраг. Кроме того, мы слышали голоса предводителей, призывающих своих людей к новому нападению.

— Они приближаются, — сказал я Робертсону.

— Да, — ответил он, — они идут, и мы идем. Странный конец того, что мы называем жизнью, не правда ли, Квотермейн, и Бог с ним! Я думаю о том, что же дальше. Я не боюсь, ведь едва ли это будет хуже, чем то, через что я уже прошел.

— Будем надеяться на лучшее. — Я ответил как можно веселее, потому что глубокая печаль этого человека подействовала и на меня.

— Все еще может быть, Квотермейн, потому что кто знает, что именно привело нас сюда? Моя старая мать обычно молилась о лучшем будущем, и я запомнил ее слова. И в нашем положении лучше до конца думать о победе, и уж если заснуть, то навсегда, потому что без любимой дочери жизнь для меня не имеет смысла. Посмотри, вот один из них. Попробуй вот это, черный дьявол! — И, вскинув ружье, он выстрелил в амахаггера, который оказался на краю ущелья. Воин взмахнул руками, согнулся и упал назад.

И снова началась охота, поскольку каннибалы (я думаю, что это были каннибалы, как и их собратья) выбрались из укрытия, продвигаясь ползком по камням, а иногда на четвереньках. Они тащили за собой длинные тонкие стволы, надеясь проломить ими нашу стену.

Конечно, я наблюдал за ними достаточно долго и внимательно и решил, что это последний шанс для меня потренироваться в стрельбе и я должен установить рекорд. Итак, я наметил себе мишени и собрался стрелять. Все это делалось машинально, и, как обычно, я думал о другом, о бедном капитане Робертсоне, о сегодняшних событиях и о том, что такое жизнь, которая в результате ни к чему хорошему не ведет. Пока эти мысли роем вились в голове, я должен быть убить как можно больше этих бандитов, и хотя бы это дело мне нужно было закончить.

Робертсон и Ханс тоже стреляли, с большим или меньшим успехом, но нападающих было слишком много, чтобы остановить нашими ружьями. Они шли прямо на нас, и их обозленные лица были в нескольких ярдах.

Умслопогаас поднял свой огромный топор, чтобы встретить их лицом к лицу. Тут у каннибалов вышла заминка, и это дало нам время перезарядить ружья.

— Умрем героями, Ханс, — сказал я, — и если ты сделаешь это первым, подожди меня на другой стороне.

— Да, баас, я всегда хотел так поступить, но не сейчас. Мы не умрем на этот раз, баас. Те, у кого есть Великий талисман, не погибают, умрут другие, такие, как он. — И он показал на амахаггера, который согнулся от пули винчестера Ханса, поскольку тот выстрелил в него в середине нашего разговора.

— Проклятие, я имею в виду, слава Богу, что у нас есть талисман! — сказал я, вскидывая ружье к плечу.

В этот момент все амахаггеры — их было около шестидесяти — вдруг пришли в волнение. Они стояли молча, глядя на ущелье, затем прокричали какие-то слова, смысла которых я не понял, а затем обратились в бегство.

Умслопогаас увидел это и, повинуясь инстинкту вождя, начал действовать. Перепрыгнув через бруствер, сопровождаемый остальными зулусами, он с ревом напал на них. Они падали под ударами топора Инкозикааса, как пшеница под серпом. Смотреть на это было одно удовольствие, зрелище было подобно броску леопарда, топор так и блестел в лучах солнца. Теперь здесь были только жертвы, потому что остальные зулусы присоединились к Умслопогаасу и без устали сеяли смерть вокруг себя. Ханс выстрелил по тем, кто остался, затем сел на камень, достал трубку и начал набивать ее.

— Великий талисман, баас, — начал он торжественно, — или ваш преподобный отец. — Здесь он замолчал и, с сомнением указывая трубкой на ущелье, добавил: — Все так и есть, но я думаю, что это ваш Отец, а не талисман, да, сам Отец спустился с небес!

Глядя в том направлении, на которое указывал Ханс, я никак не мог понять, что же он имеет в виду, думая, что от восторга он просто сошел с ума, но увидел пожилого мужчину с длинной белой бородой! который был одет в развевающиеся одежды, такие белые, что напомнил мне Санта-Клауса на детском празднике. Он шел по направлению к нам и, казалось, излучал саму доброту. Позади него я увидел целый лес копий. Представлялось, он знал с самого начала, что мы не сможем выстрелить в него, потому как решительно шел к нам, осторожно переступая через тела. Когда он оказался рядом, то остановился и произнес на арабском, который я понимал:

— Я приветствую вас, незнакомцы, от имени той, которой я служу. Мне кажется, что я прибыл вовремя, но это не удивляет меня, потому что она сказала, что так и случится. Вы хорошо разобрались с этими собаками. — И он указал ногой на мертвого амахаггера. — Да, в самом деле хорошо. Должно быть, вы великие воины.

Он замолчал, а мы уставились на него, не в силах вымолвить ни слова.

Глава 11. СКВОЗЬ СТЕНУ

— Они не похожи на ваших друзей, — показал я на лежавших людей. — А эти, — добавил я, вытянув руку в направлении копьеносцев, которые вылезали из оврага, — они очень на них похожи.

— Щенки из одного помета часто похожи между собой, но, когда вырастают, сражаются друг с другом, — вежливо ответил Санта-Клаус. — По крайней мере эти пришли, чтобы спасти, а не убивать вас. Посмотрите! Они убили других! — И он указал на раненых. — Но кто вот это? — спросил он, удивленно глядя на зловещего Умслопогааса и маленького Ханса. — Впрочем, не отвечай ничего, вы, должно быть, устали и нуждаетесь в отдыхе. Потом поговорим.

— Да, кстати, мы не успели позавтракать, — ответил я, — и должны заняться этими людьми, — и указал на наших раненых.

Старик кивнул и стал разговаривать с вождем воинов, без сомнения, гнавшихся за врагами, потому что я видел группу, которая шла по их следам. Затем, сопровождаемый Хансом и оставшимися зулусами, одним из которых был Гороко, я отправился к своим людям. Задача была проще, чем я ожидал, потому что смертельно раненный боец уже умер или умирал, а раны других были легкими, поскольку колдун мог лечить их своими собственными, известными ему способами.

После этого, взяв Ханса для охраны, я спустился к речке и умылся. Затем вернулся и поел, удивляясь, откуда у меня такой аппетит после всех опасностей, через которые нам пришлось пройти. Да, мы преодолели их: Робертсон, Умслопогаас со своими тремя воинами, Ханс и я остались невредимыми. За это я в тишине возносил похвалы Провидению.

Ханс тоже молился в известной лишь одному ему манере и только после этого зажег свою кукурузную трубку. Но Робертсон молчал. Перекусив и отдохнув, он встал и прошелся, потом остановился, глядя на расселину в горе, где, как он видел, исчезли носилки, которые несли в неизвестность его дочь.

Даже непомерные тяготы, которое мы преодолели, и победа, которую одержали над превосходящими силами, не впечатлили его. Он лишь смотрел на гору, в сердце которой находилась похищенная Инес, и тряс кулаками. Поскольку она исчезла, все остальное не имело смысла, он даже не предложил помочь раненым зулусам и не общался с человеком, который нас освободил.

— Баас, — сказал Ханс, — Великий талисман оказался даже более могучим, чем я думал. Мало того, что мы вышли целыми и невредимыми из сражения — выбывшие зулусы не имеют значения, мне просто придется меньше готовить, поскольку они ушли, — ваш благословенный отец появился из-за облаков. Что-то изменилось в нем с тех пор, как я в последний раз видел его, но, без сомнения, это он. Когда я обращусь к нему лично, если он поймет мою речь...

— Перестань молоть чепуху, сын ослицы, — бросил я, потому что в этот момент старый Санта-Клаус, улыбаясь еще более искренне, снова появился оттуда, куда только что ушел, и направился к нам, радушно улыбаясь.

Расположившись на маленькой стене, которую мы построили, он пристально посмотрел на нас, поглаживая свою белую бороду, затем сказал, обращаясь ко мне:

— Конечно, вы должны гордиться тем, что в таком небольшом количестве выдержали сражение с таким большим числом врагов. Если бы я не получил приказа поспешить, думаю, что вас постигла бы такая же судьба... — И он посмотрел на груду мертвых зулусов, которые лежали на некотором расстоянии, как будто спали, пока их товарищи искали место, чтобы похоронить их.

— Вы получили приказ от кого? — спросил я.

— Есть только один человек, который может приказать, — ответил он со странным выражением на лице. — Та-которая-повелевает, Та-которая-вечна.

Мне показалось, что это арабское выражение имеет отношение к культу Вечной Женственности, но я лишь внимательно взглянул на старика и сказал:

— Видимо, есть те, кем эта вечная не может командовать. Те, кто напал на нас, и те, кто ушел вон туда. — И я махнул рукой в сторону горы.

— Любая власть не абсолютна, в каждой стране есть мятежники, даже, как я слышал, над нами, в небесах. Но как тебя зовут, странник?

— Хранящий Ночь, — ответил я.

— Хорошее имя для того, кто должен хорошо видеть ночью и днем, чтобы достичь страны, в которой живет Та-которая-повелевает. Она сказала, что ни один человек с таким, как у тебя, цветом кожи не подходил к подножию горы много лет. Я думаю, что прошло две тысячи лет с тех пор, как она говорила с белым человеком в городе Кор.

— В самом деле?! — воскликнул я, внезапно закашлявшись.

— Ты не веришь мне, — продолжал он, смеясь. — Та-которая-повелевает, может объяснить все лучше, чем я, поскольку я не жил две тысячи лет назад, чтобы помнить все это. А как мне называть того человека, который все время держит при себе топор?

— Его зовут Воин.

— Тоже хорошее имя, судя по тем ранам, которые он нанес, некоторые из мятежников уже разговаривают друг с другом в аду. А что за существо этот желтый человек, если это человек? — Он с сомнением посмотрел на Ханса.

— Его зовут Свет Во Тьме. Почему, ты узнаешь позднее, — ответил я нетерпеливо, поскольку начинал уставать от допроса, и добавил: — А как зовут тебя, если ты можешь сказать нам свое имя, и что заставило тебя прийти к нам в столь счастливый час?

— Меня зовут Биллали, — отвечал он, — я слуга и посланник Той-которая-повелевает. Меня послали к вам, чтобы спасти отряд и в целости и сохранности доставить к ней.

— Как это может быть, Биллали, если никто не знал о нашем приходе в горы?

— Та-которая-повелевает знает все, — ответил он с доброй улыбкой. — Я думаю, что она знала об этом несколько лун назад по тому сообщению, которое было ей послано, и устроила все так, чтобы вы могли безопасно пройти к ее секретному дому. А как иначе вы могли бы пройти через непроходимое болото, потеряв всего лишь одного человека?

Теперь я с изумлением смотрел на старика, потому что не мог взять в толк, откуда он знает про смерть нашего зулуса, укушенного болотной змеей, но продолжать дальнейший разговор было бесполезно.

— Когда вы отдохнете и будете готовы, — продолжал он, — мы отправимся в путь. Сейчас я должен покинуть вас, чтобы приготовить носилки для раненых и для тебя, Хранящий Ночь, если пожелаешь. — Затем с величавым видом он повернулся и исчез в ущелье.

Следующий час был занят погребением мертвых зулусов. Участвуя в этой церемонии, я лишь молча стоял, сняв шляпу, поскольку считаю, что аборигенов лучше оставить в такие моменты наедине с собой.

Я лежал и думал об истории, рассказанной Зикали, о прекрасной Белой Королеве, которая жила в горном укреплении, нарисованном им в золе, и о слугах этой властительницы, которые, оказывается, знали о нашем приходе и появились, чтобы спасти нас.

Кроме того, этот древний и благородный старик по имени Биллали говорил о ней, как о Той, Которая Вечна. Что он имел в виду, называя ее так? Возможно, то, что она была очень старой и на нее неприятно смотреть? Это было бы для меня разочарованием...

И как она узнала, что мы приближаемся? Я не мог понять этого, и, когда спросил капитана Робертсона, он просто пожал плечами и притворился, что этот вопрос его не интересует. Все дело было в том, что ничего не могло сдвинуть с места человека, который был погружен лишь в мысли о спасении своей дочери или мести в случае ее смерти, который думал лишь о своей любимой дочери, с которой он, по правде сказать, не всегда обходился хорошо.

Этот человек, потерявший интерес к жизни, стал настоящим маньяком, более того, религиозным... У него с собой была Библия, которую ему подарила мать, когда он был еще маленьким мальчиком, и он читал ее постоянно. Я часто видел его стоящим на коленях, а ночью он громко молился и рыдал. Вне всякого сомнения, ему удалось избавиться от увлечения алкоголем, и теперь инстинкты и кровь суровых ковенантеров[38], из которых он происходил, все-таки взяли верх. Иногда это было даже хорошо, хотя временами я боялся, что он сойдет с ума. И, конечно, как компаньон он более уже не подходил мне, все осталось в прошлом...

Перестав думать о бесполезных вещах и забыв о том, что люди Биллали совершенно такие же, как те, с кем мы сражались, я заснул, как делаю это всегда, чтобы проснуться через час совершенно отдохнувшим. Ханс, который, когда я заснул, уже спал, свернувшись у моих ног, как желтая собака, когда солнце начало пригревать, поднял меня с криком:

— Проснитесь, баас, они идут!

Я вскочил, схватившись за ружье, потому что подумал, что на нас снова напали, но увидел Биллали, который шел во главе процессии из четырех носилок, сделанных из бамбука, с травяным пологом для тени. Каждые носилки несли крепкие амахаггеры, какими я их себе представлял. Двое носилок были предназначены для Робертсона и меня, другие — для раненых. Умслопогаас, оставшиеся в живых зулусы и Ханс должны были идти пешком.

— Как вам удалось так быстро все сделать? — спросил я, оценив красивую и мастерскую работу.

— Мы не делали их, Хранящий Ночь, мы принесли с собой в свернутом виде. Та-которая-повелевает посмотрела сквозь стекло и сказала, что нужно четверо носилок, кроме моих, две для белых господ, и две для раненых чернокожих, отсюда и такое число.

— Да... — ответил я неуверенно, удивляясь тому стеклу, которое дало той женщине такую информацию.

Перед тем, как я смог задать еще один вопрос, Биллали добавил:

— Я был бы рад сообщить вам, что мои люди поймали тех мятежников, которые осмелились напасть на вас, в самом деле восемь или десять из них были ранены вашими пулями или топорами, и мы предали их смерти так, как надо. — И он слегка улыбнулся. — Но, увы, остальные убежали слишком далеко, и было слишком опасно преследовать их среди скал. Пойдемте сейчас, мой господин, потому что дорога крутая и опасная и мы должны двигаться быстро, если хотим достичь засветло того места, где живет Та-которая-повелевает, в древнем священном городе.

Объяснив все Робертсону и Умслопогаасу, который сказал, что никому не позволит нести себя, как старую женщину или как тело на щите, и проследив, чтобы раненые зулусы были хорошо устроены, мы с Робертсоном уселись в носилки, которые оказались очень удобными и легкими.

Затем, когда наши вещи уже были собраны крючконосыми носильщиками, которым мы были вынуждены доверять, хотя и несли сами свои ружья и часть снаряжения, мы отправились в путь. Сначала шли люди Биллали, затем двигались носилки с ранеными, по обоим сторонам которых шли Умслопогаас и зулусы, затем носилки с Биллали, затем мои, рядом с которыми бежал Ханс, затем носилки Робертсона, и процессию замыкали оставшиеся амахаггеры и свободные носильщики.

— Теперь я вижу, баас, — сказал Ханс, просовывая на бегу голову за занавеску, — что вон тот белобородый никак не может быть вашим единородным отцом.

— Почему же? — спросил я, хотя все было и так очевидно.

— Потому что, баас, если бы это был он, он не заставил бы Ханса, о котором всегда думал так хорошо, бежать под палящими лучами солнца, как собака, в то время как остальные едут в носилках, как важные белые дамы.

— Чем нести чепуху, лучше береги дыхание, Ханс, — сказал я. — Мне кажется, нам предстоит еще долгий путь.

Путь нам действительно предстоял неблизкий. После того как мы подошли к склону холма, процессия стала двигаться медленней. Мы начали наш путь около десяти часов утра, потому что битва, после которой прошло не так много времени, состоялась вскоре после рассвета, и было три часа дня, когда мы достигли основания крутого холма, который я заметил раньше.

Здесь, у подножия высокой каменной колонны, которую я видел несколько дней назад, мы остановились и съели оставшееся мясо, которое принесли с собой. Амахаггеры ели свою пищу, которая, казалось, состояла из большого количества простокваши, называемой зулусами «маас», и крупных ломтей хлеба.

Я заметил, что это были очень любопытные люди, они сидели молча, на их смелых лицах не было даже подобия улыбки. Каким-то образом мне удалось незаметно рассмотреть их. Робертсон был занят тем же, поскольку в один из редких моментов просветления он отметил, что они «не очень умны». Затем добавил:

— Спроси этого старого мудреца, который может быть одним из библейских проповедников, пришедших в нашу жизнь, что эти людоеды сделали с моей дочерью.

Я спросил. Вот что сказал Биллали:

— Они увели ее с собой, чтобы сделать своей Королевой, поскольку отреклись от своей собственной. Их Королева обязательно должна быть белой женщиной. Скажи ему также, что Та-которая-повелевает будет бороться с ними и, может быть, вернет ее, если те не убьют ее первыми.

— О! — Робертсон повторил то, что я перевел ему: — Если не убьют ее первыми, или еще хуже... — и снова погрузился в свое обычное молчание.

Мы снова отправились в путь, двигаясь прямо к отвесной черной скале высотой в тысячу футов или больше. Мы с Робертсоном спрыгнули с носилок, чтобы облегчить путь носильщикам. Биллали, однако, остался в паланкине, его не интересовали неудобства других. Он лишь приказал взять еще носильщиков. Я не мог представить, как мы преодолеем эту гору. Похожая мысль возникла и у Умслопогааса, который посмотрел на нее и сказал:

— Если мы и заберемся наверх, Макумазан, думаю, что единственно, кого мы там увидим, это маленькую желтую обезьяну, — и показал на Ханса своим топором.

— Если я это сделаю, — ответил тот с достоинством, потому что ненавидел, когда зулусы называли его желтой обезьяной, — будь уверен, что скину несколько камней на черного мясника, который будет ползать под горой.

Умслопогаас скорчил гримасу, потому что обладал своеобразным чувством юмора и мог оценить шутку, даже если она была ему неприятна. Затем мы окончили разговоры, потому что скала была уже рядом с нами.

В конце концов мы подошли к горе, где, судя по всему, наше путешествие должно было закончиться. Однако внезапно из-за черной глухой стены впереди нас появился призрак высокого человека в белой одежде, с огромным копьем. Он хрипло окрикнул нас.

Внезапно он оказался прямо перед нами, как и положено привидению, хотя мы не поняли, как он прошел. Вскоре тайне нашлось объяснение. Здесь в скале была расселина, невидимая даже с расстояния нескольких шагов, потому что ее внешний край проходил через внутреннюю стену горы. Это отверстие было не более четырех футов в ширину — обычная расщелина в горе, созданная титаническими сотрясениями в прошлые века. Поскольку это было обычное отверстие, далеко над ним можно было заметить слабую полоску света, идущую с неба, хотя сумрак был такой, что понадобились лампы. Один человек тут мог противостоять сотне — пока его не убьют. Это место охранялось — не только у входа, где появился воин, но и гораздо дальше, у каждого поворота кривой расселины. И черных охранников было много.

Вот в такое страшное место мы попали. Зулусам оно не понравилось, потому что они все-таки были светлыми людьми, я заметил, что даже Умслопогаас казался испуганным и немного отступил. Так же поступил Ханс, который со своей обычной подозрительностью ожидал подвоха, и я задумался, надо ли идти дальше, хотя решил, что дальше будет все более и более интересно. Лишь Робертсон казался равнодушным и устало тащился за человеком с лампой.

Старый Биллали высунул голову из носилок и крикнул мне, чтобы я ничего не боялся, потому что никаких ловушек на дороге нет, но его голос звучал странно между узкими стенами невероятной высоты.

Около получаса или больше мы шли этой опасной дорогой, обходя углы и повороты, которые были настолько узки, что едва можно было пронести через них лишь одни носилки. Потом расселина расширилась и полоска света стала больше, поэтому лампы нам больше не понадобились.

Внезапно мы подошли к концу расщелины и поняли, что стоим на маленьком плоскогорье. Позади нас на тысячи футов возвышалась каменная стена, а впереди и внизу — долина, круглая по форме и огромная по размеру, которая была окружена, насколько я мог видеть, той же каменной стеной. Судя по размерам, это было не что иное, как кальдера[39] огромного вулкана. И, наконец, недалеко от центра долины находилось нечто, похожее на город, хотя сквозь окуляры бинокля я мог видеть лишь огромные каменные стены и то, что я считал домами. Это были более прочные постройки, чем те, что я видел в диких степях Африки.

Я подошел к носилкам Биллали и спросил, кто живет в этом городе.

— Никто, — ответил он, — он мертв уже несколько тысячелетий, но Та-которая-повелевает сейчас расположилась здесь лагерем со своей армией. Туда мы и направляемся. Вперед, носильщики.

Мы с Робертсоном снова залезли в наши носилки, и носильщики двинулись вниз по холму достаточно быстро, потому что дорога оказалась безопасной и очень хорошей. Весь остаток дня мы провели в дороге и к закату солнца достигли края долины, где остановились ненадолго, чтобы поесть. Свет луны был достаточно ярким, чтобы мы могли продолжить наше путешествие. Умслопогаас подошел ко мне и сказал:

— Это настоящая крепость, Макумазан, никто не может проникнуть в нее, тем более что входные отверстия слишком малы.

— Да, — ответил я, — но те, кто внутри, не могут выйти. Мы, как быки в ловушке, Умслопогаас.

— Это так, — ответил он. — Я уже думал об этом. — Мы можем смотреть и запоминать все, что увидим.

Затем он вернулся к своим людям.

Закат в этом месте был совершенно потрясающим. Сначала необъятный кратер был наполнен светом, как чаша огнем. Затем, когда огромный шар оказался за западной частью стены, половина долины погрузилась в темноту, а тени поднимались над восточной частью, пока вся она не погрузилась во мрак, оставался лишь отблеск, отражавшийся от ущелья и неба наверху, на нем играли странные огоньки. Наконец все погрузилось во тьму.

Но вот половинка луны вышла из-за облаков, и при ее серебряном неярком свете мы пошли вперед, через долину, гораздо медленнее, чем хотелось бы, потому что даже наши выносливые носильщики устали. Я немногое видел, но понял, что мы идем через ухоженные поля, судя по высоте растений. Без сомнения, на такой почве, удобренной лавой, должен расти хороший урожай. Один или два раза мы пересекали ручьи.

В конце концов, уставший и убаюканный качанием носилок и низкими голосами перекликающихся между собой носильщиков, понявших, что они уже дома и ничто им не угрожает, я задремал. Когда я проснулся, то увидел, что носилки стоят на земле, и услышал голос Биллали:

— Выходите, белые господа, и подходите со своими друзьями, черным Воином и желтым человеком, которого зовут Свет Во Тьме. Та-которая-повелевает хочет видеть вас перед тем, как вы поедите и ляжете спать. Она не любит ждать. Не бойтесь за остальных, их накормят и предоставят место для отдыха до вашего возвращения.

Глава 12. БЕЛАЯ ВЕДЬМА

Я выпрыгнул из носилок и передал остальным, что сказал белобородый старик. Робертсон не хотел идти. Он отказывался до тех пор, пока я не предположил, что такое поведение может настроить Королеву против нас. Умслопогаас оставался равнодушным, не веря, как он подчеркнул, в правительницу-женщину.

Только Ханс, хотя и был уставшим, согласился, хотя и с неохотой. Факт, означающий, что у него были мозги и любопытство, превышающие уровень обезьяны, на которую он так походил внешне: он захотел увидеть Королеву, о которой говорил Зикали.

В конце концов мы все-таки двинулись в путь, сопровождаемые Биллали и людьми, несшими светильники. Их свет указывал, что мы идем между домами или, во всяком случае, стенами, которые были когда-то домами, а впереди виднелась улица.

Проходя под чем-то вроде арки или портика, мы вошли во двор, который был заполнен колоннами, но без крыши, поскольку я мог видеть звезды над головой. В конце двора виднелось здание, дверной проем в нем был завешан циновками, внутри все было освещено лампами, и по всей длине на равном расстоянии стояли охранники с длинными копьями.

— О, баас, — сказал Ханс с тревогой, — это ловушка.

Умслопогаас глядел вокруг с подозрением, держа руку на рукоятке топора.

— Помолчи, — ответил я. — Вся эта гора — сплошная ловушка, одной больше, одной меньше — дела не меняет, а у нас с собой оружие.

Проходя между двойной линией охранников, которые стояли без движения, как статуи, мы подошли к любопытным занавескам, которые висели в конце длинного холла. Хотя я мало что в этом понимаю, я все же понял, что они были сделаны из дорогого цветного материала, вышитого золотыми нитями. Перед этими занавесками Биллали сделал нам знак остановиться.

Тихо обсудив что-то с человеком, скрывающимся за занавеской, он исчез за ними, оставив нас одних на несколько минут. Наконец они открылись, вышла высокая элегантная женщина восточного вида, в арабской одежде, которая пригласила нас войти. Она не говорила и не ответила на мои вопросы, когда я попытался заговорить с ней, что было не очень понятно, хотя потом я узнал, что она немая. Мы вошли, и я поразился роскоши, которой отличалась комната.

В дальнем конце зала находилось не очень большое помещение, освещенное лампами, свет которых падал со стен, украшенных скульптурами. Все выглядело так, словно когда-то это был большой внутренний двор или святилище, поскольку во главе его стоял помост, где когда-то могли помещаться трон или статуя бога. Но сейчас на этом помосте стояло ложе, на котором сидела богиня!

Она была прямая и стройная, одетая в ярко-белые ткани и искусно ими задрапированная, однако ее одежда больше открывала, чем скрывала ее великолепные формы. Из-под вуали, которую была похожа на фату невесты, выглядывали две очень длинные черные косы, на кончике каждой виднелась большая жемчужина. С одной стороны от нее стояла высокая женщина, похожая на ту, что провела нас через занавески, а с другой на коленях стоял Биллали.

Вокруг сидящей женщины царила атмосфера величественности, какая бывает, когда королев рисуют художники, хотя ее фигура была значительно более благородной, чем у любой царицы, которую я встречал. Вокруг нее, казалось, витала тайна, она скрывала ее, как вуаль, которая, без сомнения, усиливала эффект. От нее исходила еще и некая притягательная сила, и ни вуаль, ни другое покрывало не могли скрыть ее — по крайней мере для моего воображения. Своим дыханием она тоже источала власть. В воздухе витало что-то такое, что бывает перед штормом. Мне казалось, что эта власть не вполне человеческая и идет свыше, призванная склонять странника к земле.

Сказать по правде, в тот момент, хоть я и сгорал от любопытства, которое росло во мне час от часа, и ощущал себя очень довольным, что предпринял это путешествие со всеми его невзгодами, я ужасно испугался, настолько, что хотел повернуться и убежать. С самого начала я чувствовал, что присутствую перед совершенной женской красотой.

Что это была за картина! Она сидела, величавая и тихая, как совершенная мраморная статуя, лишь ее грудь поднималась и опускалась под белой одеждой, показывая, что она живая и может дышать, как все. Об этом же говорили и ее глаза. Сначала я не мог разглядеть их через вуаль, но то ли потому, что я привык к свету, или оттого, что они сияли, как звезды, далекие и прекрасные, я смог увидеть их. Это были большие, темные и прекрасные очи, с легким оттенком голубого на радужной оболочке, казалось, они смотрят сквозь тебя и выше, как бы не видя и без малейшего усилия. Ее глаза были подобны окнам, через которые свет идет изнутри, свет духа.

Я оглянулся, чтобы посмотреть, не производит ли увиденное такой же эффект на моих товарищей. В этом не было необходимости. Ханс упал на колени, его руки сплелись в молитве, а его маленькое уродливое лицо напомнило мне голову рыбы, которую вытащили из воды и она вот-вот умрет от избытка воздуха. Робертсон, выведенный из состояния оцепенения, смотрел на царственную даму с открытым ртом.

— Боже, — сказал он, — кажется, возвращаюсь к жизни, ее черты прекрасны. Я чувствую это нутром.

Умслопогаас стоял величественный и мрачный. Его руки лежали на рукоятке топора, он так же пристально смотрел на трон, кровь прилила к лицу, старая вмятина на его голове пульсировала.

— Хранящий Ночь, — сказал он мне своим глубоким голосом, переходя на шепот, — в ней власть не одной женщины, а всех женщин. Под ее одеждой я вижу красоту той, которая «ушла высоко», Лилии, которая навсегда потеряна для меня. Ты не чувствуешь этого, Макумазан?

Когда он произнес эту фразу, я сразу все понял. Я чувствовал подобное и раньше, хотя эмоции не позволяли мозгу вовремя анализировать происходящее. Я смотрел на прекрасные задрапированные формы и видел — в ней было несколько женщин. Я не встречал никого, подобного именно этой женщине, хотя впоследствии узнал ее достаточно хорошо, во всяком случае, достаточно, чтобы заинтриговать меня. Странным было то, что в этой галлюцинации как будто соединялись разные личности, пока наконец я не начал думать, не являются ли они одним и тем же существом, проявляя себя в разных формах, как лучи разного цвета падают из одного кристалла и при этом меняются. Однако мой бедный ум не в состоянии это выразить так, как бы мне этого хотелось. Без сомнения, это были сила внушения и игра ума той, которая сидела перед нами.

В конце концов она заговорила, и ее голос звучал, как серебряные колокольчики над водой в торжественной тишине. Он был низкий и сладкий, так что в первый момент мои чувства притупились и сердце, казалось, остановилось. В первую очередь она обращалась ко мне.

— Мой слуга здесь. — Она слегка повернула голову к Биллали, который стоял на коленях. — Сказал мне, что вы, которого зовут Хранящий Ночь, понимаете язык, на котором я говорю. Это так?

— Я понимаю арабский достаточно хорошо, изучал его на Восточном побережье и в Аравии в прошлые годы, но ваш арабский — о... — Я замолчал.

— Называйте меня Хийя, — бросила она, — это мой титул, который означает, как вы знаете, «она» или «женщина». Если вам не нравится это имя, называйте меня Айша. Я буду рада снова услышать имя из уст человека моего цвета кожи и благородной крови.

Я покраснел от комплимента и повторил с достаточно глупым видом:

— Я говорю на несколько другом арабском, чем тот, что используете вы, о Айша.

— Я думала, что звучание этого имени понравится вам больше, чем Хийя, хотя потом я научу вас произносить его. Есть ли у вас другое имя, которое может идти раньше главного?

— Да, — ответил я, — Аллан.

— О Аллан. Расскажи мне об этих людях. — И она показала на моих приятелей взмахом руки. — Потому что я подозреваю, что они не говорят по-арабски. Или лучше я буду говорить, а ты скажешь, права я или нет. Вот этот человек. — И она кивнула в сторону Робертсона, — чувствует себя смущенным. Это пробуждает в нем цвет, которого ты не видишь, этот цвет призывает к мести, хотя мне кажется, что в настоящий момент он хочет чего-то другого, того, чего, насколько я знаю, хотят все мужчины и что разрушает их. Человеческая натура не изменилась, Аллан, вино и женщины — древние ловушки. Для него достаточно.

Маленький желтый человек меня боится, как и все вы. В этом величайшая власть женщины, хотя она слабая и нежная, все мужчины ее боятся, потому что настолько глупы, что не могут ее понять. Для них миллионы лет она остается загадкой, а для нас все неизвестное — страшно. Ты помнишь римскую пословицу, которая выражает это кратко и понятно?

Я кивнул, потому что латынь была одной из тех наук, которым отец научил меня еще в молодости.

— Хорошо. Это маленький дикий человек, похожий на обезьяну, от которой мы все произошли? Но ты знаешь это, Аллан?

Я снова кивнул и сказал:

— Эти диспуты идут уже очень давно, Айша.

— Да, они начались в мое время, и мы продолжим их позднее. И все-таки он ближе к обезьяне, чем ты или я. Я думаю, что у него есть свои преимущества — он хитрый и дружелюбный, и любит всех вокруг. Ты понимаешь, Аллан, что любовь есть во всем?

Я ответил:

— Все зависит от того, что вкладывается в это слово. На что она сказала, что объяснит мне позднее, когда у нас будет время, а потом добавила:

— Эта маленькая желтая обезьяна понимает, что ей надо преданно служить тебе, или мне так только кажется? Ты расскажешь мне об этом когда-нибудь. А теперь о твоем спутнике, черном человеке. Я думаю, что это воин из воинов, такой, какие бывали в старые времена, если не дикарь. Да, поверь мне, Аллан, дикари часто лучше. Кроме того, все мы в сердце дикари, даже ты и я. Культура — это лишь прикрытие, чтобы спрятать наш естественный цвет, и часто это яд. Думаю, что во время сражения его топор погружается глубоко и погрузится еще глубже. Правильно ли я поняла этих людей, Аллан?

— Неплохо, — ответил я смиренно.

— Просто я так думаю, — раздался ее певучий смех, — хотя в этом месте я ржавею и становлюсь глупой и бесполезной, как меч, которым не пользуются. Теперь вы можете отдохнуть. Завтра мы с тобой поговорим наедине. Ничего не бойтесь, вы в безопасности, вас охраняют мои рабы, а я наблюдаю за ними. Итак, прощайте, до завтра. Теперь идите, ешьте и спите, как должны делать все, кто существует на этой земле и цепляется за нее, чтобы выжить. Биллали, проводи их. — И она махнула рукой, показав, что аудиенция закончена.

При этом знаке Ханс, который все еще был не в себе, вскочил с колен и прошмыгнул сквозь занавески. Робертсон последовал за ним. Умслопогаас постоял мгновение, повернулся, высоко поднял топор и прокричал «Байет!», после чего повернулся и тоже ушел.

— Что значит это слово, Аллан? — спросила Айша.

Я объяснил, что это приветствие, с которым воины-зулусы обращаются только к своему вождю.

— Разве я не говорила, что дикари лучшие из лучших?! — воскликнула она со смехом. — Белый человек, твой приятель, не приветствовал меня, а черный знает, когда стоит перед Королевой.

— В нем тоже течет королевская кровь, — заметил я.

— Если так, мы похожи, Аллан.

Я глубоко поклонился ей, так галантно, как только мог. Она впервые поднялась и оказалась очень высокой и внушительной и поклонилась мне в ответ.

После этого я пошел искать остальных моих спутников по другую сторону занавеса, однако Ханс успел даже пробежать через длинный узкий холл за циновки в его конце. Мы с достоинством проследовали за Биллали через двойные ряды охраны, которая подняла копья, когда мы проходили мимо них. Там мы снова встретили Ханса, который все еще был чем-то испуган.

— Баас, — сказал он мне, когда мы проходили под колоннами зала, — в моей жизни я видел много ужасных вещей и стоял к ним лицом к лицу, но никогда не был так напуган, как перед этой белой колдуньей. Баас, я думаю, что она дьявол, о котором ваш преподобный отец говорил так много, или его жена.

— Если так, Ханс, — отвечал я, — дьявол не так черен, как его рисуют. Но я советую тебе быть осторожным в разговорах, потому что стены имеют уши.

— Не имеет значения, кто и что говорит, баас, потому что она читает слова задолго до того, как они слетают с губ. Я чувствую, что она присутствует в этой комнате. Будь осторожен, господин, иначе она похитит твой дух и ты в нее влюбишься, а она может быть уродлива, иначе она не скрывала бы своего лица под вуалью. Вы когда-нибудь видели, что красивая женщина надевает на голову мешок, господин?

— Может быть, она делает это, потому что очень красива, Ханс, и боится, что сердца мужчин, которые смотрят на нее, растают.

— О, нет, баас, все женщины хотят растопить мужские сердца, кто больше, кто меньше. Иногда кажется, что у них в головах совсем иные мысли, но они не думают ни о чем другом, пока не становятся старыми и уродливыми, чтобы забыть о своих чарах.

Ханс продолжал молоть чепуху, возвращаясь, насколько я мог понять, по той же дороге, по которой мы пришли. Мы дошли до наших жилищ, где нас ждала приготовленная еда — жареная козлятина, кукурузные лепешки и молоко, а также кровати для двух белых людей, покрытые кожаными накидками и шерстяными одеялами.

Нас поместили в комнаты в доме, построенном из камня. Его стены когда-то были расписаны. Крыши не было, так что мы могли видеть звезды над головой, но, поскольку воздух был очень свежим и одновременно теплым, это было скорее преимуществом, чем недостатком. В самой большой комнате поместились мы с Робертсоном, в других — Умслопогаас и зулусы, а в третьей лежали раненые.

Когда Биллали показывал нам наше убежище при свете лампы, то долго извинялся, что оно не самого лучшего качества, потому что место это находится в развалинах, а строить что-то новое нет времени. Он добавил, что мы можем спать без опасений, потому что нас охраняют и никто не осмелится причинить вред гостям Той-которая-повелевает. На нее мы, по словам Биллали, произвели прекрасное впечатление. Затем он поклонился, сказав, что вернется утром, и оставил нас.

Мы с Робертсоном сели на лавки, чтобы поесть, но он казался настолько погруженным в свои воспоминания и грустные мысли, что я так и не смог втянуть его в разговор. Единственное, что он сказал, это то, что мы попали в странную компанию и те, кто обедает с Сатаной, должны иметь длинные ложки. Выразив себя в этой фразе, он упал на кровать, громко помолился в своей обычной манере «о защите от колдунов и колдуний» и заснул.

Перед тем как лечь, я навестил Умслопогааса, чтобы проверить, все ли хорошо у него и его людей. Я увидел, что он стоит у дверного порога и смотрит на звездное небо.

— Приветствую тебя, Макумазан, — сказал он, — ты, белый и мудрый, и я, черный воин, видели много странностей под солнцем, но никогда не видели такого, как сегодня ночью. Кто и что это такое, Макумазан?

— Я не знаю, — ответил я, — но жизнь стоит того, чтобы увидеть ее, даже под вуалью.

— И я не знаю, Макумазан. Или нет — чувствую, потому что мое сердце подсказывает мне, что эта женщина — величайшая из всех колдуний и ты должен хранить свой дух, чтобы она не украла его. Если бы она не была колдуньей, то напомнила бы мне Наду-Лилию, которая была моей женой, когда я был молод, потому что на ней были те же белые одежды, и, несмотря на другой язык, на котором говорит эта женщина, мне было странно слышать шепот Нады, той Нады, которая ушла от меня дальше, чем вон те звезды. Очень хорошо, что на твоей груди надет Великий талисман, потому что он защитит тебя от вредного влияния чужих сил.

— Зикали тоже принадлежит этому племени, — засмеялся я, — хотя смотреть на него менее приятно. Я не боюсь их. И если она не просто некая белая женщина, которая скрывает себя под вуалью, я надеюсь узнать от нее много мудрых мыслей.

— Да, Макумазан, такую мудрость, которую дают лишь духи и мертвые.

— Может быть, но мы ведь и пришли сюда, чтобы пообщаться с духами из прошлого, не так ли?

— О, — ответил Умслопогаас, — все это и еще войну, вот что мы должны найти здесь. Только я думаю, что битва будет сначала, потому что духи и мертвые могут околдовать меня и забрать мои силу и мужество.

Потом мы расстались, и я, слишком уставший даже для того, чтобы думать, прилег на свою кровать и тут же заснул.

Сон прошел, когда солнце было уже высоко, от громкой молитвы Робертсона, которая уже, признаюсь, начала действовать мне на нервы. Молитва, по-моему, — это личный разговор между человеком и его Создателем, минуя церковь, кроме того, мне совершенно не хотелось слышать обо всех грехах Робертсона, которых, как оказалось, было очень много. Не очень хорошо заниматься самобичеванием, не думая при этом о других людях, если только вы не священник и не умеете делать это профессионально.

Я вскочил, чтобы пойти и умыться, но столкнулся со старым Биллали, который стоял в дверях, созерцая Робертсона с огромным интересом и поглаживая свою белую бороду.

Он приветствовал меня вежливым поклоном и сказал:

— Скажи своему приятелю, что нет никакой необходимости падать на колени и подчиняться Той-которая-повелевает, когда он не находится рядом с ней. И даже тогда он должен хранить молчание, потому что такой странный язык, на котором он молится, может напугать ее.

Я рассмеялся и ответил:

— Он не молится Той-которая-повелевает. Он молится Тому-великому-который-на-небесах.

— В самом деле, Хранящий Ночь. Здесь мы знаем только одну великую, которая на земле, хотя, наверное, она иногда посещает и небеса.

— Неужели, Биллали? — спросил я с сомнением в голосе. — Не покажете ли вы мне место, где я мог бы помыться?

— Все готово, — ответил тот, — пойдемте со мной.

Я приказал Хансу, который прихватил ружье, последовать за мной с одеждой и мылом, которое, к счастью, у нас еще оставалось. Мы пошли по дороге вдоль каменных домов, окруженных сплошными развалинами справа и слева.

— Кто такая эта ваша Королева, Биллали? — спросил я, пока мы шли. — В ней явно отсутствует кровь амахаггеров.

— Спроси ее об этом сам. Я не могу ничего сказать тебе. Все, что я знаю, это то, что могу проследить свое происхождение на десять поколений назад и мой десятый предок говорил на смертном одре своему сыну, что Королева существовала всегда и, когда он был молодой, она уже управляла этими землями больше лет, чем месяцев в жизни.

Я остановился и уставился на него, потому что ложь была такой очевидной, что, казалось, лишила меня сил и рассудка. Увидев мое неверие, Биллали холодно продолжил:

— Если сомневаешься, спроси у нее сам. А вот здесь ты можешь помыться

Он провел меня через сводчатый дверной проем и дальше туда, где когда-то, очевидно, была купальня, похожая на римские постройки, которые я видел когда-то. Она была размером с большую комнату, сделана из мрамора, с наклонной крышей от трех до семи футов высоты, а вода стекала по большим трубам. Вокруг нее были открытые комнаты, которые купальщики использовали в качестве раздевалок. В коридоре стояли разрушенные статуи, а в конце его было некое подобие алькова, который защищал от солнца и непогоды, однако руки у некоторых статуй отсутствовали (некоторые я видел лежащими на дне ванны). Одна из статуй изображала обнаженную молодую женщину, приготовившуюся прыгнуть в воду, — это была прекрасная работа. Даже трепетная улыбка на лице девушки выглядела очень естественно. Эта статуя позволила мне выяснить две вещи. Во-первых, то, что купальня использовалась женщинами, а во-вторых, то, что люди, строившие ее, принадлежали к высокой цивилизации, кроме того, это была западная раса, поскольку нос девушки был семитского типа, а губы прекрасной формы были полными. Кроме того, ванная была настолько чистой, что я думаю, ее специально готовили для нас или других купальщиков. На полу я обнаружил решетки и обломки глиняной посуды, вероятно, в те дни воду нагревали посредством топки.

Остатки древней цивилизации восхитили Ханса еще больше, чем меня, поскольку он никогда не видел ничего подобного. Ему показалось это настолько странным, что он не преминул сообщить мне, что это явно творение рук ведьмы. Тем не менее я принял столь необходимую мне ванну. Даже Ханс был вынужден последовать моему примеру — я редко видел это раньше — и, усевшись в самую мелкую часть ванны, побрызгал себя водой.

Затем мы вернулись домой, где нас ждал замечательный завтрак, который принесли нам высокие молчаливые женщины. Они рассматривали нас краешком глаза, но не проронили ни слова.

Вскоре после того, как я закончил есть, снова появился исчезнувший было Биллали и сказал, что Та-которая-повелевает желает меня увидеть, потому что хочет поговорить. И я должен пойти к ней один.

Навестив раненых, которые, казалось, шли на поправку, я отправился в гости, сопровождаемый Хансом с его ружьем, прихватив с собой лишь револьвер. Робертсон хотел составить мне компанию, потому что не горел желанием остаться наедине с зулусами в этом странном месте, но Биллали не позволил ему. Когда тот начал настаивать, два огромных охранника вышли вперед и угрожающе скрестили свои копья перед ним. К счастью, капитан отступил и ушел в дом.

Идя по той же тропинке, по которой мы шли прошлой ночью, мы выбрались к разрушенной улице, которая была лишь воспоминанием о том, что когда-то считалось великим городом. Мы подошли к сводчатому проходу, достаточно большому, который теперь был покрыт растениями, по запаху и цвету я понял, что это местное растение желтофиоль[40], также здесь росли лук-порей и камнеломка.

Ханса остановили охранники, а Биллали объяснил ему, что он должен дожидаться моего возвращения, чему он с неохотой повиновался. Я зашел в узкий проход, сопровождаемый молчаливыми, как статуи, охранниками, и подошел к занавескам вконце коридора. По знаку Биллали, который не был расположен говорить в таком месте, я остановился и стал ждать.

Глава 13. СТРАННАЯ ИСТОРИЯ

Несколько минут я стоял перед занавесками, пока какая-то сила вроде электричества, разлитого в воздухе, не пронзила мои кости, возможно, я был сильно возбужден, поэтому воспринимал все слишком обостренно. Я был уже готов к тому, чтобы спросить своего сопровождающего, почему он не объявляет о нашем приходе, а стоит здесь, как свинья перед закланием, да еще с глазами закрытыми, как будто при молитве или медитации, когда вдруг занавески дрогнули и, как из-под земли, возникла одна из тех высоких женщин, которых мы видели прошлой ночью. Она некоторое время изучающе смотрела на нас, затем дважды взмахнула рукой, один раз вперед, второй раз по направлению к Биллали, как бы давая ему знак уходить. Он тут же удалился довольно быстро, а женщина поклонилась мне, приглашая следовать за ней.

Я повиновался, проходя сквозь толстые занавески, которые она открывала передо мной, и вскоре обнаружил, что стою в той же покрытой крышей комнате со скульптурами, в которой мы уже побывали. Только сейчас в ней не было ламп, поскольку свет проникал из невидимого отверстия над нами и падал на помост, а также на ту, которая сидела на этом помосте.

Да, это была сама Королева в своих белых одеждах и вуали. Она была центром небольшого круга света, удивительное зрелище, потому что в ней было нечто не от мира сего, что-то, что восхищало и пугало меня одновременно. Она сидела так же, как статуя, над которой не властно время, а рядом с ней, еще более молчаливые, стояли две стройные женщины, вероятно, ее служанки.

В воздухе витал какой-то слабый сладкий аромат, который действовал на меня, как гашиш. Мне кажется, что он исходил прямо от нее или от ее одежды, потому что я не видел зажженных свечей. Она не произнесла ни слова, хотя я чувствовал, что она приглашает меня подойти к ней поближе, и двинулся к ней. Я шел до тех пор, пока не наткнулся на резное кресло, которое стояло как раз под помостом, затем сел без разрешения.

Айша долго рассматривала меня, ее взгляд скользил по мне от головы до ног, казалось, что она смотрит сквозь меня, как будто хочет разглядеть самую суть. Затем она ожила, плавно взмахнув обеими руками, и женщины справа и слева от нее ушли, словно растворились в воздухе.

— Садись, Аллан, — сказала она, — и давай поговорим, потому что я думаю, что нам есть, что сказать друг другу. Хорошо ли ты спал? И как поел — хотя я думаю, что еда была слишком грубой. Была ли приготовлена для тебя ванна?

— Да, Айша, — ответил я сразу на все три вопроса, добавив, поскольку не знал, что еще сказать: — Мне кажется, что я побывал в очень древней купальне.

— Когда я видела ее в последний раз, — промолвила Айша, —  она была достаточно хороша, статуи, украшавшие ее, созданы скульптором, который видел красоту в своих мечтах. Но за две тысячи лет — или больше — время сильно все разрушает, и, без сомнения, все в этом мертвом месте превратилось в руины.

Я закашлялся, чтобы скрыть возглас недоверия, который готов был сорваться с моих губ, и ответил вежливо, что две тысячи лет — это, конечно, большой срок.

— Когда ты говоришь одно, Аллан, а думаешь другое, твой арабский не в силах помочь тебе, он даже более слабый, чем обычно, и не может прикрыть твои мысли.

— Может быть, и так, Айша, потому что я изучал этот язык, как и многие наречия Черной Африки, лишь по устной речи простых людей. Мой родной язык — английский, если бы ты была с ним знакома, мы поговорили бы на нем.

— Я не знаю английского, потому что, без сомнения, этот язык возник, когда я покинула мир. Может быть, позднее ты научишь меня ему. Ты сердишь меня, а этого делать не следует, потому что не веришь ни одному слову, которое слетает с моих губ, и не говоришь об этом.

— Как я могу поверить, Айша, истории о купальне, которой две тысячи лет, если сто лет — это уже много для жизни мужчины? Прости меня, если я сомневаюсь в том, что считаю с твоей стороны большим преувеличением.

Тут я подумал, что сейчас она вспылит, и пожалел о сказанном. Но она не разозлилась.

— Надо иметь смелость так нагло упрекать меня во лжи — и мне нравится твое мужество, — сказала она. — Передо мной так долго пресмыкались! Я знаю, что ты много пережил в эти дни, поскольку слышала, как ты сражался вчера, и еще узнала кое-что о тебе. Я думаю, мы будем друзьями, но не более того.

— Что еще я должен хотеть? — спросил я невинно.

— Ты снова лжешь, — сказала она. — Ты знаешь очень хорошо, чего хочет мужчина, который видит красивую женщину, не думая о том, нравится ли он ей, по его мнению, она должна прийти к нему и любить его, если она молода.

— Но это невозможно, если она прожила две тысячи лет. Тогда она предпочтет одеть вуаль, — сказал я вежливо, желая избежать спора, в который она хотела меня втянуть.

— Ах, — отвечала она, — я думаю, что эти мысли в твой ум вложил тот маленький желтый человек, которого зовут Свет Во Тьме. Не волнуйся, у меня много шпионов, он правильно угадал. Значит, женщина, которая прожила две тысячи лет, должна быть страшной и морщинистой? Печать молодости и красоты исчезла с ее лица? Здесь ты прав, мудрый человек. Очень хорошо. Ты заставляешь меня предпринять то, чего я не хотела бы делать, и сорвать плод с дерева любопытства, которое так быстро выросло в твоем сердце. Посмотри, Аллан, и скажи, я сейчас выгляжу старой и морщинистой, даже если прожила две тысячи лет на земле, или даже больше?

Она подняла руки и приподняла свою вуаль, так что на мгновение — но только на мгновение — ее лицо освободилось от белой пелены, после чего вуаль снова закрыла его.

Если бы кресло было чуть менее устойчивым, я бы упал с него. Потому что то, что я увидел, невозможно описать, во всяком случае, мне. Это была вспышка красоты.

Каждый мужчина мечтает о некой совершенной красоте, основывая свои чаяния, может быть, на идеале женщины, которую он когда-то повстречал, на виденных им фрагментах греческих статуй, плюс, конечно, воображение. Я видел красоту, помноженную на десять. Я повторюсь, что описать ее невозможно.

Я не знаю, какой формы были ее нос или губы, потому что все, что я помню совершенно точно, это блеск ее глаз, который я увидел под вуалью еще прошлой ночью. Они были волшебные, эти глаза. Мне показалось, что это больше, чем глаза, если можно так выразиться. Это было окно души, из которого глядели мысль, величие и мудрость, смешанные вместе, и тайна, которую мы привыкли видеть или представлять в женщине.

И позвольте мне заметить еще кое-что. Если это прекрасное создание думало, что блеск ее глаз сделает меня ее рабом, заставит влюбиться или как это там еще называется, она должна была глубоко разочароваться, поскольку такого эффекта она на меня не произвела. Это на самом деле пугало, и все мои чувства были поглощены этим, потому что я чувствовал присутствие чего-то нечеловеческого, чего-то чуждого для меня как для мужчины, того, чего я должен был бояться и обожать, как восхищаются всем божественным. Но смешивать это я не хотел. Я даже не знал, божественное ли это? Я только знал, что это не для меня, это все равно что я попросил бы звезду сиять в моей походной лампе...

Я думаю, что она почувствовала это, ее удар прошел мимо, как говорят французы, если она в тот момент хотела произвести на меня впечатление. В этом я не уверен, потому что голос ее изменился, стал холодней, когда она со смехом сказала:

— Ты признаешь теперь, Аллан, что женщина может быть старой и оставаться красивой и без морщин?

— Я признаю, — пробормотал я, хотя меня била такая сильная дрожь, что я не мог произнести ни слова, — что женщина может быть прекрасной и любимой гораздо больше, чем может вообразить мужской ум, несмотря на возраст, о котором я не знаю ничего. Должен поблагодарить тебя, Айша, за то, что ты показала мне красоту, скрытую под вуалью.

— Почему? — спросила она, и я заметил любопытство в ее вопросе.

— Есть причина. Теперь я не боюсь побеспокоить тебя в той манере, какую ты видела много лет назад. Так мужчина видит луну, которая серебряным светом сияет в ночном небе.

— Луна! Как странно, что ты сравниваешь меня с луной, — сказала она. — Знаешь ли ты, что Луна была великой богиней в Древнем Египте, а ее имя было Айсис. — И что у меня общего с ней? Может, ты был там и знаешь, поскольку большинство из нас живут всего один раз. Я должна подумать об этом. Кроме того, не все думают так, как ты, Аллан. Многие, наоборот, любят и ищут божественное.

— Может быть, Айша, но я не стремлюсь к этому. Если бы стремился, наверное, получил бы то, что хотел.

— Ты мудрый человек, — сказала она не без уважения в голосе. — Мотыльки — не единственные, кто боится пламени, оно жжет всех. Я думаю, что ты обжигал крылья и знаешь, что огонь ранит. Теперь я вспоминаю, что слышала о трех вспышках любви, через которые ты прошел, Аллан, хотя все твои любимые женщины теперь мертвы или сияют где-то в другом месте. Две погребены в твоей юности, когда некая леди пыталась спасти тебя, это была великая женщина, не так ли? А третья — она была действительно огнем, к тому же и рыжая. Как ее звали? Я не могу вспомнить, но, по-моему, это связано с ветром, да, с причитанием ветра.

Я смотрел на нее во все глаза. Неужели снова раскопали тайну Мамины в сердце Африки? И как, ради всего святого, она узнала о Мамине? Может быть, она спрашивала Ханса или Умслопогааса? Нет, это просто невозможно, ведь она видела их только в моем присутствии.

— Возможно, — продолжала она с хитринкой в голосе, — ты снова не поверишь, Аллан, чей циничный ум закрыт для новой истины. Могу ли я показать тебе лица этих трех? Я могу. — И она взмахнула рукой в направлении некоего предмета, который стоял справа от нее в тени, он выглядел, как хрустальная чаша. — Но чему это поможет, если ты, кто знает их слишком хорошо, поверишь, что я взяла эти картинки из твоей души? Но, возможно, одно лицо возникнет, и это будет странно для тебя.

Может быть, ты слышал, Аллан, что не всех мудрецов можно увидеть воочию земным людям и не все находятся во плоти. Они разделены на составные части, каждая из которых ходит по земле в различных формах, как фрагмент жизненного круга, который никогда не разорвется и снова должен соединиться в конце концов?

Я вежливо покачал головой, потому что слышал это впервые.

— Тебе, Аллан, еще столько всего надо узнать, хотя, без сомнения, некоторые считают тебя мудрецом, — продолжала она все тем же таинственным голосом. — Я знаю, что эта доктрина строится на столпе истины. Также, — добавила она, изучая меня с минуту, — в твоем случае три эти женщины не создали единого круга. Я думаю, что есть еще четвертая, которая пока не знакома тебе, хотя ты можешь ясно различить ее в остальных.

Я тяжело вздохнул, представляя, что она намекает на себя, что было глупо с моей стороны, потому что она прочитала мои мысли и кисло усмехнулась.

— Слушай, — снова сказала она, — и даже если моя история покажется тебе невероятной, не прерывай ее и не смейся, потому что я могу разозлиться. И тогда тебе не поздоровится. Я ведь из тех женщин, Аллан, которые подчиняют себе секреты природы.

Здесь я почувствовал непреодолимое желание спросить, какие же это секреты, но решил пока придержать язык.

— К счастью, эти секреты сохранили мою молодость и красоту на многие века. Кроме того, в прошлом, как будто в наказание за мои грехи, я прожила другие жизни. И воспоминания о них остались со мной. В своем последнем рождении я была арабской женщиной королевской крови, наследницей королей Востока. Там я погрузилась в самую глубину восточной экзотики и управляла людьми, а ночами вбирала мудрость звезд и духов земли и воздуха. В конце концов я устала от них, и мои приближенные подумывали о том, чтобы избавиться от меня, потому что, Аллан, я ничего не значила для мужчин, хотя они сходили с ума от моей красоты и убивали друг друга из ревности. Более того, враги пошли войной на мой народ, надеясь взять меня в плен и сделать женой одного из своих королей. Итак, я покинула их с огромным грузом золота и бриллиантов, взяв с собой святого человека, моего господина. Вместе с ним мы прошли по миру, изучая разные народы и их обряды. В Иерусалиме я осталась, чтобы изучить Иегову, который был или есть их Бог.

В Пафосе, на острове Читим, я провела некоторое время, потому что их народ считал меня Афродитой, вернувшейся на землю, и поэтому почитал меня. Именно по этой причине, а также потому, что своим появлением я оскорбила Афродиту, она приказала слугам проклясть меня, сказав, что ее проклятие будет лежать на мне века и мне будет тяжелей, чем любой женщине, которая живет в этом мире.

Это была страшная сцена, — вспоминала она, — я имею в виду проклятие, потому что на каждое ее слово я отвечала двумя словами. И я приказала их главному жрецу доложить своей богине, что я буду жить на земле очень долго, в то время как ее уже не будет и о ней все забудут. Потому что в этот час я была выражением духа пророчества. И хотя проклятие со временем потеряло свою силу, Афродита имела власть, потому что существовала под разными именами по всему миру. Скажи мне, Аллан, где-нибудь в мире ей еще поклоняются?

— Нет, только ее статуям, потому что они очень красивы, хотя любви поклоняются всегда.

— О, да, — кто может знать это лучше, чем ты, Аллан, если то, что говорил о тебе Зикали, правда, которую он воплотил в тех снах, что я видела благодаря ему. Теперь о статуях. Я видела некоторые из них, поскольку их автором был некий мастер из Греции. Я ведь говорила ему, что он может найти и лучшую модель. Когда-то я была такой моделью. Если эта статуя еще существует, она должна быть самой известной, хотя Афродита и разрушила ее в порыве ревности. Хорошо, ты расскажешь мне про эти статуи позднее, на моей же был знак на левом плече, похожий на родинку, но камень не был совершенным в отличие от моей плоти. Я могла бы продемонстрировать тебе ее, если бы ты захотел.

Посчитав, что лучше не вступать в дискуссию по поводу плеча Айши, я промолчал, а она продолжала свое повествование:

— Потом я отправилась в Египет и там, чтобы избежать внимания мужчин, одаривавших меня своими взглядами и приставаниями, а также, чтобы обрести мудрость, я поступила на службу к богине Исиде, царице небес, желая навсегда остаться невинной. Вскоре, пользуясь ее величайшей властью на Ниле, общалась с богиней и разделила ее власть, поскольку, считая меня своей дочерью, она ничего не скрывала от меня. Случилось так, что фараоны только носили скипетры, а я реально управляла Египтом и привела его и Сидон к падению, не важно, как и почему, мне просто было предназначено судьбой сделать это. Да, цари приходили ко мне за советом, когда я сидела на троне, облаченная в одежду Исиды и дышала ее властью. Моя миссия была завершена, когда люди решили, что небеса дадут им то, о чем они попросят.

Я удивился, что это была за миссия, но лишь спросил:

— Почему?

— Потому что в их нарисованных небесах все падает им прямо в руки. А мужчины, если они настоящие мужчины, не могут быть счастливы без борьбы, а женщины, если они женщины, без победы над ними. То, что дешево куплено или подарено, не имеет ценности, Аллан. Чтобы получить удовольствие, надо победить. Но я предлагаю тебе, Аллан, не нарушать в дальнейшем ход моих мыслей.

Я попросил извинения, и она продолжала:

— Получилось так, что тень проклятия Афродиты упала на меня и на Исиду, конечно, тоже, и два этих проклятия сделали из меня то, что я есть сейчас: потерянная душа, которая бродит в диком мире, ожидая исполнения судьбы, хотя и не знаю, где конец. Несмотря на то что я владею всей мудростью, а также даром красоты и жизни, будущее темно для меня, как ночь без луны и звезд.

Послушай далее. Хотя я рассказываю тебе то, что и так всем ясно. В башне Исиды на Ниле, откуда я управляла миром, жил один священник, грек по рождению, который подобно мне посвятил свою жизнь служению богине и не получил ничего — только дух самой богини. Его звали Калликрат, мужественный и красивый мужчина, такой, какими греки изображали своего бога Аполлона. Я думаю, что никогда мне не встречался еще мужчина, настолько красивый телом и лицом, хотя душа его была не так велика, как часто случается с мужчинами, у которых есть все, и очень часто случается с женщинами, не говоря обо мне и некоторых других, о которых гласит история.

Фараон, который тогда правил, последний фараон истинной крови, кого персы погрузили в темноту, имел дочь, которую звали принцесса Аменарта[41], по-своему красивая девушка, но немного смуглая. В юности она была влюблена в Калликрата, а он был влюблен в нее. Он был главным греческим купцом при дворе фараона. Она принесла ему страдания, поэтому он отправился к Исиде за прощением и миром. Спустя некоторое время она последовала за ним и снова умоляла о любви.

Зная все это, я позвала этого греческого священника и предупредила его об опасности и темноте, которая ожидает его, если он пойдет по этому пути. Он испугался. Он упал на землю передо мной с рыданиями и просьбой о поддержке и, целуя мои ноги, фальшиво поклялся, что его дела с другими женщинами были всего лишь туманом, а обожает он только меня. Его богохульные изречения наполнили меня ужасом, и я строго попросила его уйти и получить наказание за свои преступления, сказав, что помолюсь за него богине.

Он ушел, оставив меня одну, дрожащую от страха. Я заснула и увидела сон, или то было видение. Внезапно передо мной появилась женщина, такая же прекрасная, как и я. На ней не было никакой одежды, кроме золотого пояса и вуали.

«О, Айша, — сказала она медовым голосом, — послушницы Исиды, египетской царицы, поклялись поклоняться Исиде и превратились в пепел от ее бесценной мудрости. Знай, что я Афродита, над которой ты когда-то смеялась и не обращала внимания. Я царица нынешнего мира, а Исида — царица мертвого мира. И поскольку ты презираешь меня и мое имя, я пользуюсь своей властью и накладываю на тебя проклятие. Ты будешь обожать этого человека, который только что целовал твои ноги, и целовать его губы, хотя и будешь далеко, как Луна, которая светит над Нилом. Ты не сможешь разделить со мною тьму, потому что твой дух сильней, чем мой, хотя я и богиня».

Она тихо засмеялась и улыбнулась мне, а ее душистые локоны закрыли глаза.

Аллан, я проснулась и поняла, что на меня свалилось огромное бремя, потому что я никогда не любила и не чувствовала страсти к тому человеку, который до того момента был для меня лишь красивым образом из слоновой кости и золота. Я следовала за ним, мое сердце было наполнено ревностью, потому что египтяне обожали его, и пламя любви пожирало мое сердце. Я сходила с ума. В усыпальнице Исиды я упала на колени и стала умолять Афродиту вернуться и дать мне то, что я искала. Я молилась и лежала на земле, пока сон снова не сразил меня.

И в темноте этого святого места ко мне снова пришло видение, потому что передо мной во всей своей славе и красе стояла богиня Исида, а на голове у нее была корона с полумесяцем. В руках она держала покрытый бриллиантами систрум[42], который был ее символом. От него неслась музыка, похожая на отдаленный колокольный звон. Она посмотрела на меня, ее глаза были наполнены гневом.

«О, Айша, дочь мудрости, — сказала она торжественным голосом, — к которой я, Исида, относилась как к дочери, а не как к прислужнице, хотя ни одна из моих послушниц не была такой мудрой, и кому в один из дней я хотела бы передать свой трон. Ты нарушила клятву и предала меня, поклонившись фальшивой Афродите, которая является моим врагом. Да, между духом и плотью идет вечная война, ты встала на сторону плоти. Я ненавижу тебя и добавляю к проклятию Афродиты мое проклятие, которое, поскольку ты молилась мне, а не ей, я исторгаю из своего сердца.

О Небеса! Греков, которых ты выбрала по воле Афродиты, ты будешь любить, как было предначертано! Я покажу тебе источник любви и ты выпьешь из него, чтобы стать еще более преданной и опередить соперницу. А когда твоя любовь будет мертва, ты будешь ждать в горе и одиночестве, пока Калликрат не родится вновь и не придет к тебе. И это лишь начало твоей печали, потому что каждый раз, когда ты будешь умолять о пощаде, ты будешь видеть этого человека. И твоя душа будет привязана к нему узами любви. Ты будешь страдать. Ты возненавидишь себя, как часто бывает у мужчины и женщины. Ты, которая редко боится духов, будешь преклоняться перед ними и наполнишь себя мыслями о плоти».

В моем сне, Аллан, я гордо ответила богине: «Послушай меня, госпожа, имеющая множество форм, которая возникает во всем живущем! Злая судьба постигла меня, но выбирала ли я эту судьбу? Разве может лист бороться с наступающей бурей? Может ли падающий камень вернуться на небеса, когда природа покинет его? Бывает ли море без прилива? Богиня, которую я обидела, которая дает силу всему миру, наложила на меня свое проклятие, и я должна склониться перед бурей, я нарушила клятву, данную другой богине, которой я служу. Исида тоже добавила свое проклятие. Где же справедливость, госпожа Луны?»

«Не здесь, — отвечала она. — Справедливость живет далеко отсюда, она однажды победит, потому что твое искусство такое гордое и трудное, оно лежит на виду. Я думаю, что ты увидишь все грехи и даже найдешь равновесие. Ты не можешь понять хитросплетения судьбы, но, страдая, помни, что корнями радости является боль. Твоя мудрость будет расти вместе с твоей красотой и властью, ты однажды станешь похожей на меня. Я оставляю тебе мой символ, систрум, который я ношу, и наказ. Ты последуешь за моим фальшивым священником, куда бы он ни пошел, и будешь мстить мне через него, а если ты потеряешь его, то будешь ждать несколько поколений, пока он не вернется снова. Именно такова твоя судьба».

Аллан, потом видение померкло, затем я проснулась в лучах света под изображением богини в святилище. Они играли на священном систруме, который в моем сне она держала в своих руках, глаз жизни, магический символ, который она торжественно обещала мне. Теперь он был в моих руках.

Я взяла его и отправилась на поиски священника Калликрата, страстно влюбленная в него.

И я не мог больше сдерживаться и спросил:

— Почему? — хотя, остерегаясь ее гнева, хотел вначале промолчать.

Но она не разозлилась, может быть, потому, что история о ее беседах с богинями, без сомнения, была выдумана, и она тихо ответила:

— Все, что я знаю, это то, что я должна искать своего любимого, и делаю это изо дня в день, хотя он, может быть, еще не родился. Итак, я следовала своей цели, поскольку меня обучали и руководили мной, систрум был моим проводником. Не знаю, значит ли это что-нибудь, и таким образом я пришла в это древнее место в руинах, когда-то носившее название Кор, где сейчас вижу тебя.

Глава 14. УПУЩЕННЫЙ ШАНС

Все время, пока она говорила, как царица, или как ведьма, Айша расхаживала вперед и назад по комнате, подметая пол душистыми одеждами, размахивая руками, как делает опытный оратор, чтобы подчеркнуть значимость и важность своих речей. Теперь, когда я уже решил было, что она закончила, Айша опустилась на диван, хотя, я думаю, душа ее устала больше, чем тело.

Так она сидела некоторое время, задумчиво положив подбородок на руку, потом вдруг подняла голову и, устремив на меня взгляд, так что я увидел блеск ее глаз через тонкую вуаль, сказала:

— Что вы думаете об этой истории, Аллан? Верите ли в это, слышали что-то подобное?

— Никогда, — ответил я с придыханием. — И, конечно, я верю каждому вашему слову. У меня есть только один или два вопроса, которые, с вашего разрешения, я хотел бы задать, Айша.

— Вы, как человек без веры, сомневаетесь во всем, что не можете потрогать или увидеть лично. Но, может быть, вам хватит мудрости допустить, что все, что я сказала, не важно, где я это увидела на самом деле, было ли это в храме на реке Нил или вообще на Земле, видение Афродиты или Исиды. За две тысячи лет человек повидал многое, Аллан. Задавайте ваши вопросы, и я буду честно отвечать на них, если они окажутся не слишком утомительны.

— Айша, — сказал я смиренно, дав понять, что мои вопросы будут по крайней мере короче, чем ее сказки, — даже я, кто не видел этих богинь, о которых вы говорите, слышал о греческой Афродите, которая поднялась из моря на берегах Кипра и жила на Пафосе и в других местах.

— Несомненно, как и большинство мужчин, вы слышали о ней и, быть может, также были поражены ее волосами, — перебила она с сарказмом.

— Кроме того, я слышал об Исиде из Египта, леди Тайны, супруге Осириса, чей ребенок был Гором Мстителем, — продолжал я, стараясь не вступать в споры.

— Да, и я думаю, услышите от нее еще много интересного, что касается нас всех. Я не единственная, кто нарушила клятву Исиды и заслужила ее проклятие, Аллан, как вы можете узнать в ближайшие дни. Но что скажете о небесных богинях?

— Только то, Айша, что они — выдумка людей, как и многое другое, что выдается за правду. И то, что вы говорите о них, как о реально существующих, озадачивает меня.

— Скучно принимать все на веру, не подвергая сомнению, Аллан. Тем не менее, если у вас есть воображение, вы могли бы понять, что эти богини — как великие венцы природы: Исида — сама мудрость на троне и добродетель. Афродита — воплощение любви. Бывают люди, в том числе и женщины, которые, будучи земными творениями, остаются в памяти как боги

И становятся великими и священными для нас. Не будем углубляться в подробности земного и небесного в людях, сегодня на земле есть создания в обеих ипостасях. Я ответила на ваш вопрос?

Честно говоря, я не был удовлетворен ответом и совсем не понял, что именно она пыталась мне втолковать, но я подумал, что лучше оставить эту тему, и продолжил:

— Если я понял правильно, Айша, описанные вами события происходили во времена царствования фараонов. И все же вы говорите, что прожили столько лет, и в этом, должно быть, ошибка, потому что такое невозможно. Поэтому я думаю, что эта история дошла до вас в письменном виде или, возможно, во сне. В разные века разные мудрецы написали много книг, а вы прочитали их или увидели во снах. По крайней мере я так думаю, — торопливо добавил я, боясь, что и так сказал слишком много. — И для того, чтобы быть такой мудрой, как вы, надо много прочесть, существовать две тысячи лет невозможно. Тот, кто говорит это, должен страдать слабоумием.

Едва она выслушала эти вполне невинные замечания, как вскочила на ноги в ярости, которую только могла позволить себе царица.

— Не может быть! Романтика! Сны! Заблуждения! Сумасшествие! — воскликнула она звенящим голосом. — Ах, истинно вы утомили меня, и у меня хватит ума, чтобы направить вас туда, где вы узнаете, возможно это или нет.

В самом деле, я бы сделала это, но мне нужны ваши услуги, а вместо вас послать некого, ваш луноликий товарищ помешался, а дикари не в счет. Послушайте, глупец! Нет ничего невозможного. Почему вы считаете, что нельзя поместить весь большой мир между ваших двух рук и взвесить тайны Вселенной вашим мелким умом? Жизнь вы признаете такой, какой ее видите. Почему не допустить, что если семена могут храниться в земле сотни лет и потом прорасти, а жаба жить замурованной в скале и очнуться, то человек не может? Есть же у вас вера, которая допускает еще и не такие чудеса? Нет, Аллан, имеется достаточно форм жизни, о которых вы не подозреваете сегодня и которые станут понятными лишь для тех поколений, что следуют за вами. Вам стоит поучиться у того старого черного колдуна Зикали, который живет в стране, откуда вы пришли.

И он куда мудрее и прозорливее вас, белых людей, потому что он существует в гармонии со мной и с миром. Через таких людей матери могут говорить с нерожденными сыновьями, безутешный любовник услышит голос своей милой через моря. Может быть, в будущем люди будут общаться с обитателями звезд и даже с мертвыми, которые чередой прошли в тишине и темноте. Вы слышите и понимаете меня?

— Да, — ответил я еле слышно.

— Вы лжете. Как часто вы склонны соглашаться, что понимаете этот огромный мир. Я не верю вам, как и вы не в силах отвести взгляд от этой толщи времени в две тысячи лет.

— Я не достоин таких знаний, — ответил я, который в тот момент не чувствовал ни малейшего желания проживать ее две тысячи лет, даже рядом с такой женщиной, поколение за поколением.

Конечно, сейчас, когда я стал старше, я сожалею, что упустил шанс (если, конечно, он был) узнать секрет продолжительного существования. Сколько упущенных возможностей, сколько неразгаданных судеб!

— Что сделано, то сделано, — проговорила она с некой долей возмущения. — По крайней мере я поняла, что вы не пересекались со мной на тысячелетнем пути моей жизни, но, возможно, были властителем мира, как и я.

На этой фразе она остановилась, задохнувшись в ее почти детском гневе, и, поскольку я ничем не мог ей помочь, я лишь сказал:

— Такая власть, даже если вы приобретете весь мир, не даст вам счастья. Если я стал бы хозяином мира, то не выбрал бы жизнь среди дикарей, которые едят людей и обитают среди развалин. Может быть, проклятия Афродиты и Исиды сохраняют силу до сих пор? — И я замолчал в ожидании.

— Этот смелый аргумент — сейчас я вижу, что он действительно был смелым, казалось, удивил и даже озадачил мою прекрасную собеседницу.

— Вы более мудрый, чем я думала, — произнесла она задумчиво, — я пришла к пониманию того, что на самом деле никто не является господином ничего, так как выше всегда найдутся еще более сильные господа, и пример тому — великие правители прошлого, которые мнили себя великими, но их деспотия превращалась рано или поздно в прах. Что-то подсказывает мне, что я должна вам помочь. И я вижу будущее каждого из ваших спутников, что бы вы ни думали о моих способностях.

Печальный белый человек жаждет освободить свою дочь, и она останется невредимой, но в отношении его самого я не обещаю счастливого конца. Сильный черный командир победит врагов, завоюет славу и добьется того, чего ищет, и того больше. Маленький желтый человечек ничего не просит для себя, только быть со своим хозяином, как собака, и чтобы удовлетворить свои потребности в пище и обезьянье любопытство. Вы, Аллан, увидите души мертвых, о которых думаете по ночам, хотя вас ожидают и другие награды, потому что вы не прокляли меня и не надругались надо мной в своем сердце.

— Что мы должны сделать, чтобы получить обещанное? — спросил я. — Как мы, скромные создания, можем помочь тому, кто силен и собрал в уме знания двух тысячелетий?

— Вы должны воевать под моим знаменем и избавить меня от моих врагов. Дослушайте до конца мой рассказ и решайте.

Я подумал, что удивительно, как эта царица, которая, по утверждениям, обладала сверхъестественными силами, нуждается в нашей военной помощи, но решил, что разумнее держать мои размышления при себе, и ничего не сказал. На самом деле я мог бы ничего и не говорить, ведь обычно она угадывала мои мысли.

— Вы, конечно, удивляетесь, Аллан, что я, всемогущая и бессмертная, вынуждена обратиться к вам за помощью в каких-то мелких стычках между племенами, тем более дикарями, но они более, чем дикари, они все же люди, охраняемые древним богом старинного города Кора, великим богом, дух которого живет в этих развалинах и сила которого по-прежнему защищает верующих, кто цепляется за него и практикует его нечестивый обряд человеческих жертвоприношений.

— Как зовут этого бога? — спросил я.

— Резу его имя, и от него пришли египетские Ре или Ра, так как в начале Кор был сердцем Египта, и народ Кор взял своего бога с собой, когда они ворвались в долину Нила и покорили ее народы задолго до того, как первый фараон Менес надел египетскую корону.

— Но ведь Ра был солнцем, не так ли? — спросил я.

— Да, и Резу также был богом Солнца, который с вышины своего трона давал жизнь людям или убивал их молниями, засухами, эпидемиями и бурями. Он не был добрым королем, а требовал крови жертв у своих поклонников, даже у женщин и детей.

Так случилось, что народ Кора, который видел, что девы убиты и съедены жрецами Резу, а их дети сожжены дотла в огне, зажженном его лучами, стали поклоняться нежной Луне, богине, которую они назвали Лулалой, в то время как другие выбрали другую богиню, Истину, так как она, по их словам, была могущественнее и лучше, чем жестокий король-солнце или даже медоточивая Луна. Выбрали Истину, которая сидела над ними на троне среди самых дальних звезд.

Тогда демон, Резу, разгневался и послал моровую язву на Кор и его земли и убил свой народ, за исключением тех, кто признался ему в великом отступничестве, и некоторых других, которые служили Лулале и Истине, не знаю, почему.

— Вы видели эту моровую язву? — заинтересованно спросил я.

— Нет, прошло много поколений, прежде чем я пришла в Кор. Один жрец описал эту историю в пещерах, там, где у меня дом и где хоронили тысячи убитых. Я расскажу вам историю гибели моего народа. Они были рассеяны на землях среди камней, которые когда-то были городами. Эти люди стали называться амахаггерами. Это были потомки тех, кто избежал чумы.

Но остались существовать и другие, дети поклонников Лулалы и Царицы Истины, которые воевали с последователями Резу.

— Что привело вас в Кор, Айша? — спросил я невпопад.

— Разве я не сказала, что пришла сюда по указанию великой Исиды, которой я служу? Кроме того, — добавила она после паузы, — я пытаюсь найти одного человека, с которым мы связаны клятвой любви.

— А разве вы его не нашли, Айша? — спросил я.

— Да, я нашла его, или, вернее, он нашел меня, и в моем присутствии богиня казнила его.

— Это, должно быть, было ужасным испытанием для вас, Айша, ведь, как я понял, вы любили этого жреца?

Она вскочила с дивана, и ее низкий, шипящий голос, который напоминал звук сердитой змеи, заставил меня похолодеть. Она воскликнула:

— Человек, как ты смеешь издеваться надо мной?! Перестаньте копаться в моих бедах. Не пытайтесь разобраться в хитросплетениях нашей истории, где судьбы мертвых переплелись с историями живых, богов со смертными, где жизнь заканчивается и начинается вновь.

Странник, — продолжала она уже тише, — обуздай свои порывы узнать правду, какой бы она ни была, отдай ее в руки жрецов, которые держат ключи от гибели и вечной радости. Я вижу, ты согласен (я кивнул ей) и понимаешь, что я была в аду около двух тысяч лет.

Она опустилась на диван, опустошенная своей вспышкой, и закрыла лицо руками. Но тут же снова опустила руки и продолжала:

— Не спрашивай меня больше об этих бедах, они спят до времени своего воскрешения, которое, я думаю, уже близко, в самом деле ближе, чем ты полагаешь. Пусть они спят, не буди их.

Видишь ли, странник, после того, как случилось то, чему было суждено, и я осталась в моей вечной агонии одиночества и печали, я тоже испила из чаши терпения и, как Прометей в легенде, изо дня в день подставляю свою печень стервятникам, и тем не менее в долгие ночные часы в моей груди живет женщина, и я обречена на все страдания человеческой плоти и крови, и я благодарна этому, потому что иначе давно погрузилась бы в забвение.

Когда дикари этих земель узнали обо мне, леди Луны, те, кто был приверженцем Лулалы, собрались вокруг меня, а те, кто поклонялись Резу, затаили мечту меня свергнуть.

Вот, мол, — говорили они, — богиня Лулала сошла на землю. Во имя Резу убьем ее и тех, кто за ней следует. Я победила их, Аллан. Но их вождя, которого тоже зовут Резу и отождествляют с истинным властителем, я не смогла победить.

— Почему же? — спросил я.

— По той самой причине, Аллан. В прошлые века его бог открыл ему тот же секрет, что был открыт мне. Он тоже испил из Кубка жизни и живет вечно. Так что ни одно копье не может достичь его сердце, одетое в доспехи злого бога.

— Да много ли сможет копье... — пробормотал я, слегка сбитый с толку.

— Копье, вероятно, и не способно на многое, а вот топор, пожалуй, сможет...

Для многих поколений на протяжении веков между поклонниками Луны, живущими на равнинах Кора, и приверженцами Резу, теми, кто живет в крепости за пределами горного хребта, был мир. Но в последние годы их вождь Резу, опустошив земли вокруг нас, стал угрожать нападением Кору. Его жители недостаточно сильны, чтобы противостоять ему. Более того, он захотел, чтобы Белая Королева перешла под его начало, таким образом преуменьшая мое величие.

— Вот почему эти людоеды похитили дочь моего спутника, морского капитана, — сказал я.

— Да, Аллан, это Резу нужно на тот случай, если я умру или уйду в другие земли. Это нужно ему для того, чтобы люди не заметили разницы между мной и ей, а он тогда сможет править от себя и победить всех, кто еще уважает мою власть и силу. Поэтому он везет в Кор эту девушку под вуалью, как ношу я, так, чтобы никто не мог увидеть разницу между нами. Это легко, поскольку ни один подданный не видел еще моего лица, Аллан.

Поэтому этот Резу должен умереть, в противном случае он нанесет непоправимый вред моей стране — убьет всех жителей, которые верят не в его бога. Кроме того, я поклялась защитить их от демонов Резу, и они верят в Ту-которая-повелевает, и их вера поколеблется, если я потеряю власть...

— Почему вы упомянули топор, Айша? — спросил я. — Разве только топором можно убить Резу?

— Дело в тайне, Аллан, которую я не могу рассказать тебе, так как для этого мне нужно раскрыть много секретов, а вы еще для них не готовы. Достаточно знать, что, когда Резу пил из Кубка жизни, у него был с собой топор. Сейчас он считается старинным оружием богов, и по слухам, в нем секрет долголетия Резу. Что-то наподобие пяты Ахиллеса. Поэтому он бережет его пуще глаза. Вы читали Гомера, Аллан?

— Знакомился в переводе, — ответил я скромно.

— Хорошо, тогда вы быстро вспомните эту историю о пятке. Топор — это только врата, через которые смерть может войти в его неуязвимую плоть, или, точнее, только топор может проделать ворота, чтобы войти и убить его.

— А Резу это знает? — спросил я.

— Яне могу сказать точно, — ответила она с раздражением. — Быть может, он и не знает этого. Быть может, все это пустая сказка, но Резу верит в нее.

— Может быть, и так... — проговорил я задумчиво. — Но что случилось с топором?

— В конце концов он был утерян или, как говорят, украден женщиной, которую Резу изгнал в пустыню, поэтому он ходит в этом мире в страхе. Не задавай больше пустых вопросов, — сказала она, когда я открыл было рот, чтобы спросить, — но слушай конец рассказа.

Я вспомнила эту историю о топоре и ухватилась за нее, когда пыталась разобраться в этой проблеме с Резу, как путник, заблудившись, ищет в лесу любую тропинку, что может вывести на опушку. Вот и я использовала всю мою мудрость, чтобы выяснить у самых могущественных колдунов Африки, живущих в гармонии с землей, возможные пути к победе. Среди прочих я нашла старого Зикали, Открывателя Дорог, и он дал мне ответ: в этих землях живет воин из племени Топора, но неизвестно, тем ли именно топором он владеет. Шанс все же появился, и я попросила колдуна отправить сюда этого воина. Прошлой ночью он стоял передо мной, и я смотрела на его топор — он казался достаточно древним. Тот ли это самый, который утерял Резу, не знаю. Но я отправлю его в бой, и, надеюсь, он достигнет успеха.

— О да! — ответил я. — Он храбрый воин. Среди своего племени он считается непобедимым.

— Тем не менее необходимо завоевать тех, кто тоже держал его в руках, — произнесла она задумчиво. — Мы долго говорили, и вы устали. Идите поешьте и отдохните. Ночью, когда взойдет луна, я приду туда, где вы разместились, и покажу тех, с кем вы будете сражаться против Резу, после чего составим план сражения.

— Но я не хочу сражаться, — возразил я. — Мы уже достаточно боролись и пришли сюда, чтобы искать мудрости, а не кровопролития.

— Сначала первая жертва, потом вознаграждение, — ответила Королева загадочно. — Если останется, кого награждать. Прощайте.

Глава 15. РОБЕРТСОН ПОТЕРЯЛСЯ

Я быстро вышел, и Биллали, старый слуга, повел меня в дом, который нам предоставили для отдыха. По дороге я взял с собой Ханса, который сидел у арки и, как обычно, держал глаза и уши открытыми.

— Баас, — сказал он, — передала ли вам белая колдунья, что за домами раскинулся большой лагерь?

— Нет, но она сказала, что этим вечером она покажет нам, в чьей команде мы должны сражаться.

— Ну вот, они там остановились, я прокрался сквозь развалины, как змея, и увидел, что их набралось уже несколько тысяч. И, баас, они не похожи на людей, я думаю, что это злые духи, которые появляются только ночью.

— Почему, Ханс?

— Потому что, когда солнце высоко, как сейчас, они все спят и только несколько часовых стоят на страже, они зевают и потирают глаза.

— Я слышал, что это племя из Центральной Африки, где солнце очень жаркое, поэтому они спят днем, Ханс, — ответил я. — И, возможно, именно поэтому Та-которая-повелевает попросит нас прийти к ним в ночное время. Кроме того, эти люди, похоже, являются поклонниками Луны.

— Баас, они поклоняются дьяволу, и белая колдунья его жена.

— Тебе лучше держать свои мысли при себе, Ханс, так как Королева может читать мысли издалека, как ты догадался прошлой ночью. Поэтому на твоем месте я не стал бы давать ей такие характеристики.

— Баас, если я и должен думать в дальнейшем о чем-то, то только о джине, который от этого места очень далеко, — ответил он, ухмыляясь.

Когда мы вернулись в наш дом, я обнаружил, что Робертсон уже съел свой обед и, как настоящий амахаггер, пошел спать. По-видимому, Умслопогаас сделал то же самое, по крайней мере я его нигде не видел. Меня это порадовало, так как волшебница Айша, казалось, высосала из меня все соки своими разговорами и после беседы с ней я чувствовал себя очень уставшим. Так что я тоже поел, а затем пошел и лег спать в тени старой стены, размышляя попутно о тех необычных вещах, о которых слышал.

Следует сказать сразу, что я поверил большинству из них только наполовину. Все россказни о долгой жизни Айши я исключил сразу, как невероятные. Очевидно, она была красивой женщиной, на которую нашло помрачение рассудка, и она страдает манией величия. Вероятно, она происходила из арабского племени, которое забрело в эти места по той или иной причине, и стала вождем этого дикого племени, чьи традиции усвоила и выдает за личный опыт.

В настоящее время она готовится к сражению против другого племени, и, зная, что у нас оружие и мы можем помочь ей, естественно, захотела использовать нас в грядущей битве. Что касается грозного вождя Резу или, вернее, его сверхъестественных способностей и всех небылиц о топоре... Ну, это все обман, как и остальное, и если она верит во все это, то она должна быть глупее, чем я думал. И, наконец, сведения обо мне и Умслопогаасе, несомненно, получены ею от Зикали разными путями, как она сама призналась.

Но боже мой! Как она хороша! Когда она подняла вуаль, я был ослеплен, как молнией. Но, к счастью, я зажмурился, как при ярком свете, потому что это могло оказаться опасным, ибо красота нередко несет с собой гибель.

Так что я размышлял, гадая о том, какова доля человеческого и сверхъестественного в ее поведении да и действительно ли мы нужны ей в ее делах?

Наконец она проговорилась о своих сложных взаимоотношениях с другим мужчиной, правда, было трудно проследить за деталями. Она описала его как красивого, но несколько легкомысленного человека, которого она в последний раз видела около двух тысяч лет назад, но, вероятно, это только означает, что она о нем плохо думала, потому что он предпочел другую женщину, а две тысячи лет были добавлены, как сказка, чтобы придать мифическую атмосферу всей этой истории.

Худшие скандалы становятся романтикой за две тысячи лет, об этом свидетельствуют романы Клеопатры с Цезарем, Марком Антонием и другими господами. Дети в школах с восторгом читают историю Клеопатры, и считается, что, если вычеркнуть ее героев из истории, потери окажутся огромными. То же самое относится и к Прекрасной Елене и другим дамам из прошлого. Думаю, Айша, будучи очень умной женщиной, по достоинству оценила их опыт и сделала выводы, использовав уже сведения последнего десятилетия или около того и перенеся их на тысячелетие назад, как многие из нас хотели бы сделать.

Но неясным осталось весьма любопытное обстоятельство — как она могла общаться со старым Зикали, который жил очень далеко? Однако это тоже можно объяснить.

Пока я жил в Африке, я мог наблюдать нетрадиционные способы связи, бытовавшие в семьях колдунов. В большинстве случаев эти связи осуществляются с помощью курьеров или сообщения передаются от одного знахаря к другому. Происходят и телепатические сеансы, характерные для африканских аборигенов. Между двумя такими высокоразвитыми индивидами, как Айша и Зикали, могли установиться именно такие контакты.

Но главное — мне приходилось свыкаться с мыслью о предстоящих боевых действиях. Пока дочь Робертсона была в плену, никакого отдыха для нас быть не могло. Инес должна была быть сохранена любой ценой, даже пусть ценой наших жизней. Мне это приключение было интересно, к тому же при мне находился талисман Зикали, который вместе с Провидением мог привести нас к удаче.

В остальном же сам факт того, что наша помощь понадобилась Айше в битве с врагом, показывал, что никакими сверхъестественными способностями она не обладает. Иначе зачем ей наши скромные силы простых смертных?

Значит, Резу — не мифический тролль из скандинавских саг, а обычный человек, которого можно убить простым ассегаем или топором

Устав от своих раздумий, я решил поспать и не проснулся, пока солнце не село. Обнаружив, что Ханс спит у моих ног, как верный пес, я его разбудил, и мы пошли вместе к остальным в дом уже в полной темноте, которая упала, как занавес, как это случается в этих широтах, особенно в местах, окруженных скалами.

Не найдя Робертсона в доме, я решил, что он, возможно, пошел на разведку, и сказал Хансу, чтобы тот заказал ужин на обоих. Когда он ушел, прихватив лампу амахаггера, в круге света неожиданно появился Умслопогаас и, оглядываясь, спросил:

— Куда делся Рыжебородый, Макумазан?

Я сказал, что не знаю, и выжидающе посмотрел на воина.

— Я думаю, что вам лучше держать его рядом, Макумазан, — продолжал он. — В тот день, когда вы вернулись от белой колдуньи и поели, мы ушли спать под стены, и там я увидел Робертсона, который вышел из дома с ружьем и мешком патронов. Его глаза дико сверкали, и он нюхал воздух, как гончая собака. Потом он начал говорить вслух на своем родном языке, и я увидел, что он беседует со своим духом, как те, которые сошли с ума. Я оставил его и ушел.

— Почему? — спросил я.

— Потому что, как вы знаете, Макумазан, у нас, зулусов, есть закон никогда не беспокоить того, кто сошел с ума и разговаривает со своим духом. Кроме того, если бы я сделал это, вероятно, он застрелил бы меня. Мне не на кого было бы жаловаться, потому что я находился в том месте, где я не должен быть.

— Тогда почему ты не позвал меня, Умслопогаас?

— Потому что тогда он мог бы выстрелить в вас, ибо, как я видел ранее, он вдохновлен небом и не ведает, что он делает на земле, думая только о Леди Печальные Глаза, которая была украдена у него. Так что я оставил его ходить вверх и вниз, и когда я вернулся позднее, чтобы посмотреть, где он, то увидел, что он уже ушел, как я думал, в нашу хижину. Теперь, когда Ханс сказал мне, что его нет здесь, я пришел к вам разузнать о нем.

— Его здесь тоже нет, — ответил я и пошел взглянуть на кровать, где Робертсон спал, чтобы убедиться в том, что он использовал ее в тот вечер.

Тогда-то в первый раз я увидел лежащий на ней листок бумаги, вырванный из блокнота и предназначенный для меня. Я схватил и жадно его прочитал. Там говорилось следующее:

«Милосердный Господь послал мне видение Инес и показал мне, где она, — на скале, расположенной далеко на западе, и указал дорогу к ней. Во сне я слышал, как она разговаривает со мной. Она передала мне, что находится в большой опасности, что они собираются выдать ее замуж, причем обращаются грубо, и она призвала меня к себе на помощь, да, и чтобы я пришел один, никому ничего не сказав. Поэтому я собираюсь быстро, не беспокойтесь. Все будет хорошо. Я все расскажу вам, когда мы встретимся».

Я перевел этот полубезумный текст Умслопогаасу и Хансу. Последний кивнул со всей серьезностью.

— Не говорил ли я вам, что он беседовал со своим духом, Макумазан? Ну, он теперь отправился на поиск дочери, и, несомненно, его дух будет заботиться о нем. Свершилось.

— В любом случае мы не можем вернуть его, баас, — сказал Ханс, который, я думаю, опасался, что я мог бы отправить его вслед за Робертсоном. — Я могу идти по следам, но не в такую непроглядную ночь, как эта, когда можно поломать черноту на куски и построить из нее стены.

Я ответил без особого оптимизма:

— Робертсон ушел, и мы ничего не можем сейчас поделать.

Но про себя я подумал, что, вероятно, он не ушел далеко и его можно найти, когда взойдет луна, или, во всяком случае, на следующее утро.

Мысли мои сосредоточились вокруг судьбы этого человека, который, как я уже отметил, чем дальше, тем больше терял рассудок. Шок от страшного убийства его детей-метисов и похищения Инес злобными дикарями лишь способствовал его внезапному переходу к полной трезвости после многих лет беспробудного пьянства.

Когда я убедил его отказаться от алкоголя, то очень этим гордился, думая, что поступил умно, но сейчас я уже не был в этом так уверен. Возможно, было бы лучше, если бы он продолжал пить понемногу, по крайней мере некоторое время, но беда в том, что в таких случаях, как правило, человек проявляет слабость либо агрессивность. Мне следовало наблюдать за ним и довести его лечение от увлечения спиртным до конца, в противном случае это могло повлечь за собой печальные последствия, что я и наблюдал в тот момент.

Бог и дьявол поселились в его душе, повергая его в адские муки, и не было человека рядом, который мог бы помочь ему.

Короче, бедный капитан серьезно заболел и отправился на поиски дочери, но, как верно заметил Ханс, найти его в этой темноте было невозможно. Действительно, даже если бы было светлее, я не думаю, что было бы безопасно оказаться в компании этих ночных воинов-амахаггеров, которым я не очень-то доверял.

Конечно, я мог попросить Ханса взять на себя задачу помочь мне, но я не думаю, что он взялся бы за это, так как боялся амахаггеров. Поэтому не оставалось ничего, кроме как ждать и надеяться на лучшее.

Так что я пребывал в ожидании, пока наконец не взошла луна и с ней не пришла Айша, как она и обещала. Одетая в плотный темный плащ, она прибыла торжественно, сопровождаемая Биллали и свитой из женщин, окруженная охраной высоких копьеносцев. Я сидел возле дома и курил, как вдруг она вышла из тени и встала передо мной.

Я почтительно встал и поклонился, Умслопогаас, Гороко и другие зулусы, которые были со мной, отдали ей королевский салют, а Ханс съежился, как собака, которая боится, что ее ударят ногой.

Бросив быстрый взгляд на них, я снова посмотрел на нее и заметил, что ее больше всего заинтересовала моя трубка. И точно: через какое-то мгновение она не преминула осведомиться, что это такое. Я объяснил, как мог, подробно остановившись на прелестях курения.

— Значит, мужчины узнали еще одно бесполезное занятие с тех пор, как я ушла от мира, и, надо сказать, довольно смрадное, — произнесла она, принюхиваясь к дыму и размахивая рукой перед лицом.

Я бросил трубку в карман, где она, будучи зажженной, прожгла в моей накидке большую дыру.

Я запомнил это замечание, поскольку оно показало мне, насколько она искусная актриса, так как изобразила, что не знакома с данной привычкой, которая была ей хорошо известна.

— Вы чем-то обеспокоены? — продолжала она, быстро меняя тему. — Я прочла это на вашем лице. Один из вашей компании исчез. Кто это? Ах, я вижу, белый человек, которого вы называете Мститель. Куда он ушел?

— Это я у вас хотел спросить, Айша, — осмелился я ей сказать.

— Как я могу вам дать точный ответ, Аллан, если у меня с собой нет стекла, в котором вижу вещи, происходящие далеко? Впрочем, позвольте мне попробовать. — И, прижимая руки ко лбу, она какое-то мгновение молчала, а затем медленно заговорила: — Он перешел горный кряж по направлению к владениям подданных Резу. Я думаю, что он сумасшедший. Тоска по дочери и что-то другое, я не понимаю, что именно, наверное, какая-то высшая сила перевернули его мозг. Я думаю, что мы должны вернуть его к жизни хотя бы на некоторое время, но я не уверена, поскольку не могу читать будущее, а только прошлое, и также вещи, которые происходят в настоящее время, хотя они далеко.

— Отправитесь ли вы на его поиски, о Айша? — спросил я с тревогой.

— Нет, это бесполезно, потому что он уже далеко. Кроме того, он может наткнуться на форпосты Резу. Знаете ли вы, что он пошел искать?

— Более или менее, — ответил я и перевел ей письмо, которое Робертсон оставил для меня.

— Иногда душевнобольные люди оставляют после себя очень глубокие произведения, но они вовсе не ниспосланы Богом, эти письмена. В мозге, пусть больном, имеется множество тайных мест, хотя в это трудно поверить, Аллан, и нетерпение души преодолевает завесу расстояний, и он видит сквозь времена, а дураки могут подумать, что это безумие чистой воды. А теперь следуйте за мной с желтым мужчиной и воином Топора. Дайте мне посмотреть на топор.

Я перевел ее желание Умслопогаасу, тот протянул ей топор, но отказался отцепить его от запястья, к которому он был прикреплен кожаным ремешком.

— Не думает ли черный воин, что я его убью его же оружием, я, такая слабая и нежная? — спросила она, смеясь.

— Нет, Айша, но это его право не расставаться с этим Победителем Жизней, Виновником Стонов, как он его называет, и не расстается с ним ни днем ни ночью, привязан к нему крепче, чем иной человек к жене.

— Действительно, он мудр, Аллан, этот дикий командир может получить больше жен, но никогда — такой же топор. Вещь древняя, — добавила она задумчиво, изучив каждую деталь, — и кто знает, может быть, именно им ему суждено победить Резу? Теперь спросите этого воинственного вождя, может ли он найти мужество столкнуться лицом к лицу с сильнейшем из людей, к тому же еще и колдуном, про которого легенда говорит, что только топор может заставить его вкусить пыль дороги.

Я повиновался. Умслопогаас мрачно ухмыльнулся и ответил:

— Скажи белой колдунье, что нет человека, живущего на земле, с кем я побоялся бы встретиться во время битвы, хоть это и приведет меня к воротам смерти... — И он коснулся большой вмятины на лбу. — Скажи ей также, что у меня нет страха перед поражением, я совсем не думаю об этом, ибо я еще далеко от этого. Хотя Открыватель Дорог сказал мне, что я умру на войне среди чужих людей.

— Он хорошо говорит, — ответила она с оттенком восхищения в голосе. — Скажи ему, Аллан, что, если он победит Резу, он получит великую награду. Я сделаю его вождем амахаггеров.

— Скажи белой колдунье, Макумазан, — ответил Умслопогаас, когда я перевел, — что я не ищу никакой награды, кроме славы, а вместе с ней и той, которая потеряна для меня, но кем мое сердце все еще живет, если, конечно, эта колдунья в силах разрушить стену тьмы, возникшую между мной и ей.

— Странно, — отозвалась после некоторого молчания Айша, — что это мрачное существо-разрушитель может быть связан узами любви и боготворит ту, во имя которой не жалеет отдать жизнь. Хватит разговоров. За мной, раб.

Эти слова были обращены к Биллали.

— Охранники приведут вас к лагерю рабов Лулалы.

Мы прошли через молчащие руины. Айша шла, вернее, скользила в темноте, шага на два впереди Умслопогааса и меня, в то время как в нашем арьергарде следовал Ханс, который старался не отставать от нас и находиться в сфере защиты не столько великой колдуньи, в чьи чары он верил так же мало, как и я, но, скорее, топора и ружья.

Так мы продвинулись в сопровождении охраны от четверти до половины мили, пока наконец мы не поднялись на обломки могучей стены, которая когда-то охватывала город, и в лунном свете увидели под нами огромную полость, где когда-то находился огромный ров, наполненный водой.

Теперь, однако, было сухо и вся его поверхность была усеяна многочисленными круглыми кострами, вокруг которых двигались воины и женщины, занимавшиеся приготовлением пищи. На небольшом расстоянии, на дальнем краю рва, вокруг большого камня собрались люди в белых одеждах. На самом же камне была растянута какая-то шкура то ли овцы, то ли козы, а вокруг собралось большое количество зрителей.

— Жрецы Лулалы приносят жертву Луне ночь за ночью, за исключением случаев, когда она умирает — объяснила Айша, поворачиваясь ко мне, как будто в ответ на мой немой вопрос.

Что поразило меня во всей этой сцене — так это быстрая смена персонажей. Все люди вокруг костров и вне их двигались как-то быстро и с такой живостью, какую можно было бы наблюдать утром у обычных людей, казалось, что они перепутали день с ночью, — характерная особенность амахаггеров, которую в свое время и заметил Ханс. Остается только добавить, что численность их намного превышала сборище их противников.

Спускаясь зигзагами по искореженной стене, мы наткнулись на форпосты их армии. Поначалу те наставили на нас оружие, но, когда увидели, с кем имеют дело, упали ниц, отбросив свои копья, похожие на масайские[43], а потом вообще воткнули их в землю.

Мы прошли между костров, и я отметил, как торжественны и одновременно мрачны, хотя и красивы были лица людей возле огня.

Действительно, они были похожи на обитателей другого мира, дружественного роду человеческому. Казалось, они никогда не смогут отделаться от древнего проклятия их народа, их лица оставались непроницаемыми, за исключением некоторых случаев, когда они бросали на нас любопытствующие взгляды. Только когда Айша проходила мимо, они падали ниц.

Мы продолжали идти дальше, пересекли ров, стали подниматься по склону и тут вдруг наткнулись на отряд воинов, собравшихся в каре, по-видимому, с тем, чтобы встретить нас. Они стояли в рядах по пять-шесть человек, и наконечники их копий мерцали в лунном свете, как длинные полоски стали. Когда мы вошли с открытой стороны в каре, эти копья поднялись разом. Так повторялось трижды, и каждый раз сопровождалось громким арабским криком «Хийя!» («Она»), что, я полагаю, было приветствием Айше.

Она прошла к центру каре, не обращая никакого внимания на церемонии, там группа мужчин опять упала ниц перед нами в обычном порядке. Жестом приказав им подняться, она обратилась к ним с речью:

— Вот уже два часа длится наш поход против Резу и солнцепоклонников, ибо, если мы не сделаем этого, как подсказывает мне мой опыт, они пойдут против нас. Та-которая-повелевает бессмертна, это известно вам от поколения к поколению, и это незыблемо, но вы, мои верные подданные, вполне смертны, и Резу, который также испил из Кубка жизни, приготовил другую Королеву, которая будет править его народом и теми из вас, кто останется в живых. Хотя, — добавила она с презрительным смехом, — любая белая женщина может занять мое место.

Она замолчала, а один из вождей сказал:

— Мы слышим, о Хийя, и мы понимаем. Что ты посоветуешь нам делать, о Лулала, сошедшая на землю? Армия у Резу большая, и с самого начала он ненавидел тебя и нас. Его волшебство — как и твое, его жизнь так же длинна, как и твоя. Как же мы, которых всего несколько тысяч человек, можем выстоять против Резу, сына Солнца? Разве не было бы лучше, чтобы мы приняли условия Резу, которые являются достаточно легкими, и признали его в качестве нашего короля?

Услышав такие слова, Айша не выдала своего волнения, не проявила ни страха, ни ярости. Вместо желания драться и победить они захотели подчиниться и сдаться Резу! Тогда ее власти неминуемо придет конец! Айша ответила тихим голосом:

— Мне кажется, что я слишком мягко обращалась с вами и вашими отцами, дети Лулалы, тенью которой я сегодня являюсь здесь, на земле, и так как вы видите только ножны, вы забываете о мече внутри их, то, что он может сверкать и разить. Я могла бы проявить гнев и бросить вас прямо здесь, там, где вы стоите, чтобы через некоторое время вы обратились в скотов. Я могу отдать вас в руки Резу, который бросит вас на жертвенные камни одного за другим и отдаст ваши тела богу огня, и он пожрет их. Но я помню о ваших женах и детях, о ваших предках, которые сейчас мертвы, как тени, и я хочу спасти вас от себя самих и ваши головы от испепеляющего гнева солнца. Решайте сейчас — будете драться против Резу или побежите. Если выберете второе, то завтра на рассвете мы с ними... — И она указала на нас. — Уйдем навсегда, а ваши тела будут растянуты на жертвенных камнях, а женщины и дети попадут в вековое рабство к Резу.

— А где Хийя, которой служили наши отцы? Она не вернется и не спасет нас от этого ада?

— Вы будете звать ее и плакать, но она не ответит, потому что отправится в свое жилище на Луну и никогда не вернется. А теперь быстро совещайтесь и решайте, потому что я устала от вас и от дороги.

Командиры разошлись и стали шептаться вполголоса. Айша тихо стояла с равнодушным видом.

Я попытался взвесить наши шансы. Было очевидно, что эти люди были на грани мятежа против своей необычной правительницы, чья власть была чисто духовного свойства и исходила лишь от ее личности. И эта зыбкая власть могла в любой момент закончиться, потому что ее волшебство будет рано или поздно разгадано. Наше присутствие могло помочь ей, и для нее это был единственный шанс.

Наконец главный вернулся, отдал честь своим копьем и спросил:

— Если мы пойдем воевать против Резу, кто поведет нас в бой, о Хийя?

— Моя мудрость должна быть вашим вождем, — ответила она, — этот белый человек будет у вас командующим, и здесь стоит воин, который собирается встретиться с Резу лицом к лицу и бросить его в пыль... — И она указала на Умслопогааса, который, опираясь на свой топор, наблюдал за ними с презрительной улыбкой.

Этот ответ, казалось, не понравился старшему из вождей, ибо он снова удалился советоваться со своими спутниками. После споров, которые внесли оживление в ряды амахаггеров, все они придвинулись к нам на несколько шагов, и их представитель заявил:

— Такое решение вообще-то не радует нас, о Хийя. Мы знаем, что белый человек храбрый, он дрался против людей Резу над горой, так же, как и его люди, которые имеют оружие, сеющее смерть издалека. Но у нас есть пророчество, истоков которого никто не знает, о том, что тот, кто будет предводителем в последней великой битве между Лулалой и Резу, должен показать народу Лулалы священную вещь, без которой люди Лулалы проиграют.

— А если этот талисман не будет показан белым господином, что случится тогда? — спросила Айша холодно.

— Тогда, о Хийя, люди Лулалы дают слово, что они не будут служить под ее началом и не пойдут против Резу. Мы хорошо знаем, что ты сильна, можешь убивать, если захочешь, но мы знаем также, что Резу еще сильней и против него у тебя нет власти. Поэтому убей нас сама, ибо лучше, чтобы мы погибли таким образом, чем на жертвенном камне под раскаленным солнцем Резу.

— Это наше слово! — вскричали все остальные бойцы в каре.

— Мне пришла в голову мысль успокоить свое сердце кровью этих трусов, — проговорила презрительно Айша. Потом она помолчала и, обращаясь ко мне, добавила: — О, Хранящий Ночь, что посоветуешь? Есть то, что убедит этих обладателей цыплячьих сердец, для которых я так долго служила защитой?

Я лишь покачал головой, на что копьеносцы зашептались снова и собрались уходить.

Тут Ханс, который не только понимал арабский, но знал и другие африканские языки, потянул меня за рукав и шепнул мне на ухо:

— Великий талисман, баас! Покажите им Великий талисман Зикали!

Это была верная мысль. Я повернулся к Айше и умолил ее спросить их — хотят ли они посмотреть, за что пойдут за мной на смерть. Так она и сделала. На что они ответили:

— Да. Мы пойдем на смерть за тем, кто обладает священной вещью, и тем, кто носит топор, о котором тоже говорится в нашей легенде.

Тогда я медленно расстегнул рубашку и вытащил сделанный из волос слона талисман Зикали, насколько хватило цепочки.

— Вот эта святая вещица, воплощение власти, о которой рассказывает ваша легенда. Не так ли, амахаггеры и поклонники Лулалы?

Говоривший взглянул на нее, затем выхватил горящую ветку из костра, придвинул ее к талисману и снова уставился на него. Другие также сдвинулись и старались разглядеть вещицу на цепочке.

— Собаки! Вы опалите мне бороду! — вскричал я и, выхватив ветку у него из рук, взмахнул над головой. Но тот не обратил никакого внимания на мою выходку, так как взгляд его был прикован к талисману. Он вскричал:

— Это святыня! Это дух власти, и мы, подданные Лулалы, пойдем за тобой к смерти, о белый господин, Хранящий Ночь, и с тобой, о владелец топора, будем биться до последней капли крови.

— Значит, решено, — сказал я, делано зевнув, зная, что белому человеку не следует выказывать свою заботу о дикарях. Лично я на самом деле не жаждал становиться командующим такого разношерстного воинства, о котором, кстати, ничего не знал, и поэтому надеялся, что они предоставят эту честь кому-то еще.

Я повернулся и рассказал Умслопогаасу, что произошло, на что он только пожал своими широкими плечами, крутанул топором в воздухе, как всегда делал перед принятием серьезного решения.

— Любители темноты... — пробормотал он, указывая на амахаггеров, намекая на их привычки.

Между тем Айша уже отдавала приказы. Потом она подошла ко мне и сказала:

— Эти люди выступают сразу — все три тысячи человек, а к рассвету они встанут лагерем на северном гребне горы. На рассвете же носильщики придут за вами, и мы соединимся. Битва состоится перед восходом. Командуйте, как знаете, но помните, что люди Лулалы могут сражаться только ночью.

— Разве вы не с нами? — спросил я встревожено.

— Нет, я не пойду на войну против Резу. Но мой дух будет с вами, ибо я буду смотреть за всем, что происходит. На третий день, начиная с завтрашнего, мы встретимся снова в этом мире или за его пределами, и вы можете требовать вознаграждение, ту, которую Резу избрал в качестве замены для меня. Прощайте и вы, Обладатель Топора, что будет пить кровь Резу, а также прощай, маленький желтый человечек, который по праву называется Светом Во Тьме.

И прежде чем я смог сказать слово, она повернулась и скользнула прочь, окруженная своими охранниками, оставив меня стоять с разинутым ртом.

Глава 16. ВИДЕНИЕ АЛЛАНА

Старый слуга Биллали привел нас обратно в лагерь. Пока мы шли, он поведал мне о тех амахаггерах, из которых и он произошел, но от наиболее высшего предка, как он выразился, жившего с десяток поколений назад.

Он сказал мне, что когда-то они были дикими и жили без всяких законов среди развалин или в пещерах, а некоторые из них удалились в болота и обитали там, образовав небольшие общины, причем каждой управлял староста, одновременно являвшийся и жрецом богини Лулалы.

Первоначально люди Лулалы и народ Резу были одним и тем же племенем, поклонялись солнцу и луне одновременно, но тысячи лет назад, как выразился Биллали, они разошлись. Резуиты отправились на север, к Великой горе, откуда они постоянно угрожали лулаитам, которых, если бы не было Той-которая-повелевает, они уничтожили бы задолго до сегодняшнего дня. Резуиты, похоже, были людоедами, в то время как ветвь лулаитов прибегали к каннибализму лишь от случая к случаю, когда по везению они добывали чужеземцев. «Таких, как вы, о Хранящий Ночь, и ваши товарищи, — добавил он со значением. — Если их преступления бывали обнаружены, Хийя, Та-которая-повелевает, наказывала виновных смертной казнью».

Я спросил, осуществляла ли она активное правление над своими подданными. Он ответил, что этого не было, так как это ее не интересовало. Только когда Айша сердилась на отдельных лиц, она губила их своими заклинаниями, поскольку умела это делать. Большинство из подданных действительно никогда не видели ее и знали о ее существовании по слухам. Для них она была духом или богиней, которая жила в древних гробницах, лежащих к югу от старого города, куда она удалилась из-за угрозы со стороны Резу, которого она очень боялась, только Биллали не знает, почему. Он сказал мне еще, что Айша — великая волшебница, которую он только знал, и что он уверен, что она никогда не умрет, так как его предки знали ее много поколений назад. И все же она, как и сами амахаггеры, находится под каким-то проклятием, и они являются потомками тех, кто когда-то жил в городе Кор и стране вокруг него, до самого морского побережья и на сотнях квадратных километров внутренних земель, будучи могучим племенем, пока великая чума не уничтожила многих из них.

Напоследок он сказал, что она очень несчастная женщина, которая живет с печалью в душе, ни с кем не общаясь на земле.

Я спросил его, почему она осталась здесь, в развалинах города, на что он покачал головой и ответил, что, как он думает, из-за проклятия, так как он не может представить себе никакой другой причины. Он сообщил мне также, что ее настроение очень часто меняется. Иногда Айша бывает жесткая и энергичная, а в других случаях — мягкая и подавленная. Сейчас она в угнетенном состоянии, возможно, из-за осложнений с Резу, потому что она не желает ее народу гибели, или, возможно, по другим причинам, с которыми он не знаком.

Итак, Айша знала все, за исключением далекого будущего. Она знала, что мы придем, а также детали нашего похода и что мы должны быть атакованы резуитами, которые были посланы навстречу с отрядом, направленным издалека, чтобы найти Белую Королеву. Поэтому она велела ему идти с воинами нам на помощь. Я спросил, почему она ходит, скрыв лицо под вуалью, и он ответил, что из-за ее красоты, которая сводит даже диких людей с ума, так что в давние времена она была вынуждена убить некоторых из них.

И это было все, что Биллали знал о ней, кроме того, что она была добра к тем, кто служил ей так, как и он сам, и защищала их от всех напастей.

Затем я стал его расспрашивать о Резу. Он ответил, что тот был ужасный человек, бессмертный, как Та-которая-повелевает, хотя он сам никогда его не видел да никогда и не хотел этого. Резуиты из племени каннибалов съели буквально всех, кого могли поймать, а в настоящее время пытаются покорить народ Лулалы, чтобы съесть их на досуге. Друг друга они не едят, потому что собака не ест собаку, хотя у них много зерна и скота, благодаря чему они имеют молоко и шкуры.

Что касается грядущей битвы, то он ничего не знает об этом, за исключением того, что Та-которая-повелевает сказала: все будет идти хорошо для лулалитов под ее руководством. Она была так уверена, что все кончится благополучно, что решила даже не сопровождать армию, потому что ненавидит шум и кровопролитие.

Мне пришло в голову, что, возможно, она боится, что сама будет взята в плен и съедена, но я оставил эту мысль при себе.

В этот момент мы прибыли в наш лагерь, где Биллали попрощался со мной, говоря, что он хотел бы отдохнуть, так как должен вернуться на рассвете с носильщиками, когда он и надеется застать нас готовыми к походу. Затем он удалился. Умслопогаас и Ханс тоже ушли спать, оставив меня одного, но спать мне что-то не хотелось. Вечер был так хорош, что я решил немного пройтись в этот полуночный час, осмотреть бивуак амахаггеров, ощущая себя генералиссимусом. Нападения я не боялся, тем более что пистолет носил в кармане.

Так что я медленно пошел вниз по некоему подобию главной улицы древнего города, который своим внешним видом напоминал раскопки Помпей, только в бесконечно больших масштабах.

Гуляя, я размышлял о тех странных обстоятельствах, в которых оказался. Лулалиты в самом деле пытались уверить меня, что я страдаю от заблуждений, Может быть, я брежу и у меня лихорадка? Как разгадать тайну этой женщины, например, даже отвергнув ее рассказ о чудесным образом продленной жизни? Я не знал. Но подозревал, что сил у нее гораздо меньше, чем она о себе мнила.

Это было очевидно и по тону ее разговора с подданными, и из-за того, что она переложила командование своим племенем на мои плечи. Если бы она была настолько сильной, почему бы ей не принять команду на себя и не обрушить небесные, вернее, адские силы на врага? И снова я ничего не мог себе ответить, кроме одного — она была красива и необычайно умна!

Но что за задачу она возложила на меня — вести лулалитов в бой с не известным мне врагом, толпу дикарей, вероятно, весьма недисциплинированных, о боевых качествах которых я ничего не знал и которых даже не мог обучить как следует. Предпринятая операция казалась безумием, и я мог только надеяться, что удача или судьба помогут мне хоть немного.

Честно говоря, я верил в это, потому что сам вырос среди таких же предрассудков, в которые верили Зикали и Ханс. Конечно, их воздействие на черных копьеносцев было очень странным. В первую же ночь нашей встречи я показал Великий талисман Айше, как своего рода полномочное письмо, и теперь мог видеть, что именно она устроила эту сцену со своими войнами, а также их колдуном, чтобы занять свое место во всей этой истории.

Не склонный питать иллюзий относительно характера арабских женщин, я все же расстался с ней с сожалением, как делают всегда мужчины, когда думают, что обнаружили нечто удивительное в женской сути. Но ломать голову над этим дальше было бесполезно.

Погруженный в эти мысли, я брел среди руин, забыв о змеях, пораженный картиной, которая разворачивалась впереди в лунном свете. Передо мной возникла массивная стена, по толщине которой я определил, что некогда здесь были крепость или храм. Она высилась на семьдесят или восемьдесят футов над улицей. Я сел и огляделся.

Повсюду вокруг покоились развалины большого города, в настоящее время такие же пустынные, как руины древнего Вавилона. В этом величественном молчаливом городе было что- то жуткое.

Даже отряды, пересекавшие равнину к северу с блестевшими в лунном свете наконечниками копий, мало влияли на мое чувство одиночества. Я знал, что эти бойцы, которыми мне суждено командовать, двигаются в лагерь, где я должен был принять их. Но они шагали так тихо, что ни один звук не доносился даже в тревожной тишине этой ночи, так что я даже поверил в то, что это призраки старого воинства Кора.

Потом они исчезли, а я, должно быть, задремал. Во всяком случае, когда я очнулся, мне показалось, что внезапно город засиял, как в дни своей былой славы. Я видел горящие огни, везде был свет, на стенах и крышах цветущие деревья, яркие платья мужчин и женщин, которые тысячами выстроились вдоль улиц и площадей. Даже колесницы, расцвеченные флажками, носились туда-сюда, от дворцовых стен к храмам и обратно.

Огромная площадь буквально кишела жизнью. Невесты готовились вступить в брак, тут же хоронили усопших, маршировали войска, одетые в блестящие доспехи, купцы предлагали товар, проходили облаченные в белое процессии жрецов и жриц, дети выбегали из школы, серьезные философы обсуждали в тени деревьев свои проблемы, важные вельможи, сопровождаемые рабами, шествовали по улицам, словом, множество граждан жили повседневной жизнью. Были видны даже детали: как служитель закона вел арестованного нарушителя общественного порядка за веревку, привязанную к его руке. И преступник, развязав веревку, убежал. Или столкновение двух колесниц на узкой улице, около обломков которых собралась толпа, как это бывает у нас, когда два экипажа сталкиваются, полиция наводит порядок, владельцы выясняют отношения, а зеваки хлопают глазами.

Но ни одного звука до меня не доносилось. Я видел, и все. Казалось, колесницы приехали сюда из дальних времен.

Внезапно перед глазами у меня возникло облако — воздушное и прозрачное, как вуаль на лице Айши. В тот же момент, хотя я и не видел ее, но я готов был поклясться, что она где-то рядом и, более того, смеется надо мной, вызвав этот сон, а это, несомненно, был сон.

Во всяком случае, я вернулся к моему нормальному состоянию, снова передо мной были лишь мили пустынных улиц и ярды сломанной стены, черные пятна вместо крыш домов и широкая равнина, ограниченная с трех сторон зубчатыми линиями горных хребтов, и прежде всего большая луна, которая тихо светила на темном небе.

Еще раз взглянув на немую красоту вокруг, я направился домой, опасаясь собственной тени. Я казался себе единственной живой душой среди мертвых жителей древнего Кора.

В лагере меня встретил бодрствующий Ханс.

— А я как раз собирался вас искать, баас, — сказал он. — На самом деле я должен был сделать это раньше, как только узнал, что вы ушли с визитом к этой высокой белой миссис, которая прячет голову под накидкой, но подумал, что не хотите, чтобы вас беспокоили.

— Тогда ты думал не о том, — ответил я, — и более того, если б пошел в город ночью, наверняка не вернулся б живым.

— Ах, да, баас, — хихикнул Ханс, — у высокой белой дамы плохой характер. Это вы ей подошли, потому что небесные люди любят застенчивых.

Не удостоив ответом насмешку Ханса, я лег спать, подумав мимоходом, какую кровать и где занял бедный Робертсон в эту ночь, и вскоре заснул, так как это было лучшее, что я мог для себя сделать на данный момент. Мужчины, которые спокойно засыпают, хорошо работают и успешны в делах.

На рассвете меня разбудил Ханс, который сообщил мне, что Биллали ждет снаружи с носильщиками и Гороко уже произвел свои заклинания и заколдовал Умслопогааса и его двух воинов перед боем по обычаям зулусов. Он добавил, что эти зулусы отказались остаться, чтобы охранять и кормить раненых товарищей, и сказали, что вместо этого они примут бой с врагами.

Так или иначе, сообщил он, правда, каким образом, он не мог догадаться, история дошла до ушей белой леди, «которая спрятала лицо от мужчин, потому что оно было уродливым», и она послала женщин для участия в лечении со словами, что они должны о них хорошо заботиться. Это походило на правду, но мне не хотелось вдаваться в подробности.

В конце концов мы тронулись в путь: я в моем паланкине со следующим за мной Биллали, со штуцером и винтовкой и большим количеством боеприпасов для обоих, и Ханс, также хорошо вооруженный, далее следовал Умслопогаас, который предпочитал быть ближе к колдуну и своим зулусам.

Некоторое время Ханс использовал возможность понежиться, ощущая на себе заботу других, и возлежал на подушках с меланхолической улыбкой, отпуская саркастические замечания по поводу носильщиков, которые, к счастью, не понимали его. Вскоре, однако, он устал от этих забав, и так как по-прежнему идти самому ему было не надо, то он взобрался на крышу паланкина и сидел на нем, взирая на окружающий мир, как ручная обезьянка.

Наш путь пролегал через плодородные равнины, лишь небольшая часть которых возделывалась в настоящее время, но раньше, когда населения было больше, каждый дюйм был засеян. Теперь на ней в значительной степени росли деревья, в основном плодоносящие, между которыми извивались потоки воды, которые когда-то, я думаю, были оросительными каналами.

Около десяти часов утра мы достигли подножия ближних скал и начали восхождение по склону, который был крутым и довольно сложным для подъема. К полудню мы достигли гребня и здесь обнаружили всю нашу маленькую армию, расположившуюся станом. Кроме часовых, все спали, что было неизменным обычаем этих людей в дневное время.

Я приказал разбудить командиров отрядов и с ними сделал обход лагеря, считая число воинов, которых набралось три тысячи двести пятьдесят, и разузнал, каковы их приемы боя. Затем в сопровождении Умслопогааса, Ханса и зулусов в качестве охранников, а также трех командиров из числа амахаггеров я вышел вперед, чтобы изучить рельеф местности.

Подходя к дальнему краю откоса, мы увидели, что на этом месте проходят два широких хребта, между которыми расположена равнина в виде пологого склона. На нем находился стан амахаггеров. Старший командир сообщил мне, что это те резуиты, которые, по его словам, должны напасть на нас на рассвете следующего утра, так как эти люди Резу, будучи солнцепоклонниками, никогда не станут сражаться до тех пор, пока их бог не окажется выше линии горизонта.

Изучив все, что можно было увидеть, я попросил командира изложить свой план боя, если таковой план вообще у него имелся.

Командир ответил, что он думает спуститься вниз по правому гребню до узкого плоского участка земли и ждать атаки там, где враги не смогут напасть большим числом.

— А если Резу выберет другой хребет и обойдет нас? Что будет тогда? — спросил я.

Он ответил, что он думает об этом, его представления о стратегии битвы были примитивны.

— Ваши люди лучше сражаются ночью или днем? — решил я пойти дальше в своих расспросах.

Он сказал, что вступать в бой, несомненно, лучше всего в ночное время. В самом деле, за всю историю их страны не было никаких записей о военных действиях в дневное время.

— И все же вы полагаете, что Резу вступят в бой с вами, когда солнце будет высоко, или, другими словами, признаете свое поражение? — заметил я.

Потом я отошел в сторону и обсудил заранее кое-какие вопросы с Умслопогаасом и Хансом, после чего вернулся и отдал приказы, учтя все обстоятельства.

В сумерках, до восхода луны наши амахаггеры должны спуститься заранее по правому гребню в полной тишине и спрятаться среди кустарников, которые здесь густо росли. А небольшие группы под руководством Гороко, которого я знал, как храброго и умного командира, пройдут полпути вниз по левому гребню и там зажгут костры на большой площади, так, чтобы враг думал, что все наши силы встали там лагерем. Тогда в нужный момент, которого я еще не определил, можно будет атаковать армию Резу.

Командиры амахаггеров, казалось, не были рады этому плану, который, я думаю, был слишком смел для них, и начали роптать. Видя, что я должен утвердить свой авторитет раз и навсегда, я вышел перед ними и обратился с речью, в основном, к их главному командиру:

— Слушай меня, друг мой. По вашему собственному желанию, а не по моему я был назначен вашим главнокомандующим и ожидаю полного подчинения. Начиная с того момента, как мы нападем, вы будете держаться близко ко мне и к черному человеку, и если хоть один из ваших воинов заколеблется или повернет назад, вы все умрете. — И я кивнул в сторону топора Умслопогааса. — Кроме того, Та-которая-повелевает проследит, чтобы умерли даже те, которые выживут в бою.

Тем не менее они колебались. Поэтому, не говоря ни слова, я вынул Великий талисман Зикали и держал его перед глазами, в результате чего только один вид этой статуэтки сделал то, что даже угроза смерти не могла с ними сделать. Они распростерлись на земле и поклялись Лулалой и Той-которая-повелевает, ее жрицей, что они будут делать все, что я сказал, как бы тяжело им ни пришлось.

— Хорошо, — ответил я. — Теперь приготовьтесь и отдохните пока, а завтра мы будем знать, кто чего стоит.

С этого момента у меня не было больше проблем с этими амахаггерами.

Я быстро перейду к рассказу о бое, поскольку предварительные детали не имеют значения. В свое время Гороко отправился с двумястами пятьюдесятью воинами и с одним из двух зулусов зажечь костры по единому сигналу, а именно — по двум моим выстрелам, без интервала начать стрельбу и вообще наделать как можно больше шума.

Мы же ушли с остальными тремя тысячами и, прежде чем взошла луна, уже спускались тихо, как призраки, вниз по правому гребню. Эти воины привыкли двигаться бесшумно в ночное время и могли видеть в темноте почти так же хорошо, как кошки, поэтому амахаггеры выполнили этот маневр блестяще, кроме того, они обернули лезвия копий полосками сухой травы, чтобы свет не отражался на них и не выдавал движений. Таким образом, достаточно быстро мы добрались до кустарников, где хребет расширялся на пять сотен ярдов, и залегли четырьмя ротами, вернее, полками, каждый около семисот пятидесяти воинов.

Взошла луна, но из-за тумана, который затянул поверхность равнины, мы ничего не могли разглядеть в лагере Резу, который, как мы знали, был в пределах тысячи ярдов от нас, пока пелена наконец не рассеялась и в лагере врагов не началось движение.

Это обстоятельство дало мне повод для беспокойства, так как я боялся, что, отказавшись от своих известных привычек, резуиты также рассматривают ночной вариант атаки Умслопогааса, а беспокоил этот фактор, в основном, из-за Гороко и его людей, чьи огни начали мерцать на противоположной стороне хребта, в двух километрах от нас, — они не могли уйти оттуда без нашего ведома.

Тем не менее, насколько я знал, могут быть и другие способы преодоления этой горы. Я не доверял амахаггерам, которые заявляли, что их не существует, так как их знания не простирались дальше привычных мест обитания и они никогда не бывали на этих северных склонах, опасаясь Резу. Я боялся, что противник преодолеет хребет и внезапно нападет на нас с тыла. От этой мысли у меня холодок пробегал по спине.

Пока я размышлял, как мне выйти из этого положения, Ханс, который присел за кустом, вдруг встал и ткнул винтовкой в сторону резуитов.

— Баас, — сказал он, — я собираюсь посмотреть и узнать, что эти люди делают, если они все еще там, и тогда вы будете знать, как и когда напасть на них. Не бойтесь за меня, баас, это будет легко сделать в этом тумане, и вы знаете, я могу двигаться подобно змее. Кроме того, вернусь я или нет, не имеет значения, и этот сам факт подскажет вам, что они там.

Я колебался, поскольку не хотел подвергать отважного маленького готтентота такому риску. Умслопогаас, разобравшись, в чем дело, сказал:

— Пусть человек идет. Это его дар и долг, чтобы шпионить, так же как мой долг — разить топором и ваш — командовать и поливать свинцом, Макумазан. Пусть идет.

Я кивнул, и, поцеловав мою руку в знак своей признательности за все, Ханс исчез, сказав, что надеется вернуться через час. Он отправился без оружия, если не считать нож, опасаясь, что если он возьмет револьвер, у него может появиться соблазн использовать его и наделать много шума.

Глава 17. ПОЛУНОЧНАЯ БИТВА

Время тянулось очень медленно. Снова и снова я смотрел на часы в свете луны, которая стояла высоко в небесах, и думал, что ожиданию никогда не придет конец. Я слушал, но все было тихо, и легкий туман — единственное, что я мог видеть, кроме костров, которые горели в стороне, куда отправился Гороко с отрядом.

Прошло еще полчаса, а Ханс все еще не появился.

— Я думаю, что желтый человечек мертв или взят в плен, — сказал Умслопогаас.

Я ответил, что тоже боюсь этого, но у него еще есть время, а затем, если он не появится, я пойду за ним, надеясь найти врага там, где мы видели его в последний раз с вершины горы.

Я видел, что амахаггеры, которые сидели на некотором расстоянии от нас, занервничали, тогда я взял с собой ружье и повернулся так, чтобы встать лицом к холму с кострами, как и было договорено с Хансом. Для этой цели я отошел на несколько ярдов влево, чтобы встать за дерево, и уже поднес ружье к плечу, когда желтая рука отвела ствол и кто-то тихо сказал:

— Пока не стреляй, баас, я еще не рассказал тебе, что видел.

Я посмотрел вниз и узнал уродливое лицо Ханса с гримасой, которая могла бы напугать человека в свете луны.

— Хорошо, — сказал я с деланым равнодушием, скрыв радость от его благополучного возвращения, — но говори быстро. Я думал, что ты потерял след и никогда не найдешь его.

— Да, баас, я потерял дорогу, потому что туман был слишком густой. Но в конце концов я нашел след, потому что мой нос чует этих людоедов, которые пахнут очень сильно. Я поймал запах одного из их караульных. Догнать его в тумане было достаточно легко, и я был вынужден перерезать ему горло, но я не боялся, что он будет шуметь. Итак, я пробрался в середину их круга, что тоже было очень легко, потому что они спали, завернувшись в одеяла. Они не зажигали огня потому, что не хотели быть обнаруженными, или потому, что в долине было слишком жарко.

Я постарался запомнить все, что видел, поэтому поднялся на невысокий холм, вершина которого возвышалась над туманом, так что я мог видеть несколько сучьев с зеленевшими на них листьями. Я подумал, что смогу взобраться и посмотреть, потому что мне пришло в голову, что Резу может находиться среди этих людей и я могу убить его. Но пока я стоял, размышляя, вдруг послышался шум, какой могла бы произвести пчела в бутылке. Это жужжание напомнило мне кое о чем.

Я подумал немного и вспомнил, что, когда Рыжебородый стоял на коленях и молился Небесам, что он делал всегда, когда ему нечего было делать, господин, он издавал точно такой же шум, как тот, что я услышал. Я пополз навстречу звуку и нашел капитана, привязанного к камню. Он выглядел, как сумасшедший бык, который завяз в болоте. Он качал головой и вращал глазами, как будто он выпил две бутылки плохого джина. Все это время он продолжал молиться. Я подумал, что смогу освободить его, и даже попытался сделать это, но тут, к несчастью, он заметил меня и начал кричать:

«Уходи отсюда, желтый дьявол. Я знаю, что ты пришел, чтобы забрать меня в ад, но ты слишком поторопился. Если бы мои руки были свободны, я свернул бы тебе шею».

Баас, он говорил по-английски, а вы знаете, что я немного знаю этот язык. Я понял, что мне лучше оставить его одного. Пока я думал, из дома вышли два старых человека, одетые в ночные рубашки, какие носят европейцы, на их головах были какие-то желтые штуки с металлическим изображением солнца впереди.

— Колдуны, — предположил я.

— Да, господин, или предсказатели иного сорта, потому что они выглядели, как ваш уважаемый отец, когда он одевался и вставал на кафедру для проповеди. Увидев их, я отполз немного назад, туда, где начинался туман, лег и начал слушать. Они посмотрели на Рыжебородого, поскольку его крик привлек их внимание, но он, не видя их, продолжал шуметь, как пчела в жестяной банке.

«Ничего страшного, — сказал один из них на том языке, на котором говорят амахаггеры. — Но когда же он угомонится? Я надеюсь, что скоро, потому что не могу спать из-за такого шума».

«Не раньше, чем начнет всходить солнце, — сказал другой. — Потом выйдет новая Королева, а этот белый человек будет принесен в жертву».

«Какая жалость, что приходится ждать так долго, — снова сказал первый, — потому что мы не сможем спать спокойно, пока на его голове эти рыжие волосы».

«Сначала победа, потом праздник, — ответил второй человек, — хотя он не настолько хорош для еды, как та толстая женщина, которая была вместе с новой Королевой».

Затем, баас, они причмокнули губами, и один из них вернулся в дом. Но второй не торопился возвращаться. Он сел на землю и уставился на капитана. Он даже ударил его по лицу, чтобы тот замолчал.

Я подскочил к предсказателю, пока он сидел, разглядывая Рыжебородого, и вонзил свой нож ему в спину, думая, что сразу же убил его. Но нет, он повернул лицо и начал кричать, как раненая гиена, пока я не прикончил его окончательно. Затем я услышал крик и, чтобы спасти свою жизнь, был вынужден бежать в туман, не освободив капитана и не увидев Леди Печальные Глаза. Я бежал очень быстро, господин, сделав большой круг, и наконец вернулся сюда. Вот и все, господин.

— И достаточно тихо, — ответил я. — Хотя, даже если они тебя не видели, смерть шамана может напугать их. Бедная Дженни! Что ж, я надеюсь попасть туда вовремя, чтобы спасти белых людей.

Затем я позвал Умслопогааса и вождей амахаггеров и вкратце рассказал им о происшедшем, а также то, что Ханс обнаружил вражескую армию или ее часть.

Мы решили атаковать немедленно. В самом деле я настоял на этом, потому что решил срочно освободить капитана Робертсона, этого несчастного, который, по словам Ханса, очевидно сходил с ума. Я выстрелил два раза, как было условлено, и услышал звук отдаленных выстрелов на противоположной стороне. Несколько минут спустя мы пошли вперед, Умслопогаас и я в авангарде, вожди амахаггеров шли за нами вместе со всеми воинами.

Теперь читатель может подумать, что все идет правильно. Что этот хитроумный старина Аллан Квотермейн собирается удивить и уничтожить воинов Резу, которые были обмануты трюком, который он показал Гороко. Что после всего этого он освободит капитана Робертсона, который, без сомнения, придет в себя, также освободит и Инес. И все то, что случилось, будет лишь приключенческой историей, а не изложением фактов. Однако вам, мой друг, предстоит увидеть, что все пошло не так, как предполагалось.

Начнем с того, что амахаггеры рассказали мне, что воины Резу никогда не сражаются в темноте или до того, как взойдет солнце. Наоборот они могут поступить так, если только будут введены в заблуждение. И когда мы будем думать, что подкрадываемся к ним, они будут подкрадываться к нам. Маневр Гороко, в конечном счете, не обманул их, поскольку от своих шпионов они знали истинное положение.

К сожалению, эти шпионы были в наших собственных рядах, короче говоря, это были предатели, которые состояли на службе у Резу и принадлежали к его необычной вере, некоторые из них время от времени ускользали из лагеря, чтобы сообщить врагу о наших планах и продвижении, насколько они были осведомлены о нем.

Более того, те, на кого наткнулся Ханс, были всего лишь охраной, расставленной вокруг места жертвоприношения и жилища, где находилась Инес. Настоящей армии он не видел. Она была разделена на две части и спрятана с правой и левой сторон хребта. Мы заметили их только тогда, когда они соединились в одну, а до этого просто шли как раз посередине между двумя армиями.

Теперь предполагаемый читатель может воскликнуть: «Почему этот самовлюбленный Аллан не подумал обо всем этом раньше? Почему не вспомнил, что командует ордой дикарей, которых он не знал в действительности, если среди них были предатели, особенно той же веры, что и Резу? Почему он не принял мер предосторожности?»

О мой дорогой читатель, я могу лишь сказать, что мне бы хотелось, чтобы вы оказались на моем месте, посмотреть, что бы вы предприняли в подобных обстоятельствах. Вы предполагаете, что я не подумал о таких вещах? Конечно, думал. Но слышали ли вы когда-нибудь о том, что можно сделать шелковые сумочки из ушей свиньи или превратить злобных варваров в тех, кому можно доверять, в достойных воинов, готовых сражаться с войском, в три раза превышающим их отряд и победить?

Кроме того, мне пришлось пережить много такого, чего вы, мистер Благоразумие, не могли бы сделать, хотя и не без помощи других. Очень просто сидеть в своем кресле и совать свой нос, как джентльмен, который все критикует. Согласитесь, это значительно легче, чем действовать. Вы можете сделать вывод, что я стыжусь того, что произошло потом.

Поскольку мы спустились с холма лунной ночью и наша команда выглядела достаточно странно, я чувствовал себя очень неловко. Начнем с того, что мне очень не понравилось замечание того шамана, которого запомнил Ханс, о том, что праздник будет после победы, особенно поскольку он сказал это как раз перед тем, как Робертсон должен был быть принесен в жертву с восходом солнца. Я предположил, что «победа» планировалась до этого события.

Пока я размышлял над этим, я оглядывался вокруг в поисках Ханса, чтобы проверить на нем данные слова, и обнаружил, что он снова исчез в неизвестном направлении. Несколько минут спустя он появился, медленно подходя к нам. Я заметил его из укрытия позади деревьев и скал.

— Баас, — выдохнул он, поскольку запыхался, — будь осторожен, люди Резу впереди нас, на другой стороне. Я побежал вперед и наткнулся на них. Они кинули в меня копья. Посмотри! — И он показал мне порез на руке, из которого текла кровь.

Внезапно я понял, что мы в засаде, и стал срочно решать, что делать дальше. Когда это случилось, мы как раз шли по ровной местности, семь или восемь акров в ширину. Заросли там были редкими, хотя благодаря хорошей почве, деревья были высокие.

У края этой равнины мы и устроили засаду. Я остановил свой отряд и отправил назад гонцов, к оставшимся воинам, чтобы они тоже остановились, потому что хотел дать им отдохнуть, прежде чем мы двинемся снова и вступим в битву.

Затем я поведал Умслопогаасу то, что рассказал мне Ханс, и попросил его отправить на разведку зулусского солдата, которому он доверяет, чтобы тот смог проверить сообщенные сведения. Он сделал это очень быстро. Еще я спросил его, что следует предпринять, если это действительно правда.

— Окружить амахаггеров в кольцо или квадрат и атаковать, — ответил тот.

Я кивнул в знак согласия, но ответил:

— Если бы это были зулусы, план был бы хорош. Но как мы узнаем, что эти люди остановились?

— Мы не знаем ничего, Макумазан, и можем только попытаться. Если они побегут, мы будем на холме.

Затем я созвал вождей и сказал им, что ждет нас впереди. Это, кажется, очень их встревожило. Двое или трое из них хотели отступить прямо сейчас, но я сказал, что пристрелю первого, кто сделает это. В конечном счете, они приняли мои планы и сказали, что выставят лучших воинов на вершину холма, в то время как остальные будут предотвращать любую попытку взобраться на гору.

После этого мы выстроили самый лучший квадрат, какой только могли, создав в нем четыре линии. Пока мы делали это, мы уже слышали выстрелы внизу, потом вернулись зулусы и доложили, что все обстоит именно так, как рассказал Ханс, и что армия Резу двигается вокруг нас.

Пока атака не началась, поскольку армия резуитов рассредоточивалась по разным сторонам дороги, одновременно окружая нас, чтобы подготовить поле для битвы. Для нас это была удача, поскольку они прекратили попытки взломать линию наших амахаггеров, чье расположение было теперь блокировано.

Когда мы сделали все, что могли, мы стали ждать. Та ночь, я помню очень хорошо, была странно тихой, лишь с обеих сторон нашего плато раздавался какой-то хруст, который в действительности был вызван шагами людей Резу.

В конце концов все стихло и молчание стало полным, так что я мог слышать клацанье зубов некоторых из амахаггеров, настолько им было страшно. Этот звук придал мне некоторую уверенность и заставил Умслопогааса заметить, что сердца этих огромных людей никогда не вырастают, они остаются «младенческими». Я сказал вождям, чтобы они предупредили своих воинов о том, что те, кто останется, смогут выжить, а те, кто уйдет, определенно, умрут. Поэтому, если они хотят снова увидеть свои дома, им лучше остаться и сражаться, как настоящие мужчины. Многие из них могут быть убиты, а остальные — съедены людоедами Резу. Я заметил, что мое сообщение произвело укрепляющий эффект на наших воинов.

Внезапно вокруг нас, сверху, снизу, с каждой стороны раздался ужасный рев, который, казалось, многократно повторял слово «Резу», и через несколько минут со всех сторон на нас двинулись десять тысяч человек.

В лунном свете они выглядели очень страшно в своих развевающихся белых одеждах и с огромными мерцающими копьями. Ханс и я выстрелили несколько раз, хотя, судя по произведенному эффекту, мы могли точно так же кидать камнями в морской прибой. Затем я подумал, что живым принесу больше пользы, чем мертвым, и отступил. Умслопогаас, его зулусы и Ханс отошли вместе со мной.

Наши амахаггеры выдержали атаку лучше, чем я предполагал. Враги преодолели первые заросли с потерями, а вторую зону укрепления — после долгой борьбы. Затем случилась пауза, во время которой мы перестроили наши ряды, перетаскивая раненых внутрь квадрата.

Мы едва успели это сделать, как раздался другой страшный крик «Резу!», и наши враги снова начали атаковать нас. Это случилось через час после начала битвы. Но теперь они сменили тактику: вместо того, чтобы окружать нас по всему фронту, они сосредоточили свои попытки на западном участке, который теперь выходил к долине.

Когда резуиты пошли на нас, то впереди всех я заметил огромного мужчину, гигантское создание, ростом семь футов и огромное в ширину. Я не мог разглядеть его как следует, потому что луна светила не очень ярко, но я видел его злобный оскал и огромную бороду, которая свисала почти до колен, а волосы развевались по плечам.

— Смотри, сам Резу! — закричал я Умслопогаасу.

— Да, Макумазан, это, без сомнения, Резу, и я рад видеть его, потому что это будет настоящая битва. Глянь! Он держит топор так же, как и я. Теперь я должен беречь свою силу, потому что мне придется сражаться с ним.

Я подумал, что могу разделить усилия Умслопогааса и использовать свои возможности, пустив пулю в этого гиганта. Но я никогда не сделал бы этого. Когда я попытался прицелиться в него, то один резуит так бросился на мое ружье, что я не мог выстрелить. А когда выдался второй шанс, облако закрыло врага. В то время, когда я предпринял еще несколько попыток, западный край наших укреплений пал и, крича, как дьяволы, враги начали теснить наши ряды.

По моему телу пробежал холодок, потому что я понял, что могу проиграть битву. Собрать снова недисциплинированных амахаггеров было невозможно, ничего, кроме паники, стремительного бегства и моря крови, я не ожидал. Я проклинал свою глупость за то, что ввязался в это дело, как вдруг услышал голос Ханса, что единственный шанс для нас троих и зулусов уцелеть — это удрать и спрятаться в зарослях.

Я ничего не ответил ему, потому что это было бы предательством. Как могли мы пройти через эти сражающиеся массы людей, которые окружили нас со всех сторон? Мне оставалось только молиться и рассылать проклятия. Молитвы предназначались для моей души и прощения моих грехов, а проклятия —  амахаггерам и всему, что с ними связано, в особенности Зикали и Айше, ведь именно они втянули меня в это дело.

— Может быть, использовать Великий талисман Зикали?! — снова воскликнул Ханс, выстрелив из ружья по наступающему врагу.

— К черту Великий талисман! — крикнул я ему в ответ. — И Айшу вместе с ним. Не удивлюсь, если она и тут приложила свою руку.

Как только я произнес эти слова, то сразу увидел старого Биллали, который не был военным человеком, но подошел к нам очень близко. Он казался таким бледным и худым, что копье могло пройти сквозь него. Бросив на него быстрый взгляд, я попытался понять, не ранен ли он, но тут краем глаза увидел нечто странное, что мелькнуло в лунном свете.

Я быстро оглянулся, чтобы увидеть, что это может быть, и разглядел на своей стороне саму Айшу. В руке она держала маленькую веточку черного дерева, украшенную слоновой костью, похожую на маршальский жезл или скипетр.

Я не видел, как она подходила, и не мог предположить, как она появилась. Но тем не менее она оказалась здесь, и ее одежда была покрыта яркой краской или чем-то вроде этого, поэтому светилась каким-то слабым фосфоресцирующим светом, что в лунном свете делало ее заметной на поле битвы. Она не произнесла ни слова, лишь взмахнула веточкой в направлении толпы, бросившейся на нас, — враги стали падать навзничь или убегать в обратном направлении.

Теперь с обеих сторон неслись крики: «Та-которая-повелевает!», «Та-которая-повелевает!» А люди Резу кричали: «Лулала! Лулала! Лулала среди нас с колдовством Луны!»

Айша двинулась вперед, и, повинуясь какому-то странному импульсу, поскольку приказа не было, мы все двинулись за ней. Наши бойцы, которые минуту назад уже были готовы бежать в страшной панике, вдруг обрели невероятное мужество и пошли вперед.

Резуиты и, я думаю, что и сам Резу тоже, поскольку я больше не видел его, начали непроизвольно двигаться к краю плато в направлении долины. И вот наконец они бросились бежать, перепрыгивая через мертвых и умирающих. Мы побежали за ними, видя впереди себя развевающиеся одежды Айши, которая двигалась так быстро, что все время была впереди нас на несколько шагов.

Появилось еще одно любопытное обстоятельство в этом деле. Испуганные воины Резу вскоре оказались неспособны ускорить шаг. Они останавливались, чтобы посмотреть назад, как будто они были женами Лота. Многих из них постигла та же судьба, потому что они останавливались и замирали, оставаясь в таком положении, как кролики, зачарованные удавом, пока наши люди не подходили и не убивали их.

Глава 18. УБИЙСТВО РЕЗУ

В конце концов мы оказались на равнине, разгромленные остатки армии Резу все еще бежали перед нами, как стадо антилоп, преследуемое дикими собаками. Здесь мы остановились, чтобы перестроить свои ряды. Мне показалось, хотя Айша и не произнесла ни слова, что до меня каким-то образом донесся ее приказ, что я должен сделать это. Рекогносцировка заняла около двадцати минут, и потом наш отряд, насчитывавший после битвы около двух с половиной тысяч человек, поскольку остальные полегли в боях, продолжил путь.

Наконец-то миновали сумерки, которые скрывали восходящее солнце, и я увидел, что битва еще не окончена, поскольку впереди нас собралась сила, примерно равная нашей. Айша махнула рукой в том направлении, и мы двинулись вперед, чтобы атаковать противника. Там стояли резуиты, поджидая нас, потому что, кажется, они преодолели свой страх с наступлением дня.

Битва была жестокая, стороны сражались в сумеречном, неярком свете, который едва ли позволял нам отличить друга от врага. В самом деле. Я не был убежден в нашей победе, поскольку Айши больше не было видно, чтобы внушить нашим бойцам чувство уверенности, а поскольку мужество воинов Резу возрастало, у лулаитов оно, наоборот, падало с окончанием ночи.

К счастью, однако, в тот момент, когда победа была уже под сомнением, я услышал крик слева. Обернувшись, я увидел Гороко, колдуна, с другими зулусами, сопровождаемых лулаитами, которых было около двухсот пятидесяти человек. Они подошли с фланга, где стояли воины Резу, что и решило исход битвы. Враг растерялся, стал отступать, и как раз в этот момент появились первые лучи восходящего солнца. Я посмотрел вокруг в поисках Айши, но ее нигде не было видно, поэтому в первый миг я даже испугался, что она может быть убита в этой заварухе.

Затем я посмотрел на небо и подумал, что именно сейчас настало время действовать. Крикнув амахаггерам, что надо идти в атаку, с Умслопогаасом и Гороко, который присоединился к нам, а также с Хансом я двинулся вперед, подавая им пример, который, к их чести, они повторили.

— На этом холме должен быть Рыжебородый, — закричал Ханс, когда мы подошли к подножию.

Я поднялся наверх и сквозь туман, который скрывал утреннюю зарю, увидел группу людей, собравшихся вместе.

— Капитан на холме. Они убивают его, — закричал Ханс.

Это было именно так. Несколько жрецов, одетых в белое с ножами в руках, столпились вокруг фигуры, распростертой на земле. Около них стоял огромный мужчина, видимо, Резу. Он смотрел на восток, ожидая восхода солнца перед тем, как отдать какой-то приказ. В этот самый момент, как только над горизонтом показался маленький лучик, он повернулся, выкрикивая приказ о наступлении.

Слишком поздно! Мы были уже рядом. Умслопогаас расправился с одним из жрецов своим топором, а мы с остальными, в то время, как Ханс парой ударов своего длинного ножа разрезал веревки, которыми был связан Робертсон.

Бедный капитан! Я видел в первых лучах солнца, что он сошел с ума. Робертсон поднялся с земли, выкрикнув на шотландском наречии что-то про дьявола. Размахивая огромным копьем, которое выпало из рук одного из жрецов, он внезапно бросился на великана, отдавшего приказ, и вонзил копье ему в грудь. Я увидел, как копье отскочило, вероятно, на Резу было надето что-то вроде доспехов.

В следующий момент топор, который он держал, поднялся вверх и опустился с ужасным треском на Робертсона. Мы увидели, что капитан был практически разрублен на две части. Смерть моего бедного приятеля потрясла меня. В моих руках было двуствольное ружье, заряженное заточенными пулями. Я прицелился в гиганта и выстрелил, сначала одной пулей, потом второй, почувствовав, что они обе достигли цели.

Однако он не упал. Резу немного постоял, затем повернулся и зашагал к хижине, которая, по рассказам Ханса, находилась в пятидесяти ярдах отсюда.

— Оставь его мне! — крикнул Умслопогаас. — Стальные пули не могут победить его. — И с криком, нагнувшись, как бык, великий зулус помчался за ним.

Я думаю, что Резу хотел войти в хижину по какой-то своей надобности, но Умслопогаас слишком быстро бежал по его следам. В любом случае он двигался быстрей и вскоре достиг другой стороны небольшого холма, где остатки вражеской армии пытались перестроиться. Гигант остановился перед ним и встал, загнанный в угол.

Умслопогаас также остановился, ожидая нашего прихода. Мы прибыли спустя тридцать секунд и обнаружили его изготовившимся к бою, маленький щит был при нем, а огромный топор поднят для удара. В лучах восходящего солнца сверкало лезвие этого страшного оружия.

В десяти шагах от него стоял великан с топором, который был очень похож на те, которыми лесорубы валят деревья. Было видно, что это злой человек, и в первый момент я сравнил его с Голиафом, которого победил Давид. Он был огромный и волосатый, с глубоко посаженными злыми глазками и крупным крючковатым носом. Его лицо казалось утонченным и старым одновременно, когда, мотнув головой, он откинул с лица свои длинные волосы, но его ноги и руки были, как у Геркулеса, а движения полны мощи. Он был больше похож на дьявола, чем на человека. Его вид в самом деле напугал меня.

— Позволь же мне застрелить его! — закричал я Умслопогаасу, потому что во время бега успел перезарядить ружье.

— Нет, Хранящий Ночь, — ответил зулус, не повернув головы, — у ружья был шанс, оно его не использовало. Теперь давай посмотрим, что может топор. Если я не убью этого человека, я буду первым человеком, который родился на свет и предпринял это путешествие непонятно зачем.

Гигант начал что-то бормотать низким голосом, который отражался от подножия маленького холма позади нас.

— Кто вы, — спросил он на том же языке, на котором разговаривали амахаггеры, — осмелившиеся встать лицом к лицу с Резу? Черная собака, разве ты не знаешь, что я не могу быть убит, потому что год моей жизни равен неделе вашей жизни и моя нога наступала на горло тысяч людей? Разве ты не видел, что копья и железные пули отлетают от моей груди, как дождевые капли? А ты собираешься поразить меня тем, что принес с собой? Моя армия побеждена — я знаю это. Но что это значит, если я могу выдержать больше? Жертвоприношение не завершено, а Белая Королева не вышла замуж, хотя моя армия была побеждена магией Лулалы, белой ведьмы, которая находится поблизости. Но я не покорен и не могу погибнуть, пока не покажу свою спину, и тогда смогу быть убит единственным топором, который много лет назад был погребен в прахе.

Умслопогаас не понял ничего из этой речи, поэтому я коротко ее пересказал, кстати, потому, что история Айши о топоре вспыхнула в моей памяти.

— Единственный топор! — вскричал я. — О! Единственный топор! Посмотри на тот, что держит в руках черный воин по имени Убийца, древний топор, который называют Владыкой, потому что, если он хочет, он может забрать жизнь у любого. Посмотри хорошенько, Резу, гигант и колдун, и скажи, не его ли потерял твой отец, не он ли приведет тебя к твоей судьбе?

Я говорил это громко, чтобы каждый мог слышать, но и медленно, делая паузы между словами, потому что таким образом надеялся усилить их смысл. Я видел, что лучи солнца медленно пробегали по лицу гиганта, а глаза Умслопогааса сверкали в их свете.

Резу слушал и глядел на топор, который держал Умслопогаас, и руки его непроизвольно дергались. Я видел, что выражение его лица менялось, и впервые на нем появилось выражение, чем-то похожее на страх. Его последователи, стоявшие у него за спиной, тоже не сводили глаз с топора и начали перешептываться.

Похоже, Резу задумался. Затем он сказал как будто самому себе:

— Он похож, очень похож. Ручка такая же, той же формы. Лезвие в форме молодой луны. Могу ли я думать, что передо мной древний топор? Наверное, это всего лишь трюк Лулалы из Пещер.

Так он говорил. Но на мгновение заколебался.

— Умслопогаас, — сказал я в повисшей глубокой тишине, — послушай меня.

— Я слушаю тебя, — отвечал воин, не поворачивая головы и не шевеля рукой. — Какой совет ты дашь, о Хранящий Ночь?

— Целься не в его лицо или грудь, поскольку, я думаю, он защищен колдовством или кольчугой. Зайди сзади и ударь в спину. Ты понял?

— Нет, Макумазан, я не понял. Я прошу тебя повторить, потому что ты мудрей меня и не бросаешь слова на ветер. Постой.

Умслопогаас подбросил свой топор вверх и поймал его, когда тот падал. Делая это, он произносил зулусские слова.

— О! — распевал он. — Я сын Льва, Льва с черной гривой, чьи когти никогда не выпускали добычи. Я король волков, который охотился на Ведьминой горе с моим братом, владеющим палицей Страж Брода. Я тот, кого называли непобедимым вождем племени Топора, тот, который унаследовал древний топор. Я тот, кто победил племя халакази в их пещерах и получил Наду-Лилию в жены. Я тот, кто принес королю Дингаану подарок, который ему не очень понравился и который потом вместе с Мопо, моим названным отцом, привел его к смерти. Я королевской крови, по имени Булалио Убийца, вождь Умхлопекази, против которого ни один человек не может выстоять спокойно в открытой борьбе. Теперь ты, грозный Резу, человек-призрак, сразись против меня перед тем, как поднялось солнце. И все увидят, кто из нас лучше в этом бою. Подходи же! Моя кровь кипит, а мои ноги холодеют. Подойди, собака, чудовище, поедающее людей, хищник, старый волк!

Так он продолжал говорить по-зулусски в своей устрашающей манере, а два оставшихся зулуса хлопали руками и эхом повторяли его слова, а колдун Гороко бормотал заклинания.

Пока Умслопогаас пел, он одновременно двигался. Сначала двигались только его голова и плечи, как будто развевающийся флаг или змея, готовая к нападению. Затем он начал размахивать ногами, как танцор, вынуждая Резу напасть.

Но гигант не делал этого, его щит был прямо перед ним, он молча стоял и ждал, что будет дальше делать черный воин.

И вот змея напала. Умслопогаас размахнулся и выскочил вперед со своим длинным топором. Резу поднял щит над головой и отразил удар. По звуку я понял, что щит был обит железом. Резу отскочил и нанес со своей стороны удар, но Умслопогаас успел его отразить. Я понял, насколько велика его сила, поскольку удар был тяжел, как тот топор, который держал вождь. Резу махал оружием в воздухе, что мог сделать только очень сильный мужчина.

Умслопогаас тоже это заметил и сменил тактику. Его топор был на шесть—восемь дюймов длинней, чем топор врага, поэтому он мог попасть туда, куда не достал бы топор Резу. К тому же у гиганта были короткие руки. Умслопогаас начал целиться сзади в голову и руки Резу, что было его излюбленным трюком. Именно за него он получил прозвище Дятел. Резу защищал голову щитом, насколько мог, против острых взмахов топора.

Дважды мне казалось, что удары зулуса достигнут груди гиганта, но они не причиняли ему вреда. Он рычал от боли и злости и бешено крутился, в то время как Умслопогаас нападал на него с удвоенной силой.

Зулус отражал удар за ударом своим щитом, с легкостью орудуя им, как будто он был бумажным. Однако его топор не приносил Резу никакого вреда.

— Проклятие! Он заколдован! — закричали зулусы. — Этот удар должен был разрубить его надвое!

Я же в это время думал о том, насколько хороша кольчуга у этого человека.

Резу громко засмеялся, а Умслопогаас раздосадовано отскочил назад.

— Что это? — закричал он по-зулусски. — У всех колдунов имеется какая-то дверь, через которую все духи приходят и уходят. Я должен найти дверь! Я должен найти эту проклятую дверь!

Он говорил, тем временем пытаясь обойти Резу сначала справа, потом слева. Но все без толку. Резу поворачивался к нему лицом, шаг за шагом отступая к маленькому холму и периодически делая выпады. Но достать Умслопогааса он не мог. К тому же его слепило солнце. Мне почудилось, что он начал уставать, или так мне показалось.

В любом случае он решил закончить эту игру, поскольку быстрым движением он отбросил щит и, взяв железную рукоятку топора в обе руки, ринулся на зулуса, как бык. Умслопогаас отскочил. Затем внезапно повернулся и подпрыгнул. О Боже, Булалио-Убийца побежал с поля боя!

Взрыв смеха раздался позади. Смеялись амахаггеры, а Гороко и зулусы стояли, оцепенев от стыда. Лишь я понимал, что у него в голове созрел какой-то план, и гадал, что же он придумал.

Он побежал, а Резу побежал за ним, но не смог догнать одного из лучших бегунов в Зулуленде.[44] Он бежал за ним, но тот проделывал такие неимоверные зигзаги, что Резу остановился, выбившись из сил. Однако Умслопогаас пробежал еще двадцать ярдов и остановился у подножия холма, где решил отдохнуть.

Десять секунд или около того он ждал, чтобы отдышаться. Глядя на его лицо, я угадывал в нем проглядывавшие черты волка. Его губы были растянуты в зловещей ухмылке, показывающей ослепительно белые зубы. Щеки опали, а глаза блестели, кожа над вмятиной на голове поднималась и опускалась.

Он как бы собирался для последнего броска.

— Беги! — закричали зрители. — Возвращайся в Кор, черная собака!

Умслопогаас знал, что они смеются над ним, но не обращал на них внимания. Он лишь ударил рукой по сухой земле. Затем поднялся и бросился на Резу.

Я, Аллан Квотермейн, наблюдал много боев, но никогда, до или после, я не видел подобных. Зулус был быстр, как львица, настолько быстр, что ноги его едва касались земли. Он несся, как пущенное копье, пока не остановился в десяти футах от Резу, который вначале замер, а затем всем телом бросился на него.

О, что это был за прыжок! Конечно же, зулус подсмотрел его у льва или спрингбока[45]. Он подпрыгнул высоко, и тут я понял, что его целью, очевидно, был высокий корпус Резу. Он ударил топором так, что удар пришелся на заднюю часть головы Резу. Все было кончено, поскольку я видел, что кровь потекла у него по лицу.

Умслопогаас отпрыгнул назад, пробежал немного и снова напал на него.

Резу встал, но прежде чем он поднялся на ноги, топор Инкозикаас коснулся того места, где шея соединяется с плечами, и врубился в него. Запас выносливости Резу был настолько велик, что у него еще хватило сил встать на ноги. Но теперь его движения были замедленными. Умслопогаас снова оказался у него за спиной, целясь в нее. Один, два, три удара... После третьего удара топор выпал из рук Резу и он медленно осел на землю, как груда мусора.

Не сразу поверив в то, что все кончено, я подбежал к тому месту, где он лежал. Над ним стоял Умслопогаас, как мне показалось, обессилевший вконец, потому что опирался на топор, а его ноги дрожали. Но Резу еще не был мертв. Он открыл глаза и уставился на зулуса с дьявольской ненавистью.

— Ты еще не победил меня, чернокожий, — выдохнул он, — это топор дал тебе победу. Древний, святой топор, который когда-то был моим, пока женщина не украла его. Да, это дар ведьмы из Пещеры, которая сказала тебе войти туда, где живет дух жизни. Он не поцеловал мою плоть и оставил смертным. Черный человек, мы можем встретиться где-нибудь снова и сразиться. Как бы я хотел задушить тебя вот этими руками и отправить вместе со мной во мрак. Но Лулала победит только в том случае, если ее судьба будет хуже моей. Ах, я вижу ее волшебную красоту, которой она так бесстыдно хвастает...

Здесь жизнь покинула его, он широко раскинул руки, последнее дыхание сорвалось с его губ.

Я стоял и смотрел на огромное тело, которое казалось мне человеческим лишь наполовину. Наши амахаггеры подошли и отвели меня в сторону, потом накинулись на тело своего древнего врага, как гончие на беспомощную лису, и руками и копьями начали вытаскивать внутренности, пока ничего человеческого в нем не осталось.

Их невозможно было остановить. Я был слишком утомлен прошедшим днем, чтобы хотя бы попытаться помешать им. Я жалею об этом, поскольку упустил возможность исследовать тело этого странного человека, а также понять, что же за кольчуга была на нем, которая остановила мои пули и даже лезвие Инкозикааса в сильных руках зулуса. Когда я посмотрел снова, от мощного гиганта остались только фрагменты тела, а кольчуга была разломана на маленькие кусочки амахаггерами, возможно, для того, чтобы послужить им талисманами.

Итак, я знал о Резу только то, что он был огромным человеком, очень страшным, который пронес свою силу через всю жизнь, поскольку по некоторым отличительным признакам я решил, что ему было около пятидесяти лет, а его бессмертие было лишь сказкой, которую местные жители использовали в собственных интересах.

Наконец Умслопогаас пришел в себя, открыл глаза и огляделся. Первым человеком, которого он увидел, был Биллали, он стоял, поглаживая свою белую бороду и жалуясь на все происходящее с философским, но вполне удовлетворенным видом. Это рассердило Умслопогааса и он закричал:

— Я думаю, это был ты, древний мешок со словами и чистильщик дорог для ног того гиганта, который посмеялся надо мной! Неужели ты думал, что я паду под ударами этого пожирателя людей! — И он показал туда, где валялись фрагменты того, что когда-то было Резу. — Теперь найди его топор, и, хотя я слаб и устал, я выпущу твою кровь.

— Что говорит этот черный герой, о Хранящий Ночь? — спросил Биллали как можно вежливей.

Я передал ему все слово в слово, Биллали вознес руки в ужасе, повернулся и тут же исчез. Я больше не видел его до нашего возвращения в Кор.

Увидев смерть своего вождя, его племя, которое считало его непобедимым, начало испускать странные и неестественные крики. Так делали, я думаю, филистимляне, когда Давид сразил Голиафа своим удачным ударом камня. Затем они отправились по домам, если они у них, конечно, были, с рекордной скоростью и в полном беспорядке.

Наши амахаггеры преследовали их некоторое время, но потом остановились. Они удовлетворились тем, что добили некоторых раненых, которых смогли найти, и вернулись в свое расположение. Я не следил за ними — битва была выиграна, я умывал руки. В моих воспоминаниях они остались людьми, о которых можно сказать, что у них отсутствует воспитание, а их привычки ужасны. Кроме того, они не были такими уж хорошими воинами, в любом случае я не хотел бы вновь оказаться в их команде.

Более того, у меня было еще одно дело. Мне предстояло разыскать бедную Инес, если бы не эта цель, я бы не дал согласия на то, чтобы возглавить амахаггеров в битве против их черных братьев, резуитов.

Но где была Инес? Если Ханс правильно понял их шамана, она находилась в хижине. Я надеялся, что именно там она и есть, в таком случае, охоту надо продолжать. Этот вопрос решался просто. Я позвал Ханса, который наслаждался тем, что стрелял по убегающему врагу, так чтобы они подольше не могли забыть его и зулусов. С ним я отправился к хижине или, скорей, палатке из сучьев, которая была двадцать футов в длину и двенадцать—пятнадцать в ширину.

На восточной стороне я нашел вход, прикрытый тяжелой занавеской. Я постоял около него в нерешительности, меня немного трясло, потому что, по правде говоря, я боялся отдернуть эту занавеску и увидеть то, что за ней находится. Собрав все свое мужество, я отодвинул ее и вошел внутрь с револьвером в руке. Сначала я не увидел ничего, поскольку попал со света в темноту. Когда глаза мои привыкли к мраку, я увидел некое светлое пятно на троне в конце этой хижины. Вокруг него был двойной ряд из женщин в белых одеждах. У них на шеях висели цепочки, а вокруг пояса были длинные ножи. Между троном и этими женщинами на полу лежал мертвый мужчина, один из жрецов, как я понял по его одеянию. В его руке все еще было огромное копье. Фигура на троне была молчаливой, как и те, кто стоял вокруг нее на коленях. Я даже подумал, не мертвы ли они.

— Леди Печальные Глаза, — прошептал Ханс, — и ее служанки. Без сомнения, у ее ног лежал тот старый жрец, который пришел сюда, чтобы убить ее, когда понял, что битва проиграна. Но ее подружки закололи его своими ножами.

Могу подтвердить, что предположение Ханса оказалось правильным, что показывало, насколько быстр его ум. На троне сидела Инес, а жрец действительно пришел, чтобы убить ее. Подружки невесты убили его своими ножами прежде, чем он смог напасть на Белую Королеву.

Я попросил зулусов поднять занавеску, чтобы стало немного светлее. Затем мы все вместе вошли в хижину с пистолетами и копьями наготове. Женщины на коленях повернулись к нам, и мы увидели, что они все очень молоды. А еще я увидел, как они потянулись к своим ножам. Я сказал им, что они могут уходить, и если они сделают это, то бояться им нечего. Но если они и поняли меня, то не прислушались к моему совету.

Мы с Хансом боялись, что они воспользуются своим оружием против той, что сидела на троне, которую мы приняли за Инес. По слову одной из них они немедленно поклонились ей, а потом, повинуясь другому слову, достали ножи и вонзили в собственные сердца.

Это было ужасно, я никогда прежде такого не видел. Должно быть, женщины, поклявшиеся служить новой Королеве, испугались, что не смогут защитить ее, и заранее были приговорены к такому ужасному концу. Мы вытащили их наружу умирающими, поскольку их удары были точными и сильными. Ни одна из них не прожила больше нескольких минут.

Затем я направился к фигуре на троне из черного дерева и слоновой кости. Фигура была настолько молчалива и неподвижна, что я подумал, может, она уже мертва. Особенно когда увидел, что она привязана к трону кожаными лентами, которые были обшиты золотыми нитками. Она была похожа на леди Айшу. На ней также была вуаль, две длинные черные косы с жемчужинами на кончиках спускались по плечам. На ногах были сандалии.

Разница была в том, что на ее шее висело огромное ожерелье с золотым орнаментом, с которого свисали подвески тоже из золота, представлявшие собой диск солнца грубой, но хорошей ручной работы.

Я подошел к ней и снял ремни, которые сначала никак не мог развязать. Потом откинул вуаль.

Это была Инес, живая — ее грудь поднималась и опускалась. Ее глаза были широко открыты, но она была без чувств. Возможно, ее накачали какими-то лекарствами, может, причиной был ужас, который она испытала и который отнял ее силы. Я признаюсь, что был даже рад этому, потому что иначе мне пришлось бы рассказывать ужасную историю смерти ее бедного отца.

Мы вынесли ее из этой хижины и положили в тень дерева, чтобы она немного пришла в себя. Я не знал, чем еще можно помочь ей в ее состоянии, у меня не было ни лекарств, ни алкоголя, чтобы оживить ее.

Таким был конец нашего долгого путешествия. Мы освободили Инес, которую зулусы называли Леди Печальные Глаза.

Глава 19. ЗАКЛИНАНИЕ

Я не могу ничего сказать о нашем возвращении в Кор, за исключением того, что мы все-таки достигли этих развалин. Примечательным было только одно — в первый и последний раз в его жизни, я думаю, Умслопогаас согласился на то, чтобы его несли на носилках, хотя бы часть пути. Как я уже сказал, он не был ранен — топор его могучего врага лишь оцарапал ему кожу. Но отчего он действительно пострадал, так это от потрясений, чувствовал упадок сил после напряженного боя, ведь этот великий бесстрашный воин в глубине души был нервным и чувствительным человеком.

Лишь такие люди достигают вершины чего-либо, и это касается всех сторон жизни. Та страшная битва с Резу была огромной нагрузкой для зулуса. Как он потом сказал себе: «Мудрец высосал всю силу», — особенно когда он понял, что благодаря кольчуге Резу ему трудно нанести смертельный удар, из-за его изворотливости он не может оказаться у него за спиной. Именно тогда он и предпринял этот трюк с прыжком через голову и отскакиванием назад. Зулус делал это когда-то в молодости, чтобы разбить круг из щитов и оказаться в его середине.

Умслопогаас знал, что преуспеет в этом необычном прыжке через голову Резу или будет убит, что, в свою очередь, означало смерть всей нашей команды. По этой причине он встал лицом к лицу со страхом, поскольку только так, один на один с врагом он мог развить скорость, необходимую для такого ужасного прыжка.

Главное, что он сделал это и потому победил, и это был конец, хотя в результате он оказался, как он сам выразился, «слабым, как змея, которая выползает на солнце из своей норы после окончания зимней спячки».

Умслопогаас потом сказал, что благодарен тому обстоятельству, что Резу не удалось сжать руки на его горле, потому что он был уверен, что если бы солнцепоклонник смог это сделать, то убил бы его, «как бабуин ломает стебель». Никакой силы, даже его, Умслопогааса, не хватило бы, он не смог бы сопротивляться железной силе этого гориллоподобного человека.

Я согласился с ним, потому что мы видели его широкую грудь и развитые мускулы, а также его силу, с которой он обрушился на зулуса со своим топором (который, между прочим, пропал или был украден, думаю, одним из амахаггеров).

Откуда могла взяться сила в человеке, чье лицо показывало, что он далеко не молод? Может быть, была какая-то правда в легенде про Самсона и его сила перешла в его огромную бороду и длинные локоны? Тут нечего сказать, может быть, этот человек был поклонником Геркулеса, потому что был сильным, как античный герой. Все истории, которые я слышал о его подвигах, не давали повода для сомнений.

Я был все же склонен считать, что эти истории о его сверхъестественных способностях — просто обман. Он был всего лишь одним из «сильных людей», тренировавшихся всю жизнь напролет.

Короче говоря, он был убит и растерзан теми жестокими амахаггерами, когда я хотел осмотреть его тело и кольчугу, и это был его конец и конец его истории. Но когда я осмотрел тело бедного Робертсона, которое мы похоронили там, где он погиб, и увидел, что оно разрублено топором Резу на две части единственным ударом, лишь тогда я понял, какой силой обладал этот дикарь.

Я говорю — дикарь, но не уверен, что это правильная характеристика Резу. Очевидно, он придерживался определенной веры, кроме того, имел бурное воображение, что продемонстрировал, похитив Инес, чтобы она стала его Королевой. Прикрыл ее лицо вуалью, как это делала Айша, о которой он мечтал, с намерением принести жертву. Окружил девушку охраной, состоящей из женщин, уничтоживших жреца-убийцу, а потом совершивших самоубийство. Все это указывало на нечто большее, чем простое дикарство, возможно, на следы какой-то забытой древней цивилизации. Я не знаю, что все это означало.

Резу мертв, и мир избавился от него. Те же, кто хотел узнать больше об этой народности, могли теперь довольствоваться лишь остатками, обитающих в этих местах, которые, со своей стороны, я не хотел посещать больше никогда.

Во время нашего путешествия в Кор Инес так ни разу и не пошевелилась. Когда бы я ни смотрел на нее, лежащую в повозке, я видел, что она лежит с широко открытыми глазами, ее застывшее выражение лица сильно пугало меня, я начал бояться, что она умрет. Однако я не мог ничем помочь ей, только попросил носильщиков ускорить шаг. Итак, мы спустились с холма и, пройдя через долину, достигли Кора в тот момент, когда садилось солнце. Когда мы подошли ко рву перед стенами города, я увидел, что старый Биллали вышел нам навстречу. Он несколько раз поклонился, тревожно глядя на повозку, в которой, как он знал, находился Умслопогаас. В самом деле, его отношение даже к Хансу стало раболепным после нашей победы над Резу и его смерти от топора зулуса. Теперь все они стали считать нас наполовину божествами и относились к нам соответственно.

— О всемогущий вождь, — сказал он, — Та-которая-повелевает попросила меня принести больную леди в то место, которое уже готово для нее. Оно находится рядом с вашим, так что вы сможете видеть ее, когда захотите.

Я удивился, как Айша могла узнать, что Инес больна, но слишком устал, чтобы задавать вопросы, просто позволил ему отвести нас к жилью. Он так и сделал, проведя нас в другой полуразрушенный дом, стоящий недалеко от нашего. Он был чисто вымыт и обставлен по последней моде. Кроме того, пол там был покрыт коврами, поэтому в нем было более уютно. Здесь мы нашли двух женщин среднего возраста, довольно высокомерных, которые, как сказал Биллали, были сестрами, приставленными, чтобы ухаживать за больной. Уложив Инес на кровать, я передал ее в их полное распоряжение. Я не хотел быть личным ее доктором, поскольку не знал, какие из моих лекарств подойдут ей. Более того, Биллали успокоил меня, сказав, что Та-которая-повелевает скоро появится здесь и «вылечит ее», как только она может сделать.

Я ответил, что надеюсь на это, и отправился к нашей стоянке, где обнаружил прекрасно приготовленный обед. Биллали заявил, что по приказу Айши мы должны выпить, потому что это избавит нас от слабости.

Я попробовал напиток бледно-желтого цвета, напоминавший шерри. Мысль о яде лишь мелькнула у меня в голове, но я был слишком усталым, чтобы долго раздумывать над этим. Конечно же, эффект оказался удивительным, поскольку моя усталость мгновенно прошла. Я обнаружил у себя зверский аппетит и чувствовал себя лучше и уверенней, чем было многие годы до этого. Короче говоря, это был лучший «коктейль», какой я когда-либо пробовал, и я хотел было узнать его рецепт, и Айша впоследствии сказала мне, что напиток настоян на достаточно безвредных травах и не содержит ни капли алкоголя.

Обнаружив это, я дал немного попробовать Хансу, потом Умслопогаасу, который оставался с ранеными зулусами. Он почувствовал себя намного лучше, а потом и Гороко, который тоже устал. Эффект был потрясающий.

Затем, умывшись, я приступил к обеду, но здесь надо отдать должное Хансу.

— Баас, — сказал он, — все это выглядит очень хорошо, хотя могло бы кончиться плохо. Господин Рыжебородый мертв, что тоже хорошо, потому что за сумасшедшим человеком очень трудно ухаживать, а голова, полная лунного света, не очень-то хороший советчик для любого человека. О, без сомнения, ему лучше быть мертвым, хотя вашему преподобному отцу будет трудно смотреть за ним на поле костров.

— Возможно, — вздохнул я, — лучше быть мертвым, чем лунатиком. Но я боюсь, как бы его дочь не последовала за ним.

— О нет, баас! — весело вскричал Ханс. — Хотя я должен сказать, что она немного тронулась и, без сомнения, видела много ужасных вещей. Но Великий талисман видит, что она не умрет после всего того, через что нам пришлось пройти, и после тех опасностей, которые мы испытали, чтобы спасти ее. Великий талисман — удивительная вещь, баас. Сначала он делает вас вождем над амахаггерами, которые без вас никогда не согласились бы сражаться, поскольку ведьма, чья голова скрыта под накидкой, знает это очень хорошо. Затем он оберегает нас во время битвы, дает силу Умслопогаасу для того, чтобы он убил этого гигантского людоеда.

— Почему он не дал мне силу, чтобы убить Резу? Я ведь выпустил в его грудь две скорострельные пули с повышенной скоростью, которые причинили ему вреда не больше, чем удар палкой по рогам быка.

— О баас, может, ты упустил что-то из виду, потому что ты иногда пропускаешь кое-что, думая, что ты всегда успеешь это сделать.

Ханс подождал, не отвечу ли я на его наглый выпад, чего я, конечно же, не сделал, и снова продолжил, слегка принижая меня:

— Или, может быть, у него была слишком хорошая кольчуга, потому что я видел, как несколько амахаггеров разрезали его, уходя с тем, что было очень похоже на кусочки меди. Также Великий талисман предсказывал, что он будет убит Умслопогаасом, но не тобой, потому что в противном случае Умслопогаас остался бы разочарованным до конца своих дней. Зато теперь он может идти по жизни гордо, как петух с двумя хвостами, и кукарекать ночью и днем. Кроме того, господин, когда Резу разбил наш квадрат и амахаггеры побежали, без сомнения, именно Великий талисман вселил в их сердца смелость, потому что они изменились как раз в тот момент, когда они увидели, что он висит на вашей груди, и вместо того, чтобы съесть вас, сожрали каннибалов.

— В самом деле! Я думал, что госпожа, которая обитает вон в той стороне, приложила к этому свою руку. Ты видел ее, Ханс?

— О да, я видел ее, баас, я думаю, что это она размахивала одеждой над нашими головами, а когда люди Резу увидели, насколько уродливо ее лицо, это напугало их. Но, без сомнения, это тоже результат действия Великого талисмана, потому что такая мысль никогда не пришла бы в голову глупой женщине. Знаешь ли ты хоть одну женщину, которая принесла бы пользу на поле битвы или в чем-то еще, за исключением ухода за младенцами? И если она не занимается семейными делами, без сомнения, потому, что уродлива, поэтому ни один мужчина не женится на ней.

Я случайно поднял глаза и в свете ламп увидел Айшу, которая стояла в комнате, куда вошла через открытую дверь, в шести футах позади Ханса.

— Будь уверен, баас, — продолжал Ханс, — что этот трюк с одеждой — не более чем старая уловка, которой пугают людей, и если она скажет, что это она, а не Великий талисман заставил амахаггеров измениться, я скажу это ей в лицо.

Я был не в силах, чтобы что-то возразить, и пока втайне радовался тому, что, на наше счастье, Айша не понимает голландского языка, она придвинулась ближе, так что свет ламп за ее спиной заставил ее тень упасть на Ханса и на пол перед ним. Он увидел это и в ужасе уставился на странную тень, затем медленно повернул голову.

Какое-то время он стоял, глядя так, как будто был заморожен, затем, выкрикивая дикие проклятия, вскочил на ноги, выбежал из дома и исчез в ночи.

— Мне кажется, Аллан, — сказала она, — что эта глупая желтая обезьяна слишком смела, чтобы бросать палки, когда самки леопарда нет под деревом. Но когда она приходит, он держит палку при себе. О, не извиняйся, потому что я знаю очень хорошо, что он говорил обо мне гадости, потому что он любопытен, как все обезьяны, и очень хочет узнать, что под моей вуалью. Проще говоря, он верит, что ни одна женщина не будет скрывать свое лицо, если знает, что не будет нравиться мужчинам.

Затем, к моему облегчению, она тихо рассмеялась, показав, что чувство юмора ей не чуждо, затем снова продолжила:

— Ладно, оставь его в покое, потому что это хорошая обезьяна, по-своему мужественная, он показал это, когда выследил место, где находится Резу, и нанес смертельный удар убийце-жрецу.

— Как ты поняла слова Ханса, Айша? Ведь он говорил на языке, которого ты никогда не знала.

— Потому что я читаю по лицам, Аллан.

— Или спинам, — предположил я, вспоминая, что Ханс был повернут к ней именно задом.

— По спинам, голосам или сердцам. Не важно, как, но я могу читать. Однако давай закончим этот бесполезный разговор, и отведи меня к той девушке, которая вырвалась из когтей Резу и от судьбы, которая была бы для нее гораздо хуже, чем смерть. Понимаешь, Аллан, что этот демон Резу собирался взять ее в жены и планировал принести ее отца ей в жертву, а затем съесть его, как была съедена на ее глазах ее служанка? Теперь ее отец мертв, и, может быть, это и к лучшему, я думаю, что маленький желтый человек сказал тебе именно об этом, нет, не начинай, я прочитала это по его спине. Поскольку его мозг был разрушен, до конца жизни он бы страдал. Лучше, что он погиб, как мужчина, в борьбе против врага, тем самым спасая остальных. Но хорошо, что она все еще жива.

— Да, но безумна, Айша.

— После того, что она пережила, это наилучший выход, Аллан. Вспомни, разве в твоей жизни не было дней и месяцев, когда ты хотел заснуть и проснуться безумным? И разве мы не были бы счастливы, если бы подобно животным могли о плохом забыть, не знать и не понимать? Люди говорят о Небесах, но, поверь мне, Небеса — это сон без сна, потому что жизнь и пробуждение означают борьбу, которая часто бывает столь иллюзорна и вызывает печаль, или угрызения совести разрушают нас. Пойдем со мной.

Я проследовал за ней в другой разрушенный дом, где мы нашли Инес лежащей на кровати, все еще одетой в варварскую одежду, хотя вуаль была поднята с ее лица. Она лежала с широко раскрытыми глазами, пока женщины осматривали ее. Айша взглянула на нее, потом сказала мне:

— Они обманули ее и использовали мой образ. Эти варвары, к счастью, приняли ее за меня и даже принесли ей клятву верности. — И она указала на золотые диски, похожие на солнце. — Да, она честная девушка, белая, благородного происхождения, это первое, на что я обращаю внимание. Она не хотела такого обмана. Более того, ей не причинили вреда, ее душа была погружена в море страха, вот и все. Лучше, чтобы она пока ничего не вспомнила, потеряв при этом разум, как случилось с ее отцом. Через некоторое время память вернется к ней, и весь этот ужас превратится в печальные тени, которые она будет видеть. Но и эти тени вскоре забудутся и уйдут, обернувшись в полузабытые воспоминания. Отойди в сторону, Аллан, и вы, женщины, оставьте нас.

Яповиновался, женщины поклонились и вышли. Тогда Айша подняла вуаль и опустилась на колени возле кровати Инес так, чтобы я не видел ее лица, хотя должен признаться, что мне хотелось взглянуть на него. Однако я мог видеть, что она приблизила свои губы к губам Инес, и по ее движениям мне показалось, что она поделилась с ней дыханием. Еще она раскинула руки и положила одну из них на сердце Инес, минуту или около того размахивала ими в разные стороны над глазами, время от времени останавливаясь, чтобы коснуться кончиками пальцев ее лба.

Внезапно Инес зашевелилась и села. Айша взяла сосуд с молоком, который стоял на полу, и поднесла его к губам девушки.

Инес выпила все, до последней капли и снова упала на кровать. Еще некоторое время Айша продолжала водить руками, затем опустила вуаль и встала.

— Посмотри, я произнесла над ней заклинание, — сказала она, подзывая меня.

Я подошел и увидел, что глаза Инес закрыты, казалось, что она погрузилась в глубокий естественный сон.

— Она будет так лежать всю ночь и следующий день, — сказала Айша, — и когда проснется, то поверит в то, что она просто счастливый ребенок. Лишь когда она снова увидит свой дом, тогда вспомнит, где прошла ее жизнь, а затем вся эта история забудется. Вы можете сказать ей, что ее отец погиб, когда вы вместе ходили охотиться на речных чудовищ. Но я думаю, что она не будет много спрашивать, узнав, что он погиб, поскольку я дала ее душе такую команду.

«Гипноз, — подумал я, — я верю Небесам, что это поможет».

Казалось, Айша поняла, что творится в моей голове, потому что кивнула и сказала:

— Не бойся, Аллан, ведь черный владелец топора и желтая обезьяна называют меня ведьмой, а они, как ты знаешь, разбираются в медицине и других вещах и владеют ключом к тайнам природы.

— Например, — предположил я, — как перенести себя в пространстве и времени на поле битвы в нужный момент, и уйти оттуда тоже в нужный момент.

— Да, Аллан, заметив, что амахаггеры собираются бежать, я поняла, что нужна там, чтобы дать им силу и внушить страх армии Резу. И я пришла.

— Но как ты пришла, Айша?

Она рассмеялась в ответ.

— Может быть, я вовсе не приходила. Может, ты только думал, что я пришла. Я была там, все остальное не имеет значения.

Поскольку меня трудно было так быстро убедить, она продолжала:

— О! Глупый человек, не старайся понять то, что выше твоего понимания. Просто слушай. В своем неверии ты убежден, что душа живет в теле, не так ли?

Я кивнул, потому что всегда так думал.

— Иначе говоря, тело живет в душе.

— Как жемчужина в раковине, — предположил я.

— Да, но жемчужина, которая кажется тебе прекрасной, для раковины она — болезнь и яд, так же и тело для души — одни проблемы и порча. Белая и святая душа ищет пути, чтобы дать мерзкому телу свои собственные чистоту и цвет, хотя это ей редко удается. Аллан, плоть и дух — это злейшие враги друг для друга, которые соединены вместе велением высшего разума, что они могут забыть свою ненависть и наслаждаться друг другом или разлучиться, дух должен отправиться в свое место, а плоть — в свой разрушительный мир.

— Странная теория, — сказал я.

— Да, Аллан, она новая для тебя. Но это правда. Душа человека, будучи на свободе и не связана с телом, касается души Вселенной, которую люди называют Богом, многие знают его под другими именами. У него есть, возможно, власть, и пока она в теле, если это мудрое тело, душа может извлечь из этого знание. И теперь ты понимаешь, почему я настолько добра в роли доктора и как я появилась на этой битве, как ты сказал, в нужное время, и покинула ее, когда моя работа была сделана.

— О да, — ответил я, — я понял, ты так ясно все объяснила.

Она засмеялась, оценив мое признание, посмотрела на спящую Инес и сказала:

— Хрупкое тело этой девушки размещено в огромной душе, темного оттенка, потому что души имеют свои цвета и несут тот, который внутри них. Она никогда не будет счастливой женщиной.

— Черные люди называли ее Леди Печальные Глаза, — сказал я.

— Правда? Да, я называю ее Печальное Сердце, хотя для многих это может показаться шуткой. Кроме того, она забудет плохое и то, какой узкой была грань между ее жизнью и оружием Резу.

— Как раз на длину топора Инкозикаас, — ответил я. — Но скажи мне, Айша, почему случилось так, что топор помог, а мои пули пролетели мимо?

— Потому что у него была хорошая кольчуга, Аллан, — ответила она равнодушно, — а на спине ничего не было.

— Тогда почему же ты поведала мне совершенно иную историю о том, что этот свирепый гигант выпил Кубок жизни? — спросил я с раздражением.

— Язабыла, Аллан. Потому что я такая же любопытная, как ты, чтобы слушать истории даже более странные, чем моя собственная. К тому же ты веришь только в то, что я делаю. А в то, что говорю, нет.

— Вовсе нет! — воскликнул я разгневанно.

Она снова засмеялась и ответила:

— Что можно мне еще сказать, чего я не знаю? В будущем, возможно, наши представления изменятся, поскольку иногда алхимия ума превращает сказки молодости в факты нашего возраста. Мы начинаем верить во все, как твой маленький желтый друг верит в знахаря по имени Зикали, а амахаггеры чтят талисман на твоей шее, я, которая самая сумасшедшая из всех вас, верю в любовь и мудрость, а черный воин Умслопогаас обожает силу своего великого топора больше, чем свое мужество. Все мы безумны, каждый из нас, хотя я, может быть, безумнее всех. Теперь проведи меня к воину Умслопогаасу, которому я выражу огромную благодарность, как поблагодарила тебя, Аллан, и маленького желтого человечка, хотя он злит меня своим острым языком, не зная, что если бы я рассердилась, я могла бы оборвать его жизнь.

— Тогда почему ты не выбрала Резу, чтобы убить его вместе с его армией, Айша?

— Мне кажется, что я сделала это благодаря топору Умслопогааса и с помощью твоего командования, Аллан. Зачем тратить напрасно свои силы, когда есть твоя сила?

— Потому что у тебя не было власти над Резу или ты просто так сказала мне об этом?

— Разве я не говорила, что мои слова всего лишь снежинки, которые тают и не оставляют следов, скрывая мои мысли, как моя вуаль скрывает мое лицо. Как моя красота под вуалью, так и правда может прятаться в словах, хотя это не та правда, о которой ты думаешь. Итак, ты получил ответы, хотя я удивляюсь, почему Резу думал, что я не имею власти над ним, когда вон на той горе он видел меня летящей над его товарищами, как дух ночи. Да, возможно, когда-нибудь я узнаю свою правду, как и многие другие вещи.

Я ничего не ответил, потому что не было никакого проку спорить с женщиной, которая только что объяснила, что все, что она мне поведала, было выдумкой. И хотя я хотел спросить ее, почему амахаггеры так верят в талисман, который Ханс называет Великим, как только я понял, что все ее объяснения были ложными, я придержал свой язык.

Когда мы выходили из дома, она по какому-то невероятному совпадению вернулась к этой теме.

— Я хочу сказать тебе, Аллан, — обратилась она ко мне, — почему амахаггеры не приняли тебя в качестве вождя до тех пор, пока не увидели, что ты носишь на своей груди. Их легенда, кажется, выдумана жрецами, и такой мудрый человек, как ты, не мог в нее поверить, как другие, которых ты слышал в Коре. В ней есть доля истины, поскольку много столетий назад старый мудрец, чье изображение вырезано из дерева, пришел к той, чье место я потом заняла, как правитель этого племени, она была очень похожа на меня, я верю, что это была моя мать, поскольку о ее мудрости ходили легенды.

В то время обсуждался вопрос о войне между почитателями Лулалы и отцом Резу. Однако Зикали сказал людям Лулалы, что они не должны воевать с людьми Резу до того дня, пока в Кор не придет белый мужчина и не принесет с собой пучок сплетенных слоновьих волос, на котором будет изображение карлика, похожего на Зикали. Именно тогда они должны будут сражаться и победить Резу. Эта история распространилась среди нашего народа, и ты, который считал первую историю магической, должен понять ее простоту. Разве это не так, о мудрый Аллан?

— О, да! — ответил я. — Но я не могу понять, каким образом Зикали оказался здесь сто лет назад, потому что люди не живут так долго, хотя он говорит, что жил в далеком прошлом.

— Нет, Аллан, возможно, это был его отец или его дед. Поскольку его образ видели, ты не можешь сказать, что его не существует, кроме того, мудрость во все времена приходит вместе с кровными узами.

И снова я ничего не ответил, потому что после слов Айши я чувствовал себя дураком. До того как она сумела насладиться моим изумлением, мы подошли к тому месту, где расположились Умслопогаас и его зулусы вокруг костра. Он сидел молчаливо, но Гороко красочно описывал само сражение, особенно ту часть, которую он видел, к удовольствию тех раненых, которые не принимали в ней участия. Внезапно они увидели Айшу, и те, кто смог, встали на ноги, чтобы приветствовать ее королевским салютом «Байет!».

Она подождала, пока звуки затихнут. Затем сказала:

— Я пришла сюда, чтобы поблагодарить тебя и твоих людей, о Владеющий Топором. Ты показал себя великим воином в битве. Мой дух говорит мне, что все вы, даже те, кто лежит сейчас раненый, благополучно доберетесь до своих земель и проживете свою жизнь со славой.

Они снова отсалютовали ей в знак благодарности, когда я перевел им ее слова, поскольку они, конечно, не знали арабского.

Затем она продолжала:

— Я сказала Умслопогаасу, сыну Льва, как называют короля в ваших землях, что его схватка с Резу была сражением не на жизнь, а на смерть и что твой прыжок над его головой, когда ты сразил его топором в те места, которые не были защищены кольчугой, что привело к его смерти, никогда не повторялся и не повторится никем другим.

Я перевел и эти ее слова, и Умслопогаас, предпочитающий правду хвастовству, сказал, что это было чисто случайно.

— После этого боя и прыжка, — продолжала Айша, — а также после всех славных дел, которые ты сделал и еще сделаешь, мой дух говорит, что твое имя останется в веках в течение многих поколений. Для чего известность мертвым? Я хочу сделать тебя великим вождем. Пойдем со мной, и ты станешь править амахаггерами, а вместе с ними и остатками армии Резу. У тебя будет бесчисленное количество скота, а твои жены будут самыми красивыми на земле, у тебя будет много детей, поскольку я произнесу заклинание и ты не будешь больше бездетным. Ты принимаешь мое предложение, о Владеющий Топором?

Когда Умслопогаас понял то, что ему предложили, то после минутной паузы спросил меня, не планирую ли я остаться на этой земле и жениться на белой властительнице, которая произносит такие мудрые слова и может появляться и исчезать в битве, и ее голова — как вершина горы в облаке, намекая на ее вуаль.

Я сразу же решительно сказал, что не имею таких намерений, но немедленно пожалел о своих словах, поскольку хоть и говорил на зулусском, думаю, что Айша все прочитала на моем лице. В любом случае она поняла смысл моих слов.

— Скажи ему, Аллан, — произнесла она с холодной любезностью, — что ты не останешься здесь и не женишься на мне, потому что, если я выберу мужа, это не будет маленький человек, в чье сердце стучалось так много женщин, и, я думаю, не безответно. Тот, однако, который считает себя таким умным, что верит, что нет ничего, чего бы он не знал. Каждый цветок правды источает для него только яд, и он видит корень лжи во всем. Скажи ему это, Аллан, если тебе понравились эти слова.

— Мне не нравится то, что ты говоришь, — сказал я, разозлившись на нее.

— В этом нет необходимости, Аллан, поскольку, если я поняла значение того варварского языка, который ты используешь, ты уже все ему сказал. О, позволь пошутить, человек, который меньше всего в жизни желает стать мужем Айши и которого Айша меньше всего желает видеть в качестве мужа. И скажи воину, владеющему топором, что без тебя он не останется в Коре. И скажи ему, что мой дух сказал мне то, что он скрыл от меня сначала. Этот воин погибнет в великой битве далеко отсюда, и до этого момента его ожидает множество печалей того, кто не знает, как вернуть любовь женщины, ушедшей в иные края. Спроси у него, какую награду он ожидает, и если я смогу дать ее, он ее получит.

Снова я перевел. Умслопогаас выслушал все это в полном молчании и, как мне показалось, равнодушно. Лишь произнес в ответ:

— Слава, которую я получил в битве, и есть моя награда. Единственный дар, который я хотел бы получить из рук Белой Королевы, — это возможность увидеть женщину, по которой тоскует мое сердце, и знать, что она живет в том месте, куда отправлюсь и я.

Услышав эти слова, Айша ответила:

— Да, я забыла. Твое сердце тоже страдает, Аллан, потому что ты хочешь увидеть лица тех, кого больше уже нет с нами. Я сделаю все, что зависит от меня, но лишь вера поможет вам, ибо как я могу открыть ворота в неизвестность тем, кто не верит, что они открываются по моему слову? Вы оба отправитесь со мной завтра на закате солнца.

Затем, чтобы сменить тему разговора, она долго говорила со мной о Коре, рассказав его длинную историю, правдивую или нет, которую я здесь пропускаю, чтобы не утомлять читателя.

В конце концов, словно внезапно устав, она махнула рукой, желая показать, что разговор окончен. Айша отправилась к раненым воинам и прикоснулась к каждому по очереди.

— Теперь они быстро поправятся, — сказала она и пропала в темноте.

Глава 20. ВОРОТА СМЕРТИ

Перед тем, как лечь спать, я сам проверил, как себя чувствуют раненые зулусы. Мне необходимо было понять их истинное состояние, чтобы я мог оценить, когда мы сможем покинуть Кор, пребывание в котором нам весьма надоело. И кому понравилось бы оставаться в том месте, где мы пережили такую тяжелую и очень опасную битву, в которой отсутствовал мой личный интерес и где я оказался подвергнут опасности?

Тем более Айша использовала любую возможность, чтобы подшучивать и оскорблять меня. За что? Лишь потому, что я не поверил во все сказочные истории, рассказанные нам за это время. Как она могла ожидать, что я, взрослый мужчина с большим жизненным опытом, могу поверить в подобные басни, которые за полчаса до этого она в своей непререкаемой манере объявила ложью, и ничем больше, и лишь рассказывала мне все ради собственного удовольствия?

Например, бессмертный Резу, который вроде бы выпил чудодейственный напиток из Кубка жизни или что-то тому подобное, теперь стал всего лишь мускулистым дикарем, который был потомком поколений вождей, которых тоже называли Резу. Более того, потерявшая память Айша, которая тоже выпила из этого Кубка, и, согласно ее собственной истории, прожила в этих местах тысячи лет, пришла сюда с матерью, которая выполняла такую же мистическую роль до нее в жизни мрачных и непокладистых семитских племен. Она вступила в некую конфронтацию со мной, потому что я не поверил ее фантазиям и непереваримой смеси сказок и философии.

В конце концов, я пришел к выводу, что именно в этом была причина, хотя и иное возможное объяснение приходило мне в голову. Я не поддался ее чарам не потому что я был бесчувственным человеком, ведь кто же может оставаться слепым к такой красоте? Имея печальный опыт, я пришел к выводу, что лучше быть одному. Может быть, это разозлило ее, особенно потому, что белый человек не согласился разделить с ней ее путь и ее знаменитый любовник Калликрат не объявился в первозданном виде.

К несчастью, была еще одна причина, хотя я так и не мог понять, как она могла воспринять всерьез вопрос Умслопогааса ко мне о женитьбе на ней и мой нелицеприятный ответ. В тот момент, и я ясно это видел, она не хотела выходить за меня замуж. Но, как подсказывала мне моя интуиция, она не могла не разозлиться, потому что я также разделял ее взгляды на этот важный вопрос.

О, на самом деле все было очень скучно, и вскоре я увидел последнее проявление характера этой закрытой вуалью леди, и любопытные, но скучноватые руины, в которых она обитала, — самое лучшее, что я мог увидеть. Хотя мне нужно было как можно скорее отправляться домой с несчастной молодой женщиной, которая лишилась рассудка, оставив здесь кости своего бедного отца. Однако я признался себе, что было нечто положительное в том, что именно так распорядилось Провидение, потому что с тех пор, как Робертсон бросил пить, он перестал быть веселым приятелем, а двоих сумасшедших я вряд ли выдержал бы.

Итак, я обследовал двух раненых зулусов, выказав тревогу по поводу их состояния, что вызвало лишь очередной шквал придирок со стороны Айши. Я хотел определить, здоровы ли они. Их раны, которые не были слишком серьезными, быстро зажили на свежем воздухе, и они сами утверждали, что готовы к новому походу. Хотя Айша резко убеждала меня в том, что проделала очень серьезную работу, чтобы вылечить их, но, на мой взгляд, они и так уже выздоровели.

Таково было ее поведение, и мне не оставалось ничего другого, как отправиться спать, что я сделал с огромной благодарностью Небесам, потому что мое спальное место могло быть другого рода. Последним раздумьем, которое овладело мной перед сном, было то, как же все-таки удалось Айше появиться и исчезнуть во время битвы. Я не мог найти ответ на этот вопрос, хотя понимал, что разгадка придет позднее, как уже часто случалось.

Ночью я спал как убитый, так что даже подумал, не подмешано ли какое-либо снотворное, которое выглядело, как шерри, поскольку все остальные, кто пил его, также крепко спали.

Я проснулся на следующий день около десяти часов утра и был в отличном настроении, как будто только что прогулялся по морскому берегу, а не пережил недавние приключения, которые включали в себя ужасную битву и некоторые другие боевые эпизоды, когда я уже считал, что нахожусь на пути в царство Аида.

Большую часть дня я провел, прогуливаясь по окрестностям, обедая, обсуждая запомнившиеся детали битвы с Умслопогаасом и зулусами и куря больше обычного (я забыл упомянуть, что амахаггеры выращивают какой-то особенный табак, который я попробовал, хотя большинство африканцев лишь нюхают его). После всех тревог, умственных и физических усилий я чувствовал себя, как домохозяйка, мечтающая, чтобы на ее могильной плите было написано: «Я ушла в лучший мир, где никому не буду нужна». Я лишь хотел ничего не делать хотя бы в течение месяца, однако знал, что могу рассчитывать лишь на короткий отдых, как клерк из Сити на пикнике, но и из этого я решил извлечь максимум выгоды для себя.

В результате к вечеру я ужасно устал. Я сходил посмотреть на Инес, которая все еще спала, но черты ее лица казались сейчас более естественными. Я узнал, почему это происходит, от девушек, ухаживающих за ней. Оказывается, через определенные интервалы она получала молоко или сливки, которые, я надеялся, не дадут болезни развиться. Я поболтал с ранеными зулусами. Они бродили вокруг и скучали еще больше, чем я, выкрикивая проклятия в адрес своих древних духов, поскольку еще не выздоровели окончательно.

Я даже отправился на поиски Ханса, который неожиданно исчез в своей обычной странной манере, однако полдень был настолько жарким и душным, что мне показалось, что приближается гроза, так что вскоре я вернулся обратно и снова предался размышлениям о своих дальнейших планах.

Пока я медитировал подобным образом, ощущая какое-то смутное беспокойство, как будто после захода солнца меня ожидали тяжелые испытания, наконец появился Ханс и сказал, что армия амахаггеров собралась на том месте, которое я выбрал. Он добавил, что белая леди собирается отправиться туда, чтобы вручить им награды, которые они заслужили в сражении.

Услышав об этом, Умслопогаас и другие зулусы пожелали присутствовать при этой церемонии, если я, конечно, соглашусь сопровождать их. Хотя я не хотел это делать и вообще не желал смотреть на амахаггеров, но не стал спорить и согласился при условии, что мы будем находиться не с ними вместе, а, скажем, на некотором расстоянии.

Итак, включая раненых, мы отправились в путь и вскоре подошли к стене старого города, под которой находился огромный ров, сейчас сухой, а когда-то наполненный водой.

Мы уселись на вершине стены и могли наблюдать за происходящим, сами оставаясь незамеченными. Мы оглядывали отряды амахаггеров, выживших после сражения. Они маршировали под командованием своих вождей в двухстах ярдах от нас. Также мы видели несколько групп людей под охраной. Очевидно, это были пленные, взятые в битве с Резу, как заметил Ханс, наверное, это были будущие жертвы.

Полдень был очень жарким и погода необычной. Солнце спряталось за облаками, и испарения висели в воздухе, настолько густые, что небо иногда было почти черным. Когда небеса на некоторое время очищались, в сером свете ландшафт выглядел неестественным, как будто начиналось затмение солнца.

Зулуский колдун Гороко, оглянувшись по сторонам, понюхал воздух и заметил, что это «погода для колдунов» и что вокруг много духов. Честно говоря, я был склонен поверить ему, потому что чувствовал себя очень неважно, но лишь ответил ему, что, если так, я буду очень обязан ему, как профессионалу, если он оградит нас от духов. Конечно, я знал, что это просто электрическое напряжение в воздухе, поэтому лучше было бы не покидать лагерь.

Именно в один из этих периодов затмения солнца должна была появиться Айша. В конце концов она появилась в своих белых одеждах, окруженная женщинами и охраной, возникла внезапно, произнося заклинание, и хотя я не мог слышать ни слова, по движениям ее рук я понял, что она говорит.

Будучи центральной фигурой этого представления, она не могла бы выбрать лучшее место, чем то, которое за нее выбрали небеса. Внезапно в покрывале из облаков появилось отверстие, похожее на глаз, и возник красный луч, который упал прямо на нее, так что лишь она одна была видна, а все остальные оказались погружены во тьму. Внезапно Айша стала выглядеть странно и даже зловеще в красном свете. Я вспомнил об «одеждах, обогренных кровью», о которых часто читал в моем любимом Ветхом Завете. Она была в красном с ног до головы, этакий символ ужаса и гнева.

Но вот глаз в небесах закрылся, и луч исчез. Затем появились серые лучи, и в них я заметил мужчину, вышедшего, очевидно, из группы пленников, под охраной, и вставшего перед Айшой.

Затем я долгое время ничего не видел, потому что казалось, что тьма сочится из каждого уголка неба и закрывает все пространство под собой. В конце концов после паузы, возможно, минут пяти, когда тишина стала совсем гнетущей, разразилась буря.

Это была самая необычная буря из всех, виденных мной в Африке. Просто я не могу вспомнить ни одну, которая была бы на нее похожа. Она началась, как обычно, с холодного пронизывающего ветра. Затем ветер стих, внезапно небеса ожили и заблестели маленькими огоньками, которые, казалось, летели горизонтально, а не падали прямо на землю, оставляя за собой паутину огня.

В свете этих огоньков, которые напоминали падающие звезды, я заметил, что Айша обращается к людям, которые стояли перед ней с опущенными головами, без движения, а охрана отошла назад.

— Если бы я хотел получить награду в виде скота или жены, я выглядел бы счастливей, чем эти обожатели Луны, баас, — заметил задумчиво Ханс.

— Может быть, все зависит от того, что это за скот и что за жены, — ответил я. — Скот может иметь кровавую мочу и принести заболевание в стадо, или дикие быки могут затоптать тебя, или жены — старые вдовы со злыми языками, я думаю, ты выглядел бы так же, как и они, Ханс.

Я не знаю, что заставило меня произнести эти слова, но мне кажется, что это было некое предчувствие надвигающейся опасности, которая предопределялась самим характером этого места. Сама природа, похоже, выбрала эту сцену, окруженную развалинами, для любопытной драмы, свидетелями которой мы оказались.

— Я никогда не думал об этом, баас, — ответил Ханс, — но правда в том, что не все подарки хороши, особенно дары ведьмы.

Пока он так говорил, маленькие лучи света потихоньку пропадали, оставляя позади себя темноту, сквозь которую далеко над нами снова подул ветер.

Внезапно в небе вспыхнул свет, и я увидел Айшу, высокую и строгую, а ее рука протянута в сторону линии мужчин, стоящих перед ней. Свет угас, за ним последовала темнота и почти мгновенно обернулась еще более яркой вспышкой, которая, казалось, озарила землю потоком огня и сконцентрировалась в пятне пламени в том месте, где стояла Айша.

Сквозь это пламя или в сердце его я увидел Айшу и группу людей впереди нее. Эти люди отступили назад, пока Айша стояла в одиночестве, протянув вперед руку.

Затем стало еще темнее, одна вспышка грома следовала за другой, так что земля тряслась и вибрировала. Никогда в своей жизни я не слышал такого ужасного грома. Он так напугал зулусов, что они упали ниц, кроме Гороко и Умслопогааса, чья гордость не позволила им опуститься на колени, ведь Умслопогааса называли Хозяином Бурь.

Признаюсь, что хотел бы последовать их примеру и лечь на землю, поскольку был смертельно напуган, думая, что этот огонь может убить меня. Но я не лег.

В конце концов гром утих и самый страшный ураган внезапно закончился. Дождя не было, что само по себе было удивительно, наступила необычная тишина. Темнота постепенно проходила, солнце снова появилось на западе. Его лучи упали на то место, где стояла группа амахаггеров, но сейчас ни одного из них не было видно.

Они все ушли, и Айша вместе с ними. Они так быстро исчезли, что я думал, что мы оказались жертвой иллюзии, если бы не мертвые люди, которые лежали на земле и выглядели очень маленькими и одинокими, они казались точками на таком большом расстоянии.

Мы посмотрели друг на друга и на них, затем Гороко заявил, что он должен проверить тела людей, чтобы понять, свет ли убил их или что-то иное покарало. Он объявил, что может это определить по следам на этих несчастных.

Поскольку я тоже причислял себя к любознательным и хотел посмотреть, что случилось, я согласился пойти с ним. Итак, за исключением раненых, которым, по моему мнению, не стоило волноваться, мы отправились через обломки упавшей стены и, пройдя открытое пространство, достигли места трагедии, не встретив никого по дороге и не увидев ничего особенного.

Погибшие, одиннадцать человек, лежали в одну линию, как стояли перед этим. Все они лежали на спинах, с широко открытыми глазами и с выражением ужаса, застывшего на их лицах. Некоторых из них я узнал, как и Ханс, и Умслопогаас. Это были воины или вожди, идущие под моим руководством атаковать Резу, хотя я уже не видел никого из них, когда мы начали приближаться к тому месту, где была битва.

— Баас, — сказал Ханс, — мне кажется, что это предатели, которые убежали и выдали Резу все тайны, так что он атаковал нас на границе, вместо того чтобы ожидать нашего нападения в долине, как мы планировали. В конце концов, никто из них не участвовал в битве, кроме того, я слышал, как амахаггеры разговаривали с несколькими из них.

Я заметил, что, если бы это было так, молния поработала хорошо, сделав правильный выбор жертв.

В это время Гороко исследовал один труп за другим и сказал:

— Эти несчастные погибли не от лучей света, а от колдовства. На них нет ожогов, и одежда не обожжена.

Я подошел поближе, чтобы осмотреть тела, и нашел, что это действительно так, внешность всех одиннадцати оставалась неповрежденной. Единственное, что бросалось в глаза, так это их испуганный вид.

— Всегда ли молния убивает и сжигает? — спросил я Гороко.

— Всегда, Макумазан, — ответил он. — Большинство из этих мертвецов носили ножи, которые должны были расплавиться. А их ножи выглядят так, как будто только что вышли из кузницы, и отлично заточены... — И он поднял некоторые из них, чтобы показать мне.

Это было действительно так, и здесь я должен отметить, что мои наблюдения совпали с опытом Гороко, поскольку я никогда не видел никого, кто был бы убит молнией, а при этом одежда была бы совершенно не тронута.

— О, — сказал Умслопогаас, — это проделки ведьмы, а не наказание Небес. Это место заколдовано. Давайте уйдем отсюда, пока нас не постигло наказание, потому что мы не заслужили такой кары, как эти предатели.

— Нам нечего бояться, — ответил Ханс, — с тех пор, как у нас имеется Великий талисман Зикали, который может загасить любой огонь.

(Тут я могу отметить, что Ханс первым побежал со страшного места, причем с невероятной скоростью.) Мы вернулись в лагерь без дальнейших разговоров, поскольку зулусы были напуганы, и я признался себе, что не могу ничего понять, хотя, без сомнения, этому природному явлению должно было быть простое объяснение.

Оно обязательно должно быть! Этот Кор — поистине странное место, у которого есть свои легенды, сердитые амахаггеры и их таинственная Королева, которой я, несмотря на то что я этого не хотел, все время интересовался, очарованный ее властью, которой обладают все красивые и талантливые женщины.

Эти воспоминания напомнили мне, что она обещала дать дальнейшие объяснения своей силы не позднее чем через один-два часа. Вспомнив это, я начал сожалеть, что вообще когда-то попросил ее об этом. Поскольку кто мог знать, чем все это кончится?

Умслопогаас думал приблизительно так же, как я, в любом случае он отправился на ужин, не вспомнив о ней. Я же, убедившись, что Инес до сих пор спит, последовал его примеру и пообедал, хотя и без своего обычного аппетита.

Когда я закончил, солнце клонилось к закату в абсолютно чистом небе. Я решил, что могу отправиться спать пораньше, отдав приказ, чтобы меня не беспокоили. Но удача отвернулась от меня, потому что, как только я снял накидку, прибыл Ханс и сказал, что снаружи ждет Биллали, чтобы отвести меня кое-куда.

Мне ничего не оставалось, как снова одеться. Еще до того, как я завершил туалет, прибыл сам Биллали. Он не был так величествен и необычно спешил. Я спросил его, в чем дело, и он ответил не очень убедительно, что чернокожий, убийца Резу, стоит у двери «со своим топором».

— Они всегда ходят вместе с топором, — сказал я. Затем, вспомнив тревоги Биллали, я объяснил, что он не должен обращать слишком много внимания на несколько грубых слов, которые были сказаны обычно мягким и спокойным человеком, чьи нервы просто не выдержали. Старый человек поклонился и покачал бородой, но я заметил, что, пока Умслопогаас был рядом, он прикрывался мной, как щитом. Возможно, он думал, что нервные приступы у вождя могут повторяться, как лихорадка.

За домом я нашел Умслопогааса, который опирался на топор и глядел в небо, в котором мелькали последние красные лучи заката.

— Солнце село, Макумазан, — сказал он, — время пойти к Белой Королеве, как она просила нас, и узнать, сможет ли она действительно провести нас «вниз», где живут мертвые.

Значит, он не забыл, что привело меня в замешательство. Чтобы не показывать свои сомнения, я спросил его с напускной доверчивостью, не боится ли он рискнуть отправиться в это путешествие в мир смерти.

— Почему я должен бояться дороги, по которой все равно когда-нибудь пройду, и ворот, в которые все стучатся время от времени, особенно те, кто ведут войны, как я и ты, Макумазан? — спросил он с тихим почтением, которое заставило меня устыдиться.

— В самом деле, почему? — спросил я, обращаясь к самому себе. — Хотя я предпочел бы другую дорогу.

После этого мы отправились в путь, не говоря ни слова. Я старался выглядеть спокойным, думая о том, что все это мероприятие является сущей ерундой и бояться совершенно нечего.

Вскоре мы прошли мимо разрушенной арки, и нам было позволено войти к Айше. Когда Биллали, оставшись позади нас, поднял занавески, я увидел, к своему изумлению, что Ханс вполз за нами и сидел рядом, достаточно близко, очевидно, в надежде увидеть все, что можно.

Позднее я понял, что он каким-то образом угадал или даже был уверен в нашем визите, и его любопытство пересилило страх перед белой ведьмой. Или, возможно, он мечтал обнаружить, так ли ее лицо уродливо под вуалью, как он предполагал. В любом случае, он тоже был здесь, и если даже Айша заметила Ханса, что наверняка, я понял это но кивку ее головы, когда она посмотрела в его направлении, она промолчала.

Какое-то время она сидела, молча разглядывая нас. Затем сказала:

— Почему вы пришли так поздно? Те, кто хочет встретиться со своей умершей любовью, обычно торопятся, а вы не спешили.

Я пробормотал какие-то извинения, но она не стала слушать их, а продолжала:

— Я думаю, Аллан, что твои сандалии, которые должны летать на крыльях, как у римского Меркурия, отяжелены страхом. Это не кажется мне странным, поскольку вы собираетесь к воротам смерти, а их боятся все, даже сама Айша, потому что кто знает, что может там произойти? Спроси Владеющего Топором, боится ли он?

Я повиновался, переведя все, что она сказала, на зулусский, насколько мог.

— Скажи Королеве, — ответил Умслопогаас, когда все понял, — что я ничего не боюсь, кроме женского языка. Я готов пройти ворота смерти и, если надо, никогда не возвращаться оттуда. Я знаю, что у белых людей все иначе, потому что темнота учит страху, наполнена ужасами, которые неведомы черным людям. Мы верим, что существуют призраки, и духи наших отцов живут там, и, поскольку мне представился хороший случай узнать, так ли это на самом деле, я превыше всего желаю встретить там один призрак, из-за которого я и оказался на этой далекой земле.

Скажи это Белой Королеве, Макумазан, и еще скажи ей, что если она захочет отправить меня в то место, откуда нет возврата, я, тот, который не любит этот мир, не буду винить ее, хотя, по правде говоря, уже решил для себя умереть в сражении. Теперь я все сказал.

Когда я перевел Айше его слова, она ответила так:

— Его дух так же силен, как и его тело, а как насчет твоего духа, Аллан? Ты так же готов рисковать до последнего? Знай, что я ничего не могу пообещать тебе, кроме как отправить твою душу в глубины смерти что я могу сделать, хотя в этом я не уверена, — ты должен пройти через ворота смерти, они могут закрыться за твоей спиной, и сделает это рука более сильная, чем моя. Более того, я не знаю, что ты найдешь там, потому что у каждого из нас есть свои рай и ад или и то и другое, куда рано или поздно он все равно отправится. Пойдешь ли ты вперед или назад? Ты должен сделать выбор, пока у тебя есть время.

Во время этого разговора я чувствовал, что мое сердце трепещет, как засохший лист, если я могу использовать это слово, а моя кровь охладилась до состояния льда. Мог ли я проклинать себя за то любопытство, которое привело меня к тому, что сейчас я стою на краю ужаса, получив такой шанс. Я колебался и спросил Айшу, будет ли она сопровождать меня в этом странном путешествии.

Она засмеялась:

— Подумай сам, Аллан. Могу ли я сопровождать мужчину, желающего встретить свою любовь, которую когда-то потерял? Что там подумают или скажут, если они увидят мою руку в твоей?

— Я не знаю и не думаю об этом, — ответил я в отчаянии, — но это такое путешествие, в котором каждый ищет проводника, знающего дорогу. Не может ли Умслопогаас пойти первым и затем вернуться, чтобы рассказать, как все было?

— Если смелый и вооруженный белый господин, посвященный в последнюю веру мира, не постыдится бросить дикаря как перо, чтобы проверить ветер и посмотреть, прилетит ли оно обратно, или бросит его в огонь, такой приказ может быть отдан. Спроси его сам, Аллан, хочет ли он исполнить твое поручение ради тебя. Или, может быть, маленький желтый человечек... — и она замолчала.

В этом месте Ханс, который знал арабский и понял кое-что из нашего разговора, больше не мог сдерживаться.

— Но, баас, — он выбежал из своего укрытия за занавеской, — только не я. Я не хочу охотиться за привидениями, баас, они не оставляют следов, по которым вы сможете идти, и всегда находятся позади нас, когда мы думаем, что они впереди. И потом — так много людей ждет меня обратно, и как я могу бросить их, пока я сам чего-то боюсь? И если вы хотите погибнуть, когда ваш дух покинет вас, я должен быть рядом, чтобы достойно предать земле.

— Помолчи, — сказал я жестко. Затем, не в силах больше выносить насмешки Айши, потому что я чувствовал, что она смеется надо мной, я добавил со всем благородством, на которое был способен:

— Я готов пройти сквозь ворота смерти, Айша, если ты покажешь мне дорогу. Я пришел в Кор именно с этой целью, узнать, если смогу, живут ли где-то в другом месте те, кто уже покинул наш мир. Итак, что я должен делать?

Глава 21. УРОК

— Да, — ответила Айша, тихо засмеявшись, — ты пойдешь один, о ищущий истину Аллан, чье любопытство так сильно, что целый мир не может преодолеть его, даже если ты пришел в Кор не искать богатства и новых земель или сражаться с дикарями. Ты здесь даже не для того, чтобы посмотреть на некую Айшу, о которой тебе говорил старый мудрец, хотя я думаю, что тебе всегда нравилось срывать вуали, которые скрывают женские лица, если не их сердца. Да, это именно я привела тебя в Кор в своих собственных интересах, а не для твоего удовольствия, и вовсе не советы Зикали и его талисман, хотя если бы не белая женщина, похищенная Резу, ты никогда не предпринял бы такое путешествие и даже не нашел бы дороги.

— Как ты могла связаться с этим делом? — спросил я в гневе, поскольку нервы мои были на пределе, я и сказал первое, что пришло мне в голову.

— Это вопрос, над которым ты должен подумать, Аллан, какое-то время, над солнцем или под солнцем, обдумать многие другие вещи, связанные со мной, которые твой разум, запертый в железном ящике равнодушия и гордости, до сих пор не может понять.

Например, ты не можешь понять, и я уверена в этом, каким образом молния убила тех одиннадцать человек, чьи тела ты ходил осматривать час назад, и остальные, которые нетронутые. Да, я должна сказать тебе, что это не огонь убил их, хотя сила, которая бушевала во мне, могла многим принести смерть, их убило то, что зулусский шаман называл мудростью. Я убила их своим колдовством, потому что они выдали твою армию Резу. О, ты не веришь, но ты вскоре все поймешь, хотя бы мне пришлось убить тебя. Вот в чем дело, Аллан. Убить тебя достаточно просто, но убить тебя, чтобы освободить твой дух, который может вернуться, значительно сложней. Это единственное, что я могу сделать, и даже тут я не уверена в себе.

— Молюсь, чтобы эксперимент не удался, — встревожился я, но она прервала меня.

— Не прерывай меня больше, Аллан, своими сомнениями и тревогами, ты можешь вызвать большее зло, чем есть на самом деле, и сделаешь меня тоже неуверенной, лишив меня дара. Не пытайся улизнуть, потому что сеть вокруг тебя уже расставлена и тебе не укрыться, ты — как маленькая оса в паутине или как птицы перед глазами василиска.

Это была правда, потому что я не мог пошевелить ни руками, ни ногами. Я был словно приморожен к этому месту, и мне не оставалось ничего, как только проклинать свою глупость и молиться.

Все это время Айша продолжала говорить, но из всего того, что она произносила, я не извлек ни малейшей идеи, потому что рассудок, который еще у меня оставался, был поглощен этими колдовскими заклинаниями.

Внезапно я обнаружил Айшу сидящей в башне, вокруг нее были колонны, а позади алтарь, на котором горел огонь. Все люди вокруг нее были в капюшонах, как у змеи, похожих на тот золотой, что был одет на ней. Этим змеям она пела, а они танцевали вокруг нее да танцевали вокруг на своих хвостах! Я не понял, что означала эта сцена, пока не догадался, что так богиня магии консультировалась со своими подопечными.

Затем видение исчезло, и голос Айши показался мне очень тихим и далеким, и ее красота представилась мне словно сквозь вуаль, как будто я обнаружил в себе новое чувство, которое не поддавалось обычному объяснению. Даже в этом состоянии я понял, что это последнее, на что я смотрел, должно быть великолепным. Хотя на самом деле нет, это была не последняя вещь, потому что краем глаза я заметил, что Умслопогаас, который сидел, упал назад, как мертвый, вместе с топором, который он все еще сжимал в руках, как будто его рука превратилась в лед.

После этого со мной стали происходить всякие непонятные вещи, мне даже показалось, что я умираю. Как будто бы меня подхватил сильнейший ветер и стал носить меня, как лист на зимнем ветру. На меня обрушилась страшная темнота, которая сопровождалась вспышками света, которые сверкали, как молнии. Я почувствовал обрыв под ногами, затем какая-то страшная сила подняла меня к небесам...

С небес я был скинут вниз, в водоворот чернильной ночи, в котором я постоянно кружился, как мне показалось, много часов. Но хуже всего было ощущение ужасного одиночества, от которого я очень страдал. Мне казалось, что вокруг во всей Вселенной не было ни одной близкой мне живой души. Я чувствовал себя частью Вселенной, которая в одиночестве вращается в космосе из века в век в неистовых поисках близкого человека и никого не находит.

Затем что-то сжало мне горло, и я чувствовал, что умираю, потому что жизнь покидала меня.

Теперь страх и все иные смертные чувства оставили меня, заменившись новым, духовным страхом. Я или, точнее, мое бестелесное сознание, казалось, просыпается для Страшного суда, и ужас состоял в том, что я представлялся своим собственным судьей. Мой дух, воплощение холодного суда, вырос, сел на трон, и с беспристрастностью я начал разбирать свои злодеяния. Как будто какая-то часть меня оставалась смертной, поскольку я мог видеть свои глаза, рот и руки, но больше ничего, но и они как-то странно выглядели. Из глаз текли слезы, изо рта вылетали слова, руки соединены, как будто в молитве тому духу на троне, которым был я сам.

Как будто мой дух спрашивал, как мое тело служит своим целям и использует свою силу. И в ответ — исповедь о несчастной истории моей жизни. Ошибка за ошибкой, слабость за слабостью, грех за грехом, никогда прежде я не понимал, насколько страшными были мои воспоминания. Я пытался облегчить жуткое впечатление несколькими случаями добра, но небеса этого не слышали. Казалось, что они уже собрали все мое добро и знают о нем. Они хотели знать о зле, а не о добре, которое улучшало жизнь, о зле, которое приносило вред.

В моей памяти стало пробуждаться нечто из того, о чем говорила Айша, то, что тело живет в духе, часто сопротивляясь, а не дух в теле.

Я услышал мой собственный приговор самому себе, я знал, что он будет, безусловно, принят и записан, хорошо это или плохо. Но ничего не случилось, хотя весы склонялись то в одну, то в другую сторону. Если можно так сказать, некие силы оттолкнули меня назад.

Я был выкинут через бесконечность, и, пока я летел быстрее скорости света, ко мне пришло понимание значения того, что я увидел. Я знал или думал, что в конце концов каждый человек должен ответить самому себе или, может быть, то божественное, что есть в каждом, что вне его собственной воли. Через множество лет он поднимается или падает, согласно его природе, из того, чем он был, он превращается в то, что есть, рождая то, чем он должен быть. Теперь я увидел бессмертие, и его лицо было прекрасным и ужасным. Оно обожгло меня своим дыханием, и в его руках я родился заново, я, который знал самого себя без начала и без конца и все-таки не знал ничего о прошлом и будущем, считая, что они полны тайн.

Пока шел, я встретил остальных, кто проделывал то же самое путешествие, что и я. Робертсон плелся за мной и говорил, но я не понимал его языка. Я заметил, что безумие покинуло его глаза и его тонкие черты спокойны и одухотворены. Остальных путников я не знал.

Я пришел туда, где горел яркий свет. В моей голове возникла мысль, что я должен достичь солнца, хотя я не чувствовал жары. Я стоял в прекрасной солнечной долине, которую окружали всполохи огня. В долине стояли огромные деревья, но они сверкали, как золото, а их цветы и фрукты были расцвечены разными красками.

Это было поистине райское место, вне всякого сомнения, но мне оно казалось очень странным, и описать его я не могу. Я сел на большой камень, который сиял, как рубин, не знаю, от жара или от цвета, на краю потока, который был похож на огонь и источал красивую музыку. Я опустился и выпил этой воды из огненного потока, аромат и вкус которого были похожи на дорогое вино.

Потом я сел под раскинувшимися ветками дерева, переливающегося всеми красками, и увидел странные цветы, которые росли вокруг, раскрашенные, как бриллианты, и пахнувшие так, что невозможно себе представить. Рядом кружились птицы, чьи перья были украшены сапфирами, а их песни были такими печальными, что я плакал, слушая этих птиц. Вся окружающая картина была такой восхитительной, что наполнила меня восторгом. Я подумал, что на земле, которая рождает такие чудеса, никогда не бывает ночи.

Начали появляться люди: мужчины, женщины и даже дети, хотя я не видел, откуда они выходили. Они не летели и не шли, казалось, что они плыли ко мне, как дрейфуют неуправляемые лодки. Они нравились мне, но это была не земная красота, хотя их внешность и формы напоминали обычных, но красивых людей. Они не были старыми, но и не выглядели молодыми, за исключением детей. Казалось, что они достигли среднего возраста и решили, что это лучшие годы жизни.

И вдруг произошло чудо — все эти люди оказались известны мне, хотя, насколько я помню, я никогда раньше не видел большинства из них. И все-таки я был уверен, что в какой-то прошлой, забытой жизни я был близко знаком с каждым из них. И именно мое присутствие и подсознание привели их сюда. Да, именно присутствие и то, что меня нельзя было ни увидеть, ни услышать, я думаю, вызвало исключительно сильный поток симпатии, а почему — они не понимали. Как будто это было хорошо, что они меня не видели, как будто они не общались со мной и я не мог говорить и сказать им о моем присутствии.

Некоторых из них я, однако, знал достаточно хорошо, даже если мы расстались много лет назад. Кроме того, я понял, что к каждому из них я чувствовал симпатию или дружбу. Не было ни одного человека, которого я бы не любил или не хотел бы увидеть еще раз. Если они говорили, а я не мог слышать, я мог понимать, о чем они думают.

Многое я не мог понять, потому что имел недостаточно знаний или их мысли были трудны для меня, но некоторые были просты, например, наше пребывание на земле, дружба, путешествия, искусство, литература, чудеса природы.

Каждая мысль, как я заметил, была высказана и заключена в форму молитвы или небесного послания, как фрукт в его ароматной кожуре. И эта молитва была слышна повсюду, я не знаю, почему. Более того, все эти мысли, даже самые скромные, были красивыми и одухотворенными, и в них не было ничего жестокого или грязного, они излучали чистоту, доброту и милосердие.

В этой долине, как я заметил, не было ничего общего с нашим земным бытием. Когда эта истина пронзила мою душу, я понял, что был чужаком в этой компании. Что еще хуже, хотя я сознавал, что все эти яркие люди были возле меня в какой-то момент времени и пространства, но их жизнь, как незнакомая мелодия, пролетала мимо меня и не имела ничего общего со мной.

Между ними и мной существовали огромная пропасть и высокая стена.

О, посмотрите-ка! Прошла женщина, сияющая, как звезда, и издалека шла другая, чьи глаза были похожи на голубиные. Они выглядели превосходно, а последней шла девушка, чьи глаза были похожи на глаза той, которую мое сердце назвало матерью.

Да, я знал их всех. Сюда явились именно те женщины, ради которых я пришел сюда. Те, которые жили на земле, и при виде их мой дух затрепетал. Неужели они не обнаружат меня? В конце концов, они должны были почувствовать мое присутствие.

Но хотя они стояли в шаге или двух от меня, ничего не произошло. Кажется, они поцеловались и заговорили о таких вещах, о которых я не имел представления. На них сверкали светящиеся одежды. Я встал, чтобы подойти к ним, но не смог, я хотел заговорить, но не мог, я хотел, чтобы они уловили мои мысли, но и этого не произошло. Все это отскочило от меня, как резиновый мячик.

Они оказались далеко от меня, очень далеко. По моим щекам текли горькие слезы, потому что я был так близко и так далеко, неистовая ярость бушевала в моем сердце, мне казалось, что они чувствовали это, или я все это придумал? В любом случае, они отодвигались все дальше и дальше от меня, как будто что-то причиняло им боль. Да, моя любовь не могла задеть их совершенные натуры, но мой гнев ранил их.

Пока я сидел, испытывая горечь разочарования, появился мужчина, по виду очень знатный, в нем я узнал своего отца, он выглядел более молодым и счастливым, чем я его помнил, но все-таки это был именно он. С ним шли другие люди, мужчины и женщины, в которых я узнал своих братьев и сестер, умерших в молодости далеко, в Оксфордшире. Я ощутил радость, потому что подумал — они действительно узнали меня и поприветствуют, ведь голос крови должен был остаться...

Но этого не случилось. Они разговаривали, обменивались репликами, но не со мной. Я улавливал что-то, что переходило от моего отца к ним. Это были некие мысли насчет того, что привело их всех сюда, ответ был неожиданным — они должны были встретить кого-то, кто придет издалека и будет выглядеть одиноким и неприветливым. Затем мой отец сказал, что он не видит и не чувствует этого пришельца, хотя это могло быть не так, его миссия — встретить этого человека.

Неожиданно все ушли, и цветущая долина опустела, к счастью для меня, сидевшего на камне, похожем на рубин, и роняющем слезы стыда, которые исходили из моей души.

Так я просидел достаточно долго, пока не почувствовал, что кто-то появился поодаль. Темная и прекрасная фигура в богатой, но варварской одежде. Она быстро подошла ко мне, как копье, пущенное издалека, и я узнал в ней женщину царской крови, дикарку, которую на земле называли Мамина, или Завывающий Ветер. Более того, она двинулась ко мне, хотя не могла меня видеть.

— Ты здесь, Хранящий Ночь, глядишь на свет? — Она спросила или подумала, я не знаю, но слова звучали на зулусском языке. — О, — продолжала она, — я знаю, что ты здесь, на расстоянии тысяч миль отсюда я почувствовала твое присутствие и прибыла сюда, чтобы поприветствовать тебя, хотя я должна заплатить за это рабством. Как здесь оказались те, кого ты искал? Пожали ли они руки, поцеловали тебя? Или они убежали, потому что на моих руках и губах запах земли?

Я отвечал, что они так и не появились, узнав, что я здесь.

— Они не ведают, потому что их любовь достаточно велика, потому что они слишком хороши для любви. Но я грешница, я знаю это хорошо, и я здесь и готова страдать за тебя и найти место, где нет бури. Забудь их и пойдем со мной править, я еще царица в своем доме, который ты разделишь со мной. Мы будем жить роскошно, и когда придет наш час, мы проживем свою жизнь достойно.

Перед тем, как я смог ответить, какая-то сила схватила это прекрасное создание и унесла его, женщина исчезла, оставив на прощание лишь слова:

— Прощай, но ненадолго, и всегда помни, что Мамина, Завывающий Ветер, всего лишь грешная женщина, женщина, которая любит, она нашла тебя там, где все остальные забыли про тебя. О Хранящий Ночь, посмотри на меня в ночи, и тогда ты будешь находить меня, дитя бури, снова и снова.

Она ушла, и я снова оказался в полном одиночестве на этом рубиновом камне, глядя на бриллиантовые цветы, пылающие деревья и журчащие огненные воды ручья. Ягадал, что за смысл во всем этом и почему я был оставлен всеми, даже дикаркой, и как она смогла найти меня, чего никто не мог сделать? Да, она дала мне ответ, потому что была «грешной женщиной» с женской любовью и земной, в то время как другие были иными.

Яразмышлял в этом пылающем мире, столь враждебном, в котором я оказался нежеланным и ненайденным. И все равно хорошо, что так случилось.

Тут в воду прыгнула собака и поплыла ко мне. Взглянув на нее, я узнал ее. Это была полукровка, наполовину спаниель и наполовину бультерьер, который многие годы был другом моей молодости и умер на рогах быка, который напал на меня, когда я упал с лошади в поле. Пес бросился на бешеного быка, таким образом дав мне время перезарядить ружье и выстрелить, но сначала бедное животное отдало за меня свою жизнь. Он умер растерзанным, но лизал мою руку, забыв о своей агонии. Эта собака, по имени Смут, казалось, плыла через поток огня. Она выбралась на ближний берег, понюхала землю, побежала к моему камню и уставилась на него, скуля и принюхиваясь.

Наконец она, кажется, увидела или почувствовала меня, потому что встала на задние лапы и начала лизать мое лицо, тявкая с сумасшедшей радостью. Я видел это, но услышать не мог. Я упал, обливаясь слезами, и хотел схватить собаку в объятия и поцеловать это верное создание. Но и этого я сделать не мог, потому что, как и я, она была всего лишь тенью...

Затем внезапно все растворилось в потоках цветного огня и я упал в бесконечную пропасть темноты.

Конечно, Айша говорила со мной! Что она говорила? Я не мог понять ее слов, но я поймал ее смех и узнал ее манеру насмехаться надо мной. Мои ресницы опустились, как будто я заснул, их трудно было поднять. В конце концов они открылись, и я увидел Айшу, сидевшую передо мной на своем стуле, с ее прекрасного лица была снята вуаль. Я оглянулся вокруг, ища Умслопогааса и Ханса. Однако их не было, поскольку в ином случае Айша не открыла бы своего лица. Мы были совсем одни.

— Ты совершил свое путешествие, Аллан, — сказала она, — и должен мне рассказать о том, что ты там видел. Ты рад теперь увидеть после компании духов обычную смертную женщину, из плоти и крови. Подойди, сядь рядом и расскажи мне, как все было.

— Где остальные? — спросил я, медленно вставая, потому что моя голова кружилась и ноги не слушались.

— Иди, Аллан, ты человек, который видел много призраков, что тоже бывает не с каждым. Подойди, выпей и будь мужчиной. Выпей это для меня, чей дар и чья сила привели тебя из тех земель, по которым никогда не ступала нога человека.

Она взяла чашу странной формы со стола, который стоял рядом с ней, и протянула ее мне.

Я выпил до последней капли, не зная и не заботясь о том, вино это или яд, потому что мое сердце было в отчаянии от своего падения, а мой дух был разрушен под весом великого предательства. Мне кажется, что это было последнее испытание, потому содержание чаши пронеслось по моим венам, как огонь, и вернуло мне мои мужество и радость жизни.

Я шагнул к подножию и сел рядом, снова склонившись так, что мое лицо было рядом с лицом Айши, которая повернулась ко мне. Таким образом, я мог изучить ее одухотворенное лицо. Какое-то время она молчала, лишь смотрела на меня сверху вниз, улыбалась и улыбалась, как будто ожидала, когда подействует вино.

— Теперь, Аллан, ты снова мужчина и скажи мне, что ты видел.

Я рассказал ей все, потому что какая-то сила внутри нее заставляла меня исторгать правду. Моя история не сильно ее удивила.

— Эта правда в твоем сне, — сказала она, — тоже урок.

— Так это был сон? — прервал я ее.

— Разве все не является сном, даже жизнь, Аллан? Если так, то, что ты видел, было просто сном во сне, и само содержит другие сны, как шар из слоновой кости, изготовленный восточными мастерами, содержит в себе другой шар, а тот — другой и еще один, пока в самом конце не обнаруживается шарик из золота или бриллиант, который становится призом для того, кто мог вынуть один шарик из другого и не разбить их. Этот поиск был сложным и редко заканчивался успехом благодаря умению мастера. Да, я видела человека, который сошел с ума потому, что упорно искал решение данной проблемы, и так и умер. Насколько сложно найти бриллиант правды, который лежит в центре нашего гнезда снов и без которого они не могут стать реальностью?

— Но это был действительно сон? И если так, то где же истина и в чем урок? — спросил я, твердо решив не позволить ей смутить меня или запутать метафизическими пояснениями.

— На первый вопрос ответ есть, Аллан, поскольку я не являюсь архитектором этого великого космоса снов, а ты не можешь видеть прекрасный изумруд, чьи лучи освещают их. Лишь те, кто имеет внутреннее зрение, могут разглядеть этот блеск в ночи мысли, но для большинства они так и остаются невидимыми, как светлячки при свете дня.

— Так в чем же правда и в чем урок? — настаивал я, понимая, что безнадежно пытаться выудить у нее признание о реальной природе того, что произошло, и я вынужден согласиться с ее выводами.

— Ты говорил, Аллан, что в твоем сне видел себя, сидящим на троне и искавшим своего же суда. Вот та правда, о которой я говорила, хотя как можно найти ее в черной равнодушной раковине того, кто так мал, я не могу угадать. Вероятно, это дано лишь мне одной.

(Тогда я подумал, что начал было познавать происхождение этих фантазий и что Айша просто ошиблась. Если у нее была своя теория и я обнаружил ту же теорию в состоянии гипноза, было бы нетрудно угадать ее происхождение. Однако мой рот был закрыт, и, к счастью для меня, она не пыталась прочитать мои мысли, может быть, потому, что была слишком занята раскидыванием сети из запутанных слов.)

— Все люди почитают своего собственного бога, — продолжала она, — и зачастую не знают, что Бог живет в них самих и что они часть его. Он живет внутри них, и мы сами формируем его по собственному вкусу, как гончар мнет глину, и она принимает ту форму, какую он захочет, под его пальцами, хотя Бог бесконечен и неизменен. Он все еще ориентир и искатель, молящийся и выполняющий молитву, любовь и ненависть, добродетель и порок, поскольку все эти качества его духа воплощаются в вечном Добре. Поскольку Бог во всех этих вещах и они в нем, люди одевают его в такие различные одежды, и его присутствие скрывается под многими масками.

В дереве накапливается сок, хотя кто знает, питается ли дерево только соком? В чреве мира горит огонь, который дарит жизнь, хотя этот же огонь может погубить землю. В небесах светила, никто не знает, что за сила заставляет их вращаться и время от времени менять курс. Для всех Бог — судья или множество судей, потому что каждое создание само вершит свой суд, согласно своим законам, которые Бог установил в самом начале. Таким образом, в груди каждого существа есть правило, и по этому правилу продолжается работа в бесчисленной цепочке жизней, в конце которой мы отправляемся на небеса или вниз, туда, где ад и смерть.

— Ты имеешь в виду совесть, — тихим голосом предположил я, потому что ее мысли и образы взяли верх надо мной.

— Да, совесть, если хочешь, и можешь усвоить только этот термин, хотя он не совсем верен. В моем понимании совесть не одна, их много. У меня одна, у тебя — другая, у Владеющего Топором — третья, у маленького желтого человечка — четвертая, и так далее. Даже у собаки есть своя совесть и подобно тебе или мне, в конце концов, свой собственный суд, потому что искра, которая ниспослана сверху, рождает огонь во мне и он горит, как тлеющий янтарь зеленого дерева.

— Когда придет день твоего суда, Айша, — прервал я ее, — я надеюсь, ты вспомнишь, что смирение не является твоей добродетелью.

Она искренне улыбнулась — я видел эту улыбку лишь дважды или трижды в жизни, и она была, как вспышка молнии в облачном небе, потому что большую часть времени ее лицо было надменным.

— Хороший ответ, — сказала она, — принудить смирного быка — и он станет сильным и будет рыть копытом землю. Смирение! Что мне делать с ним, Аллан? Позволь смирению стать частью тех, у кого слабая душа, а для тех, кто правит, как я, оно не нужно. Нас мало, и нужно быть гордой и величественной, чтобы заслужить это. Итак, я сказала тебе про правду, которую ты узнал, теперь ты хочешь услышать урок?

— Да, — ответил я, — поскольку я могу сделать это сейчас и, без сомнения, это будет хорошо для меня.

— Урок, Аллан, в том, чему ты поучал, — в смирении. Тщеславный человек и глупый, как ты, не пожелает отправиться в подземный мир в поисках тех, кто когда-то был всем для него, — их было немного, пара человек, и все. Ты сделал это потому, что искал ответ на вопрос: живы ли они за воротами Тьмы? Да, ты говорил это, но не надеялся узнать правду, что они живут в тебе, и только в тебе. Ты в своем тщеславии не мог нарисовать себе такую картину, в которой они живут, как отвергнутые души в небесах, ты думал, что они все еще на земле и освещают твой путь поцелуями.

— Никогда! — воскликнул я возмущенно. — Это неправда.

— Тогда я прошу прощения, Аллан, потому что сужу о тебе по другим, которые такие, какими созданы мужчины, и не винят себя, если время от времени они смотрят на женщин, которые таковы, какие они есть. По крайней мере это было, когда я знала мир, но с тех пор вино превратилось в воду, и я думаю, что это к лучшему. Поэтому не забывай, что могут быть и другие, более прекрасные женщины, любовь которых, как бывает на земле, очень изменчива, но, возможно, загорятся новые огни и придут новые удовольствия. Ты понимаешь меня, Аллан?

— Думаю, что да, — вздохнул я, — я понимаю, что ты имеешь в виду. Образы мира вскоре ослабнут, и люди, которые ушли в иные миры, могут сформировать новые отношения и забыть старые.

— Да, Аллан, как и те, кто остается на этой земле в то время, как другие ушли. Разве мужчины и женщины не вступают повторно в брак, как было и в мое время?

— Конечно, это позволено.

— Как и многое другое, это возможно, поскольку есть так много людей, из которых можно выбрать, так почему же надо все время оставаться с одним из них, обедняя себя?

Я понял, что это было сказано про меня, и рассердился, поскольку чувство юмора тут не пришло мне на помощь, напомнив, что Айша все-таки права. Это было еще одно крушение иллюзий, только и всего.

— Понимаешь ли ты, Аллан, — продолжала Айша, видимо, решив, что я должен испить чашу до последней капли, — что эти жители далекой планеты, на которой ты побывал, судя по твоей истории, не видели тебя и ничего о тебе не знают? Может случиться, однако, что они не думали о тебе в то время, когда в умах других ты оставался постоянно. Или может случиться так, что они никогда не думали о тебе, забыли тебя, как отнятый от груди матери щенок забывает о ней.

— По крайней мере было одно существо, которое, кажется, помнило! — воскликнул я, отравленный ее словами обо мне. — Одна женщина и собака.

— Да, дикарь, дитя природы, грешница, которая ушла из жизни по собственной воле (как Айша узнала об этом, я не знаю, я не говорил ей), и она еще не прошла очищение и помнит того, чей поцелуй был последним на ее губах. Но, конечно, Аллан, это не большое удовольствие, уходить от нежных объятий светлой души в цепкие руки таких, как она. Но кто знает, что может сделать мужчина, ревнуя или разочаровавшись в любви? И собака, которая помнит, потому что собаки более верные и преданные, чем люди. Вот в этом и состоит урок — становиться более смиренным и никогда не думать снова, что ты держишь навечно при себе душу женщины, потому что когда-то она была к тебе добра.

— Да, — ответил я, подпрыгивая в ярости, — как ты говоришь, я получил урок, и даже больший, чем хотел. Когда ты будешь уходить, я попрощаюсь с тобой, надеясь, что когда-нибудь придет время и для твоего урока, Айша, а я уверен, что такой день настанет, что-то говорит мне об этом, и ты получишь от него больше удовольствия, чем получил сегодня я.

Глава 22. ПРОЩАНИЕ АЙШИ

Это говорил я, чьи нервы были на пределе после того, что я увидел или, как подозревал, мне показалось, что я это видел. Потому что как я мог поверить, что мои видения имели иное происхождение, кроме как под влиянием сильной воли Айши? Яуже придумал свою теорию.

Она состояла в том, что Айша должна была быть сильным гипнотизером, которая, прочтя заклинание, может направить в мозг человека разнообразные фантазии. Лишь два момента были мне непонятны. Первый — как она добывала необходимую информацию о личных делах такого скромного человека, как я, потому что они не были известны никому, даже колдуну Зикали, с которым она была тесно связана, или Хансу, который точно знал, но далеко не все?

Я мог предположить, что каким-то невероятным образом она добыла от них эту информацию или стимулировала мои собственные ум и память, так что я увидел тех, с кем я когда-то был близок. Для ее ума было нетрудно, используя накопленные знания греков и египтян, создать целостную картину и пройтись по всем моим родным и знакомым, погрузив меня в состоянии суггестии[46]. Я не слышал и не видел того, что она делала, но только у нее есть доступ к необходимым фактам, которыми я один мог ее снабдить.

Теперь возникает второй вопрос: что могло быть целью ее продуманных злых чар? Я думал, что могу угадать. Во-первых, она хотела показать свою власть или, скорей, заставить меня поверить, что она имеет очень необычную силу внушения. Во-вторых, она была в долгу передо мной и Умслопогаасом за победу над Резу, за что отплатила таким образом. В-третьих, я лично обидел ее как женщину, и она использовала возможность, чтобы сравнять счет. Была и четвертая возможность — она действительно считала себя вполне хорошей учительницей и получила удовольствие, как она сама говорила, преподав мне урок, показав, насколько слабыми могут быть человеческие надежды и тщеславие в отношении к ушедшим и их привязанностям.

Я не хочу утверждать, что такой анализ мотивов Айши пришел ко мне в момент моего с ней разговора, в самом деле я завершил его позднее, когда внимательно обо всем подумал, когда я нашел отзвуки в своем сердце. А в то время, даже имея кое-какие предположения, я был слишком потрясен, чтобы составить подобные суждения.

Кроме того, я был слишком рассержен и именно из-за этого и сказал ей насчет того путешествия и урока, которые ожидали ее. Может быть, слова умирающего Резу побудили меня на эти высказывания. А может быть, тень ее будущего просто упала на мое лицо.

Успех удара, однако, был впечатляющим. Очевидно, он преодолел защиту Айши и попал в самое ее сердце. Она побледнела, румянец сошел с ее лица, серые глаза потускнели, уменьшились и стали темнее, щеки побледнели. В какой-то момент она стала выглядеть весьма постаревшей, как обычная земная женщина в пожилом возрасте. Более того, она заплакала, потому что я увидел, как две слезы скатились на ее одеяние. Я был в ужасе.

— Что случилось? — спросил или, скорее, выдохнул я.

— Ничего, — ответила она, — твои слова ранили меня. Разве ты не знаешь, Аллан, что это жестоко — предсказывать болезнь кому-либо, особенно если такие слова идут из самой души и жалят ядом, проникают в грудь и, возможно, приводят к концу. Самое жестокое в них то, что они становятся платой за дружбу и доброту.

Я заглянул внутрь себя — да, дружба, похожая на безразличие, и доброта, которая спрятана в мягких когтях кошки. Но я убедил себя задать ей вопрос: как так получилось, что она, которая, по ее словам, обладает властью, боится чего-то?

— Потому что, Аллан, как я тебе уже говорила, нет такой защиты, которая может предотвратить удар судьбы, который, как я слышала, но не знаю, почему, готовится нанести твоя рука. Посмотри на Резу, он тоже думал, что он непобедим, но был сражен топором черного вождя, и его кости достались шакалам. Более того, я проклята той, чьего слугу я украла с небес, чтобы он стал моей любовью, и как знать, чья месть настигнет меня в конце концов? Она уже настигла меня, которая прожила долгое время среди дикарей совершенно одна, — и это не все! Я думаю, еще не все.

И она заплакала — горько и по-настоящему. Глядя на нее, я впервые понял, что это возвышенное создание, которое кажется таким сильным, одновременно является самой несчастной женщиной и так же борется с одиночеством, испытывает страсть и страх, как любой смертный. Если, как она сказала, она нашла секрет жизни, во что я, конечно, не верил, для меня было очевидно, что она потеряла счастье.

Она тихо плакала, и в это время ее красота, которая покинула ее на некоторое время, снова вернулась, как луч в сером и мрачном небе. О, какой неотразимой она казалась, когда сошел лоск с ее залитого слезами лица! Мое сердце таяло, когда я любовался ею, я не мог думать ни о чем, кроме ее удивительного очарования и величия.

— Молю тебя, не плачь, — сказал я, — это ранит меня, и прощу прощения, если я сказал нечто такое, что могло причинить тебе боль.

Но она лишь качнула головой так, что волосы упали ей на лицо, и снова заплакала.

— Знаешь, Айша, — продолжал я, — ты сказала мне много неприятных вещей, сделав мишенью твоей горечи, поэтому что странного в том, что я в конце концов ответил тебе?

— А разве ты не заслужил их, Аллан? — прошептала она тихо из-под вуали.

— За что? — спросил я.

— Потому что с самого начала ты бросал мне вызов, показывая мне всякий раз, что считаешь меня лгуньей, не реагируя на те добрые взгляды и слова, которые я обычно раздавала мужчинам. Это сильно ранило меня, и я отплатила тебе тем оружием, которым владеет бедная женщина, хотя ты и нравился мне.

И она снова зарыдала, погружаясь в свою печаль глубже и глубже.

Это было уже слишком. Не зная, чем еще успокоить ее, я взял ее за руку и, поскольку это не произвело эффекта, поцеловал ее. Она не обиделась. Однако внезапно я все вспомнил и отпустил ее руку.

Она убрала волосы с лица и посмотрела на меня. Потом, глядя на свою руку, произнесла мягко:

— Что случилось, Аллан?

— О, ничего, — ответил я, — я просто вспомнил историю, которую ты рассказала мне о мужчине по имени Калликрат.

Она нахмурилась.

— И что такого, Аллан? Разве недостаточно того, что за свои грехи я должна расплачиваться слезами, пустой постелью и раскаянием? Я должна ждать его много столетий. Могу ли я надеть его цепи, того, кому я столько должна, когда он далеко? Скажи, не видел ли ты его на небесах, Аллан?

Я покачал головой и подумал, что все это время ее лучистые глаза, казалось, вытягивали из меня душу. Мне показалось, что она склонилась к моему лицу. Я потерял здравый смысл и тоже наклонился к ней. Она сводила меня с ума, из-за нее я забыл обо всем на свете.

Она нежно положила мне руку на сердце, сказав:

— Останься! Что мешает тебе? Разве ты не любишь меня, Аллан?

— Я думаю, да, — ответил я.

Она откинулась на своем троне и тихо засмеялась.

— Что за слова, — сказала она, — они слетают с губ так легко и ничего не значат, может быть, это от долгой жизни? Аллан, я потрясена. Это тот самый мужчина, который несколько дней назад говорил мне, что соблазнить меня — все равно что соблазнить Луну? И это ты, который минуту назад говорил, что твое сердце глухо, а губы холодны и безучастны? А теперь?

Я покраснел и встал, пробормотав:

— Позволь мне уйти!

— Нет, Аллан, отчего же? Я не вижу в этом ничего плохого. — И она подняла руку, тихо взмахнув ею. — Ты не такой, каким был раньше, хотя, может быть, в моей душе ты был таким, — добавила она с долей досады. — Нет, я не злюсь на тебя в самом деле за то, что ты не поддался моим чарам, ты просто несчастный человек. Давай оставим все, как есть, и забудем об этом. А что касается моего ответа на твои слова о Калликрате, как ты думаешь, почему тебя не нашли те, кто когда-то обожал? Потому что они не верили. Ты тоже хочешь быть неверующим? Стыдись, Аллан, своего непостоянства!

Она ждала, что я что-нибудь скажу в ответ.

Конечно, я промолчал. Что я мог сказать той, которая лишила меня милости и была обижена?

— Ты думаешь, Аллан, — продолжала она, — что я свила вокруг тебя свою паутину, и это правда. Подумай об этом и никогда не перечь женщине, потому что она сильней тебя, ведь именно природа сделала ее такой. Слезы — это мое древнее оружие, которое защищает и приносит мне пользу.

Я снова вскочил, выкрикивая английские слова, которых, надеюсь, Айша не понимала, и она снова предложила мне сесть, продолжая:

— Не оставляй меня сейчас, даже если свет освещает мужчину, который приходит и уходит, как вечерний ветер, и делает тебя дорогим для меня человеком, все равно остается дело, которое мы должны совершить вместе. Хотя, думая только обо мне, ты забыл о Зикали, старом мудреце в далеких землях, который послал тебя в Кор и ко мне, как он напомнил мне час назад.

Это странное заявление отвлекло меня от моих личных беспокойных мыслей и заставило решительно посмотреть на нее.

— Ты снова не веришь мне, — сказала она, слегка топнув ногой. — Сделай это еще раз, Аллан, и я клянусь, что ты падешь передо мной ниц и будешь целовать мои ноги и шептать всякие глупости, которые мужчина шепчет женщине, так что потом ты не сможешь без стыда вспомнить этот день.

— О нет, — перебил я торопливо, — уверяю, что ты ошибаешься, я верю каждому твоему слову, которое ты сказала или скажешь, я говорю правду.

— Ты лжешь. Это еще одна ложь из множества других? Продолжай.

— Что продолжать? — эхом отозвался я. — А что касается послания Зикали... — Тут я замолчал. — Мой разум напомнил мне, что знахарь хотел что-то узнать о каком-то великом предприятии, будет ли оно удачным, но его детали он сообщит только тебе. Повтори мне все.

Так, втайне довольный, что удалось уйти от более опасных тем, вкратце рассказал ей все, что знал об истории старого колдуна и его вражде с королевским домом зулусов. Она слушала, внимая каждому слову, затем сказала:

— Итак, Зикали хочет знать, победит ли он или окажется побежденным, именно поэтому он отправил тебя в это путешествие. Но я не могу сказать это, потому что не имею ничего общего с предприятием, которое кажется для него таким важным. Но поскольку я обязана ему за то, что он прислал сюда черного человека с топором, чтобы победить моих врагов, и тебя, чтобы осветить ненадолго мое одиночество, я постараюсь. Поставь эту чашу передо мной, Аллан. — Она указала на мраморную треногу, на которой стоял сосуд, наполовину наполненный водой. — И подойди, сядь рядом со мной и посмотри в него. Потом скажи, что ты видишь.

Я последовал ее указаниям и склонил голову над водой, пристально глядя туда в положении человека, которому будут мыть голову.

— Это довольно глупо, — сказал я униженно. Я потерял присутствие духа. — Что я должен увидеть? Я ничего не вижу.

— Посмотри снова, — сказала она, и вода затуманилась. Затем возникла картинка. Я видел внутренний двор кафрского дворца, слабо освещенный единственной свечой, которая находилась в горлышке бутылки. Слева от двери стоял остов кровати, на нем лежал связанный умирающий мужчина, в котором, к моему ужасу, я узнал Кетчвайо, короля зулусов. У кровати стоял другой человек — и тут я постарел на несколько лет, — он, склонившись над кроватью, что-то шептал на ухо умирающему. В гротескной фигуре я узнал Зикали, Открывателя Дорог, чьи светящиеся злые глаза были направлены на испуганное и измученное лицо короля. Все, что случилось потом, я описал в книге «Все кончено».

Я описал Айше все то, что видел, и пока я это делал, картинка в сосуде исчезла, ничего не осталось, лишь чистая вода в мраморной чаше. Эта история, казалось, не заинтересовала ее, она отклонилась и зевнула.

— Это хорошее видение, Аллан, — сказала она равнодушно, — и очень далекое. Ты не можешь увидеть то, что происходит на солнце или других звездах, а по тем изображениям, что ты увидел в воде, можно узнать о событиях, не говоря о том, что ты угадал в моих глазах, и все это в течение одного часа. Дела дикарей не касаются меня, и я ничего больше не знаю об этом. Хотя мне кажется, что колдун, твой друг, будет доволен тем, что ты увидел. На этой картине король, которого он ненавидит, лежит умирающий, а он сам что-то нашептывает ему на ухо, и ты видишь его конец. Что еще ему нужно? Скажи ему это, когда вы встретитесь, а еще скажи, чтобы в будущем он меня больше не беспокоил, потому что я не люблю просыпаться и слушать его невнятную болтовню и фантазии дикарей. В самом деле, он хочет слишком много. И довольно о нем и его темных делах. Ты хотел получить желаемое, и вы все его получили.

— Даже более чем, — вздохнул я.

— Я думаю, что урок, который тебе преподнесли, не слишком тебе понравился. Удовлетворись тем, что это обычное дело. Разве не испытываешь горечи после того, как все твои желания удовлетворены? Поверь мне, мужчина не может быть счастлив, пока не достигает земли, где нет никаких удовольствий.

— Это то, чему учит Будда, Айша.

— Да, я очень хорошо помню учение этого мудрого человека, который, без сомнения, нашел ключ к воротам истины, только лишь ключ, хотя их много, этих ключей. Да, мужчина должен познать удовольствия, потому что без них полное борьбы, надежды, страхов человечество может вымереть, но это не является желанием Господина Жизни, который хочет нянчить души своих слуг, в чьих руках находятся мечи добра. Так получается, Аллан, что то, что мы считаем худшим, обычно лучшее для нас, зная это, мы умнеем, а горечь уходит от нас сквозь слезы.

— Я часто думал об этом, — сказал я.

— Я не сомневаюсь в этом, Аллан, и хотя мне нравится подшучивать над тобой, я знаю, что ты разделил со мной мою мудрость, хотя бы маленькую ее часть, которую не собрать за несколько лет. Я знаю и то, что у тебя доброе сердце, которое стремится ввысь, и знаю, что ты мой друг, потому что нашла в тебе друга, я думаю, не в последний раз. Заметь, Аллан, я сказала — друг, а не любовник, что гораздо значительней. Потому что когда любовь умирает вместе со страстью плоти, разве не остается дружба, которая хранит незабываемые воспоминания? Как могут потом встречаться любовники, если они только любовники? Я думаю, что с разочарованием, потому что смотрят в пустые души друг друга, или даже с глубоким неудовольствием.

Значит, мудрость должна найти их, чтобы превратить в друзей, потому что иначе они будут потеряны друг для друга. Если они достаточно мудры, то, оставаясь друзьями, они будут страдать, находя любовников. Хорошая мысль, не так ли? Этому трудно следовать, но... подумай об этом.

Она замолчала и задумалась, положив подбородок на руку, потом она пристально посмотрела на потолок. Ее лицо изменилось, таким я его еще не видел. В нем больше не было очарования Афродиты или величия Геры, оно, скорей, было похоже на лицо Афины. Оно казалось таким мудрым, спокойным, таким опытным и благоразумным, что даже испугало меня.

Я думал: какова же ее истинная история и какими знаниями она обладает? Возможно, случайно, но она снова прочитала мои мысли. В любом случае, ее следующие слова были ответом на эти размышления. Подняв глаза, она всматривалась в меня некоторое время, а потом сказала:

— Мой друг, мы расстаемся и больше не увидимся в этой жизни. Ты будешь часто думать обо мне, о том, кто же я в действительности, и в конце концов подумаешь, что я лживая и прекрасная странница, которая отрицает мир или минует его преступления, получает шанс управлять дикарями, играя роль оракула для них и рассказывая странные истории тем нескольким путникам, которые оказываются рядом с ней. Возможно, я и в самом деле играю эту роль среди других, поэтому не суди меня строго.

В старые времена моряки, которые приплывали из северных морей, рассказывали мне, что среди штормов и туманов есть горы льда, покрывающие мерзлые утесы, скрытые в темноте, там, где нет солнца. Они рассказали мне, что над океанскими просторами возникает голубая ослепительная точка, которая тонет в замерзшем острове, не видимая для человека.

Так и я, Аллан. От меня останется лишь маленькая точка, мерцающая или спрятанная в буре, когда небеса поглотят все живое. Но в глубине времени спрятана ее широкая основа, покрытая морями времени, где есть дворцы, в которых обитает мой дух. Поэтому представь меня мудрой и верной, но с неведомой душой, и молись, что когда-нибудь придет время и ты увидишь ее очарование.

Теперь я исчезну. Ты подарил мне любовь, но она была получена женскими уловками, ты не веришь мне. Для тебя оракул не действен и воды освобождения не текут. Я не виню тебя, потому что тебя сотворил этот жестокий мир.

Итак, мы расстаемся. Не думай, что я далеко от тебя, когда не увидишь меня в ближайшие дни, я, как Исида, чье величие я воплощаю на этой земле, я, кого мужчины зовут Айша, во всем. Яне одна, меня много, я здесь и везде. Когда ты посмотришь ночью на небо и звезды, помни, что это мои глаза, смотрящие на тебя, когда дует мягкий ветер, это мое дыхание, когда гремит гром, это я лечу на молнии и спешу вместе с бурей.

— Ты имеешь в виду, что ты и есть богиня Исида? — спросил я, пораженный. — Потому что если это так, почему ты говорила мне, что всего лишь одна из ее прислужниц?

— Не думай об этом, Аллан. Все звуки не достигают твоих ушей, все знаки не открываются твоим глазам, поэтому ты наполовину глух и слеп. Может быть, сейчас, когда ее усыпальницы покрыты пылью, а ее культ забыт, некоторые искры духа бессмертной госпожи, чьей колесницей была Луна, ее существование перешли ко мне, хотя сама она блуждает далеко отсюда, может быть, ее второе имя — Природа, моя мать и твоя, Аллан. Может быть, это душа мира — и я не просто часть этой души, и ты тоже? И разве священник и то божественное, чему он поклоняется, — не одно и то же?

На моих губах был ответ: да, если священник — жулик и обманщик.

— Прощай, Аллан, да пребудет с тобой благословение Айши. Ты благополучно доберешься до дома, как и твои товарищи, для этого все уже готово. Ты спокойно проживешь свою жизнь, а потом, может быть, найдешь тех, которых ты потерял, как сегодня ночью.

Она немного помолчала и продолжила:

— Слушай мои последние слова. В том, что я сказала тебе, может быть двойной смысл, который ты можешь расценивать так, как хочешь сам. Но одно правда. Я люблю одного человека, в старые времена его звали Каликратом, лишь ему я отдана божественным провидением, и я жду его здесь. Если ты найдешь его, скажи, что Айша уже устала ждать. Хотя ты вряд ли встретишь его, если только он не родился во второй раз. Храни мои секреты, иначе на тебя падет проклятие Айши. Ты клянешься хранить мои секреты, Аллан?

— Клянусь, Айша.

— Спасибо тебе за это, Аллан, — ответила она и снова умолкла.

Затем Айша встала и, выпрямившись во весь рост, вновь стала величественной. Она поманила меня к себе, поэтому я тоже встал.

Яповиновался ей. Наклонившись ко мне, она положила руки мне на плечи, как будто благословляя, затем указала на занавески, которые в этот момент раскрылись.

Явышел и бросил на нее последний взгляд.

Она стояла такая же, как была, когда я покинул ее, но сейчас ее глаза были опущены, а лицо выглядело отсутствующим, как будто такого человека, как я, никогда не существовало. Японял, что она уже забыла обо мне, игрушке на час, который помог ее возвращению и был отправлен восвояси.

Глава 23. ЧТО УВИДЕЛ УМСЛОПОГААС

Как пьяный, пошатываясь от выпавших на мою долю испытаний, я проследовал к наружной двери, где, как статуи, стояли охранники, и вышел через арку. Там я остановился на мгновение, во-первых, чтобы успокоиться в знакомой обстановке, а во-вторых, потому, что мне показалось, что я услышал, как кто-то приближается ко мне сквозь темноту, да еще в таком месте, где у меня было много врагов. Так что надо было подготовиться.

Однако моим предполагаемым убийцей оказался лишь Ханс, который вынырнул откуда-то, где он прятался. Ханс выглядел очень испуганным.

— О, баас, — прошептал он торопливым шепотом, — я рад видеть вас снова, стоящим на ногах, а не унесенным вдаль, как я ожидал.

— Почему? — спросил я.

— О, баас, из-за того, что случилось здесь, где высокая ведьма, которая выглядит так, будто у нее болят зубы, сидит здесь, как паук в своей паутине.

— Так что же случилось? — спросил я, пока мы шли дальше.

— А вот что. Эта ведьма говорила и говорила с тобой и Умслопогаасом, и пока она беседовала, ваши лица начали выглядеть так, словно вы выпили половину фляжки очень хорошего джина, такого, какой я хотел бы иметь сегодня, вы были мудрыми и глупыми одновременно, полными и пустыми, баас. Затем вы оба лежали, как мертвые, и пока я раздумывал, что можно сделать и как я дотащу ваши тела, чтобы похоронить их, как ведьма сошла со своего возвышения и наклонилась, сначала над тобой, потом над Умслопогаасом, что-то прошептав вам в уши. Затем она вытащила из своей одежды змею, которая выглядела, как золотая, с зелеными глазами. Змея была обвита вокруг нее, господин, и сначала она поднесла ее к вашим губам, потом к губам Умслопогааса.

— Что же было дальше, Ханс?

— После этого случилось многое, баас, я чувствовал себя, как будто дом вращается в воздухе в два раза быстрей, чем пуля, выпущенная из ружья. Внезапно комната наполнилась огнем, таким жарким, что он обжег меня, и таким ярким, что мои глаза закрылись, а ведь я могу смотреть на солнце, не моргая. Огонь был полон привидений, которые бродили вокруг, я увидел тех, которые стояли возле твоей головы и у тела Умслопогааса, в то время как остальные ходили и говорили с белой ведьмой так тихо, как будто встретили ее на рынке и хотели продать ей масло или яйца. Затем, господин, я увидел вашего благочестивого отца, который выглядел так, словно он накалился докрасна, без сомнения, в геенне огненной. Я подумал, что он пришел ко мне, баас, и сказал: «Уходи отсюда, Ханс. Это не место для доброго готтентота, как ты, Ханс, потому что лишь истинные христиане могут долго выносить такую жару».

Это доконало меня, баас. Я лишь ответил, что я привел его сына Аллана, надеясь, что он позаботится, чтобы он не сгорел в огне, что бы ни случилось с Умслопогаасом. Затем я закрыл глаза и рот, зажал нос и выполз из-под этих занавесок, как змея, и побежал через двор крааля и через арку в ночь, где сидел, замерзая, ожидая вас, чтобы увести отсюда. И вот вы приходите сюда, живой, с целыми волосами, что показывает, насколько хорош Великий талисман Зикали, потому что ничто не могло спасти вас, даже ваш благочестивый отец.

— Ханс, — сказал я, когда тот закончил, — ты прекрасный товарищ, потому что можешь достать спиртное из ниоткуда. Пожалуйста, помни, Ханс, что ты был пьян сегодня ночью, да, очень пьян, и никогда не повторяй того, что, как тебе кажется, ты видел в таком непотребном виде.

— Да, господин, я понимаю, что был пьян, и уже практически все забыл. Но, господин, здесь бутылка, которая все еще полна бренди, и если бы я мог достать еще одну, я запомнил бы все гораздо лучше!

К тому времени мы достигли нашего лагеря, здесь я нашел Умслопогааса, который сидел около двери и смотрел в небо.

— Добрый вечер, Умслопогаас, — сказал я самым беспечным тоном и стал ждать ответа.

— Добрый вечер, Хранящий Ночь, я думал, что ты потерялся в ночи, поскольку конец ночи сильней, чем все окружающие.

Этой загадочной реплике я удивился, но ничего не сказал. В конце концов Умслопогаас, отличавшийся импульсивной натурой, потерял терпение и сказал:

— Вы путешествовали этой ночью, Макумазан? Если да, то что вы видели?

— Ты видел сон сегодня ночью, Умслопогаас? — ответил я вопросом на вопрос. — И если так, что это было? Мне кажется, что видел тебя с закрытыми глазами в доме Белой Королевы, без сомнения, потому что ты очень устал от разговоров, которые тебе скучны.

— Да, Макумазан, как ты верно предполагаешь, я очень устал от разговоров, которые слетали с губ белой ведьмы, как музыка, которая приходит из маленького потока, бегущего по камням, когда солнце горячо, и, устав, я задремал и видел сон. Что я видел, не имеет значения. Достаточно сказать, что я чувствовал себя, как камень, подброшенный мальчиком, который сидит на земле и пугает птиц. Я был быстрей, чем камень, быстрей, чем падающая звезда, пока не достиг одного прекрасного места. Не имеет значения, что это было, в самом деле я уже начал забывать, но я там я встретил тех, кого знал когда-либо. Я встретил зулусского Льва, Черного, разрушителя земли, у которого была сестра по имени Балека, она глядела на него подозрительно. Она родила ребенка, которого усыновил Мопо. Он вместе с братьями-принцами потом убил Черного. Макумазан, у меня был личный счет к этому человеку, даже несмотря на то что наша кровь была одного цвета, потому что его сестра была убита вместе с племенем лангени[47]. Я подошел к нему, взял его за горло, наклонил голову, заставил найти копье и щит и встретиться со мной, как мужчина с мужчиной. Да, я сделал это.

— И что случилось потом, Умслопогаас? — спросил я, когда он замолчал.

— Макумазан, ничего не случилось. Моя рука, кажется, прошла через его горло и череп, он продолжал говорить с кем-то, с вождем, которого я узнал, его звали Факу, которого в дни Дингаана я убил на горе Призраков.

Факу рассказал историю о том, как я убил его, о битве, которую вели я и мой брат по крови и волки, затем о старой ведьме, которая сидела на горе Призраков, ожидая, пока умрет мир, потому что я мог понять их разговор, хотя сам проходил сквозь них, как ветер.

Они проходили мимо, с ними шли остальные, Дингаан среди них, который тоже знал кое-что про гору Призраков, я видел, что там Мопо, и я набросился на него. С ним я тоже говорил, но случилась такая же история, он поймал взгляд Черного — Чаки, которого он убил, ударил маленьким красным острым ассегаем, свалил и убежал, потому что на этой земле, я думаю, он все еще боится Чаку, или так говорил мой сон.

Я пошел дальше и встретил остальных, с кем я боролся в тот день, среди них был Джикиза, который правил народом Топора до тех пор, пока я не убил его этим же топором. Я поднял этот топор и приготовился к новому бою, но никто из них не обратил на меня внимания. Они ходили вокруг, или сидели и пили пиво, или нюхали табак, но никто из них не предложил мне пива или табака, даже те, кого убивал не я. Я покинул их и пошел дальше в поисках Мопо, моего приемного отца, и еще одного человека, моего брата по крови, с которым мы бок о бок охотились с нашими волками. Да, я искал его и других.

— И ты нашел их? — спросил я.

— Мопо я не нашел, что заставило меня вспомнить, Макумазан, что, как ты однажды намекнул мне, он, кого я считал давно умершим, все еще бродит по земле. Но остальных я встретил... — И он замолчал задумавшись.

Теперь я знал достаточно историю Умслопогааса, чтобы быть уверенным, что он любил этого человека и женщину, о которых говорил, больше, чем всех остальных на земле. Брат по крови, чьего имени он не произносил, не означало, что это был действительно его брат, просто человек, с которым он произвел определенную церемонию братания, жил с ним на Ведьминой горе, хотя я едва ли мог поверить в то, что они охотились со сворой гиен. Там, как он говорил, у них была великая битва с отрядом, посланным королем Дингааном под командованием того самого Факу, которого упоминал Умслопогаас. В этой битве его брат по крови, владеющий палицей Страж Брода, встретил свою смерть после многочисленных битв. Там была, как я слышал, Нада-Лилия, чья красота была известна по всей земле, которая умерла при странных и печальных обстоятельствах.

Естественно, вспоминая свои встречи и переживания, о которых я внушил себе, что все это было сном, я встревожился, узнав, что те, кто был дорог этому страшному зулусу, узнали его.

— И что же они сказали тебе? — спросил я его.

— Макумазан, они не сказали ничего. О Небеса! Эта пара стояла там, или иногда они ходили туда-сюда, мой брат, человек, более известный, чем можно себе представить, подпоясанный шкурой волка, с палицей Страж Брода, с которой лишь он один мог управляться, на его плече, и Нада, более прекрасная, чем когда она была жива, такая родная, что мое сердце подскочило к горлу и дыхание остановилось, когда я ее увидел. Да, Макумазан, они стояли или ходили вокруг, держа друг друга за руки, как любовники, и смотрели друг другу в глаза и говорили о том, как знали друг друга на земле, потому что я мог понять их слова и мысли, и о том, как им было хорошо в конце концов там, где они оказались.

— Умслопогаас, они же старые друзья, — сказал я.

— Да, Макумазан, очень старые друзья, как я понимаю. Настолько старые, что они ни слова не сказали обо мне, о том, кто был их другом. Мой брат, чье имя я поклялся не произносить, женоненавистник, который говорил, что любит только меня и волков, улыбался, глядя в лицо Нады-Лилии. Нады, невесты моей юности, и ни слова обо мне, хотя она должна была улыбнуться и рассказать ему, каким великим воином я был, и ни слова обо мне, чьи дела она хотела восхвалять, обо мне, кто спас ее в пещерах халакази и от Дингаана, ни слова обо мне, хотя я стоял рядом и смотрел на них.

— Я думаю, что они не видели тебя, Умслопогаас.

— Это так, Макумазан, я уверен, что они меня не видели, поскольку, если бы видели, вели бы себя по-другому. Но я видел их, и они не обратили внимания на мои выстрелы, я побежал к брату, кричал, чтобы он защищался своей палицей. Он снова не обратил на это никакого внимания, тогда я поднял свой Инкозикаас, делая им круг на свету, и ударил со всей силы.

— И что случилось, Умслопогаас?

— Только топор прошел сквозь моего брата сверху донизу, разрубив его на две части, а он все еще продолжал говорить! Более того, он нашел белую лилию и подарил ее Наде, которая понюхала ее и засмеялась, поблагодарила его и воткнула цветок в пояс. Я видел это своими глазами, Макумазан.

Голос зулуса дрогнул, и я подумал, что он плачет, потому при слабом свете я увидел, как он коснулся глаз рукой. Я отвернулся и зажег свою трубку.

— Макумазан, — продолжал он, — мне кажется, что я ненадолго сошел с ума, потому что я яростно кричал на них, думая, что слова могут ранить их, как не может сделать холодная сталь. И когда я это сделал, они исчезли, все еще улыбаясь и разговаривая. Нада нюхала цветок, который теперь переместился ей на грудь. После этого я заторопился и внезапно встретил короля дикарей, Резу, которого я убил несколько дней назад. Я подступил к нему с топором, думая, не хочет ли он вступить в борьбу еще раз.

— И что же он, Умслопогаас, сделал?

— Я думаю, что он почувствовал меня, потому что повернулся и отпрыгнул, а когда я попытался догнать его, то уже никого не увидел. Я побежал и нашел Балеку, «сестру» Чаки, которая — не говори это никому, Макумазан, — была моей матерью. И она увидела меня. Ненадолго она увидела меня, того, кто теперь стал старше и суровее, она увидела и узнала меня, потому что подошла и улыбнулась и, кажется, прижалась губами к моему лбу, хотя я не почувствовал поцелуя, и она уняла боль моего сердца. Потом она тоже ушла, а я внезапно упал куда-то, оказавшись в какой-то глубокой норе или, возможно, в аду.

Затем я проснулся в доме белой ведьмы и увидел тебя, спящего рядом, а ведьма склонилась над моей кроватью и улыбалась через тонкое покрывало, которым она была накрыта, потому что я увидел смех в ее глазах.

Я разозлился на нее из-за тех вещей, которые я видел во дворце снов, мне в голову пришла мысль убить ее, чтобы избавиться от нее и от магии, которого приносит людям зло. Я совсем потерял рассудок, поэтому вскочил, поднял топор и направился к ней, а она встала и стояла передо мной, громко смеясь. Затем она сказала что-то на языке, которого я не понимал, и показала на меня пальцем. В следующий момент я почувствовал, что меня как будто схватили гиганты и крутили до тех пор, пока я не выбился из сил. Что все это значит, Макумазан?

— Ничего особенного, я так думаю, Умслопогаас, кроме того, что Королева имеет такую власть, по сравнению с которой власть Зикали ничто, и может вызвать видения, проплывающие перед глазами мужчины. Я видел те же самые вещи, что и ты, и те, кого я любил, тоже не обратили на меня внимания и были заняты только собой. Более того, когда я проснулся и рассказал это царице, которую называют Та-которая-повелевает, она посмеялась надо мной, как и над тобой, и сказала, что это был хороший урок для моей гордыни, поскольку в гордыне я подумал, что мертвые думают только о живых. Но я думаю, что ее урок состоял в том, чтобы унизить нас, именно ее ум создал те картинки, которые мы видели.

— Я тоже так думаю, Макумазан, но как она узнала о деталях твоей и моей жизни, не знаю, если только Зикали не рассказал ей об этом, говоря с ней, как мудрецы говорят друг с другом.

— Я думаю, что с помощью своей магии она вытянула из нас эти истории, а затем показала их нам, повернув их по-своему. Может быть, она что-то вытянула из Ханса или Гороко, других зулусов, и так она отплатила нам за нашу службу, но больные быки и бесплодные коровы — не очень хороший скот, Умслопогаас.

Он кивнул и сказал:

— Хотя все это время я считал себя сумасшедшим и думал, что знаю, что все женщины лживы, а мужчины последуют туда, куда их поманят, я никогда не верил, что мой брат, женоненавистник, и Нада — любовники в подземном мире и забыли меня, товарища одного из них и мужа другой. Я думаю, Макумазан, что мы встретились с наградой за нашу глупость.

Мы пошли искать такие вещи, которые Великий, живущий на Небесах, не разрешает видеть никому, и от того, что мы узнали, мы стали еще несчастней, чем были, потому что такие сны сжигают сердце, как горячее железо прижигает ногу быка, ставя клеймо, и никогда не вырастут волосы на том месте, где обожжена кожа.

— Тебе, Хранящий Ночь, я скажу так: «Смирись с тем, что ты видел, что бы это ни принесло тебе — богатство или известность». А себе я скажу: «Владеющий Топором, довольствуйся своим топором, который может принести тебе удачную битву и славу». А нам обоим я скажу: «Пусть мертвые спят не потревоженные, пока мы не присоединимся к ним, что случится уже скоро».

— Хорошие слова, Умслопогаас, но они должны были быть произнесены тогда, когда мы начинали наше путешествие.

— Нет, Макумазан, в этом путешествии мы должны были спасти ту Леди Печальные Глаза, и, как мне сказали, она пошла на поправку. Также Зикали хотел этого, а кто может сопротивляться воле Открывателя Дорог? Это было совершено, мы узнали много странных вещей, завоевали славу и увидели, насколько глубока пропасть нашей собственной глупости, потому что мы думали, что откроем секреты Смерти, а мы нашли лишь тех, кого разум ведьмы и ее яд отразили в воде. И, найдя все это, я хотел бы поскорей отправиться с этой призрачной земли. Когда мы уйдем, Макумазан?

— Я думаю, завтра утром, если Леди Печальные Глаза и остальные будут чувствовать себя лучше, а Та-которая-повелевает, сказала, что это будет именно так.

— Хорошо, тогда я посплю, потому что сейчас я устал больше, чем тогда, когда убил Резу в горах.

— Да, — ответил я, — потому что с призраками сложней бороться, чем с людьми, а сны, если они плохие, более утомительны, чем подвиги. Спокойной ночи, Умслопогаас.

Он ушел, а я отправился посмотреть, как себя чувствует Инес. Я увидел, что она спит, но этот сон не был похож на тот, в который ее погрузила Айша. Сейчас это был абсолютно естественный сон, и, глядя на нее, лежавшую на кровати, я думал о том, как она молода и красива. Женщины, которые прислуживали ей, рассказали мне, что она просыпалась, разбуженная Той-которая-повелевает, как им показалось, в хорошем состоянии, у нее пробудился аппетит, хотя она и была удивлена тем, что ее окружает. После того, как она поела, они добавили, что девушка «спела песню», которая, возможно, была гимном, потом помолилась на коленях, «делая знаки на своей груди», и затем снова заснула.

Моя тревога относительно Инес утихла, и я вернулся к себе. Я не хотел спать, поэтому сел около входа, всматриваясь в темноту ночи. Я видел бесчисленные огоньки, которые, казалось, пронзают небо горящим золотом, огромные совы и другие редкие птицы летали в темноте. Они поднимались в огромном количестве из своих укрытий среди руин и летали туда-сюда, как белокрылые духи, то видимые, то невидимые.

Сидя в одиночестве, я много думал, вспоминая, что произошло со мной за эти несколько дней. Мог ли другой человек пройти через все это? Как бы он воспринял все увиденное и кто такая Айша? Была ли она воплощением Природы, как и все остальные женщины? Была ли она человеком или духом, который символизировал ушедших людей, веру, цивилизацию и руины, где она царствовала? Нет, мысль об этом была смешна, потому что подобных созданий не существует, хотя можно не сомневаться в том, что она обладает некоей силой, которая не подвластна простым смертным, так же ее красота и обаяние больше, чем это дано любой другой женщине.

В одном, однако, я был убежден: тени, которые я, казалось, видел, реально существовали в ее собственном воображении и разуме. Здесь Умслопогаас был прав: мы не видели мертвых, мы лишь видели картинки и образы, которые она нарисовала и раскрасила.

Я гадал, зачем она это сделала. Может быть, чтобы показать силу, которой она в действительности не имеет, может быть, чтобы причинить нам боль, или, может быть, как она сама говорила, для того, чтобы преподать нам урок и принизить нас для нас же самих. Если это так, в этом она преуспела, потому что никогда я не чувствовал себя столь опустошенным и униженным, как в тот момент.

Казалось, я спустился в царство Гадеса и там увидел те вещи, которые доставили мне небольшую радость, но и открыли старые раны. Проснувшись, я был ошеломлен, да, едва оправившись от видения дорогих мне мертвых людей, я был околдован всепоглощающей магией любви и очарования этой женщины и свалял дурака, поскольку она оттолкнула меня своим злым коварством. Да, я был унижен, но странно, что не мог на нее сердиться и, более того, из своего тщеславия я поверил в искренность ее дружбы ко мне.

В результате я, как и Умслопогаас, ничего в мире не желал больше, чем уйти из этого проклятого Кора и похоронить все воспоминания среди тех дел, которые фортуна может принести мне. И все равно я рад был, что узнал все это и сорвал цветок такого прекрасного опыта, потому что я никогда не смог бы изгнать из памяти воспоминания об Айше, совершенной в любви и полубожественной в своей силе.

Когда я проснулся на следующий день, солнце уже встало, и после купания в старой ванне, одевшись, я отправился посмотреть, как чувствует себя Инес. Яувидел ее сидящей возле двери своего дома, совершенно здоровой, с сияющим лицом. Она была занята изготовлением цепочки из маленьких голубых цветов вроде ирисов, которые в большом количестве росли вокруг. Она связывала их между собой сухими травинками.

Когда цепочка была готова, она повесила ее себе на шею так, что она свисала с ее белой одежды, делая похожей на арабскую женщину, хотя и без вуали. Я смотрел на нее, оставаясь для нее не замеченным некоторое время, затем подошел и заговорил. Она странно посмотрела на меня и даже хотела убежать, но внезапно, успокоенная моим видом, выбрала особенно прекрасный цветок и протянула его мне.

Я понял, что она не помнит меня и думает, что никогда не видела раньше. Ее рассудок покинул ее, как и говорила Айша. Чтобы поддержать разговор, я спросил, как она себя чувствует. Она ответила, что ей гораздо лучше, потом добавила:

— Папочка отправился в далекое путешествие и вернется очень нескоро.

Мне в голову пришла идея, и я ответил ей:

— Да, Инес, но я его друг и он послал меня, чтобы я забрал тебя в то место, где мы найдем его. Только это очень далеко и нам предстоит неблизкий путь.

Она захлопала в ладоши и ответила:

— О, это прекрасно, я люблю такие путешествия, особенно чтобы найти папочку, у которого, я думаю, хранится моя одежда. На мне очень удобная одежда, но она отличается от той, которую я носила. Ты кажешься мне хорошим человеком, я уверена, что мы будем добрыми друзьями, чему я очень рада. Я ведь ужасно одинока с тех пор, как моя мама ушла на Небеса, а мой папочка очень занят, я редко вижу его.

Честно говоря, я чуть не зарыдал, услышав эти слова. Это было так неестественно, так ужасно слушать, как взрослая девушка говорит и ведет себя, как ребенок. Однако в данных обстоятельствах, я думаю, что это был лучший выход для нее и всех нас. Вспоминая, что говорила Айша о выздоровлении ее рассудка как о его потере, я почувствовал облегчение.

Оставив ее, я отправился навестить двух зулусов, которые были ранены. К своей радости, я увидел, что они совершенно здоровы и готовы к путешествию, так что и здесь пророчество Айши оправдалось. Другие люди также отдохнули и хотели трогаться в путь, как и мы с Умслопогаасом.

Пока я заканчивал свой завтрак, Ханс объявил, что пришел почтенный Биллали, который с поклоном сказал, что явился осведомиться, когда мы будем готовы к выходу, поскольку он получил приказание отдать необходимые распоряжения. Я ответил, что мы будем готовы через час, и он поспешно удалился.

Он появился немного позднее назначенного времени с большим количеством носилок и носильщиков, с охраной из двадцати пяти вооруженных воинов, все эти рослые ребята участвовали с нами в битве. Биллали произнес перед ними напутственное слово о том, что они должны сопровождать, нести и охранять нас на другой стороне огромного болота или дальше, если нам понадобится. Он сказал, что это приказ Той-которая-повелевает, и если хотя бы малейший вред будет нанесен кому-то из нас, даже случайно, каждый из них будет убит страшным способом. Затем он спросил, поняли ли они то, что он сказал. Воины ответили с жаром, что все отлично поняли и будут вести и охранять нас так, как будто мы их родные люди.

И они делали бы это, думаю, даже независимо от приказа Айши, потому что смотрели на нас с Умслопогаасом, как на богов, и думали, что мы можем уничтожить их так же, как уничтожили Резу и его отряд.

Я спросил Биллали, пойдет ли он с нами. Он ответил отрицательно, потому что Та-которая-повелевает вернулась к себе, а он должен незамедлительно последовать за ней. Я снова спросил его, где она живет, но он ответил, что она живет везде, сначала посмотрев на небеса, а затем на землю, как будто она обитала и там, и там, добавив, что, в общем, это «в Пещерах», хотя я не понял, что он имел в виду. Затем он сказал, что был очень рад, что встретил нас, и зрелище убийства Резу было великолепным спектаклем, который он с удовольствием будет вспоминать до конца жизни. И он попросил меня о подарке на память. Я подарил ему запасную ручку в маленькой немецкой серебряной коробочке, которая ему очень понравилась. Таким образом, я расстался со старым Биллали, о котором я всегда потом вспоминал с каким-то странным чувством симпатии.

Я заметил, что, несмотря на хорошее отношение, он решительно избегает встреч с Умслопогаасом, видимо, побаиваясь, что тот может осуществить свои угрозы и познакомить с его ужасным топором.

Глава 24. УМСЛОПОГААС НАДЕВАЕТ ВЕЛИКИЙ ТАЛИСМАН

Немного позднее мы отправились в путь. Некоторые из нас ехали на носилках, включая раненых зулусов, поскольку я настоял на том, чтобы их несли день-два, другие были на ногах. Инес несли впереди меня, чтобы мне удобнее было следить за ней. Более того, я поручил ее особым заботам Ханса, которому она, к счастью, симпатизировала, может быть, потому, что смутно помнила, что когда-то знала его и он был добр к ней, хотя, когда они встретились после ее долгого сна, как и в случае со мной, она сначала не узнала его.

Вскоре, однако, они стали близкими друзьями, да так, что в течение пары дней Ханс оказался для нее кем-то вроде служанки, предупреждая каждое ее желание, присматривая за ней, как приглядывает нянька за ребенком. В результате Инес стала зависеть от него, называя «своей обезьянкой», а он очень полюбил ее.

Проблема возникла всего один раз, когда, услышав шум, я вышел и нашел Ханса, разгневанного до ужаса и угрожающего застрелить одного из зулусов, который по глупости или случайно, постучал в паланкин Инес и почти открыл его. В остальном Леди Печальные Глаза, как называли ее зулусы, на время стала Леди Веселые Глаза, потому что смеялась, пела и играла, как должен вести себя здоровый ребенок.

Лишь однажды я видел ее огорченной и рыдающей. Это случилось тогда, когда котенок, которого она взяла с собой, внезапно выпрыгнул из носилок и исчез в чаще и его не смогли найти. Но и тогда она быстро успокоилась, ее слезы высохли, когда Ханс объяснил ей на смеси плохого английского и еще худшего португальского, что он убежал, потому что хотел вернуться к своей матери, по которой сильно скучал, и было жестоко разлучать его с ней.

Мы хорошо продвинулись вперед и к вечеру первого дня уже были у подножия вулкана, который высился над великой долиной Кора, и быстро расположились в пещере на его внешней стороне, где мы разбили на ночь лагерь.

Как я уже упоминал, недалеко от этого места стояла достаточно любопытная остроконечная горка, очевидно, образованная лавой, которая оставалась здесь на протяжении миллионов лет. Утес был высотой около пятидесяти футов и такой гладкий, словно отшлифован руками человека. Явспомнил — то ли Ханс, то ли Умслопогаас говорили, когда мы шли здесь в первый раз, что здесь стоит колонна, на которую не может взобраться даже обезьяна.

Когда мы проходили во второй раз, солнце уже скрылось за западным холмом, но один его сильный луч проникал сквозь грозовое небо, которое нависало над нами, отражая свет, он падал как раз в центр похожей на обелиск горы.

В этот момент я слез со своих носилок и шел с Умслопогаасом в самом конце процессии, чтобы удостовериться, что никто не отстанет в темноте. Когда мы проходили в сорока или пятидесяти ярдах от скалы, что-то заставило Умслопогааса обернуться. Он издал восклицание, после которого я последовал его примеру и увидел удивительное явление. На вершине горы стояла, как Святой Симеон на своем знаменитом столпе, Айша! Она мерцала в лучах заходящего солнца, как будто горела на костре!

Это было странное и величественное зрелище, потому что, оказавшись между небом и землей, она представлялась скорее ангелом, чем женщиной. На ней был сфокусирован яркий свет, так что мы могли видеть каждую деталь ее лица и одежды, потому что вуаль была снята, даже огромные нежные глаза, которые смотрели поверх нас (в этот момент они были очень нежными), и маленькие золотые застежки, которые блестели на ее сандалиях, и блеск пояса из змеи, который обвивал ее талию.

Мы смотрели и смотрели, пока я не пробормотал:

— Посмотри, Умслопогаас, как нас обманул Биллали. Он ведь говорил, что Та-которая-повелевает отправилась из Кора к себе домой.

— Может быть, эта скала и есть ее дом, если она вообще есть, Макумазан.

— Как же ее нет, — ответил я с раздражением, потому что очень нервничал, — не говори пустых слов, Умслопогаас, где еще она может быть, если мы видели ее своими глазами?

— Кто я такой, чтобы знать дороги ведьм, которые подобно ветрам могут передвигаться? Может ли женщина взобраться на стену, как ящерица, Макумазан?

— Без сомнения! — И я начал объяснения, которые сейчас уже забыл, когда проходящее облако закрыло свет, так что скала и Айша, стоявшая на ней, стали невидимы. Минуту спустя облако ушло, и теперь был виден лишь край скалы, похожий на иголку, но скала была пуста, кроме нескольких птиц, которые обитали на ней.

Мы с Умслопогаасом покачали головами и продолжили свой путь в молчании.

Тогда я видел величественную Айшу в последний раз, если в самом деле я видел ее, а не ее призрак. Правда в том, что во время первой части нашего путешествия, пока мы шли через великое болото, мне время от времени казалось, что я чувствовал ее присутствие. Более того, остальные тоже видели ее или кого-то, кто был ею. Вот такие дела.

Мы снова были в центре болота, и сопровождающие привели нас в то место, где дорога разделялась на две части, и мы были не уверены в том, куда идти дальше. В конце концов они свернули на правую тропинку, и мы были готовы последовать за ними.

В этот момент, как Ханс рассказывал мне, проводники опустили лица вниз, и он увидел стоящую перед ними фигуру с лицом, закрытым белой вуалью, которая указывала на левую тропинку, а затем, кажется, исчезла в тумане. Без слов проводники подняли головы и пошли по левой тропинке. Ханс остановился у моих носилок, чтобы все мне рассказать, а Инес в своей повозке начала напевать детскую песенку про белую госпожу.

Из любопытства я немного прошел по правой тропинке, которую мы вначале хотели выбрать. Через несколько ярдов я оказался в глубоком болоте, из которого выбрался с большим трудом, но как раз вовремя, потому что к этому моменту вода под устилающими все тростниками была уже глубока. Ночью я спросил проводников, почему мы свернули на левую тропинку, но безрезультатно, потому что они сказали, что ничего не видели и не поняли, что я имею в виду.

Нет необходимости рассказывать здесь все подробности долгого путешествия домой. Могу только сказать, что мы расстались с нашими носильщиками и эскортом, как только достигли большой земли после этого ужасного болота. Оставили лишь один паланкин для Инес, в котором ее несли зулусы, когда она уставала. В таком составе мы благополучно достигли Замбези и пересекли ее и однажды вечером добрались до Стратмура.

Здесь мы нашли наш фургон и быков в полной безопасности, нас с восторгом приветствовали мой зулусский погонщик и воорлупер, которые уже считали, что нас давно нет в живых, и подумывали уже о том, чтобы отправиться домой. Нас также встретил Томасо, который, как и зулусы, был удивлен нашим безопасным возвращением и проявил чересчур большую радость, увидев нас. Я сказал ему, что капитан Робертсон убит в битве, в которой мы спасли его дочь от каннибалов, укравших ее (я попросил его держать эту информацию при себе), но не сказал ничего больше.

Также я попросил зулусских воинов через Умслопогааса и Гороко, чтобы они не упоминали о наших приключениях ни сейчас, ни потом, поскольку иначе на них падет проклятие Белой Королевы и принесет им болезни и смерть. Я добавил, что имя этой Королевы и все, что связано с ней, а также ее поступки должны быть спрятаны в их собственных сердцах, как имена мертвых королей, которые нельзя произносить. Кроме того, они никогда не должны рассказывать о наших поисках. Мне без труда удалось убедить их держать язык за зубами, потому что они очень боялись и Айшу, которую считали величайшей из колдуний, и топора своего вожака Умслопогааса.

Инес отправилась в кровать, кажется, не узнав своего старого дома. Она выглядела, как неразумный ребенок. В этом состоянии она пребывала с тех пор, как очнулась от транса в Коре. Однако на следующее утро Ханс пришел, чтобы рассказать мне, что она изменилась и хочет поговорить со мной. Я пошел и нашел ее в гостиной, одетую в европейскую одежду, которую она где-то отыскала. Она выглядела уже вполне нормальной женщиной.

— Мистер Квотермейн, — сказала она, — мне кажется, что я была больна, потому что последнее, что я помню, это как я отправилась спать в ночь перед охотой на гиппопотама. Где мой отец? Он ранен после этой охоты?

— Увы, — ответил я, неумело солгав, потому что боялся, как бы правда снова не отняла у нее остатки рассудка, — он был растоптан гиппопотамом и убит, мы похоронили его там, где он погиб.

Она склонила голову и прочитала молитву об упокоении его души, затем внимательно посмотрела на меня и произнесла:

— Я думаю, что вы не все сказали мне, мистер Квотермейн, но что-то подсказывает мне, что я не должна знать все.

— Нет, — ответил я, — вы были больны и на некоторое время потеряли рассудок из-за сильного потрясения. Ядумаю, что вы узнали о смерти отца, о чем забыли сейчас, и были ошеломлены этим известием. Пожалуйста, поверьте мне, что если я о чем-то вам не говорю, я считаю, что в настоящее время так будет лучше для вас.

— Я доверяю вам, — ответила она. — Теперь, пожалуйста, оставьте меня, но сперва скажите: где все женщины и их дети?

— После смерти вашего отца они ушли, — ответил я, солгав еще раз.

Она снова посмотрела на меня, но ничего не сказала.

Я оставил ее.

На сегодняшний день я не в курсе, что узнала Инес об истинной истории нашего путешествия, хотя думаю, что не так много. Все, включая Томасо, знали об опасности, которая грозила им в случае, если они скажут ей хотя бы слово. Со своей стороны, она была умной женщиной, которая считала, что лучше не задавать вопросы. Она была уверена, что страдала от помрачения ума и все это время ее отец был мертв и случились другие страшные вещи. Она оставила вопросы и никогда не беседовала со мной на эту тему. Я был очень рад этому, потому что как, ради всего святого, я мог объяснить ей пророчества Айши, касающиеся помутнения ее разума и последующее возвращение в нормальное состояние, когда она добралась до дома?

Однажды она попыталась узнать, что случилось с Дженни. Я ответил, что та умерла от болезни. Это была еще одна ложь, но я знал, что бывают случаи, когда ложь необходима. По крайней мере эти обманы никогда не тревожили моей совести.

Здесь я могу закончить историю про Инес, потому что дальше уже ничего не было. Как я рассказывал, она была женщиной меланхолической и очень религиозной, и эти качества еще усилились после ее возвращения и выздоровления. Конечно, религия произвела на нее значительное воздействие, поскольку она постоянно была погружена в молитвы, и с этим вряд ли что-то можно было сделать. Но именно после таких же изменений в мозге ее отец пошел по той же дороге.

После нашего возвращения к цивилизации одним из первых людей, с которыми Инес стала общаться, был старенький священник, исповедующий одну с ней веру. Конец этого общения был неожиданным. Очень скоро Инес решила отказаться от мира, который, я думаю, никогда не был привлекательным для нее. Она вступила в один очень строгий орден Наталя, где, помимо множества ее добродетелей, ее значительные владения были приняты с большой радостью.

Спустя годы я встретил ее еще раз, когда она собиралась стать матерью-настоятельницей собственного монастыря. Она была в добром расположении духа и сообщила, что совершенно счастлива. И даже тогда она не попросила меня рассказать настоящую историю того, что произошло с ней в тот период, когда ее рассудок помутился. Она сказала, что в курсе того, что случилось, но поскольку теперь земные истории ее не интересуют, она не хочет знать детали. И снова я почувствовал радость, потому что, как я мог рассказать ей настоящую историю и ожидать, что она мне поверит, эта простодушная монахиня?

Вернемся к более важным событиям. Когда мы уже были в Стратмуре день или два и я думал, что ее рассудок достаточно пришел в себя, чтобы судить о делах, я рассказал Инес, что планирую отправиться в путешествие в Наталь, и спросил ее, что она собирается делать. Ни минуты не колеблясь, она сказала, что с удовольствием отправится со мной, поскольку ее отец умер и ничто больше не держит ее в Стратмуре, без друзей и утешения в религии.

Потом она показала мне секретное укрытие, нечто вроде подвала под полом гостиной, где ее отец хранил спиртное, которое имелось там в огромных количествах. В тайнике под несколькими кирпичами мы нашли большую сумму в золоте, которая была спрятана Робертсоном. Он всегда говорил своей дочери, что она сможет распоряжаться деньгами в случае, если с ним что-нибудь случится. Вместе с деньгами лежали его завещание, ценные бумаги, воспоминания его молодости и несколько любовных писем вместе с молитвенником, который его мать дала ему.

Мы вытащили эти ценности, о существовании которых знала только она одна, а потом начали готовиться к отъезду. Наши приготовления были очень просты, все то, что мы могли нести, мы сложили в фургон и взяли с собой лучший скот. Магазин и оставшийся склад мы передали Томасо на условиях, что половину прибыли он будет отправлять Инес, на ее счет в банке на побережье дважды в год. Именно там ее отец имел счет. Я не могу сказать, делал он это или нет, но поскольку никто не хотел оставаться в Стратмуре, у меня не было другого выхода, потому что покупателей собственности в этом районе не существовало.

Когда однажды утром мы двинулись в путь, я спросил Инес, не жалеет ли она о том, что оставляет это место.

— Нет, — ответила она решительно, — моя жизнь здесь была адом, и я никогда не хотела бы увидеть его снова.

Именно после этого на северной границе страны зулусов Великий талисман, как называл его Ханс, сыграл свою главную роль, потому что без его помощи все мы были бы убиты. Я не буду рассказывать, как все было в деталях, это займет много времени. Могу сказать только, что это было связано с заговорами Умслопогааса против Кетчвайо, который был предан своей женой Монази и ее любовником Лоустой, обоих из них я упоминал ранее. В результате тот, кто наблюдал за ним, был отправлен далеко за пределы владений короля, потому что предположили, что рано или поздно он вернется в страну зулусов. Также было известно, что он путешествует в моей компании.

Случилось так, что, когда о моем прибытии было доложено шпионами, был собран отряд под командой человека, связанного с королевским домом. Однако перед нападением его командир отправил мне сообщение, что со мной король не ссорился, но я путешествую в сомнительной компании. Если я захочу бросить Умслопогааса, вождя племени Топора, и его приспешников, я могу свободно отправляться куда угодно, взяв с собой свои вещи. В противном случае мы будем немедленно атакованы и каждый из нас будет убит, поскольку не должно остаться свидетелей того, что случилось с Умслопогаасом. Доставив этот ультиматум и отклонив мои аргументы, посланцы ушли, сказав, что вернутся за ответом через полчаса.

Когда они отошли и не могли услышать то, что скажет Умслопогаас, который слушал их слова со зловещей гримасой, он повернулся и заговорил именно в той манере, которую от него ожидали.

— Макумазан, — сказал он, — сейчас я подошел к концу своего несчастливого путешествия, хотя, возможно, это не такое уж зло, как кажется, поскольку я отправился искать смерть, но был заколдован той белой ведьмой, ее злобными тенями, я уже нашел смерть на той единственной дороге, на которой можно их встретить, особенно в таком количестве.

— Мне кажется, что это касается всех нас, Умслопогаас.

— Не совсем так, Макумазан. Кетчвайо ищет меня, мою кровь, потому что он имеет право так делать, поскольку в действительности я поднял восстание против него и знал, что по крови это место мое. Тебе не нужно участвовать в этой ссоре, хотя ты, чье сердце такое же белое, как и твоя кожа, не обязан рисковать из-за меня. Кроме того, если ты хочешь сражаться, в том фургоне есть кое-кто, чью жизнь ты не можешь отдать, потому что она не твоя. Леди Печальные Глаза — как ребенок в твоих руках, и ее ты должен охранять.

Этот аргумент был настолько неоспоримым, что я не знал, что сказать. Я только спросил его, что он собирается делать, поскольку тайком исчезнуть не получится, видя, что мы окружены со всех сторон.

— Я встречу славный конец, Макумазан, — сказал он с улыбкой. — Я пойду с теми, кто верен мне, с теми, кто остался со мной, потому что моя судьба — это и их судьба, с теми, кто будет стоять спиной к спине на той скале и ждать, пока собаки короля не нападут на нас. Подожди немного, Макумазан, и ты увидишь, как Умслопогаас, Владеющий Топором, и воины Топора могу сражаться и умирать.

Я молчал, потому что не знал, что ответить. Мы стояли в молчании, пока я смотрел, как появляется тень копья, которое нес с собой главный посланник. Он сказал, что вернулся за ответом.

В этой ужасной темноте я услышал сухой кашель, который исторгала из себя глотка Ханса. Таким образом он давал понять, что хочет что-то сказать.

— Что такое? — спросил я сердито, поскольку Ханс раздражал меня, сидя на земле, нацепив рваную шляпу и глядя в небо.

— Ничего, господин, или только то, что эти зулусские гиены боятся Великого талисмана даже больше, чем каннибала с севера, поскольку тот, кто его носит, рядом с ими. Ты помнишь, господин, они упала перед ним на колени, когда мы вышли из страны зулусов?

— И что из этого, теперь-то мы идем в страну зулусов? — Я спросил быстро. — Ты хочешь, чтобы я показал его им?

— Нет, господин. Что в нем толку, если они готовы дать нам уйти, тебе, Леди Печальные Глаза, мне, даже погонщику быков и воорлуперу. Это гораздо лучше. Что мы выиграем, если покажем им талисман? Но если мы повесим его на шею Умслопогааса и он покажет, что тот, кто носит талисман, находится под защитой Великого талисмана Зикали, а кто будет против него, тот умрет в течение трех лун... Кто знает, господин?

И он снова сухо кашлянул и уставился в небо.

Я перевел Умслопогаасу то, что сказал на голландском Ханс. Он отреагировал равнодушно:

— Этого маленького желтого человечка не зря называют Светом Во Тьме, его план можно осуществить, если он провалится, всегда можно с честью умереть.

Я подумал о том, что это именно тот случай, когда я могу так поступить, поскольку я никогда не снимал Великого талисмана. Я снял его, и Умслопогаас надел его на себя и спрятал под накидкой.

Немного позднее вернулись посланники, и их вождь пришел вместе с ними, как он сказал, чтобы поприветствовать меня, поскольку я плохо помнил его и лишь однажды мы общались с ним. После дружеской беседы он повернул разговор на Умслопогааса, объясняя эту проблему. Я сказал, что отлично понимаю его позицию, но очень страшно общаться с человеком, который является носителем Великого талисмана самого Зикали. Когда вождь услышал это, его глаза вылезли на лоб.

— Великий талисман Открывателя Дорог! — воскликнул он. — О, теперь я понимаю, почему этот вождь племени Топора непобедим, — этот мудрец никому не даст убить его.

— Да, — ответил я, — и я не знаю, помнишь ты или нет, — тот, кто обидит Великий талисман или причинит зло тому, кто его носит, умирает страшной смертью в течение трех лун, он и его домочадцы, и все те, кто с ним.

— Я слышал об этом, — сказал он, выдавив из себя улыбку.

— И теперь ты собираешься узнать, правда это или нет? — спросил я с наигранным смирением.

Тот не ответил и попросил меня оставить его с Умслопогаасом наедине.

Я не подслушивал их разговора, но конец был таков: Умслопогаас вышел и сказал громким голосом, так что никто не мог пропустить ни слова, что, поскольку сопротивление бесполезно и он не хочет, чтобы я, его друг, имел какие-нибудь неприятности, поэтому вместе со своими друзьями он согласен пойти вместе с вождем в королевский крааль, где ему гарантировали честный суд взамен лживых обвинений, которые были выдвинуты против него. Он добавил, что вождь поклялся перед Великим талисманом, что он получит безопасный проход и не будет предпринято никаких попыток причинить ему вред. А по всей земле зулусов было известно, что такая клятва не может быть нарушена никем, если только кто-то не хочет продолжать видеть солнце.

Я спросил вождя, действительно ли это так, также говоря громким голосом. Он ответил, что да, он получил приказ привести Умслопогааса живым. Он должен убить его только в том случае, если тот откажется идти.

После этого, притворившись, что мне надо дать ему некоторые указания по хозяйству, я сказал наедине несколько слов Умслопогаасу. Он ответил мне, что договоренность такова, что ему будет позволено скрыться с его людьми сегодня ночью.

— Макумазан, — добавил он, — у нас было необычное путешествие, мы видели такие вещи, которые нельзя показать миру. Я сражался и убил Резу в сумасшедшей битве призраков и людей, которая одна стоила всех неприятностей этого путешествия. Теперь оно подошло к концу, как все подходит к концу, и мы расстаемся, но надеюсь, что не навсегда. Я не думаю, что погибну в этом путешествии, хотя считаю, что остальные умрут в конце его, — добавил он зловеще, сказав то, что я долго не мог понять.

Мне кажется, Макумазан, что в той стране ведьм и мудрецов дух провидения вошел в мою мучу[48] и проник в мои кишки. Сейчас этот дух говорит мне, что мы встретимся снова спустя годы и встанем вместе в битве, которая будет для нас последней, потому что я верю в то, что сказала белая колдунья. Или, может быть, дух живет в талисмане Зикали, который проник в мое горло и говорит моими словами. Я не могу сказать, но молюсь, чтобы это был настоящий дух, потому что, несмотря на то что ты белый, а я черный, я высокий, а ты маленький, ты мягкий и хитрый, а я сильный и открытый, как лезвие моего топора, я люблю тебя так сильно, как будто мы были рождены от одной матери и были воспитаны в одном краале.

Командир отряда зулусов подозрительно посматривает в нашу сторону, поэтому прощай. Я верну Великий талисман, если останусь жив, а если умру, он пошлет одного из своих призраков, которые служат ему, чтобы найти его среди моих костей.

Прощай и ты, желтый человек, — обратился он к Хансу, — который возник, бегая вокруг, как собака, которая не уверена, что ей будут рады. Тебя правильно называют Свет Во Тьме. Я рад, что познакомился с тобой, я узнал от тебя, как двигается и нападает змея и как шакал думает и избегает ловушки. Итак, прощай, потому что мой дух внутри меня не говорит мне, что мы с тобой встретимся снова.

Потом он поднял свой огромный топор и отсалютовал мне, обращаясь с обычными зулусскими словами приветствия. И ушел вместе с командиром отряда. Я отметил его добрый настрой, но его длинные тонкие пальцы играли на рукоятке топора, который был назван Инкозикаас и Виновник Стонов.

— Я рад, что мы видели его и его топор в последний раз, баас, — заметил Ханс, нервно фыркая. — Очень хорошо засыпать иногда с таким львом, но после того, как ты делал это в течение многих лун, ты начинаешь думать, что однажды ночью ты проснешься и увидишь, что он скидывает с тебя одеяло и собирает твои волосы в пучок. Ты слышал, что он назвал меня змеей, господин? А яд — это единственное оружие змеи. Могу я сказать людям, чтобы запрягали быков, баас? Я думаю, что чем дальше мы уйдем от короля, вождя и его зулусов, тем более успешно мы будем идти дальше, особенно сейчас, когда у нас нет Великого талисмана для защиты.

— Ты сам предложил отдать его, Ханс, — сказал я.

— Да, баас, было бы лучше, если бы Умслопогаас ушел вместе с Великим талисманом, чем если ты остался бы с талисманом и все мы остались бы здесь. Никогда не путешествуй с предателем, баас, особенно на земле короля, который хотел его убить. Короли — очень честолюбивые люди, господин, они не хотят быть убиты, особенно теми, кто хочет сесть на их трон и принять королевский салют. Никто не будет приветствовать мертвого короля, баас, как бы велик он ни был перед смертью, и никто не думает плохо о короле, который до этого был предателем.

Глава 25. СООБЩЕНИЕ ОТ БЕЛОЙ КОРОЛЕВЫ

И снова я сидел в Черном ущелье один на один со старым Зикали.

— Итак, ты вернулся целый и невредимый, Макумазан, — сказал он. — Я говорил тебе, что так будет, не так ли? Оставь то, что случилось с тобой в путешествии, потому что я стар и длинные истории утомляют меня. И должен сказать, что в них нет ничего особенного. Где талисман, который я дал тебе? Верни его мне, он сослужил свою службу.

— У меня нет его, Зикали. Я отдал его Умслопогаасу, чтобы сохранить его жизнь от людей короля.

— О да, я и забыл об этом. Вот он. — Он открыл свои меховые одежды и показал уродливый маленький талисман, который висел у него на шее, а затем добавил: — Ты не хочешь иметь на память его копию, Макумазан? Если да, я вырежу для тебя.

— Нет, — ответил я, — мне не нужно. Умслопогаас был здесь?

— Да, он был и снова ушел, именно поэтому я не хочу слушать твою историю во второй раз.

— Куда он ушел? В город племени Топора?

— Нет, Макумазан, он пришел оттуда, но не собирается возвращаться туда снова.

— Почему, Зикали?

— Потому что, действуя в своей манере, он нажил там неприятности и оставил за своей спиной мертвых. Один из них — Лоуста, которого он назначил на свое место на время его ухода, и женщина по имени Монази, которая была его женой или женой Лоусты, или женой их обоих, я забыл, чьей. Говорили, что слышали истории о ней, а уши у ревности длинные. Макумазан, он отрезал голову этой женщине взмахом своего топора и заставил Лоусту драться с ним до победы, которую он выиграл еще до того, как поднял свой щит.

— Куда ушел носитель Топора? — спросил я, не удивившись этой новости.

— Я не знаю и не думаю об этом, Макумазан. Верно, он решил стать странником. Он расскажет тебе эту историю, когда вы встретитесь с ним через несколько лет, я думаю, что это случится[49]. О Небеса! Я с помощью этого львенка сделал так, что Чаки больше нет, и не по воле самого Чаки. Да, это всего лишь сражающийся мужчина с длинным копьем, точным глазом и умением махать топором. Я знаю не так много таких людей. Я трижды заставлял его пойти в мой сад, но каждый раз он бросал тяпку, хотя я обещал ему королевский каросс[50], и ничего больше. Но хватит об Умслопогаасе. Я не хотел бы, чтобы ты отдавал ему мой талисман, но иначе люди короля могли бы убить его, потому что он знает слишком много и, как все глупые драчуны, мог бы наговорить лишнего, и его топор умер бы, а он страстно желает драться. В битве он жил, в битве и умрет, Макумазан, это когда-нибудь случится.

— Судьба твоих друзей не слишком волнует тебя, Открыватель Дорог, — сказал я с усмешкой.

— Именно так, Макумазан, потому что у меня нет друзей. Единственные друзья старого человека — те, которые могут дойти до своего конца, если это не получается, они находят других.

— Я понимаю, Зикали, и теперь знаю, чего от тебя ожидать.

Он засмеялся своим странным смехом и продолжал:

— Это хорошо, что ты можешь ожидать, хорошо в будущем, как и в прошлом, для тебя, Макумазан, кто по-своему смел, а не глуп, как Умслопогаас, хотя нет, ты как один мастер-кузнец, сделавший мне ассегай из красного металла, который я дал тебе, он омыт кровью людей, и все равно твой разум останется невинным, а руки чистыми. Такие друзья, как ты, нужны таким людям, как я, Макумазан, и дружба будет хорошо оплачена.

Старый колдун поразмышлял некоторое время, пока я раздумывал над его удивительным цинизмом, который сейчас представлялся мне как особенный случай аморального поведения, а раньше казался невероятной мудростью и даже более того. Затем, внезапно подняв голову, он спросил:

— Какое сообщение передала тебе для меня Белая Королева?

— Зикали, она сказала, что ты чересчур часто тревожишь ее по ночам.

— Да, но если я перестану это делать, как она станет удовлетворять свое любопытство, потому что я слышал, как она спрашивает меня голосами ветра или стремительных летучих мышей. Кроме того, она женщина, Макумазан, и ей, должно быть, скучно сидеть одной год за годом, без возможности утолить свой интерес, хранить пепел прошлого и мечты будущего. Так скучно, что, однажды схватив тебя в свои сети, она с трудом нашла силы, чтобы отпустить тебя до того, как полностью вверглась в твою жизнь и в твой дух. Я думаю, что она вволю поиздевалась над тобой и высушила тебя, оставив пустой сосуд. Возможно, она переманила тебя на свою сторону, а потом ты стал камнем на ее пути. Возможно, Макумазан, она ждет других путешественников и встретит их или кого-то одного, ничего не говоря о некоем Хранящем Ночь, который помог ее возвращению и исчез в ночи.

Но какое же еще сообщение было у Белой Королевы для бедного старого шамана, который так часто тревожил ее беспокойный сон?

Я рассказал ему о той картине, которую Айша показала мне в воде: зрелище умирающего в пещере короля и двоих, кто ожидал его конца.

Зикали внимательно выслушал каждое слово, затем недобро улыбнулся.

— Ого-го! — засмеялся он. — Все идет хорошо, хотя дорога будет долгой, поскольку, что бы Белая Королева ни показала тебе в огне небес над нами, в воде она показала тебе правду, потому что это закон колдунов. Ты хорошо поработал для меня, Макумазан, и ты получил свою плату, поскольку увидел мертвых, которых ты хотел увидеть больше всего на свете.

— О, — ответил я равнодушно, — плата в виде горьких фруктов, когда сок горит и плавится во рту, а камни падают в горло. Говорю тебе, Зикали, она наполнила мое сердце ложью.

— Макумазан, я понимаю твое огорчение, но ведь это была приятная ложь, не так ли? Кроме того, я думаю, что в ней была мудрость, которой ты не нашел бы за много лет.

— Ложь, все ложь! Но выше лжи есть правда, как есть Белая Королева за вуалью. Ты снял вуаль, Макумазан, и то, что ты увидел, заставило тебя пасть перед ней на колени. Проходя по долине лжи до конца, ты свернул, затем, блистая на солнце, как золото, ты достиг горы вечной истины, которую ищут многие, но находят лишь единожды.

Ложь, ложь, все ложь! Выше всего того, что я говорил тебе, стоит истина, Макумазан! Да! Да! Прощай, Макумазан, Хранящий Ночь, ищущий истины. После ночи придет рассвет, а после смерти что придет, Макумазан? Ты это узнаешь однажды, потому что белая ведьма подняла вуаль, Мaкумaзaн.

Примечания

1

Имеется в виду вторжение английских войск на территорию королевства зулусов в январе 1879 года.

2

Наталь — провинция в Южной Африке, включала в себя северные земли зулусов и поселения английских колонистов.

3

Крааль — название африканских деревень с ульеобразными хижинами, окруженными общей изгородью.

4

Кетчвайо (ок. 1826—1884) — последний независимый правитель зулусов, возглавивший сопротивление своего народа против британской агрессии и одержавший несколько блестящих побед.

5

Ассегай—длинное копье, основное оружие зулусов. Король-воин Чака также ввел в обиход короткий ассегай с увеличенным лезвием для рукопашного боя, названный «иква» (это слово походило на звук, издаваемый длинным лезвием, когда его выдергивали из тела врага).

6

Буры — выходцы из Голландии, переселившиеся в Южную Африку в XVII веке и занявшие плодородные земли в различных областях страны.

7

Элозий — дух-хранитель.

8

Колдуны-кафры употребляют для колдовства суставы звериных костей и бросают их, как мы бросаем кости в игре.

9

Около тридцати тысяч человек. — Примеч, авт.

10

Дух предков у зулусских племен.

11

Индуна — советник и одновременно военачальник высокого ранга в зулусском обществе.

12

Королевский титул у зулусов. — Примеч. авт.

13

Зулусов хоронят сидящими. — Примеч. авт.

14

«Бей колдунов!» — Примеч. авт.

15

На рубеже XIX и XX веков существовала путаница вокруг понятия «Гадес». Во-первых, это было второе название Кадиса, испанского, а до этого финикийского города на побережье недалеко от Гибралтара. Во-вторых, это место в невидимом мире, отличное от Рая и Ада, где до момента вознесения Христа было два отделения — отделение покоя и отделение печали. В Гадес до вознесения Христа направлялись души всех умерших. После смерти Христос спустился в Гадес и освободил души праведников, так что ныне в Гадесе томятся в печали, ожидая Страшного суда, лишь души грешников. Из Гадеса эти души проследуют на Суд, а затем будут низвергнуты в Ад. Туманное выражение «горы Гадеса» говорит о том, что сам Хаггард не совсем понимал, куда он направляет своего героя. (Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. переводчика).

16

Готтентоты (самоназвание кой-коин) — этническая общность на юге Африки. Название происходит от нидерландского слова «hottentot», что значит «заика» (имеется в виду особенность произнесения щелкающих звуков).

17

«Легенды Инголдзби» — сборник баллад, написанных английским писателем Ричардом Харрисом Бархэмом (1788—1845) под псевдонимом Томас Инголдзби.

18

Дурбан — крупный город на побережье Индийского океана, в провинции Квазулу-Наталь, недалеко от мест обитания зулусов.

19

Эмануэль Сведенборг (1688—1772) — крупный шведский ученый, естествоиспытатель, геолог, математик и философ. В качестве побочного результата исследования местоположения человеческой души и доказательства ее бессмертия разработал современную теорию атомной структуры материи. Теософ-мистик и медиум, известный своими видениями восхождений в духовный план, где он созерцал посмертную жизнь душ умерших.

20

Чака был правителем зулусов в начале XIX века. При нем эта группа племен нгуни достигла огромных военных успехов, завоевав гигантские территории Южной Африки.

21

См. роман «Дитя бури». — Примеч. авт.

22

Кафрами европейские поселенцы в Южной Африке называли практически всех местных жителей языковой общности банту.

23

В египетской мифологии одна из душ-сущностей человека. В «Текстах пирамид» Ка присущ только фараону и связан с идеей его божественного происхождения и могущества. В конце Древнего царства складывается представление о Ка как о двойнике каждого человека, рождающемся вместе с ним и определяющем его судьбу. Ка изображается в виде человека, на голове которого находятся поднятые согнутые в локтях руки.

24

Дингаан — один из братьев Чаки, коварством захвативший власть в 1828 году.

25

Питер Ретиф — предводитель бурских переселенцев на территории зулусов в провинции Наталь, которых заманил и убил Дингаан.

26

В начале 1856 года лондонский мастер Парди сравнил свое последнее необычайно мощное ружье с поездом-экспрессом, и вскоре термин «экспресс» вошел в употребление для обозначения всех ружей, обладающих высокой скоростью стрельбы.

27

Видимо, Хаггард имеет в виду один из районов, находящихся ныне на территории государства Лесото, который был чем-то дорог Хансу и Квотермейну.

28

Об истории Нады и Умслопогааса смотрите роман «Нада». — Примеч. авт.

29

Все это имена подлинных персонажей, позаимствованные Хаггардом из зулусской истории.

30

Сестрой у зулусов называют жен вождя.

31

Сегодня эти земли находятся на территории Мозамбика.

32

В литературе сохранились свидельства, что в прошлые века у буров и англичан готтентоты часто служили переводчиками со многих языков. Видимо, у людей этого племени имеются врожденные лингвистические способности.

33

Типичная для Африки латеритная почва, богатая железом, что говорит о наличии множества полезных ископаемых в недрах Южной Африки.

34

Шинде — один из судоходных рукавов дельты Замбези с одноименным городом на территории Мозамбика.

35

Речь идет о представителях так называемой средиземноморской, или контактной, расы, следуя терминологии начала XX века. В то время в науке была популярна хамитская теория о «пришельцах с севера», принесших культуру в черную Африку. На самом деле, как выяснилось позже, в самой Африке имелись места развития этого антропологического типа, «ответственного» за светловатую кожу, правильные, «европейские» черты лица, вьющиеся волосы и худощавую фигуру.

36

Не случайное замечание автора. В ходе бурско- и англо-зулусских взаимоотношений готтентоты нередко выполняли роль посредников и поворачивали события в ту или иную, выгодную для них сторону, пользуясь тем, что, кроме них, никто из представителей переговаривающихся сторон не владел языками друг друга. Так, в 30-е годы XIX века при Дингаане и его наследниках «служил» некий полукровка Джекоб, в котором была и готтентотская кровь, который вовсю заправлял делами при зулусском дворе и имел влияние у буров и англичан.

37

Штуцер – нарезное ружье с низкой скорострельностью.

38

Ковенантеры — шотландские пуритане, сторонники национального движения в защиту пресвитерианской церкви в XVII веке.

39

Циркообразная впадина с крутыми стенками и более или менее ровным дном, образовавшаяся вследствие провала вершины вулкана и в некоторых случаях прилегающей к нему местности.

40

Желтофиоль — растение из семейства крестоцветных с сильным запахом, разводится в оранжереях.

41

Персонаж из романа «Айша». — Примеч. авт.

42

Систрум — священный музыкальный инструмент, обычно делавшийся из бронзы, но иногда из золота или серебра, имеющий открытую кругообразную форму, с ручкой и четырьмя струнами, проходящими через отверстия, на концах которых были прикреплены звенящие кусочки металла; вверху он был украшен фигурой Исиды или Хатор.

43

Масаи (маасаи) — народ в пограничных районах Кении и Танзании. Традиционные занятия — кочевое скотоводство, ремесла (копья, музыкальные инструменты). Сохраняются традиционные культы. Масаи являются, пожалуй, одним из самых известных племен Восточной Африки. Несмотря на развитие современной цивилизации, они практически полностью сохранили свой традиционный уклад жизни. Они свободно перемещаются по саванне, из страны в страну, невзирая на таможенные правила и государственные границы.

44

Зулуленд — историческая область проживания зулусов в провинции Наталь.

45

Спрингбок — быстроногая антилопа, обитающая в Южной Африке.

46

Суггестия — гипнотическое воздействие.

47

О Балеке, матери Умслопогааса, и Мопо, см. роман «Нада». — Примеч. авт.

48

Муча — набедренная повязка у зулусов.

49

См. роман «Аллан Квотермейн». — Примеч. авт.

50

Каросс — накидка из шкуры сервала (дикой кошки).

Content

Хаггард Генри Райдер - Она и Аллан

ОБ АВТОРЕ

НАДА

ВВЕДЕНИЕ

Глава 1. ПРОРОЧЕСТВА ЮНОГО ЧАКИ

Глава 2. МОПО В БЕДЕ

Глава 3. МОПО ВОЗВРАЩАЕТСЯ ДОМОЙ

Глава 4. БЕГСТВО МОПО И БАЛЕКИ

Глава 5. МОПО СТАНОВИТСЯ ЦЕЛИТЕЛЕМ КОРОЛЯ

Глава 6. РОЖДЕНИЕ УМСЛОПОГААСА

Глава 7. УМСЛОПОГААС ОТВЕЧАЕТ КОРОЛЮ

Глава 8. ВЕЛИКОЕ ИНГОМБОКО

Глава 9. ГИБЕЛЬ УМСЛОПОГААСА

Глава 10. СУД НАД МОПО

Глава 11. СОВЕТ БАЛЕКИ

Глава 12. РАССКАЗ ПРО ГАЛАЗИ ВОЛКА

Глава 13. ГАЛАЗИ ПОКОРЯЕТ ВОЛКОВ

Глава 14. БРАТЬЯ-ВОЛКИ

Глава 15. СМЕРТЬ КОРОЛЕВСКИХ ПАЛАЧЕЙ

Глава 16. УМСЛОПОГААС ДОСТАЕТ ТОПОР

Глава 17. УМСЛОПОГААС СТАНОВИТСЯ ВОЖДЕМ ПЛЕМЕНИ ТОПОРА

Глава 18. ПРОКЛЯТИЕ БАЛЕКИ

Глава 19. МЕЗИЛО В КРААЛЕ ДУГУЗЫ

Глава 20. МОПО ДОГОВАРИВАЕТСЯ С ПРИНЦАМИ

Глава 21. СМЕРТЬ ЧАКИ

Глава 22. МОПО ОТПРАВЛЯЕТСЯ К УБИЙЦЕ

Глава 23. МОПО ОТКРЫВАЕТСЯ УБИЙЦЕ

Глава 24. БОЙНЯ

Глава 25. ВОЙНА С ПЛЕМЕНЕМ ХАЛАКАЗИ

Глава 26. УМСЛОПОГААС НАХОДИТ НАДУ

Глава 27. КОСТЕР

Глава 28. ЛИЛИЯ ПЕРЕД ДИНГААНОМ

Глава 29. РАССКАЗ МОПО

Глава 30. ПОЯВЛЕНИЕ НАДЫ

Глава 31. ЖЕНСКАЯ ВОЙНА

Глава 32. ЗИНИТА В КРААЛЕ КОРОЛЯ

Глава 33. ГИБЕЛЬ НАРОДОВ, ЧЕРНОГО И СЕРОГО

Глава 34. ПРОЩАНИЕ С ЛИЛИЕЙ

ОНА И АЛЛАН

ПРЕДИСЛОВИЕ МИСТЕРА АЛЛАНА КВОТЕРМЕЙНА

Глава 1. ТАЛИСМАН

Глава 2. ПОСЛАННИКИ

Глава 3. ИЗ ПЛЕМЕНИ ТОПОРА

Глава 4. ЛЕВ И ТОПОР

Глава 5. ИНЕС

Глава 6. ОХОТА НА ГИППОПОТАМОВ

Глава 7. КЛЯТВА

Глава 8. ПОГОНЯ

Глава 9. БОЛОТО

Глава 10. НАПАДЕНИЕ

Глава 11. СКВОЗЬ СТЕНУ

Глава 12. БЕЛАЯ ВЕДЬМА

Глава 13. СТРАННАЯ ИСТОРИЯ

Глава 14. УПУЩЕННЫЙ ШАНС

Глава 15. РОБЕРТСОН ПОТЕРЯЛСЯ

Глава 16. ВИДЕНИЕ АЛЛАНА

Глава 17. ПОЛУНОЧНАЯ БИТВА

Глава 18. УБИЙСТВО РЕЗУ

Глава 19. ЗАКЛИНАНИЕ

Глава 20. ВОРОТА СМЕРТИ

Глава 21. УРОК

Глава 22. ПРОЩАНИЕ АЙШИ

Глава 23. ЧТО УВИДЕЛ УМСЛОПОГААС

Глава 24. УМСЛОПОГААС НАДЕВАЕТ ВЕЛИКИЙ ТАЛИСМАН

Глава 25. СООБЩЕНИЕ ОТ БЕЛОЙ КОРОЛЕВЫ

Примечания