Ирина Глебова

Дом окнами на луг и звёзды

В этой книге я, автор, выстраиваю мир, которому не обязательно соответствовать канонам мифологии, фантастики, мистики и т. п. Думаю, что имею на это право…

Имена главных героинь выбраны не случайно. Всё остальное может быть только совпадением.

Глава 1

– Я видела этот дом во сне, – сказала Даша.

– Я тоже, я тоже видела! Этот дом!

Аришка тут же запрыгала звонким мячиком, не отпуская мамину руку. Она всегда всё повторяла за старшей сестрой: то ли страшно боялась ей в чём-то уступить, то ли наоборот – ужасно хотела быть похожей. Мама знала об этом, потому не обратила внимание на слова малышки. А старшую дочь спросила:

– Наверное, когда ты узнала, что мы будем жить в новом доме, он тебе и приснился?

– Не-ет…

Даша подняла взгляд, и мама в который раз поразилась глазам дочери: и тому, какие они огромные, блестящие и ещё более тёмные от длинных ресниц. Но больше тому, как внимателен, проникновенен и глубок взгляд восьмилетней девочки…

– Нет, – Даша покачала головой. – Давно. Когда дядя Алик ещё был жив, а я даже и не знала, что у нас есть такой родственник.

Мама с папой переглянулись. Старшая дочь всегда была большой выдумщицей, часто её фантазии напоминали светлые сказки, но иногда в них было что-то тревожное. «Мистическое» – подумала мама, хотя в это взрослое слово не хотелось облачать детские выдумки. Впрочем, разве она сама когда-то не была такой же фантазёркой, не придумывала приключенческие истории, которые сбегались слушать её дворовые друзья?..

Мама постаралась, чтобы Даша не увидела в её взгляде смеси особой нежности и озабоченности.

– Ну что ж, – произнесла решительно. – Пора зайти и посмотреть, каков наш новый дом изнутри.

– Наш новый очень старый дом, – улыбнулся папа. Тут же подхватил на руки маленькую Аришу: – Мы с тобой пойдём первыми! Ведь у нас ключи от дома!

И позвенел связкой ключей.

Ариша была на три года младше Даши, на днях ей исполнится пять лет. Желание быть всегда самой первой, и уж обязательно первей старшей сестры, казалось главным сгустком энергии в этом маленьком человеке. Потому она радостно засмеялась словам папы, обхватила его за шею.

– Пойдём скорее! Первыми!

До этого они вчетвером стояли у подножья небольшого холма и смотрели вверх – на дом, так внезапно ставшим их собственностью. Умер дальний родственник папы, и неожиданно оказалось, что именно им он оставил свой дом. Вот этот самый, стоящий на очень красивом холме: пологом, уже поросшем густой, равномерной, словно специально засеянной травой и первыми полевыми цветами, с ровной, как срезанной ножом вершиной. Там высился дом, окружённый массивной каменной стеной. Кованые ворота стояли распахнутыми, был виден двор, ступеньки высокого крыльца, красивые колонны, подпирающие широкий балкон. Двухэтажный особняк, построенный чуть ли не полтораста лет назад, страшно сказать – ещё в позапрошлом веке! По хорошо натоптанной тропинке папа с Аришей на руках, бегущая следом вприпрыжку Даша и замыкающая мама поднялись, вошли во двор. Гранитные ступени крыльца, отполированные временем и ногами до блеска, оказались, как ни странно, не выщербленными, дубовая дверь с резьбой – тяжёлой, хорошо пригнанной. Поддавшись первому рывку с трудом, она потом пошла плавно, без скрипа. Распахнулась, пропуская новых хозяев.

Холл, куда они вошли, был освещён солнцем. Свет лился через высокие стрельчатые окна и был таким ярким, что его не могли сдержать даже запахнутые шторы. Впрочем, шторы были не плотными, скорее ажурными. Ступив несколько шагов, все остановились, осматриваясь.

– Как же здесь красиво, – воскликнула мама. – Я такого не ожидала!

Это была не просто прихожая: просторное помещение с мягко закруглёнными стенами, обставленное мебелью. Диванчик и кресла вокруг двух столиков, старинные напольные часы, витые этажерки с настольными лампами, три тяжёлые кадки с фикусом, пальмою и ещё одним незнакомым, но очень красивым цветком.

– Однако, – протянул папа, присев и поглаживая пол.

И мама вдруг поняла, что они стоят не на цветном линолеуме, а на настоящем паркете, выложенном в тональные узоры. Стены тоже были очень искусно обшиты дощатыми планками – она знала от мужа, что эта техника называется «маркетри». В специально оставленных заштукатуренных промежутках висели картины-пейзажи, в том числе – две работы самого Сергея. На второй этаж вела деревянная лестница – прямая, широкая. Даже на глаз было видно, какие полированные и гладкие у неё перила и поддерживающие их витые столбики.

– Смотрите, девочки, какая люстра, – воскликнул папа, обращаясь ко всем троим.

Люстра явно была кованная, но настолько изящная, что казалась ажурной. Её витые конструкции переплетались, как лианы, тянулись вверх и распускались восьмью цветками-плафонами. «Фантастика! – подумала мама. – Но всё же это металл… Тяжёлый…»

– Не бойся, мамочка, люстра не упадёт, – сказала Даша.

Мама лишь улыбнулась ей в ответ. Она привыкла, что дочка часто говорит так, словно читает мысли. Но это, конечно, только свидетельство ума и внимательности девочки. Вот как сейчас: совсем не трудно было догадаться, о чём можно думать, глядя на массивную люстру… А Даша, ответив на улыбку, серьёзно добавила:

– Когда-то она уже падала, очень давно. Только это была другая люстра. А эта не упадёт.

– Ну, если вы, красавицы мои, так хорошо знаете этот дом, – хлопнул в ладоши папа, – то выбирайте себе комнаты сами!

– На втором этаже! – закричала Аринка. – Побежали, Дашка!

И девочки тут же помчались по лестнице вверх.

– Да, – глядя им вслед, папа обнял жену за плечи. – Как же всё это здорово получилось. Здесь таким фантазёркам, как наши дочери, просто раздолье.

– А мне и сейчас всё так странно! Серёжа, я уже как будто поверила, что у нас появился дом. Но вот увидела всё это великолепие, и вновь мне не по себе… Радостно, конечно, но и тревожно.

– Нет, нет, Машенька, тревожится ни к чему. Я уже понял, что всё закономерно. Альберт был человеком совершенно непредсказуемым, углублённым в себя. С первой же нашей встречи я понял, что чем-то очень ему понравился… Нет, не просто понравился – осчастливил, что ли? Трудно объяснить! Его завещание, конечно, и меня ошеломило, но сейчас я всё больше уверен, что по-другому он и не поступил бы… Ладно, пойдём и мы осматривать наши владения!

… Часы в прихожей стали мерно отбивать время. И хотя за пол дня, проведённые здесь, Маша уже привыкла к их ежечасному мягкому и мелодичному бою, всё же вздрогнула при первом ударе. Потом стала считать.

– Одиннадцать, – проговорили они с Сергеем вместе и засмеялись. Сидели они на полу – вернее, на удобных подушках-мутаках, – в комнате, которую назвали «каминным залом». Была она небольшой, уютной, а главное – камин, занимающий целую стену, оказался совершенно готов к работе. За коваными воротцами аккуратно была уложена поленица дров, запасные дрова стояли рядом в такой же кованой дровнице, на специальной подставке – красивые, в той же технике исполненные каминные приборы: кочерга, щипцы, что-то ещё… Стоило Сергею поднести спичку, сухие дрова занялись спокойным огнём, елё слышно загудела хорошо отлаженная вытяжка. Сразу стало уютно, просто волшебно. Они сели, обнявшись, и долго молчали. А потом раздался бой часов…

– Девчонки уже давно спят, а мне совсем не хочется… Серёжа, это та самая сказка, которую ты обещал мне, когда делал предложение?

– Я обещал? – Он с улыбкой погладил русые волнистые волосы жены. Ей очень шла короткая стрижка: Маша казалась совсем юной, стройненькой девушкой лет двадцати. А ведь ей было, как и ему, уже хорошо за тридцать… – Неужели я был таким романтическим лжецом?

Она потёрлась щекой о его плечо:

– Так ты с самого начала знал, что обманываешь меня? А я поверила! Но знаешь, таким наивным дурочкам Бог помогает. Видишь – разве это не сказка? Да ещё после нашей коммуналки!

Сергей и Мария поженились рано, ещё студентами. Учились они в разных вузах – он на художника, она на филолога, но не раз оказывались в одних компаниях, где тусовалась творческая молодёжь. Оба были родом не из этого большого города, а из маленьких районных центров, потому обитали в институтских общежитиях. Встречались они не долго, потому что быстро поняли – им не нужно будет никогда расставаться. Жили сначала у Сергея в общежитии, в огороженном ширмой уголке. Он был тогда уже известен в городском отделении Союза художников как перспективный, талантливый молодой живописец, потому и рискнул пойти к маститому мастеру, руководившему Союзом. Тот сразу пообещал: «Конечно же поможем!» А вскоре и правда молодым супругам выделили комнату в коммунальной квартире. Они были счастливы: своя комната, собственная, да ещё большая – двадцать квадратных метров! Правда, у них было ещё пятеро соседей, но скоро они со всеми подружились. Соседи оказались людьми пожилыми – или одинокими, или живущими уже без своих выросших детей. Потому молодую пару опекали, всему учили, помогали… Вскоре Сергея приняли в Союз художников, и руководитель сам сказал ему: «Твоя коммуналка – это временно. Скоро получишь хорошую квартиру». Но тут наступили другие времена…

Хорошо читать в исторических романах о том, как рушатся великие империи. Интересно! И трагический эпос чувствуешь, и грандиозность событий, и романтику – особенно если это давние легендарные времена. О том, как разрушалась в начале двадцатого века Российская империя написано много, это уже более близкие и понятные годы. Написано часто очень конкретно – о людях, их перевернутых судьбах. Но вот довелось Сергею и Маше, вместе со всей страной, оказаться на таком историческом изломе, когда, как в штормовом океане, сначала волна возносит на гребень надежд, потом бросает в бездну отчаяния. Своими глазами увидели, как всё перевернулось: привычные, стабильные ценности стали не нужными и, как будто, не правильными, а то, что презиралось и считалось позорным, например спекуляция, приобрело солидный статус и название «бизнес». Да только ли это! Не было больше на карте мира великой страны с названием Советский Союз, а в её обрывках-государствах царил хаос, где смешивались восторг и злоба, беспредел и беспомощность, нажива и нищета. Растерянность большинства людей и наглая торопливость тех, кто умел пользоваться обстоятельствами. Так продолжалось годы. Люди учились выживать, приспосабливались, часто совершенно меняя самих себя и свою судьбу. Молодым адаптироваться было проще.

Сергей и Маша быстро поняли, что комната в коммуналке – это их жильё навечно, хорошо, что есть хотя бы такое. Понятие «получить квартиру» исчезло из обихода, теперь квартиру можно было только купить. А Мария, которая к тому времени уже преподавала в школе, оставила работу, потому что учителям перестали платить зарплату. Она стала писать сентиментальные рассказы для двух-трёх женских журналов. Журналы, заполненные рекламой косметики, фотографиями топ-моделей, историями о жизни кино-див и модных певиц, отводили под мини-рассказики последние страницы. Это должны были быть восторженно-слезливые, с привкусом эротики истории о «золушках»: современные – о девчонках, пробившихся на подиум знаменитых модельных фирм или встретивших красавцев-миллионеров, или романтично-готические, где действовали князья, графы и юные красавицы из народа… Маша наловчилась отлично клепать подобные произведения и даже делать их героинь живыми и обаятельными.

Художественный фонд, в котором Сергей проработал два года после института, развалился. Стали расти, как грибы, разные кооперативы, в том числе и оформительские. Сергей с трудом устроился в один – безработных художников было множество, – работа доставалась ему мелкая, но всё же какие-то деньги перепадали. Маше тоже платили гонорар, небольшой, но всё-таки. В общем, они не голодали, но и только. К тому времени вместе они были уже пять лет, понимали друг друга так хорошо, что угадывали даже потаённые мысли. Наверное потому о ребёнке стали думать одновременно. Ведь поначалу, когда поженились, казалось – ещё рано. Потом – не время, очень трудно. Теперь же Маша сказала первая:

– А будет ли когда-нибудь лучше, Серёжа? Сколько же нашему малышу ждать? Неизвестно ещё, а вдруг вместе нам окажется легче…

Однако проходили месяцы, ничего не менялось. Однажды Маша, не сказав мужу, прошла в женской консультации полную проверку и выслушала приговор: её организм так устроен, что детей у неё быть не может. Когда она, промучившись несколько дней в одиночку, решила рассказать мужу, он долго молча смотрел на неё, потом странно коротко рассмеялся.

– Такое совпадение можно назвать только чудом! Правда, чудом печальным. А, может, нет?

Маша смотрела во все глаза, не понимая, и он ей тоже признался… Какое-то время назад Сергея стали мучить сомнения: не по его ли вине у них нет ребёнка? Он вспомнил, что в детстве болел «свинкой» – ходил, мучаясь и стесняясь, с распухшей, словно надутой воздухом шеей. А как грамотный человек, он знал, что болезнь, называемая в медицине «паротитом», даёт осложнения, причём именно у мальчиков: вырастая, они бывают бесплодными. Далеко не все, конечно, но всё-таки… Когда все нужные анализы были сданы, Сергей узнал, увы, что его опасения не напрасны. У него никогда не будет детей…

У Маши по щекам покатились слезинки, но Сергей обнял её, сказал почти весело:

– А, может быть, так даже лучше? Никто из нас не будет страдать от чувства вины. Я же тебя знаю, ты непременно стала бы думать: «Будь рядом с ним другая женщина, он уже стал бы отцом! Он наверное мечтает об этом, а меня не бросает из жалости…»

– А ты, ты бы так не думал?

– Не могу ручаться, может быть. Теперь же мы можем не сомневаться друг в друге, просто любить. Разве это не чудо?

Прошло три года, молодые супруги жили счастливо. Двойное бесплодие, как магическое заклинание, освободило их от изнуряющих надежд, напрасных терзаний. Они знали, что всю жизнь будут жить друг для друга, и это знание соединило их сердца и души в неразрывное целое. Их жизнь была прекрасна, а на свой скудный достаток они просто не обращали внимание. Всё было так, когда Мария однажды поняла, что беременна. Любая другая женщина заметила бы это гораздо раньше, но Маша настолько привыкла к мысли о своём бесплодии, что просто не обратила внимание на первые знаки. И только когда ребёнок локтем или ножкой явно и резко ударил там, внутри, она замерла и от изумления сказала вслух:

– Что это?

Её голос ещё не умолк, а она уже знала, поняла ответ. И поверила.

Она хорошо помнит, как впервые встретилась взглядом с дочкой. Новорожденную Дашу спеленали и положили на столик тут же, в родильном зале. Мария, обессиленная, но возбуждённая и радостная скорее оттого, что кончилась терзавшая её сутки боль, приподнялась на локте и повернулась, чтоб посмотреть на дочку. Даша – туго завёрнутая в белые пелёнки куколка – смотрела прямо на неё. Глаза казались огромными, очень внимательными. Конечно же, Мария слышала и читала о том, что младенцы в первое время ещё ничего не видят. Но, Боже мой, эта малышка явно не просто видела – она словно оценивала то, что видит. Мария и сама не могла оторвать от неё взгляда, на сердце волна за волной накатывались чувства – восторга, нежности, умиления, удивления… Вдруг маленькие губки девочки – необыкновенно чёткие, словно нарисованные, – дрогнули в улыбке. Во всяком случае так Маше показалось – малышка улыбнулась. В это мгновение подошла санитарка, подхватила ребёнка на руки, унесла, что-то улюлюкая. Машу накрыли тёплым одеялом, сказали: «Поспи немного, через полчаса увезём тебя в палату». Она и вправду почти сразу впала в сладкую томительную полудрёму, а после так до конца и не знала: в самом ли деле видела этот оценивающий взгляд и улыбку новорожденной дочки или это ей пригрезилось. Ведь в следующие дни девочка, когда медсестра приносила её в палату, вела себя совершенно так же, как и другие младенцы: сосала грудь, плакала, спала… Вот только глаза у неё были всё-таки необычными. Дня через два, когда детей принесли очередной раз им, мамашам, нянечка, подавая девочку Маше, сказала:

– А вот и твоя глазастая красавица!

И Маша вдруг осознала: у Дашеньки тёмные глаза! А ведь и она, и Серёжа светловолосые, светлоглазые: у неё серые глаза, у него голубые. Впрочем, Серёжа этому легко нашёл объяснение: его тётя – сестра матери, – была смуглая, кареглазая. И как-то она сказала ему, мальчишке, что похожа на свою мать, Серёжину бабушку, а та, возможно, даже имела чуток цыганской крови…

Когда они поняли, что коммуналка – это их постоянное жильё, решили: что ж, пусть так. Но какие-то четыре стены, квадратные метры или отсутствие собственной кухни не могут решать – появиться на свет человеку или нет! А им уже так хотелось второго ребёнка, причём совершенно безразлично мальчика или девочку. Ребёнка, человечка! У друзей, знакомых дети болели, капризничали, плакали ночами, вымучивая родителей, но те всё равно были счастливы. Что же говорить о них, Сергее и Маше: с малышкой у них не было проблем! Даша совсем не болела, прекрасно ела, крепко спала ночами, была весёлой и невероятно общительной. Правда, долго не начинала ходить: уже годик ей миновал, а она всё осторожничала, не отпускала мамину руку, а, сделав один шажок, тут же садилась на пол. Но зато она уже хорошо говорила. На улице люди невольно останавливались, любуясь очаровательной девочкой – большеглазой, с копной тёмных волос. А она, поймав улыбку взрослого незнакомца, улыбалась в ответ и говорила:

– Меня зовут Дашенька, а тебя как?

Или какую-нибудь другую фразу, повергая человека в удивление и умиления. Чудеса продолжались. Как только Сергей и Маша решили, что хотят, очень хотят второго ребёнка – всё произошло. Хотя и до этого они любили друг друга не сдерживаясь, не оберегаясь. И родилась Аринка в тот же самый день, что и Даша, и был этот день таким же по-летнему солнечным, тёплым, хотя шёл ещё май. Так же, как и три года назад, они несли дочку из роддома на руках – через сквер, не торопясь, ведь это была первая прогулка новорожденной. А рядом вприпрыжку бежала Даша и всем встречным радостно сообщала:

– Это моя сестричка! Она только что родилась!

Люди улыбались в ответ, говорили добрые слова. А дома, когда малышку распеленали и положили в кроватку, Даша посмотрела и сказала с восторгом:

– Какая хорошенькая!

Соседи по очереди заходили посмотреть, приносили подарки. Даша, как страж, стояла у кроватки и всем объясняла:

– Она маленькая, но всё понимает! Очень умная!

Девочка и в самом деле смотрела на всех весёлыми глазками – не такими большими, как у сестры, но тоже тёмными, блестящими. Пушистые волосики на голове торчали забавным ёжиком, а руками и ногами она двигала так энергично, словно рвалась уже сейчас куда-то бежать.

Она, Арина, и вправду начала ходить очень рано, семи месяцев от роду. А вот говорить по-настоящему только к двум годам. Но существовало одно слово, известное ей, казалось, чуть ли не с рождения. Отталкивая руки взрослых, желающих ей помочь – поднести ложку ко рту, сесть на велосипедик, дотянуться до игрушки, подняться, если споткнулась, – она сердито, с напором говорила:

– Сама! Сама!

Так она и росла, стараясь всё делать самостоятельно. Если Даша и сейчас, идя по улице, брала маму за руку, то младшая бежала впереди, заглядывала во все ямы, щели, открытые канализационные люки.

Ах, какими разными были эти девочки-сестрички! Разные, но очень дружные. Не раз, глядя на них, Маша думала: «Они так понимают друг друга, словно мысли читают. Даже когда ссорятся». У неё самой, так же, как и у Сергея, не было братьев и сестёр. И она радовалась: «Как хорошо, что их двое!»

Сегодня девочки впервые легли спать отдельно друг от друга. Впрочем, сегодня многое было для всех них впервые, удивительно и необычно. Даша и Ариша выбрали каждая себе комнату на втором этаже. Когда они все шли сюда, не думали оставаться ночевать. Но дом не отпустил их – и потому, что сам по себе был чудесен, и потому что, казалось, предусмотрел всё необходимое. Холодильник в кухне был полон продуктов, да ещё холодильная камера в цокольном этаже хранила приличный запас съестного. Посуда, постельное бельё, библиотека: классика, поэзия, искусство, детективы, фантастика, детские книжки… Две ванные комнаты: внизу настоящий маленький бассейн, вверху – джакузи, о которой они до сих пор только слыхали. И полный набор туалетных принадлежностей вплоть до нераспакованных зубных щёток. Но что особенно поразило – два взрослых и два детских купальных махровых халата. Маша и Сергей переглянулись: что-то было в этом и трогательное, и тревожное. Вот тогда девочки запросились остаться, родители согласились – им самым не хотелось уходить.

Часы вновь пробили один раз.

– Половина двенадцатого, – сказал Сергей. – Пора и нам опробовать нашу новую спальню.

– Какие сны в той спальне нам приснятся?.. – произнесла Маша голосом Гамлета. И добавила беззащитно: – Серёжа, ведь это и правда так странно. Мне немного страшновато, а тебе?

– Мне нет. Честное слово, даже сам не могу объяснить, но я этот дом ощущаю своим. Родным, что ли?

– Но ведь это так и есть, дом твоих предков.

– Потому я уверен: здесь не просто безопасно. Он – наша защита. Пойдём, дорогая, пойдём…

Он легко вскочил на ноги, поднял Машу и за руку, ласково, как ребёнка, повёл на второй этаж.

Глава 2

Ариша проснулась, как просыпалась всегда: просто открыла глаза, словно и не спала вовсе. Сны ей не снились. Когда Даша рассказывала о своих, похожих на сказку сновидениях, младшая сестра сердилась:

– Ты всё выдумываешь!

Она, бывало, плакала от обиды: почему Дашка видит по ночам такие чудеса, а она, Ариша, даже не представляет – что же такое «сон»? Но это происходило раньше, когда она была маленькой. Теперь она привыкла, слушала рассказы сестры с интересом, но спокойно. И корчила рожицу:

– Подумаешь, в книжках ещё лучше сочиняют!

– Ты глупенькая, – говорила Даша высокомерно, и пока Ариша подыскивала обидный ответ, поворачивалась и уходила. Зато Ариша никогда не бывала сонной и капризной вечерами и медлительно-неуклюжей по утрам. Просто она в какой-то момент говорила:

– Всё, я сплю.

Ложилась и засыпала сразу. И просыпалась: открывала глаза и вставала. Так, как и сейчас. Сунула ноги в тапочки, подняла и полюбовалась: два симпатичных ёжика, но не колючих, а пушистых. Пижамка тоже была новенькой, мягкой, красивой. И удобной – прямо точно на неё. Как будто кто-то знал заранее, что она выберет себе эту комнату, и всё приготовил.

Ариша тихонько вышла в коридор – дверь открылась легко, без скрипа. Было светло. Вдоль одной стены тянулся ряд окон. Они все выходили на балкон, который опоясывал весь второй этаж этой стороны дома. В окна лился свет от яркого тонкого месяца. И там же, недалеко от него Ариша сразу увидела Звезду. Но ей хотелось смотреть на Звезду не через стекло, потому она и шла к балконной двери. У комнаты старшей сестры она остановилась: свет горит и голоса какие-то! Чуть приоткрыла дверь и заглянула. Красивая ночная лампа в виде цветка-колокольчика делала комнату тускло-голубой, Даша сидела в постели, опираясь на подушку, а рядом с ней, на одеяле, примостился маленький человечек, не больше их любимого плюшевого мишки – ещё маминой игрушки.

«Гномик, – подумала Арина. – Только почему-то без колпачка. Может, потерял? Надо же, не врала Дашка!»

Тут Ариша вдруг вспомнила их недавнюю ссору, и ей стало немного стыдно. Тогда она прибежала к маме плача и жалуясь на сестру:

«Мама, куклы ведь не живые? Я положила их в ящик головой вниз, а Дашка злится, говорит: ложись и ты так! А я ведь живая!»

Теперь же она засомневалась: «А, может, и про кукол Даша не выдумывала? И правда они живые, как этот гномик?» Но тут же её голова сама повернулась в сторону окна, в глаза кольнул тонкий луч Звезды, и она, осторожно прикрыв дверь, пошла на балкон.

Ночной ветерок был такой тёплый и приятный. Он взъерошил Арише волосы. Они у неё давно уже не торчали ёжиком – отросли, потемнели, погустели. Стригли девочек одинаково – под средневековых пажей, – и делал это сам папа.

– Я ведь художник, – говорил он. – Всё будет не хуже, чем в салоне причёсок!

Стрижки и тёмные глаза делали сестричек особенно похожими, хотя, если приглядеться, они оказывались разные. И волосы у Даши были гуще, темнее, а при солнечном свете отливали медью. Ариша как-то раз даже заявила: «Когда вырасту, покрашусь, как Даша!»

… Девочка подняла лицо: совсем рядом с балконом качались ветви большой осины, серебристые листья, подрагивая, переливались, отражая лунный свет. Они почти звенели – тихо, нежно, и этот звон-шелест чудесным образом сливался со звоном-блеском звёзд. Той самой, одной Звезды.

Оттого, что здесь была городская окраина, не теснились дома, не светили фонари, небо открывалось широко, вольно. В эту ночь молодого месяца звёзды усыпали небосвод, превратив его в блистающий купол. Маленькая девочка стояла, прислонившись к лепному вазону, запрокинув голову, не отводя взора. Сначала мелкие-мелкие звёздочки сливались в одну белесую полосу: Ариша ещё не слышала названия «Млечный путь». Но чем дольше смотрела она, тем яснее становилась видна каждая звезда, и вскоре девочка почувствовала: её уже нет здесь – ни на балконе, ни в доме, ни вообще на земле! Она среди звёзд, но не летит, как птица, и не плывёт, как рыба – что-то совсем, совсем другое. Вокруг разноцветное сияние, оно переливается, меняет не только цвет: движется, как живое, и там, в глубине, то ближе, то дальше проступают неуловимо прекрасные… Что? Девочка не может понять: картинки, или фигуры, или лица. Не может понять, потому что и сама она растворилась в этом свете, и сама она – то самое, неуловимо прекрасное. Ей так легко, радостно… Но тут свет вспыхнул ярко, сузился в тонкий луч, кольнул в глаза так, что она вскрикнула и закрылась ладошками! Потом осторожно, сквозь пальцы, посмотрела в небо. Вновь сразу увидела Звезду и тихонько засмеялась от радости. Потому что всё помнила, что только что было с ней. Конечно же было, а не приснилось, как снится старшей сестре.

Она постояла ещё немного – ветерок так ласково гладил щёки. Звезда продолжала тихо мерцать, словно нашёптывала: «Не беспокойся, я здесь…» Аринка подумала, что, когда вернётся в свою новую комнату и ляжет в кровать, в окно она будет видеть Звезду. «Наверное, я эту комнату выбрала специально, – вдруг догадалась она. – Из Дашиного окошка мою Звёздочку не видно!»

Она направилась к себе, радостно думая о тех чудесах, которые только что пережила. И так замечталась, что не заметила, как миновала комнату старшей сестры, даже не вспомнила о гномике. Но вдруг услышала за спиной шорох и оглянулась. Гномик как раз выскользнул из комнаты, осторожно прикрывая за собой дверь. Быстро глянул на застывшую Аринку, вежливо кивнул ей, но не сказал ни слова, а пошёл от неё по коридору. Как же так, – стало ей обидно, – вот он сейчас совсем уйдёт!..

– Послушайте, а почему на вас не колпачок? Вы же гномик?

На маленьком человечке и в самом деле уже была шапочка, похожая на берет, с блестящим изумрудным пёрышком. Она и правда была необычной, но Аринка спросила об этом, потому что ничего другого так сразу не придумала.

Человечек остановился, немного помедлил, потом пошёл ей навстречу.

– Здравствуй, девочка Звезды, – сказал он тихо и вежливо. – Не кричи так громко, твоя сестра только что уснула. Нет, я не гном, хотя мы с ними в родстве.

– А кто же вы?

– Я альв.

– Это вас так зовут?

– Нет, это название моего клана.

– А-а-а, – девочка не поняла последнего слова, но догадалась, – это вроде русских или китайцев?

Она смотрела на него во все глаза, низко наклоняясь, но вдруг обнаружила, что уже наклонять не нужно: альв незаметно стал её роста.

– Здорово!

Аринка хлопнула в ладоши, но он тут же строго приложил палец к губам. Теперь девочка хорошо могла рассмотреть необычного гостя. Он был не молод, без бороды и усов, с морщинками – весёлыми около глаз и добрыми около губ. Волосы под беретом волнистые, почти до плеч, седоватые, тёмно-бордовая бархатная курточка с блестящими пуговицами, такого же цвета штаны, заправленные в сапожки на высоких каблуках…

– А как же вас зовут? Меня – Арина!

Вспомнила, что нужно и самой представиться. Альв кивнул:

– Я знаю, девочка Звезды. Называй меня уми Эрлик. – И, словно зная, что она сейчас спросит «это имя и фамилия?», он объяснил: – «Уми» – это уважительное обращение. Как «господин», или «сударь».

– А мне Даша о вас рассказывала, вы ей снились!

Он улыбнулся и кивнул:

– Да, я раньше к ней приходил только во снах, а теперь мы впервые встретились в сущем.

Опять Аринка не знала последнего слова, но вновь сообразила – это когда не спят, вот как сейчас.

– А почему? – спросила она.

Уми Эрлик погладил маленькой ладонью её по волосам.

– Потому, что вы, девочки, наконец попали в этот дом, и теперь станете теми, кем вы есть. А я смогу навещать Дашу.

– А ко мне вы не будете приходить?

Малышка ревниво и обиженно насупила брови. Альв снова ласково погладил её по голове:

– Ты сможешь меня видеть, но приходить я буду к твой сестре. Она одна из нас – она фея.

– Так вот почему она ругала меня за кукол, – сразу забыв огорчения, воскликнула Аринка.

Альв кивнул:

– Да, она может видеть живое в неживом… Она многое может!

– А я? Я тоже это всё могу?

– Нет, – он снова стал серьёзным и даже поднял назидательно палец. – Тебе не дано то, что Даше. Ты не фея. Но ты можешь многое другое.

– Но кто же я? И что я могу?

Совершенно незаметно уми Эрлик вновь уменьшился в росте, повернулся и стал уходить по коридору. Оглянулся на минутку, сказал:

– Ты – девочка Звезды. А то, что ты умеешь делать, ты скоро сама узнаешь…

– Постойте, – громким шёпотом позвала его Аринка. – Куда вы идёте, там же нет двери!

Но альв, уже не оборачиваясь, махнул рукой, подошёл к глухой стене и исчез в ней.

– Ну конечно, – Аринка пожала плечами, – он же волшебный! И весь этот дом волшебный!

Раскинув руки, она легко побежала по мягкой ковровой дорожке к свой комнате. Ей казалось, что она полетит, обязательно полетит! Это была её самая большая мечта – летать. Не на аттракционе в парке или даже в настоящем самолёте, а самой, как птица! Сколько себя помнит, всё залезала повыше – на стол, забор или высокий пригорок, прыгала, отчаянно размахивая руками: вот сейчас, сейчас полетит!.. Но не получалось. А теперь, после разговора с уми Эрликом, поверила: обязательно полетит, если не сегодня, то завтра или послезавтра…

Девочка не удивилась тому, как обращался к ней альв. Родители часто называли её почти так же. Мама рассказывала, что она всегда любила смотреть на звёзды…

В первые два месяца после рождения малышка не доставляла родителям никаких хлопот – только радость. Но вот однажды пришли в гости приятели Сергея – бородатый кудлатый художник с громовым смехом и его маленькая экзальтированная жена. Закатывая глаза, она повосхищалась весёлой Аринкой, а потом встревожено сказала:

– Кроватка вашей малютки стоит неправильно! Обязательно нужно, чтобы головкой она лежала на восток. Многие эзотерические источники и светская наука доказывают – должно быть именно так! В этом случае циклы кровообращения человека и круговорот мировой энергии совпадают, положительно влияют на здоровье и карму!

Эта женщина и её муж тут же перетащили кроватку к другой стене, развернули и восторженно заявили: теперь девочке обеспечено и крепкое здоровье, и прекрасное будущее…

Остаток дня Аринка провела на руках у родителей и гостей, в манеже среди игрушек, на широком родительском диване, где уже довольно шустро ползала. Когда же под вечер её положили спать, она впервые заплакала. И упорно капризничала всю ночь. Впервые Сергей и Маша узнали, что такое бессонная ночь с младенцем на руках. Они по очереди ходили по комнате, укачивая малышку, строили самые разные предположения, причём Маша была близка к истине, когда в сердцах сказала:

– Да уж не сглазили ли её Савельевы?

Временами Аринка затихала на несколько мгновений – как раз тогда, когда её поворачивали лицом к окну, да только родители об этом ещё не догадывались. Трепетно надеясь, что девочка наконец-то заснула, они, затаив дыхание, пытались положить её в кроватку, и она тут же вновь начинала плакать. Трёхлетняя Даша то засыпала, то просыпалась, и уже под утро вдруг сказала:

– Мамочка, она же не видит звёздочек! Поставьте её кроватку обратно!

Маша, измученная, в сомнамбулическом состоянии, сразу ухватилась за эту мысль, как за спасительную соломинку. Они перенесли кроватку на прежнее место, положили малышку и, – о, чудо! – та улыбнулась, что-то радостно пролопотала и тут же крепко уснула… Когда в тот же день Маша спросила старшую дочь, как же она догадалась, Даша ответила серьёзно:

– Ко мне во сне пришёл мой друг и сказал.

– Кто же это такой, твой друг?

Сергей подхватил дочку, покружил и посадил себе на колени. Она со смехом обхватила его за шею, покивала:

– Он альв.

– Эльф? Ты сказала «эльф»?

– Нет, папочка. Но можно сказать и так, а можно сказать и гномик.

Голос у неё был снисходительный, как будто она, взрослая, разговаривает с маленькими.

– Ты моя чудесная фантазёрка! – Маша поцеловала дочку в пушистые волосы. – И большая умница: никто не догадался, только ты, что кровать должна стоять на старом месте. Надо же, нравится Ариночке там!

– Ей нужно видеть звёзды, – вновь повторила Даша.

– Но почему?

– Не знаю. Она вырастет и сама скажет.

Конечно, родители были убеждены, что звёзды – это только Дашино воображение. Но всё-таки стали замечать, что малышка очень любит вечерние прогулки в коляске с открытым верхом. Лежит, смотрит в небо, улыбается, лопочет… Сергей первый назвал её «девочка со звёзд». И хотя, когда Аринка повзрослела и её внимание к звёздному небу перестало явно проявляться, прозвище осталось. Время от времени то Маша, то Сергей так её называли…

Глава 3

Сергей проснулся с ощущением того, что он спит в поле, под чистым высоким небом. И сразу же улыбнулся, увидев над собой потолок цвета нежно-голубого, с оттенком бирюзы. Воздух в спальне правда был чист и словно настоян на запахах разнотравья – работал какой-то особенный кондиционер.

Маша ещё спала, вольно разметавшись на широченной кровати. Да уж, это не их прежнее «супружеское ложе» – старый раскладной полуторный диван, неимоверно скрипящий и проступающий пружинами. Они, правда, не обращали на это внимания, им было всегда хорошо в тесных объятиях. Но вчера, поднявшись в спальню, охнули, увидев это великолепное сооружение в бело-голубой пене одеял, простыней, подушек. А когда легли, поняли, как же это хорошо, когда можно выбирать – прижаться друг другу или раскинуться свободно, в своё удовольствие!

Протянув руку, Сергей взял с прикроватной тумбочки пульт, нажал одну из кнопок. Он ещё вчера обследовал этот маленький механизм и теперь не ошибся: портьеры волнами поднялись вверх, открыв окно необычной готической формы с прозрачно-чистым стеклом. Солнце встало совсем недавно, сияло так ясно, а небо оказалось почти такого же чудного цвета, как потолок спальни. Сергей осторожно встал – кровать не скрипнула, не потревожила спящую женщину. Набросив махровый короткий халат, который он вчера обнаружил в ванной комнате, Сергей вышел на балкон, сел в кресло среди красивых растений, закурил… Вчера он сказал жене, что всё, связанное с этим домом, не кажется ему странным. Но сейчас сам себе признался, что есть во всей этой истории и непонятные моменты, и неразрешимые вопросы, которые тревожат. Сам не заметил, как стал вспоминать всё сначала – первую встречу с Альбертом.

Случилось это не так давно, и года не прошло. Время от времени к ним захаживал в гости Машин бывший однокурсник Миша Вакуленчук. В студенческие годы Миша был в Машу влюблён и, как подозревал Сергей, от этого чувства не избавился поныне. Худенький, невысокий Миша, с русой бородкой и мягкими, уже редеющими волосами, с высоким тембром голоса многим казался странным. К тому же говорил он обычно поэтически восторженными и философски запутанными фразами. Но Сергей и Маша знали, что он большой умница и эрудит, и просто хороший человек. Они были к нему привязаны. Миша, в свои за тридцать не женатый, единственный сын и внук обеспеченных предков, занимался чем хотел: вращался в кругу городской богемы, сам писал стихи и рисовал. А в тот раз он забежал к ним и предложил Сергею устроить выставку картин – картин именно Сергея.

– У меня появились заказчики, очень богатые люди! – как всегда на подъёме рассказывал Миша. – Они готовы спонсировать выставку. Я сказал им, что ты – ещё неоткрытый талант, но скоро твоё имя прогремит, и тогда к твоим работам будет не подступиться!

Миша всегда подчёркивал свои самые дружеские чувства к Сергею, и, похоже, немного преувеличивал. Но его восхищение творчеством Сергея было искренним с самого первого дня их знакомства. Миша был истинным знатоком живописи и не сомневался, что муж его однокурсницы настоящий талант.

Выставка открылась уже через месяц в одном из новых частных салонов. Причём, Сергей не платил за аренду, за доставку и установку картин, даже традиционный фуршет в день открытия организовывал не он – спонсоры. Он сам с ними познакомился на открытии выставки: Миша подвёл его к трём мужчинам и женщине. Сергей сразу уловил их разный социальный статус: один казался из старых интеллигентов, возможно, бывший научный сотрудник, двое других явно нувориши – помоложе, попроще, пооткормленнее. Женщина – стареющая дива с пышно взбитой причёской, мелированной в три цвета, – жена одного из этих. Впрочем, они тоже изо всех сил старались выглядеть культурно, хотя покровительственного тона не скрывали. Сергей не обижался. Он всё же был обязан этим людям: первая выставка, хорошая реклама в прессе и на телевидении, поток посетителей. Приходили на выставку люди не бедные – картины покупались. А ведь Сергей назначил цены просто заоблачные: так не хотелось ему расставаться со своими работами! И всё-таки покупатели находились, с десяток картин были проданы. Процент устроителям выставки шёл очень приличный, но и ему, автору, такие суммы до недавнего времени не снились… За полтора месяца он просто разбогател!

Каждый день, хотя бы часа на два, Сергей приходил в выставочный зал. В первые дни его сопровождали Маша и обе девочки. Для них это был праздник. И потому, что вокруг ходили люди, смотрели на картины, нарисованные их мужем и папой, восхищались, обсуждали, и потому, что в этом зале было так красиво! А ещё потом они всей семьёй шли в кафе-мороженое – теперь Сергей мог позволить себе угощать своих любимых «девочек»… Но вскоре Маша с дочерьми стала оставаться дома – у неё появился срочный заказ для одного журнала. Сергей же приходил, ему нравилось общаться с посетителями выставки, слушать, что говорят люди, отвечать на вопросы, вести диалоги-обсуждения. В один из таких дней к нему подошёл незнакомый мужчина.

– Мне очень нравится выставка, – сказал этот человек, – хочу кое-что приобрести. Но я к вам лично подошёл не поэтому… Сергей Александрович, может оказаться, что мы с вами родственники. У вас фамилия редкого звучания. У меня – тоже. Почти такая же. Лугренье.

Чуть склонив голову, он смотрел на Сергея вопросительно. Отчество он узнал, видимо, из вывешенного перед входом листка с биографическими данными автора. Ну а фамилия, естественно, красовалась на афишах крупными буквами – «Художник Сергей Лугреньев». Совпадение показалось Сергею удивительным. Радостно улыбнувшись, он воскликнул:

– Очень может быть, и даже скорее всего! Мне мать говорила, что именно так – Лугренье – звучит наша фамилия в оригинале, имеет французское происхождение. Во время войны деду выправляли документы после ранения, в госпитале, не поняли, видимо, и «обрусили» его. Он сразу не заметил, потом не до того было, чтоб исправлять, так и осталось…

Теперь он с интересом разглядывал своего собеседника. Среднего роста, коренастый и крепкий, приличные залысины, но волосы почти не седые, тёмные. Тоже тёмные и очень живые глаза, выглядит лет на пятьдесят, но, возможно, и больше. Симпатичный человек. А тот уже протягивал ему руку:

– Меня зовут Альберт. Альберт Александрович. Скажите, у вас фамилия отца?

– Матери, – ответил Сергей. Отца своего я никогда не знал, так получилось.

– А как же вашу маму зовут?

– Звали… Её, к сожалению, уже нет в живых. А звали её Татьяна Всеволодовна.

– Понял, – обрадовался Альберт Александрович. – Ваш дед – Всеволод Лугренье, которого переделали в Лугреньева. Всеволод Евграфович?

– Кажется… – Сергей смутился, ему было неловко, что он не помнил отчество деда, а этот незнакомец знал. Но тут же добавил более уверенно: – Точно, припоминаю, мама так и называла своего отца. Простите, я ведь его никогда и не видел.

– Значит я не ошибся, мы родственники! – Альберт крепко пожал Сергею руку. – А вы имеете семью? Детей?

– Обязательно! Пойдёмте, покажу…

Выставка занимала два зала, Сергей повёл родственника во второй.

– О, сюда я ещё не добрался, – проговорил тот на ходу. – Прекрасные работы! Вот это, «Серебряное озеро», обязательно куплю…

Но тут Сергей остановился у картины. Всего один раз он нарисовал своих дочерей – те не любили позировать, не выдерживали и десяти минут. Но эта единственная картина ему удалась: девочки сидели на диване, рассматривая картинки в книге, Ариша увлечённо тыкала в страницу пальчиком, Даша посматривала на неё снисходительно, как взрослая на маленькую…

– Вот, это мои дочери.

– Две девочки, – пробормотал Альберт. – Как живые…

У него было странное выражение лица. А потом он проговорил тоже нечто странное:

– Но не близнецы…

И такое разочарование прозвучало в его голосе, что Сергей удивился. Ну да, Дашу и Аришу на картине на первый взгляд можно было принять за близняшек: темноглазые, с одинаковыми причёсками, но потом становится видно – нет. Что же тут такого? Но, видя, что новоявленный родственник и в самом деле огорчён, он сказал:

– Да, они не близнецы. Но, тем не менее, они родились в один день!

– В один день?

Альберт поднял на него взгляд, и Сергею стало немного не по себе.

– Ну да, – повторил он, словно и сам удивляясь. – В один день, только с разницей в три года. – Засмеялся: – Они вообще у меня необыкновенные девчонки. Представляете, по всем законам природы они просто не должны были родиться! А вот же – смотрите какие!

Но Альберт смотрел уже не на картину – на него. Странно смотрел, молча. Вдруг у него искривились губы, задёргалась щека, руками, на груди, он с силой сжал полы пиджака, словно хотел запахнуть его.

– Простите, мне нехорошо…

И быстро пошёл к выходу, да что там пошёл – почти побежал. В широкое окно Сергей увидел, как на улице он, уже не сдерживаясь, бегом бросился в сторону заднего двора выставочного зала. Подумал недоумённо: «Там гаражи, подсобные строения…» Прождал ещё час, ведь явно человеку стало плохо, может что-то с желудком?.. Но родственник не вернулся.

Дома он рассказал Маше об этом неожиданном знакомстве с радостью. Надо же, родственник! У него их никогда не было. Как он и сказал Альберту, отца своего Сергей не знал. Мама родила его, не выходя замуж.

Татьяна Всеволодовна была женщиной сдержанной и даже строгой, ещё бы – учительница математики, директор школы! Серёжа, ученик той же школы, никогда поблажками не пользовался, с него был спрос даже больше, чем с остальных ребят. Мальчишкой он, конечно, интересовался, кто его папа, но мать однажды резко оборвала эти его вопросы – да так, что никогда больше он её не расспрашивал. Он даже думал, что отчество мама дала ему просто из головы, так, чтоб звучало как у Сергея Есенина – Сергей Александрович. Потому что мама очень любила этого поэта. Но как-то раз, уже подростком, он случайно слышал обрывок разговора матери с тётей Ольгой, из которого понял: мама, ещё девушкой, сильно полюбила женатого мужчину, знала, что семью он не бросит, и решилась иметь от него ребёнка. А чтобы этот мужчина даже не знал о том, до рождения сына уехала из своего города совсем в другое место, устроилась работать в школу небольшого райцентра…Узнав эту историю, Сергей поверил, что носит отчество своего настоящего отца.

Остальное он уже додумал, представил сам. То ли для того, чтобы оградить любимого человека от ненужных хлопот, то ли оттого, что родители не приняли её беременность, но мама не поддерживала отношений со своими родными. Вот Сергей и не знал дедушку и бабушку, никогда их не видел. А, может, они умерли рано… Помнил он только свою тётю, сестру матери Ольгу. Она изредка навещала их, он знал, что она одинока, не замужем. А когда ему было лет четырнадцать, она стала монахиней какого-то женского монастыря и тоже исчезла с горизонта. Мама – Татьяна Всеволодовна, – была женщиной красивой, молодо выглядевшей: стройная, голубоглазая, с густой копной светло-русых волос. Серёжа очень любил её, всегда любовался, а когда стал художником, написал по памяти и по фотографиям прекрасный портрет… Она нравилась мужчинам, за ней ухаживали, несколько раз звали замуж, но мама как-то сказала Серёже: «Я, когда ждала твоего рождения, дала слово посвятить свою жизнь тебе»… Свои слова Татьяна Всеволодовна всегда держала крепко.

Вот почему у Сергея не было ни родных, ни двоюродных братьев и сестёр, а к более дальним родственниками у него был как бы перекрыт путь жизненными обстоятельствами матери. Знакомство с Альбертом его искренне обрадовало. Он был уверен – Лугренье ещё появится. И точно, через день Альберт вновь пришёл в выставочный зал, сказал Сергею:

– У меня не всё в порядке со здоровьем, бывают такие внезапные приступы. Не обращайте внимание.

И пригласил Сергея посидеть в ближайшем ресторане, поговорить, познакомиться поближе. Альберт сам сделал внушительный заказ – стол заставили холодными и горячими закусками, но из выпивки каждый из них взял лишь по бокалу лёгкого вина. Оказалось, оба новоявленных родственника спиртным не злоупотребляют. Причём Альберт не злоупотреблял настолько, что всего лишь пригубил свой бокал. Возможно, здоровье не позволяло ему пить.

В эту встречу Сергей узнал много интересного о своих родовых корнях.

– Я, всё-таки, потомок рода по прямой линии, то есть, от старших сыновей. И потом, первый Лугренье, появившийся в России, всё-таки мой прадед – это не так уж далеко по времени.

– А мой? – спросил Сергей.

– Твой, Серёжа, прапрадед, – ответил Альберт. – А ты мне троюродный племянник.

Он и Сергей уже договорились называть друг друга по-родственному, на «ты», и теперь Альберт с нескрываемым удовольствием, даже с какой-то нежностью произносил «Серёжа». Сергею тоже оказалось совсем не трудно называть его просто «Алик» – так Альберт сам попросил. Хотя и был он старше Сергея на пятнадцать лет. Впрочем, они этой разницы особенно и не ощущали.

– Приехал первый Лугренье, маркиз Филипп де Лугренье, ко двору императора Александра Второго в составе дипломатической французской миссии, где-то в 1870-м году. Как раз шла франко-прусская война, Россия придерживалась нейтралитета, возможно французский император Наполеон Третий хотел склонить Александра на свою сторону. Но война завершилась быстро, через два месяца от её начала Наполеон был пленён под Седаном, во Франции начались политические беспорядки, восстания, которые завершились уже через полгода Парижской Коммуной… Ну и наш с тобой предок не стал возвращаться в бушующую и, можно сказать, коммунистическую Францию, поскольку был аристократом, а их там и арестовывали, и расстреливали. Даже потом, когда коммунаров самих расстреляли у кладбища Пер-Лашез, он продолжал жить в Санкт-Петербурге. Он был ещё молод, лет двадцать пять, двадцать семь… По дошедшим до меня преданиям – хорош собой, не глуп и лёгкого, весёлого нрава. Его привечал сам Император, пожаловал французскому, можно сказать, политическому эмигранту имение здесь, в этих местах, на плодородных землях.

Альберт рассказывал увлекательно, чуть иронизируя – Сергей просто заслушался. Тот заметил это.

– Интересно? Ну, слушай дальше. Александр Второй оставлял Филиппа Лугренье при дворе, но тот очень скоро уехал в своё новоиспечённое имение и стал жить здесь. Построил дом – небольшой по меркам того времени, но такой, как сам захотел. Какое-то время жил уединённо… Не то, чтобы избегал соседей-помещиков, нет, на приглашения откликался, ездил – он ведь был завидный жених. Но к себе особенно никого не звал, а те, кто всё-таки навестил его в его доме, а, может, – замке, – поговаривали о странных и неприятных ощущениях. Пошли даже слухи о том, что наш предок колдун.

– И что, были основания? – весело спросил Сергей.

– Были, – ответил Альберт, и Сергею показалось, что взгляд его быстро метнулся в сторону. Но тут же родственник заулыбался и пояснил с присущей ему иронией: – Его родовые корни – а, значит, и наши с тобой! – берут начало от двух старинных семей. Одни, я имею ввиду корни, – тянутся из Юга Франции, провинция Лангедок. А там в двенадцатом веке, в пору рыцарства, появилась мощная секта – катары или альбигойцы.

– Я что-то слышал, но так, по верхам…

– Они выступали с критикой Церкви: священники безнравственны и непомерно богаты, а жить надо просто, свято, в любви к ближнему…

– Новое – давно забытое старое! Сейчас тоже подобное можно слышать.

– Да, – согласился Альберт. – Только альбигойцев обвиняли ещё в колдовстве, магии, прямом сотрудничестве с Дьяволом. Надо сказать, не без основания. Одним из их постулатов было то, что равно существуют две высшие силы: Добро и Зло – Бог и Дьявол. И что наши ангельские души заключены именно Дьяволом в тёмные сосуды-тела для того, чтоб испытать ад на Земле.

– Интересно… Так что, род Филиппа Лугренье происходил от альбигойцев?

– Есть такое предание. Вторые его корни были из северо-западной провинции Франции, из Бретани. А это – кельты, друиды… Представляешь, какая гремучая смесь католического сектантства и язычества!

– Но он-то сам для своего времени был современным человеком? Я так понял, – Сергей смотрел на Альберта вопросительно. – Конец восемнадцатого века, всё-таки.

– А вот ходили слухи, что он не забыл верований предков… Впрочем, слухи эти держались не долго. Года в тридцать четыре Филипп женился по любви на дочери отставного полковника, дворянина и крупного помещика Родичева, перед венчанием перешёл из католичества в православие. Ну а дальше жил добропорядочно, пошли дети…

– Если знаешь, расскажи, мне интересно.

– Собственно, у Филиппа Лугренье было два сына: Илларион и Евграф. Илларион – это мой дед. Дальше очень просто: у него был всего один сын Александр – мой отец. У моего отца – тоже один сын, то есть я. Я никогда не был женат и детей у меня нет… Так получилось. Твою линию знаю не всю: Евграф – твой прадед, – имел сына Всеволода и дочь Наталью. У этой Натальи рождались сыновья, у них – тоже сыновья… А у Всеволода, наоборот – дочери.

– Да, – подхватил Сергей. – Это уже я лучше знаю. Татьяна, моя мама, и тётя Ольга. Она долго оставалась старой девой, а потом приняла постриг в женском монастыре. Поразительно, как хорошо ты знаешь историю рода!

– Да, я этим интересовался, – ответил Альберт просто. – Моя линия, похоже, на мне обрывается. И я очень рад, что нашёл тебя. Ведь давно потерял из виду твою маму Татьяну Всеволодовну и её сестру Ольгу. Теперь вот знаю. И о твоих девочках знаю.

Последнюю фразу он сказал как-то по-особенному… ласково, что ли? Голос дрогнул и, показалось Сергею, глаза заблестели от слёз. Это тронуло его, он сказал:

– Алик, чего мы тут сидим? Пошли к нам, познакомишься и с моей Машей, и с девчонками. Увидишь, как они обрадуются!

– Нет, – ответил Альберт сразу, словно ожидал этого приглашения и готовился. – Сейчас не могу. Конечно, мы познакомимся, но позже, другой раз. Есть обстоятельства…

Глава 4

Лёгкая рука любимой женщины легла на плечо, её губы коснулись виска, мягкие, ещё не причёсанные волосы защекотали щёки. Сергей улыбнулся, обнял Машу за талию, посадил на широкий подлокотник кресла. Она, укутанная простынёй наподобие римской тоги, ещё щурила сонные глаза, но лицо её светилось радостной утренней свежестью. Она обняла мужа за плечи, прижалась. И спросила, словно прочитала его мысли:

– А почему всё-таки Альберт так ни разу и не пришёл к нам?

Сергей ответа не знал. С момента их знакомства, тем тёплым и солнечным сентябрём, когда проходила выставка, и до весны – времени исчезновения Альберта, тот много раз приходил к Сергею в мастерскую. Причём, всегда заставал Сергея в одиночестве – ни коллег-художников, ни Маши с девочками. Как будто знал… Он совершенно не мешал: садился в кресло у окна, смотрел, как Сергей работает у натянутого на мольберт полотна, и был так незаметен, что Сергей через время просто забывал о нём. Иногда они вместе рассматривали альбомы старых мастеров и современных художников, пили чай, разговаривали. В Альберте было столько врождённого такта, умения быть рядом и, в то же время, совершенно не навязываться, у него был философский склад ума, при этом уйма лёгкой, необидной иронии, энциклопедические знания… Он очень нравился Сергею, его компания доставляла удовольствие. Вот только иногда он, как и в первый день знакомства, внезапно поднимался и стремительно уходил, прощаясь уже почти на бегу. Когда Сергей как-то спросил – в чём дело? – Альберт ответил:

– Не обращай внимания. Долго объяснять, да и не хочется.

Так же неопределённо он ответил и на вопрос о своих занятиях, профессии.

– Я крупный предприниматель.

– Олигарх, что ли? – пошутил Сергей.

Но Альберт, склонив голову к плечу, сказал почти серьёзно:

– Так бы, конечно, я не сказал, однако… У меня, Серёжа, хорошее экономическое образования, и когда страна разваливалась, я быстро сообразил что к чему, подсчитал, прикинул… В общем, сейчас у меня несколько пакетов хороших акций – газ, нефть, военное производство, ещё кое-что, – партнёрство в двух банках, один завод… Правда, последнее время пробуют меня кое-откуда выжить…

– Конкуренты?

– Криминал, гребущий всё под себя!

– Это опасно? – забеспокоился Сергей.

– Не забивай голову! – Альберт махнул рукой. – Но это одна из причин, по которой я не хочу бывать у тебя. Чтоб не подставлять твою семью. Твоих девочек… Я справлюсь.

Он и в самом деле каждый раз упорно отказывался прийти к Сергею в гости, к себе тоже не звал. Объяснений почти не давал, всё как-то неопределённо: «Нет времени», «Другой раз», «Уже поздно», «Не очень хорошо себя чувствую»… Но постоянно расспрашивал – о Маше и, главным образом, о дочерях. Сергей заводился с полуслова: вспоминал разные забавные истории, живо передавал характеры Даши и Аринки, их словечки, их фантазии, игры… Альберт слушал необыкновенно, словно окунался в этот мир. У него блестели глаза, на губах блуждала улыбка… Как-то раз он спросил:

– А как они меня называют?

– Говорят «дядя Алик» и всё ждут тебя в гости.

Альберт покачал головой, повторил растроганно:

– Надо же, «дядя Алик»!..

Потому Сергея особенно удивляло, что он так упорно избегает лично знакомства с девочками, которых – тут не было сомнений, – просто полюбил. Дважды Альберт расспрашивал об истории рождения сестричек. Сергей, не скрывая, рассказал, что они с Машей по всем медицинским показателям – бесплодны. Оба! Врачи, как сговорившись, повторяли: «Ваши дочери не должны были родиться!» Эта фраза почему-то особенно восхищала Альберта.

– Не должны были родиться! – повторял и он с восторгом.

Всё это время Сергей и Маша, разговаривая между собой об Альберте, ни разу не сказали друг другу: «Вот у нас появился богатый родственник. Может он поможет нам с квартирой? Ему, похоже, это ничего не стоит…» Нет, Сергей даже ни разу не подумал так. Маша женщина, мать… Может ей и приходила такая мысль в голову, но она никогда не говорила ничего подобного. Они прикидывали, что если Серёжина популярность как художника будет держаться стойко, то года через два – а, может, и раньше! – они смогут купить двухкомнатную квартиру в одном из микрорайонов. Это будет чудесно! У девочек окажется своя комната…

Иногда Альберт исчезал надолго, а, появившись, говорил: «Рабочая командировка», и смеялся: его самого забавляла эта советская терминология. В январе, после Нового года, он вдруг стал приходить часто, чуть ли не через день. В один такой приход, сев в кресло и раскрепощёно потянувшись, улыбнулся:

– Хорошо здесь у тебя, спокойно. Я полюбил запах красок…

И вдруг, после паузы, сказал:

– А я ведь нашёл дом первого Лугренье. Филиппа. Наше, так сказать, родовое гнездо.

– Да ну? – У Сергея даже дрогнула рука, оставив неправильный мазок. – Он что же, уцелел? Или сплошные развалины?

– Представь себе, очень неплохо сохранился. Потому что после революции там постоянно что-то было: то санаторий, то клуб, то детский дом… Последние годы там размещалась клиника для алкоголиков, но она закрылась.

– И что?

– Я, знаешь ли, выкупил его… Не так давно. И дал деньги на восстановление церкви, она там была ещё со времён прадеда Филиппа – Преображения Господня.

– Здорово! – воскликнул Сергей. – Это где же, за городом?

– Когда-то, как и все помещичьи усадьбы, дом стоял среди полей, просторов, холмов… да. Но теперь город так разросся, почти обошёл его.

– Так ты там живёшь?

– Нет, у меня есть квартира. А дом я привожу в порядок, ремонт, сам понимаешь, нужен был серьёзный, современный. Уже почти закончил.

– Хотел бы я на него посмотреть…

– Увидишь. Скоро.

Голос Альберт прозвучал хрипловато, и глаза он прикрыл, и ладони приложил к вискам. Сергей сел напротив, посмотрел озабоченно:

– Ты здоров? Выглядишь как-то не очень.

– Проблемы…

Он, как и раньше, отказался что-либо рассказывать, а потом вновь исчез. Некоторое время Сергей совершенно не беспокоился, думал: опять «рабочая» командировка. А тут ему предложил один столичный художественный салон устроить выставку, Сергей стал усиленно к ней готовиться и вспоминал об Альберте только потому, что дочери иногда спрашивали: «А дядя Алик, скоро он к нам придёт?»

– Он уехал по делам, приедет и придёт… наверное, – отвечал.

Однажды вдруг подумал: «Что-то долго нет Альберта…» Но подумал так – мельком. Некогда было.

В один из майских дней на квартиру Лугреньевых позвонил незнакомый человек, представился адвокатом, поверенным в делах Альберта Александровича, назвал адрес своей конторы и пригласил Сергея прийти. На вопрос «Зачем?» ответил: «Это не телефонный разговор». У Сергея заныло сердце. Маша тоже встревожилась:

– Что-то серьёзное… Нехорошее… Ох, Серёжа!

– Поверенный в делах, – покачал он головой. – Боюсь, с Альбертом беда. Он жаловался мне на конкурентов, готовых на всё.

– Он, наверное, умер, – тихонько вздохнула Маша.

– Но, может быть, он с кем-то судится и хочет моей помощи?

Так хотелось ему думать… Но оказалась права Маша.

В крупной адвокатской конторе, в кабинете на втором этаже его встретил пожилой человек со сдержанными манерами, спокойным проницательным взглядом сквозь очки с толстыми стёклами. Он сразу сказал:

– Ваш родственник скончался, вы, Сергей Александрович, являетесь его наследником. Единственным.

Часа полтора провели они в кабинете вдвоём: Аркадию Петровичу многое надо было рассказать, Сергею – осознать. Он только-только привык радоваться приятному другу и родственнику, и вот, внезапно – горе потери. А тут ещё свалившееся на него почти богатство: какой-то дом и два банковских вклада! Они были оформлены на имена Дарьи и Арины, содержали большие суммы, которыми нельзя было пользоваться до совершеннолетия девочек. Но родители маленьких владелиц вкладов – их опекуны, – могли ежемесячно снимать проценты. О, это были очень приличные деньги!

Впрочем, о завещании Сергей и адвокат поговорили позже. Сначала Сергей услышал от Аркадия Петровича печальные подробности смерти… нет, гибели Альберта. В апреле лёд на городских водоёмах начал подтаивать, но любители зимней рыбалки не торопились «сворачивать удочки». В один такой день группка ребят двенадцати-четырнадцати лет сидели у лунок на реке. Солнце сияло и они, сквозь ярко осветившийся лёд, как сквозь стекло, увидели тело человека. Потом почти по Пушкину: с криками «Тятя, тятя, в наши сети!..» они помчались к берегу. Приехала милиция, водолазы, лёд разбили, утопленника вытащили. В куртке нашли специальное портмоне для пластиковых карточек, каких оказалось больше десятка: банковские, идентификационные, клубные, дисконтные…И все – на имя Альберта Лугренье.

Опознать погибшего пригласили нескольких человек. В семейном плане он был совершенно одинок, потому в морг пришли два его партнёра по бизнесу и его адвокат – Аркадий Петрович.

– Это только официально называлось «опознание», – печально качал головой, рассказывая, адвокат. – Сами представляете, два месяца в воде…

Сергей вспомнил, что Альберт перестал приходить к нему где-то после января. Да, именно так и получается, два, а то и больше месяца…

– В общем, опознали по косвенным признакам: рост, возраст, цвет волос, одежда. И, конечно, эти пластиковые карточки. Потом, когда милиция вскрыла его квартиру, нашлись его документы. Это значит, он никуда не уехал…Вот и подтвердилось, что, увы, утонувший – это в самом деле господин Лугренье. А вскоре постановили считать инцидент самоубийством.

– Почему! – Сергей даже слегка стукнул кулаком по столу и сам этого не заметил. – Он боялся каких-то людей, конкурентов, связанных с криминалом! Я знаю, он сам мне говорил! Если надо, расскажу…

Аркадий Петрович проговорил мягко:

– Не горячитесь, Сергей Александрович. Я понимаю вас. Но следствие велось, да, вариант убийства тоже рассматривался. Но много фактов говорило о том, что Альберт Александрович готовился к своему печальному решению. Да… Я вам сейчас скажу, что именно. И первое – то, что лично меня убеждает… Четыре месяца назад Альберт Александрович рассказал мне о вашей встрече, знакомстве и дружбе. И здесь, в этом кабинете, в присутствии нашего давнего знакомого нотариуса, он оформил нужные документы на вас, как на владельца дома, и вклады вашим дочерям. Потом, уже наедине, сказал мне: «Об этих моих родственниках никто не должен знать. Даже когда я уйду в мир иной, не надо их впутывать. Только после всех процедур, формальностей и похорон… Пусть пройдёт месяц, всё успокоится и забудется, вот тогда вы и введёте Сергея во все имущественные права. Это моя воля и вы, мой душеприказчик, должны её выполнить». Альберт Александрович был человеком ироничным, мне показалось, он и тогда говорил шутя. Вот я и ответил: «Мы все под Богом ходим, но вы человек здоровый. Ваш наследник ещё и состарится, не зная, что он домовладелец». А господин Лугренье так насмешливо поднял бровь, как он умел это делать: «Но Бог иногда позволяет нам самим его волю исполнить».

После паузы адвокат сказал горько задумавшемуся Сергею:

– Как иначе можно понять эти слова? «Самому исполнить волю Бога»? Об этом я, конечно, ничего не говорил следствию – как и наказывал мне Альберт Александрович. Но у них были и другие резоны.

– Какие же?

– Судите сами. Незадолго до своего исчезновения он рассчитался с долгами в двух компаниях, где был ведущим акционерам: отдал свои пакеты акций. Квартиру свою – отменное жильё в центре города, – оформил на дочь своей школьной учительницы, уже покойной. Причём, с таким условием, что та вступает в свои права летом… Словно знал! Или планировал… В то же время он перевёл деньги с одного своего банковского счёта в фонд строительства городского питомника для бездомных собак. Полностью ликвидировал и другой счёт, вот только неизвестно, куда пошли эти деньги. Возможно, тоже рассчитался с долгами. Меня всё вместе взятое убеждает: это самоубийство. А вас убеждает? Не совсем? Тогда, возможно, что-то прояснит письмо…

Аркадий Петрович открыл пластиковую папку, достал длинный запечатанный конверт, протянул Сергею. У того сильно заколотилось сердце. Некоторое время он смотрел на надпись крупным, стремительным росчерком – «Сергею Лугреньеву», – потом оглянулся растерянно. Адвокат понял, протянул ему ножницы, и Сергей аккуратно срезал тонкую боковую полоску, достал сложенный вдвое лист…

«Дорогой Серёжа. Начну банально: коль ты читаешь это письмо, значит меня уже отпели и похоронили. Не огорчайся, раз я так решил – значит мне так лучше. Я рад, что узнал тебя и твою семью (жаль, так и не встретился с Марией и девочками). Я полюбил вас, и не только потому, что вы мои единственные родственники. Прими всё, что я тебе отдаю, живи и будь счастлив, а я буду радоваться за вас… там, в другом мире. Знаю, что ты православный верующий человек, значит есть надежда, что мы когда-нибудь ещё встретимся… Обнимаю вас всех, Альберт».

– Здесь нет даты… – проговорил Сергей растерянно.

– Он написал и запечатал его при мне, тогда же, когда оформлял документы на вас. Четыре месяца назад.

– Прочтите, – Сергей протянул листок Аркадию Петровичу. – Здесь ничего личного.

Адвокат посмотрел, поднял взгляд:

– Согласитесь, это подтверждает вывод следствия… Что ж, Сергей Александрович, возьмите эту папку, в ней все документы: на дом, на денежные вложения. А вот и ключи от дома.

Сергей взял внушительную связку, пожал плечами.

– Но ведь в наследство, как я слышал, вступаю лишь через полгода?

– Вы не наследник, – терпеливо пояснил адвокат. – Вы владелец этого дома, причём уже четыре месяца владелец. Так что въезжайте, живите. И будьте счастливы, как написал мой покойный клиент.

Глава 5

Даша сидела на заборе. Забор был каменный, не очень высокий, но широкий – на него легко вскарабкаться и удобно сидеть. Она смотрела вперёд, туда, где холм полого спускался сначала к зарослям кустарника, а потом к небольшому пруду, вокруг которого красиво стояли деревья под названием «плакучие ивы». Слева от пруда начиналась рощица, переходившая дальше в густеющий лес. Воздух, пронизанный солнцем, казался прозрачным, и хорошо были видны дома посёлка за прудом: улицы, заборы, огороды. С недавних пор он считался уже городским посёлком. Однако по привычке все называли его «деревней».

А сразу за забором, до кустарника, тянулся зелёный луг, расцвеченный жёлтыми, белыми, голубыми цветами, серебристой полынью и широколистым папоротником. И высились редкие деревья – яблони и груши. На них уже вызревали мелкие плоды, «дички», сказал папа. Когда-то давно здесь был большой помещичий сад, а эти деревца – жалкие его остатки. Наверное, об этом тоже рассказывал папа, но, может, Даша и сама об этом знала. Откуда? Она не могла объяснить – просто знала. Знала же ведь она название всех цветов на лугу, а разве кто-то говорил ей о них? Конечно, о ромашке, васильке или чистотеле она могла и в книжке прочитать, и от мамы услышать. Но вот это пушистое жёлтое облако, пахнущее так сладко, что кружилась голова – откуда она, Даша, могла знать, что цветок этот называется «золотарик»? А вот знала же! Или что жёлтые колокольчики называются «донник»? Или «мышиный горошек» – ползучий стебелёк с усиками на листочках и синими цветками, собранными в кисти?

Раньше с родителями девочки выезжали только в лесопарк за подснежниками, да раза три – с компанией друзей на пикник к реке. Тогда они с мамой собирали букеты цветов, но взрослые называли их просто «полевые цветы». Сейчас, сидя на заборе, глубоко дыша и глядя вокруг, Даша чувствовала, понимала – она сама была и этим лугом, и цветами, и листьями, и блестевшей внизу водой, и птицами… Как раз одна птичка опустилась рядом на забор и попрыгала в сторону девочки. Даша протянула руку, и та села прямо на ладонь. Это была зарянка – Даша узнала её по оливково-чёрным пёрышкам и желтовато-красной груди. А ведь раньше она видела только воробьёв, синичек да ворон. Когда недавно показала маме на маленькую зеленоватую птаху с оранжевой головкой и чёрными полосками по бокам и сказала: «Смотри, это королёк!», – мама поверила ей, но очень удивилась: «Откуда ты знаешь?» «Мне это дано», – ответила тогда девочка, а мама посмотрела на неё так нежно и странно, обняла и прижала к себе.

Хорошо, что уже каникулы. Не то, чтобы Даша не любила школу… Она отходила свой первый класс совершенно спокойно – не блистала успехами, но и не отставала от других. Когда Маша записывала дочку в школу, учителя качали головами: «Домашняя девочка, не садиковская… Трудно ей будет адаптироваться в коллектив!» Маша усмехалась про себя: она-то знала, что у Дашеньки все друзья – и детвора во дворе, и дети в тех кружках, куда она водит дочерей – гимнастика и музыка. Всему остальному – рисованию, английскому языку, сочинению стишков и сказок… – они с Сергеем сами учили девочек.

Так и вышло: Даша в классе дружила буквально со всеми. Было по началу несколько моментов… Две фирмово одетые девчушки стали смеяться над Дашей, заметив её заштопанные колготки. Даша осмотрела их с ног до головы, пожала плечиками:

– Нет, вы не царевны.

– Это ещё почему? – обиженно воскликнула одна. – Смотри, какие у меня серёжки золотые, с камушком!

– Дочери нашего царя Николая, царевны Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия сами штопали себе чулки и не стеснялись этого. Они наоборот стеснялись выглядеть богатыми. Это вульгарно.

Девочки растерялись: они не поняли слово «вульгарно», но почувствовали пренебрежение. Только обидеться не успели – Даша добавила:

– Я тоже сама себе штопаю колготки. Видите, как аккуратно, даже красиво.

У Даши был самодельный рюкзачок – Маша связала его из толстых разноцветных верёвок, как макраме. Во второй или третий день учёбы мальчишка-одноклассник, когда дети вышли после уроков во двор, со смехом пнул его ногой, закричал:

– Вот какой мяч! Давайте играть в футбол!

Но ещё до того, как подбежали другие ребята, Даша долгим взглядом посмотрела на него, сказала, словно глупому малышу:

– Ты ошибся. Это мой рюкзак. Помоги мне его надеть.

И повернулась спиной. Мальчишка, как загипнотизированный, притих и натянул лямки девочке на плечи. С того времени ни он, никто другой Дашу никогда не обижал.

… Девочка спрыгнула на траву и вприпрыжку побежала вниз по наклонному лугу. Созвездия небесно-голубых незабудок улыбались ей жёлтыми глазками, крохотные розовые полевые гвоздики стелились у ног, а звон колокольчиков сливался с жужжаньем пчёл… Сквозь кустарник хорошо протоптанная тропа вывела на бережок пруда. Здесь, где даже в такой жаркий день ощущалась влажность, росли красивые болотные ирисы, нежные лютики с блестящими лепестками и мелкие цветочки сурепки на длинных стеблях. Все эти цветы были жёлтыми, потому песок у самой воды казался их продолжением.

Дня через два, после того как семья поселилась в доме и когда девочки с родителями обследовали свой новый двор, они все вместе спустились к пруду. Папа сказал, что обязательно будет приходить сюда с этюдником – так здесь красиво. Маша тут же подхватила:

– Мы все будем приходить! Я могу сидеть здесь и писать. И девочки на глазах будут.

Даша тогда серьёзно сказала ей:

– Ты не бойся, это хороший пруд, ничего плохого с нами здесь не произойдёт. Разувайся, я покажу…

Сама сбросила сандалики, взяла маму за руку, потянула к воде.

– Вот как раз здесь самое лучшее место, песочек на дне ровный, и не глубоко.

Маша и в самом деле почувствовала мягкое и, в то же время, упругое песчаное дно, ровно и полого уводящее от берега. Вода была чистая и хорошо прогретая.

– Я буду здесь купаться, – заверила Даша, – на глубину не пойду, пока папа не научит меня хорошо плавать.

Маша знала, что на слово старшей дочери можно положиться. Но Аринка тут же стала прыгать, поднимая фонтаны брызг, бить ладонями по воде:

– А я умею плавать! Я вообще могу как рыба, в воде дышать! Дашка не умеет, а я могу.

– Тоже мне, русалка!

Сергей успел раздеться, вбежал в воду, подхватил малышку, подбросил и окунул, радостно визжащую. А Даша, совершенно не обидевшись, серьёзно кивнула:

– Да, она умеет.

В тот день они решили, что оборудуют здесь, на этом месте берега, пляж. Расчистят мусор, сколотят пару скамеечек и столик деревянные.

Вообще-то мама разрешала им с Аринкой самостоятельно гулять по двору – сколько угодно. Двор у них был большой и хороший. В одном месте росло много кустов роз, сейчас они все цвели и чудесно пахли. «Розарий» назвал это место папа и, когда увидел первый раз, воскликнул:

– Ну вот, Маша, твоя мечта сбылась! Экспериментируй!

Мама и правда очень любила розы. В их старой комнате у них все подоконники были заставлены горшками: герань, фиалки, гибискус, плющ-восковик, декабрист… Всё цвело круглый год. Но больше всего Маша возилась с карликовыми розочками, они у неё цвели с весны до осени, она даже пыталась их прививать, чтоб на одном кустике были бутоны разных расцветок. В новом доме тоже оказалось много цветов. Во всех комнатах, в широких коридорах, на балконе и веранде они стояли в керамических расписных вазонах, на красивых подставках: фикусы, монстеры, цветущие красные антуриумы и белые спатефиллумы… Но Маша сразу сказала, что свои цветочки из квартиры она обязательно перенесёт сюда…

Во дворе ещё были две беседки, скамейки, клумбы, газоны, по которым можно было бегать или лежать-загорать. А ещё – ровные асфальтированные дорожки с плавными поворотами. Увидев их, папа сразу сказал:

– Это здорово! Здесь можно славно гонять на велосипедах или роликовых коньках. Ну что, девчонки, купим то и другое?

Был здесь и добротно сколоченный деревянный сарай, когда они в него зашли, отперев висячий замок, сразу поняли – мастерская. На стеллажах, шедших по периметру стен, аккуратно разложены самые различные инструменты: молотки, ножовки, отвёртки, ножницы, кусачки, тиски… Стояло несколько небольших красивых станочков.

– О, – воскликнул Сергей, – это же токарный, а это для столярных работ! Надо же, даже фрезерный!

– Гончарный круг, – подхватила Маша. – Какая прелесть! И печь для обжига! Смотри, какая удобная, хоть и небольшая. Вот удача, Ариночка!

А Сергей со светлой печалью вспомнил, что рассказывал Альберту: Ариша очень любит лепить из пластилина различные фигурки, надо бы научить её работать с глиной…

Была в этом сарае и другая комната, где хранился садовый инвентарь, стояли пакеты с удобрениями…

Когда Даша пробегала по двору к стене забора, она слышала из сарая стук молотка. Это Ариша что-то там мастерила. Хорошо, что младшая сестра теперь не бегает за ней, как верёвочкой привязанная. Конечно, Даша хорошо понимала: раньше они все жили в одной комнате, куда было деваться малышке? Вот она и приставала постоянно то к маме, то к старшей сестре: «Поиграй со мной… Покажи кукольный театр…» А Даше хотелось читать или смотреть в окно. Но теперь у них всех так много места! Можно вместе что-то делать или играть, можно самому по себе – как хочешь. Вот и сейчас: мама разрешила Даше одной пройтись по лугу и даже спуститься на берег пруда. Дочка пообещала ей, что в воду не пойдёт – мама ей доверяет. А вдвоём с Аришей не разрешила бы, потому что та ещё маленькая и не всегда послушная. Вдруг возьмёт и сделает что-то такое…

Девочка сняла футболку и шорты, легла на песок немного позагорать. Вода была близко – вытянув руку, Даша шлёпала по ней ладошкой. Проносились стрекозы, дальше от берега течение несло и кружило листья, редкие лёгкие облачка висели неподвижно, не закрывая солнца. С другого берега доносились голоса, смех, но людей видно не было. Пляж, куда приходили поселковые жители, располагался дальше, за излучиной, с этой стороны не просматривался. Но вскоре Даша услышала детский говорок и смешки, подняла голову. В этом месте, перед поворотом, пруд сильно сужался, противоположный берег оказывался близко. И как раз на той стороне, прямо напротив неё, в воде плескались трое ребят – две девочки и мальчик: бегали по мелкоте, брызгали водой друг на друга и поглядывали туда, где загорала Даша. Вдруг они все разом поплыли в её сторону. Она села, ожидая гостей, а они вот уже – стали на дно, но не торопились выходить, смотрели на неё.

– Это ваш пляж? – спросила одна девочка.

– Нет. – Даша поняла: ребята имели в виду их семью. – Папа сделал здесь столик и скамейки, но не только для нас, для всех.

Тогда дети вышли на песок и сели рядом с Дашей.

– А у нас в посёлке все говорят, что вы богатые буржуи, и пляж захватили, и скоро пруд целый купите, никого пускать не станете.

– Глупости какие! – Даша даже брови нахмурила. – Буржуи ничего сами не делают, на них всякие слуги трудятся. А у меня и папа, и мама работают весь день. И во дворе мы всё сами убираем, сажаем и мастерим. Папа всё умеет и починить, и построить, а мама шьёт, вяжет, красивые макраме делает.

– У меня мама тоже вяжет, – воскликнула одна девочка. – У неё другая тётя шапочки и шарфики берёт и на базаре продаёт.

– Вот видишь! Разве буржуи так делают? Вы скажите своим родителям, а они другим людям пусть расскажут… И пляж, и пруд для всех.

Девочки Люда и Галинка оказались такие, как Даша – тоже перешли учиться во второй класс, а мальчик Коля был на год старше. Он пренебрежительно махнул рукой:

– Да это бабка Сазониха болтает. Она же колдунья, вот все и думают, что она знает. Только она со зла это.

– А почему ты говоришь «колдунья»? Какое она колдовство делает?

Ребята зажестикулировали, заговорили наперебой:

– У всех сады хорошо цветут, а она скажет: «Не будет яблок ни у кого», – и всё попадает, пропадёт!

– У тёти Поли козлёнок потерялся, а Сазониха ей сказала: «Его в овраге птицы клюют». И точно, дохлый он там лежал!

– Моей маме врачи на каком-то аппарате живот посмотрели и сказали, что будет братик. А бабка засмеялась, говорит «Девку носишь». Вот сестричка и родилась.

– И внук у неё немой и какой-то придурошный…

Даша слушала, склонив голову, о последнем спросила:

– Глухонемой мальчик? Не говорит и не слышит?

Коля и Люда засмеялись, а Галя сказала:

– Слышит он всё хорошо, только говорить не может, всё мычит и кулаками всем грозит. Злой.

– Подслушивает за всеми, – добавил Коля. – А потом бабке своей докладывает.

– Как же он это делает, – удивилась Даша, – ведь говорить не может?

– Не знаю. Но она про всё знает. Это он для неё шпионит.

– А как же этот мальчик в школе занимается? Или он ещё маленький?

– Он, наверное, такой как я, – сказал Коля. – Только в школу он ещё не ходил. Он к бабке приехал жить недавно, весной.

– А родителей у него нет, – тут же добавила Люда. – Моя мама рассказывала, что сын Сазонихи где-то сгинул на заработках, а его жена ещё раньше умерла, вот Юрку этого к бабке и привезли.

– Значит, он сирота, – задумчиво протянула Даша. – Может, потому и обозлился?

– Да ну его! Пошли купаться!

Девочки следом за Колей вскочили, потянули Дашу за руки. Она засмеялась, покачала головой.

– Нет, я ещё плавать не умею. А вы так здорово плаваете, идите.

– Так мы тебя научим, пошли!

Она вырвала свои ладошки:

– Я обещала маме, что в воду не зайду.

– Так она же не узнает, – стала уговаривать Галя. – Мы не скажем!

– Ну и что, что не знает? – Даша даже удивилась. – Я ведь обещала. Мама мне верит.

Ребята переглянулись озадачено.

– Ну ладно, – сказал мальчик. – Тогда пока. Мы ещё к тебе приплывём. А если родители твои здесь будут, можно?

– Можно. Вы увидите, что с ними интересно и весело. А папа вас нарисует.

Домой Даша возвращалась медленно. Во-первых, наверх так не побежишь вприпрыжку, как под горку. Во-вторых, кузнечики и стрекозы такие красивые и доверчивые: прыгают на ладонь, садятся на плечо… И в-третьих, почему-то всё время думалось о мальчике, который умел слышать, но не умел говорить. У него нет родителей… Представить она себе этого не могла, но понимала – так бывает. Вот у них с Ариной нет ни бабушки, ни дедушки, а как хотелось бы! Хорошо, что у этого мальчика есть бабушка…

В это время что-то ударило её по спине. И по ноге. Даша обернулась. Она только что прошла мимо дерева – одичавшей груши. И вот там, на нижней толстой ветке сидел мальчишка и снова целился в неё несозревшей и очень крепкой грушкой.

– Ну и что? – спросила Даша со спокойным удивлением. – Зачем ты это делаешь?

Коротко стриженый лопоухий разбойник бросил-таки в неё свой «снаряд», но рука наверное дрогнула – не попал. Даша стояла, молча глядя на него, и он, скорчив рожицу, погрозил кулаком.

– Ты Юра? – вдруг догадалась она. – Послушай, я хочу с тобой подружиться. Слезай, иди сюда.

Мальчик и правда ловко спрыгнул на землю, но тут же припустил бежать прочь. Оглянулся, ещё раз погрозил кулаком…

Глава 6

Маша вышла из ванной, где в большой чаше джакузи резвилась Аринка. В пять лет ребёнка уже можно одного оставить плескаться в воде. Тем более младшую дочку, которая обожала воду и, оказывается, умела плавать. Какая-то врождённая способность! Откуда? В бассейн девочек не водили – дорогое удовольствие, на море не ездили, на реке были три раза, там Ариша, ещё совсем маленькая, под маминым присмотром прыгала на мелководье. А вот же… Ну, положим, Даша хорошо рисовала, очень интересно, со сказочной фантазией. Это понятно: папа художник. А плавание? Когда они всей семьёй пришли второй раз к пруду, на «свой» пляж, уже экипированные для заплывов, малышка вошла в воду с Сергеем. Не успел он опомниться, как она поплыла – легко, ловко. Отец в несколько саженей догнал её, воскликнул:

– Ух ты! Молодец!

А она, счастливо смеясь, крикнула ему:

– Я и нырять могу! Смотри!

Нырнула, поплыла под водой. Он подхватил её – всё-таки испугался немного…

Так что плескания в джакузи Маша не боялась, хотя и подумала: «Минут через десять загляну…» Она пошла по коридору второго этажа пожелать спокойной ночи Даше, та ещё час назад ушла в свою комнату почитать перед сном. Читать старшая дочь научилась очень рано и теперь не изменила этой привязанности, так и не полюбив компьютер. В отличие от своей сестрёнки, которая с удовольствием смотрела на ноутбуке мультики, детские фильмы, играла в игры.

Даша сидела в уютном маленьком кресле, под настольной лампой-колокольчиком. Увидев маму, отложила книгу. Это была «Хижина дяди Тома» Бичер Стоу.

– Мама, – спросила девочка, – всё кончится плохо?

Маша растерялась. Она видела, что книга открыта на треть страниц.

– Ты дочитаешь и сама узнаешь…

Даша вздохнула:

– Мне печально и жалко всех. Я дочитаю, конечно, но я чувствую…

«Всё-таки они необыкновенные у меня девочки», – растроганно думала Маша, прикрывая дверь комнаты старшей дочери и направляясь к ванной комнате. Она чуть стукнула:

– Аринка, это я.

И зашла. Большая, квадратная, с закруглёнными краями чаша была полна воды – и всё. Девочки не было. Мгновенно задохнувшись, Маша шагнула вперёд: Ариша лежала на дне, вытянув руки и ноги, открытые глаза не мигали. Джакузи работала на среднем режиме, мелкие волны перекатывались, закручивались в весёлые водоворотики над маленькой неподвижной фигуркой.

– Нет… – закричала Маша, потому что то, что она почти сразу поняла, разум отказался принять.

И в тот же миг руки и ноги девочки плавно шевельнулись, она вынырнула лицом вверх, отвела налипшие на глаза волосы.

– Мамочка, ты что-то сказала? Я же там, под водой, не слышу.

Маша опустилась на скамеечку, рядом с джакузи, изо всех сил сдерживая рвущиеся рыдания. Страх и счастье, испытанные почти в одно мгновение, легли на сердце жгучей болью. Она и держала руку у сердца, сама того не замечая. «Господи! – думала она. – Ты сотворил чудо! Ведь я и в самом деле, пусть на секунды, но увидела свою дочь мёртвой, утонувшей. И вдруг она ожила…» А Аринка радостно тараторила:

– Я могу жить под водой, мама, правда! Я нырнула сразу, как ты ушла. Хотела сразу вынырнуть, но забыла. Задумалась, представила, что я русалочка, и забыла. А потом поняла, что дышу… или не дышу? Не помню, но было так здорово!

Слёзы всё-таки проступили на глазах. Маша обхватила свою мокрую «русалочку», прижала к себе.

– Фантазёрка ты! – Она уже смеялась, хотя смех и был ещё почти что всхлипом. – Меня же десять минут не было!

– Да я и больше могла бы там лежать, – заявила дочь. – Просто сквозь воду тебя увидела и вынырнула.

В спальню Маша отнесла дочку на руках. Набросила на малышку пушистое полотенце-халатик с капюшоном, прижала к себе… Пятилетняя Аринка была тяжеловата – худенькая, но крепкая, мускулистая, – однако Маша несла её по коридору, почти не ощущая веса. Словно боялась отпустить мысленно потерянную и реально обретённую дочь. Понимала: никакой трагедии не было, лишь в её воображении. А всё же прижимала к себе девочку с какой-то судорожной нежностью.

Аринка же продолжала возбуждённо болтать:

– Теперь я знаю первое, что умею. Я ещё много чего умею, мне гномик Эрлик сказал. Но я не знаю что.

– Конечно, дорогая, ты много чего будешь уметь, многому научишься. Гномик правильно сказал.

Маша улыбнулась и снова подумала: «Какие они у нас фантазёрки». Занесла дочку в комнату, положила на кровать, стала весело вытирать её.

– Нет, – возразила Аринка категорически. – Не научусь, а уже умею. Вот умею жить под водой. И что-то ещё, такое необыкновенное. Я ведь девочка Звезды.

– Ну конечно, – согласилась Маша, натягивая на неё уже пижаму. – Мы с папой давно знаем, что ты звёздная девочка.

И снова дочка помотала головой:

– Нет, не «звёздная». Я – девочка Звезды.

Маша не стала возражать, спросила:

– Какой-то одной звезды?

– Да! Я тебе её покажу! Вот только… – Девочка вдруг запнулась, задумалась, протянула: – Не знаю, сумеешь ли ты её увидеть? Даша может, а ты и папа… Не знаю…

– Ладно, маленькая! – Маша поцеловала её мокрые волосы. – Сейчас всё равно ещё звёзд нет. А потом когда-нибудь мы попробуем, вдруг и мы с папой увидим твою звезду. Спокойно ночи.

Ещё раз потихоньку заглянув к Даше – та всё ещё читала, – Маша спустилась вниз. Она легонько улыбалась, думая, как обо всём расскажет Сергею – и свои фантазии, и дочкины. Он вот-вот вернётся с собрания в Союзе художников…

А Аринка лежала у себя на кровати с открытыми глазами и думала с сожалением о том, что ни мама, ни папа не смогут увидеть её Звезду. Она не знала почему, но была уверена в этом. А ещё думала о собаке. Тоже нельзя рассказывать маме – она испугается. И напрасно. Большой Пёс такой хороший…

Увидела она этого зверя три дня назад, когда вышла из сарая-мастерской. Там она папиными инструментами сколачивала скамеечку. Вообще-то сначала Ариша хотела делать самолёт, чтоб самой летать и всех катать. Она, конечно, и так умеет летать, просто ещё не получается. Потому, наверное, решила делать самолёт. Но папа убедил её, что самолёт построить трудно, надо многое знать, долго учиться. И они вместе сбили половину табуретки, потом папа ушёл по делам, а она продолжала сама. И таки сделала!

Немножко косо получилось, но красиво. Довольная, Аринка вышла из сарая, а Пёс стоит совсем не далеко, у ограды, смотрит на неё. «Как он сюда попал? А-а-а, перепрыгнул!» – догадалась девочка, ведь ограда была хоть и массивной, но не слишком высокой. Шерсть у зверя отливала серебром, мерцала и переливалась, словно по ней пробегали волны. На груди, ногах, шее и пушистом хвосте она была почти как снег белой, на спине – дымчатой, а лоб и глаза – словно в чёрной полумаске. Высокий, с мощным вытянутым телом, крупной головой, стоячими ушами, он был очень похож на огромного волка. Он и показался Аринке очень большим, но совсем не страшным. Ни на одну минуту она не испугалась: Пёс смотрел на неё такими добрыми глазами.

– Ты ничей? – спросила она. – Хочешь, я попрошу маму и папу, и ты станешь жить у нас?

«Нет, – ответил он ей. – Не проси. Я не останусь».

Конечно, Пёс не заговорил по-человечески, словами, но девочка услышала, как он ответил, слово в слово. Совсем не удивилась, только огорчилась:

– Я тебе не нравлюсь?

«Очень нравишься».

Он подошёл и положил ей голову на плечо. Ему не пришлось для этого становиться на задние лапы, они оказались одного роста. Ариша погладила его голову, а он снова сказал:

«Не говори никому обо мне. А я стану к тебе приходить».

– Хорошо, – согласилась она радостно. – Это будет наш секрет?

«Да».

– А как тебя звать?

«Называй просто Пёс».

– Пё-ос, – протянула она нежно, гладя его. – Ты такой хороший…

Больше Пёс не появлялся, но девочка знала: он обязательно придёт, может быть и завтра.

Сладко и глубоко вздохнув, она сказала вслух:

– У Дашки есть её друг Эрлик, а у меня зато Пёс! Гномик, он сказочный. А у меня настоящий!

Повернулась на бок, добавила:

– Всё, я сплю.

Аринка не знала, что в эти дни и у её старшей сестры тоже появился «настоящий» друг.

Даше давно хотелось пойти в рощу у пруда, но родители не разрешали.

– Это же не далеко, – говорила она. – И я только на самую опушку.

– Нет, – папа обнимал её за плечи. – Ты умная девочка и уже большая. Но не настолько, чтоб одной ходить в лес.

– Это не лес! Лес дальше.

– Ты можешь не заметить, как он начнётся.

– Но я могу пойти с ребятами из деревни, они там все тропинки знают, сами говорили.

Отец и мать уже были знакомы с троицей пловцов, Колей, Людой и Галочкой, да ещё с Димкой и Шуркой, которые тоже приплывали на их пляж. Но папа всё равно не согласился. Даже наоборот:

– Вот как раз компанией вы точно углубитесь в лес, не удержитесь. Или просто не заметите, заиграетесь. Ты у меня такая мечтательница: залюбуешься на птичку или цветок, и потеряешься. Помнишь сказку о Маше и Медведе? Там Маша тоже с подружками в лес пошла…

Сергей засмеялся, поцеловал дочку в висок. Даша могла бы сказать ему, что никогда она не сможет заблудиться в лесу, что никакой зверь её не обидит – у неё есть очень сильные защитники, её волшебные друзья-братья… Но она промолчала, пошла гулять в поле – это родители разрешали. Однако роща так и манила, так и притягивала. Потому она, наклоняясь к цветкам, подставляя ладони бабочкам, непроизвольно шла именно в ту сторону. И в какой-то момент увидала, как из кустов, уже близких к роще, появилась фигура человека.

Даша остановилась. Незнакомец тоже. Он был не очень далеко, и девочка видела, что он одет в старые вещи, да и не по сезону: потёртая куртка, вязаная шапочка на голове, мятые брюки. И что он уже старик: сутулится, полуседая щетинистая борода… «Это, наверное, бродяга, бомж» – догадалась она. Не раз она видела бомжей в своём прежнем дворе, у мусорных баков. Здесь же, в новом доме, – впервые. Да и был этот человек чем-то не такой. Внешне похож, но не тянуло от него смесью опасения и злобности, угодничества и агрессии, печали и бравады, жалких слёз и тяжёлого смеха… Девочка, конечно, не назвала бы такими категориями то, что ощущала раньше при встрече с людьми, которых стали все называть «бомжами». Но эту, окружающую их атмосферу смешанных чувств и эмоций, она всегда очень сильно ощущала. Вышедший из рощи старик был не такой: он смотрел на неё издалека добрыми глазами. И она пошла вперёд, навстречу.

Конечно, папа и мама много раз повторяли ей: «Не подходи к незнакомым людям, не заговаривай с незнакомыми, не ходи, если куда-то зовут. Сейчас столько плохих людей появилось…» Но Даша не считала, что ослушивается. Этот человек был хорошим, она знала. Иначе её друзья уже б предупредили или даже просто удержали её. Колючая трава спуталась бы, чтоб она упала. Крапива больно стегнула бы по голым ногам. Птицы закричали бы, забили крыльями перед лицом. Мошка влетела бы в глаз… Да мало ли какой знак могли подать – она поняла бы. В прошлом году, тоже летом, был случай. Мама дала ей бидон, послала купить квасу в соседний двор. Даша купила и возвращалась. В одном месте надо было переходить проезжую дорогу. Ну и что! Она была уже большой девочкой, много раз переходила дороги сама, знала, как это делается. К тому же именно это шоссе считалось малоопасным: одностороннее движение, да и машины ездят не часто… Даша ступила ногой уже на дорогу, и вдруг бидон упал, зазвенел, квас вылился. И в ту же секунду из-за поворота вылетел бешенный автомобиль, промчался мимо, чиркнув по её бедру, как наждаком! И даже не затормозил, умчался. А дома мама прикладывала компресс к огромному синяку, качала головой: «Господи, Дашенька, как же так?» И долго удивлённо рассматривала бидон, у которого оторвалась ручка. Удивлённо, потому что и дужка на самом бидоне была цела, и кольцо на ручке не разогнуто.

– Не понимаю, каким образом эта ручка могла соскочить? Не понимаю!.. Кто-то оберегает тебя, доченька. Твой ангел-хранитель, наверное.

И она была права: Дашу оберегали. Ночью к ней пришёл уми Эрлик – он тогда приходил к ней только во сне, – и сказал:

– Ты будь внимательна и осторожна. Но и мы тебя не выпускаем из виду. В беду не дадим. Только умей понять наши предупреждения.

– Значит, это не ангел-хранитель, а вы? – спросила его во сне Даша.

Альв улыбнулся ласково, ответил немножко непонятно:

– Воля Его может любому дать силу ангела-хранителя…

Теперь, когда Даша шла к незнакомому старику у рощи, тревожных знаков не было. И когда она подошла, этот человек улыбнулся ей так радостно, что она сразу взяла его за руку.

– Меня зовут Даша. А вас как?

– Называй, детка, меня дедушкой.

– Дедушка… – протянула девочка. – У меня никогда не было дедушки.

– Это печально.

Он погладил её по головке, ладонь была тёплой, ласковой. И от него не пахло плохо, как от тех, кого она не раз видела в своём старом дворе. И всё-таки Даша спросила:

– Вы бомж?

– Да, – вздохнул дедушка. – Так получилось, детка.

– А где же вы живёте?

– А вот там, – показал он в сторону рощи. – Дальше, в лесу. У меня там шалаш, я построил. – И успокоил, заметив, что у девочки широко раскрылись глаза. – Там хорошо, тихо. И сейчас лето, ночи тёплые, я не мёрзну.

– Но ведь потом наступит зима!

Он тихонько засмеялся.

– До зимы ещё надо дожить, что сейчас об этом думать.

– Ой, – спохватилась Даша. – Вы, наверное, есть хотите?

У старика в руках была потёртая старая сумка, похоже пустая. Перехватив взгляд девочки, он сказал смущённо:

– Да… не так, чтобы очень…

– Я сейчас сбегаю домой и принесу вам… – воскликнула она с энтузиазмом, запнулась, вспоминая, что есть в холодильнике. – Сосисок принесу, и сыра, и хлеба. А пирожное хотите? – И уже сорвалась с места: – Только не уходите, я быстро!

– Ласточка, – окликнул её дедушка. – Я тебя подожду, только ты не говори обо мне родителям.

– Почему? – Даша резко остановилась, повернулась к нему. – Я хотела попросить папу и маму, чтоб вы пожили у нас. У нас во дворе домик есть, хороший. Папа сказал: «для садовника»…

– Не говори, – повторил он, качая головой. – Они испугаются и не пустят тебя ко мне. И правильно: они же меня не знают.

Даша задумалась, кивнула, соглашаясь.

– Да, мама и папа поругают меня. Но я же вас уже знаю, дедушка! Вы меня не обидите!

– Не обижу, малышка…

Вот так и у Даши появился тайный друг. Она никому не говорила о нём. Так же, как и Ариша о своём Псе.

Глава 7

Прошло два месяца, Лугреньевы совершенно освоились на новом месте, словно всегда здесь жили. Сергей купил автомобиль «Шевроле», благо гараж в их имении имелся. Когда ему или Маше нужно было «в город», они садились и ехали всей семьёй. Пока один из родителей занимался делами, другой гулял с девочками: в зоопарке, на аттракционах, в кафе или шли в гости к друзьям, а то и к бывшим соседям. И хотя езды от их дома в центр было всего минут двадцать, они все уже привыкли говорить «город», «имение», «деревня».

В деревне семью из «барского дома» тоже уже хорошо знали. На машине они туда не ездили – ходили пешком, огибая справа пруд. Покупали у хозяев домашний творог, сметану, яйца, молоко. Чаще всего туда отправлялся Сергей с одной из дочерей – которая была свободна от своих дел и изъявляла желание. Однажды, когда он ходил один, вернулся с козьим молоком и яйцами, со смехом стал рассказывать Маше:

– Представляешь, в деревне до сих пор помнят нашего прапрадеда Филиппа! Пока Петровна козу доила, а я ждал парного молочка, к ней забежала соседка. Посматривает на меня с интересом, а потом говорит: «А вы знаете, что дом, где вы живёте, колдун построил?»

«Что-то слышал, – говорю. – Расскажите, мне интересно».

«Так у нас тут все знают, когда-то этот дом построил колдун заморский, оборотнем был или даже самим чёртом»

«Местный фольклор, – прокомментировал я и разъяснил: – Легенда».

«Вы, Сергей Лександрович, можете не верить, – это уже Петровна вступила в разговор, – да только всегда с этим домом что-то было неблагополучно. Когда санаторий детский был, трое ребят пропали. Потом говорили, что они вроде сбежали и их нашли на далёкой станции, только у нас слухи шли: их волки-оборотни загрызли. А потом учреждение в доме разместили, да скоро закрыли за большую растрату, многих посадили».

«И последний-то перед вами жилец, – подхватила соседка, – убили его, говорят».

– Я, Машенька, не стал по поводу Альберта уточнять, спросил только: «Как это вы помните такие давние времена? Колдуна какого-то… А как его звали, помните?» Мне Петровна ответила: «Чего ж не помнить, Филиппом его звали. Наша деревня в те времена к нему приписана была. Сейчас-то много новых тут жильцов, но много и тех, кто от дедов-прадедов здесь. Вот и передаётся память. А одна тут у нас есть старуха, так говорят она потомок того колдуна, прижитый на стороне. И сама колдунья».

– Сазониха! – вдруг сказала Даша, которая недавно зашла в комнату и тоже слушала папу.

– Точно. – Сергей потрепал дочку по волосам. – Тоже слышала страшные истории? Про оборотней?

– Даша, а где Аринка? – быстро спросила Маша. – Ты видела её?

– Видела, она шла в мастерскую.

– Самолёт всё-таки хочет сделать, – засмеялся Сергей.

А Маша попросила дочку:

– Пойди, найди сестричку, глянь, чем она занимается.

Даша ушла, и Маша укоризненно упрекнула мужа:

– Что ты ребёнка оборотнями пугаешь!

– Она не боится, – уверенно махнул рукой Сергей. – Может, ты боишься?

Они разговаривали на кухне, куда Сергей занёс продукты. Теперь вышли прямо оттуда на большую веранду, по перилам которой вился клематис, покрытый белыми и синими цветами. Сели в плетёные кресла.

– Я тоже слышала в деревне разговоры об оборотнях. Вроде видели то ли волка громадного, то ли собаку, а потом этот зверь в человека превращается, или в лешего. Я понимаю, что это деревенские сказки, но Сережа!.. Я ведь писатель и знаю – во всём есть причинно-следственная связь.

– То есть, нет дыма без огня? Машенька! – Он засмеялся, обнял её. – Это и правда твоя писательская фантазия заработала. Так сочини что-нибудь! Нет, дорогая, во всей этой болтовне есть только одно интересное зёрнышко. Возможно, у нас имеется родственница – незаконнорожденный потомок Филиппа Лугренье. Та самая Сазониха…

Даша пробежала аллею из кустов туи, обогнула большую клумбу чернобривцев и анютиных глазок. От неё отходили две дорожки, обсаженные ирисами, которые уже отцветали. Одна вела к красивому кованому мостику, беседке и детской площадке. Вторая, через розарий, – к «домику садовника» и дальше, к сараю-мастерской. Даша свернула туда, шла, любуясь кремовыми и розовыми, белыми и алыми розами, вдыхая аромат… Она уже слыхала об оборотне. Во-первых, от своих новых друзей, с которыми она не только на пляже, но теперь и в деревне виделась. Девочки и мальчики уверяли, что видели огромную собаку с громадными лапищами и горящими глазами. Кто-то говорил «чёрная», кто-то – «серая, как волк, а может и правда волк».

– Ну прямо собака Баскервилей, – посмеялась Даша.

Коля и Люда её поняли, они видели фильм о Шерлоке Холмсе и докторе Ватсоне.

– Наша больше, – уверенно провозгласила Людочка. – Она же оборотень.

– А почему именно оборотень? Может, просто большая собака?

– Все так говорят, – пожала девочка плечами.

Но разговоры ровесников Дашу не пугали. А вот позавчера один взрослый парень её встревожил. Она с папой пошла в деревню, в магазин. Этот магазин примыкал к сельскому клубу, где по выходным дням гремели дискотеки – музыка долетала даже к их дому. А за клубом лежало большое футбольное поле. От ребят Даша знала, что в деревне есть своя футбольная команда, называется «Ужи», потому что деревня – Ужовка.

– Наши классно играют, – рассказывал Даше Коля. – В прошлом году чуть не стали чемпионами! Только одной команде, «Факелу» из Калиновки проиграли. Ничего, в этом году отыграются, скоро калиновские приедут к нам на матч. Мы их разделаем…

Даша узнала, что футболисты деревни играют матчи с командами других окрестных посёлков и даже некоторыми городскими… Поджидая из магазина папу, девочка вышла к футбольному полю и увидела парней в оранжево-чёрной форме, бегавших за мячом. Сначала она подумала, что идёт игра, но скоро поняла – это «Ужи» тренируются. «Наверное, готовятся играть с «Факелом» – догадалась она и, присев на толстое бревно, стала смотреть. Ей понравилось, как они играют: ловко водят мяч ногами, ловят его и коленками, и головой, бьют далеко и точно, прямо в ноги друг другу. А вот сильный удар, вратарь прыгает, но мяч мимо его рук летит в сетку. Ребята закричали, захлопали, а потом горячо заговорили. Даша поняла, что ругают не вратаря, а других ребят. «Наверное, защитников», – подумала она, потому что несколько раз по телевизору смотрела футбол вместе с папой.

Были ли все игроки деревенскими, она не знала: сейчас ведь лето, к бабушкам и дедушкам приезжали не только маленькие внуки. Но один мальчик играл особенно хорошо, просто красиво – как будто учился этому в спортивном клубе. Ну, не мальчик, конечно, парень лет шестнадцати. Скоро Даша поняла, что он и есть капитан этой команды, хотя среди игроков были ребята и постарше.

Вдруг мяч, сильно закрученный и стремительный, полетел в её сторону и ударил прямо о бревно, совсем рядом. Сильно ударил. Пока Даша приходила в себя, подбежал тот самый парнишка-капитан, поднял мяч, покачал головой:

– Повезло тебе, что мимо. Такой удар!

Глянул на неё, в глазах промелькнуло то ли удивление, то ли узнавание. Вместо того чтобы побежать в поле, как он явно собирался сделать вначале, он сильно бросил туда мяч и крикнул:

– Отдыхаем, парни!

И тут же уселся на бревно рядом с девочкой.

– Слушай, ты из того дома, что за прудом, да? У тебя отец художник?

– Да, – кивнула Даша. – Я с папой пришла сюда, он в магазине.

– Художники так хорошо зарабатывают, что могут покупать такие особняки?

В его голосе не было зависти или издёвки, просто любопытство. И смотрел парнишка весело, прямо ей в лицо. Но Даша всё равно не собиралась говорить о том, что дом – это подарок, о дяде Альберте. К тому же, незнакомому человеку. Хотя этот футболист ей очень нравился. Он не только играл хорошо, а был такой симпатичный, глаза весёлые. А ещё у него была густая шапка светлых волос, крупные кольца которых прилипли к вспотевшему лбу, и ямочки на щеках, и длинные тёмные ресницы, а глаза синие…

Он тоже разглядывал девочку, спросил:

– Как тебя зовут?

– Даша.

– А меня Олег. Тебе сколько лет?

– Восемь, – сказала она, и он засмеялся.

– Эх, жаль, маленькая. А то б я за тобой ну… приударил бы. Ты очень красивая.

Даша улыбнулась, и парень подумал, что девушка улыбнулась бы по-другому: кокетливо, игриво. А эта девочка – спокойно.

– Хотел бы я тебя увидеть лет через… – он прикинул, – семь.

– Увидишь, – она пожала плечами. – Я ведь и тогда буду здесь жить.

– А вам не страшно там, в том доме? Он ведь на отшибе стоит. А здесь у нас, говорят, оборотень появился. И бомжи какие-то стали шастать. Раньше и духу их тут не было, а теперь вроде видели. От них всё можно ожидать.

Даша почувствовала, что об оборотне Олег говорит не серьёзно, сам в него не верит, а вот о бомжах – с какой-то плохой злостью. Ей стало жалко дедушку: за что его можно так не любить? Она посмотрела прямо и пристально в глаза парню, который ей понравился. Сказала уверенно:

– Нет, мы не боимся. Нас никто не обидит.

Он смутился от этого взгляда. Хохотнул:

– Ну, ты даёшь…

Краем глаза заметил подходившего к дочери отца, вскочил и побежал в поле.

Даша видела дедушку почти каждый день.

– Я погуляю в поле, – говорила она родителям, и не обманывала их. В рощу девочка не заходила: дедушка обычно поджидал её у негустого терновника, растущего на подступах, но всё же в отдалении от рощи. Даша всегда прихватывала ему что-то поесть, они садились в траву, и он ел, запивая из баклажки водой.

– Здесь, в лесу, есть хороший овражек, а там – родник. Водичка чистая и вкусная, – рассказывал он девочке.

Наливал и ей в пластмассовый стаканчик. Ел дедушка мало, остатки еды прятал в свою замызганную сумку и просил:

– Ты не носи мне много, родители заметят и заругают. Хлебца, сыру чуток, и я сыт.

Они разговаривали обо всём на свете. О деревьях и цветах, об Африке и океанских глубинах, о школе и картинах, которые рисует папа. Дедушка слушал её, задавал вопросы, а иногда и сам что-то вспоминал и рассказывал. Он, оказывается, тоже был школьником и помнил смешные истории. Он когда-то бывал на далёких красивых Карибских островах и спел девочке весёлую песенку на испанском языке, даже пытался показать танец «сальса». Даша так весело смеялась. Она не стала говорить ему о мальчишках с футбольного поля, об их злости на бомжей. Но об оборотне сказала. Дедушка махнул рукой:

– Не бойся, я этого пса встречал. Он добрый, просто большой. Наверное, как и я – бродяга…

На один миг, когда Даша вышла из розария и повернула к мастерской, ей показалось, что рядом с маленькой сестрой стоит огромная светло-серая собака. Но тут же поняла, что ошиблась. Аринка была одна. «Это я только что думала о собаке, вот и показалось» – решила Даша.

Глава 8

Пёс умел мгновенно исчезать. Вот он стоит – и вот его нет. А потом так же появляется ниоткуда. Когда он впервые исчез, услышав, что Арину зовёт мама и идёт к ним, малышка совсем этому не удивилась и, тем более, не испугалась. Подумаешь, она и сама умеет так! Нет, она ещё ни разу не исчезала, но точно знала, что может.

С Псом было очень интересно. В те дни, когда он не появлялся, Аринка скучала. Она рисовала, играла на компьютере, бегала с Дашей по детской площадке, помогала маме поливать и подкапывать цветы. А мама замечала:

– Что-то ты очень задумчивая, малышка. Ну-ка раскалывайся, что фантазируешь?

И вдруг у неё в уме появлялся голос: «Я здесь». Она тот час бросала все дела, говорила быстро:

– Я пошла делать свой самолёт!

И бежала в конец двора, к мастерской. Бывало, Даша, мама или папа изъявляли желание ей помочь, и тогда девочка в самом деле сбивала заготовленные дощечки в какую-то конструкцию. Но только оставалась одна – тут же всё бросала и выбегала к оплетавшим стену ограды зарослям хмеля. Именно там и появлялся её друг Пёс.

Они вместе совершали таинственные походы по двору. До этого Арише казалось, что уж свой двор она хорошо знает. Но оказывалось, что заросшие травой холмы – это старые заброшенные погреба, в дальнем конце густой плющ скрывает не каменную кладку стены, а маленький фрагмент старой, кованой из железа ограды. В один из погребов она и Пёс даже залезали: он первый, девочка следом.

«Здесь совсем темно, – предупредил Пёс, – но я вижу в темноте».

– Я тоже вижу, – заявила Ариша.

И точно: она прекрасно разглядела выложенные красивым серым камнем стены пустого, ничем не заваленного, только присыпанного землёй помещения.

«Это гранит», – сказал ей Пёс.

Он оббежал весь подвал, осмотрел и обнюхал все углы, покачал большой головой:

«Хорошо сохранилось. Но ты сама сюда не ходи, вход может завалить, как в другом таком же подвале. И не показывай никому… пока…»

А ещё Пёс рассказывал девочке истории о собаках. Под деревом черешней у Аринки был привязан гамак, она ложилась в него, а её друг садился рядом, лапой раскачивал гамак и рассказывал… О собаках-сенбернарах, которые умеют спасать людей в горах: ищут вдвоём, находят, разгребают снег, засыпавший человека, потом одна собака, на которой привязан термос с горячим чаем, ложится рядом, согревая спасённого, а другая бежит сообщить о находке. И о собаках, которые выносили детей из огня. И о собаках-пограничниках, и о милицейских ищейках, умеющих ловить бандитов…

«Ты смелая девочка, – лизнул он Аринке опущенную вниз руку, – но ты должна знать: здесь, недалеко, бандиты тоже совершили преступление. Убили людей. Их не поймали, и мне кажется, они могут здесь ещё появиться. Будь осторожна с незнакомцами».

– Но ты же меня спасёшь!

Пёс чуть приподнял верхнюю губу, обнажив белые клыки: улыбнулся…

А через несколько дней мама рассказала папе и им, девочкам, историю о бандитах. Аринка еле сдержалась, чтоб не воскликнуть: «А я уже знаю!»

Услышала эту историю Маша на большой творческой тусовке – презентации журнала «Фиоритура». Её однокурсник и верный поклонник Миша Вакуленчук увлёкся издательским делом. Для начала он решил издавать журнал.

– Все эти глянцевые пустышки для плебса, – говорил он некоторое время назад своим друзьям, состраивая презрительную гримаску. – Пипл хавает, и пусть. У меня будет литературно-философский журнал. Да, элитный, для умных и думающих людей. А иные не поймут даже названия: вольная импровизация, украшение словесной мелодики!

И вот, издав первый номер, Миша устроил его презентацию. Договорился с владельцем частной картинной галереи – своим другом, – и там, среди работ других его друзей-художников, поставили накрытые приятной закуской и хорошим вином столы. Было шумно и весело, все здесь друг друга знали. В основном и были на тусовке авторы стихов, рассказов, статей, гравюр, репродукций, опубликованных в первом номере «Фиоритуры». И все, конечно, личные друзья Михаила. Два небольших рассказа Маши тоже вошли в журнал – Миша лично просил её об этом. Теперь она с удовольствием ходила от одной группы ребят к другой: её окликали, звали к себе, кое с кем, кого не видела давно, Маша обнималась и целовалась… В этот день Сергей безвылазно работал дома, он и девочки отпустили её на презентацию одну. И Маша лихо покатила на машине, чувствуя себя супервумен: она как раз на днях получила права на вождение, вот и набиралась опыта.

– Машуня! Сколько лет!

С пластиковой тарелкой, наполненный бутербродами, и с таким же стаканчиком с вином к ней подошёл Василий Рождественский, которого все называли Весёлым Роджером. То ли из-за некоторого созвучия имени и фамилии, то ли оттого, что он отлично проиллюстрировал несколько «пиратских» книг. Это был добрейший парень громадного роста и громового голоса. И теперь на весь зал он грохотал:

– Говорят, вы с Серёгой отхватили шикарный коттедж за городом? Вот что значит стать известным художником! Нет, он у тебя правда молодчага!

Маша чёкнулась с Васей своим стаканчиком, отхлебнула сладкого напитка – она ведь за рулём, – сказала весело:

– Не коттедж и не за городом. Хороший дом в Озерцах. А это, чтоб ты знал, хоть и окраина, но в черте города.

– Ты сказала, в Озерцах?

Стоящая недалеко, у другой группки, Лена Рябинина оглянулась и подошла к Маше и Василию:

– Ты сейчас там живёшь?

– Ну да, – кивнула Маша, – а что?

Она сразу почувствовала, что Лене есть что сказать. С Рябининой они учились вместе на филфаке, только Лена заканчивала отделение журналистики. И теперь уже была ведущим публицистом популярной городской газеты. А многие её материалы охотно печатали и столичные газеты, и некоторые сайты Интернета. Елена Рябинина бралась за проблемные и остросюжетные темы.

– Там у вас убийство произошло, я писала о нём. Ещё не раскрыто, и я продолжаю отслеживать ход расследования.

– В Озерцах? – переспросила Маша. – А где именно?

Озерцами назывался небольшой район, куда входили подступающие к кольцевой дороге новые многоэтажки и два посёлка уже по другую сторону кольцевой.

– На дороге, у лесополосы, – ответила Лена. – А за этим лесным отрезком посёлок Ужовка.

Маша удивилась: Ужовка – это как раз самая близкая от их дома деревня, за прудом. Но ни о каких убийствах ей слышать не приходилось.

– Это было не так давно, в феврале.

– А, мы тогда ещё там не жили, – сказала Маша. – А что это было?

– Да странное дело, – протянула Рябинина. – И жестокое. «Дело Батуйко», разве ты не слышала?

– Это у которого сыновья погибли? – Маша удивилась и расстроилась. – Читала, конечно, и в новостях слыхала. Но не знала, что произошло рядом с тем местом, где я сейчас живу. – Она задумалась, вспоминая, поставила на стол стаканчик. – Бандиты расстреляли машину, взрослый сын Батуйко погиб, а маленький был ещё раньше украден и убит… Вот всё, что я знаю.

Они с Леной уже оставили Весёлого Роджера и других ребят, ушли в угол, где стояли стулья. Лена сказала:

– Наш убитый горем отец, олигарх Вадим Батуйко, сделал всё, чтоб пресса не вдавалась в подробности дела. Хорошие деньги, видать, отстегнул, потому что там было где разгуляться. Видишь ли, один его сын – Игорь, двадцати двух лет, – похитил второго его сына, Игната, восьми лет. Сыновья, как не трудно догадаться, от разных жён. Похитил, чтобы убрать соперника по наследству, поскольку пошёл слух об онкозаболевании папаши Батуйко.

– Подожди, – Маша помотала головой. – Это серьёзно? Не выдумки твоих коллег-папарацци для сенсации?

– Увы, не выдумки. Об этом было известно с самого начала.

– Тогда это ужасно!.. А почему ты говоришь «странное дело»? И к чему злая ирония об «убитом горем отце»? Ведь и в самом деле – жуть!

– Молодец, Машка! – Лена даже приобняла её за плечи. – Сразу болевые точки нащупала.

Который раз, глядя на Лену, Маша подумала о том, как бывает обманчива внешность. Невысокая и плотненькая, с виду простоватая, круглолицая и веснущатая, Рябинина была хватким и въедливым журналистом, очень обстоятельным и неопровержимо доказательным.

– Так слушай… Когда я ехала с опергруппой на место убийства, не знала – кто и что. Но сразу узнала в одном убитом Игоря Батуйко. Я писала о нём, как о рок-музыканте, общалась с ним. Отличный был парнишка и, между прочим, любил своего младшего братишку. Так мне тогда тепло о нём рассказывал… Не верю я в такие крутые перерождения.

– Но если речь идёт о таких огромных деньгах, всё бывает, особенно с молодыми ребятами…

– Но не с такими парнями, поверь, – горячо возразила Лена. – А насчёт «убитого горем»… Я сама не люблю наших, как ты сказала, папарацци, которые ради сенсации мать и отца продадут. Но иногда они выкапывают полезные сведения. Узнали, что у Вадима Батуйко есть любовница.

– А как же без этого? – приподняла бровь Маша. – Небось, моделька?

– Точно! Наши миллионеры других не заводят, не престижно. Да, модель и киноактриса. Из наших, но подвизается на европейских подиумах и где-то там же и снимается. Думаю, во второсортных ролях, но это не имеет значение. Батуйко и его пассия связь тщательно скрывали, но сейчас, когда после трагедии прошло… – Лена в уме посчитала, – да, почти пять месяцев, стало известно и о ней, и о том, что она ждёт ребёнка. Причём – декретный срок. А это что значит?

– Что? – не поняла Маша. – Он потерял детей, но Господь в утешение посылает ему вновь ребёнка.

– Можно и так трактовать, – Лена пожала плечами. – Вот увидишь, наверняка он об этом будет говорить, со слезами на глазах…Но ты, Машенька, всегда была романтична, а вот я скептик. И прикинула: Вадим Батуйко только-только узнал, что он вновь будет отцом, как тут же и погибли его сыновья. Так сказать – конкуренты-наследники.

– Ну, Ленка, ты уже слишком!

Рябинина вздохнула, соглашаясь:

– Да, может быть и фантазирую по-чёрному. Но я отслеживаю расследование по этому делу. Есть там неясные моменты…

Вернувшись вечером, Маша привезла два авторских номера «Фиоритуры», рассказала об общих знакомых, передала приветы Сергею. И, конечно, не могла не поведать историю от Лены Рябининой. Сергей вспомнил: он тоже читал о сыновьях Батуйко. И тоже не знал, что трагедия произошла совсем рядом. При девочках Маша только слегка упомянула эту историю, но потом, когда дочерей уже уложили спать, она рассказала мужу подробнее. Сергей, как и она сама, не хотел думать о том, что отец как-то замешан в гибели сыновей.

– Ведь именно на это прямо намекала твоя подруга! Нет, она не скептик, скорее – циник.

Глава 9

В тот вечер, в феврале, бабка Сазониха возвращалась из города домой. Она прозевала последний автобус до Ужовки, потому села на маршрутное такси до соседнего села, до Выселок. На перекрёстке встала: машина поворачивала, ей же надо немного дальше. Дорога была хорошо знакома, идти по трассе, вкруговую, далеко, гораздо ближе – через лес. Так она и пошла. Ничего не боялась Олимпиада Петровна Сазонова.

Олимпиада… До войны её отец был спортсменом-легкоатлетом – бегал, прыгал, метал копьё. Мечтал попасть на летние Олимпийские игры в Берлине, в 1936 году. Но Советский Союз принял участие в бойкоте этих игр, команда в Берлин не поехала. Зато родившуюся через год дочь несостоявшийся олимпиец назвал в честь своей несбывшейся мечты.

Родители называли её Лапушкой, подруги и парни – Липой, а муж иронично-ласково – Лампейкой. Но всё это осталось в прошлом. Жили, ездили по стране, работали. Лет пятнадцать назад она и муж оставили единственному сыну городскую квартиру, перебрались в Ужовку. Отсюда, из этой деревни, тянулись корни Олимпиады Петровны со стороны матери – когда-то здесь жили её дедушка и бабушка. Сама-то она была городской девчонкой, но в детстве часто приезжала сюда, бегала и на пруд, и в лес с деревенскими приятелями… Уже и родителей Олимпиады Петровны давно не было в живых, а стариков – и подавно. Но дом, хоть и развалюха, но достался по наследству ей. Они с мужем подремонтировали его, стали жить. А через три года муж умер, осталась она одна.

Поначалу в Ужовке её все звали по имени-отчеству, тем более что нашлись даже и подружки детства. Но потом как-то так всё перевернулось… Впрочем, как и жизнь вся. То ли люди вокруг озлобились, то ли она стала недоброй, въедливой, резкой на язык. Прицепилось к ней прозвище Сазониха, а уж откуда слух пошёл, что она колдунья, сама Олимпиада Петровна не знала. Ну сказала как-то глупой девчонке в такой короткой юбке, что ягодицы проглядывали: «Ой, Светка, хорошо если один соблазнится, а как сразу много?» «Чем больше, тем лучше» – весело огрызнулась та пятнадцатилетняя дурёха. А дня через два сразу пятеро поиздевались над ней так, что долго в больнице девчонку выхаживали. И пошло: «накаркала!», «наворожила!», «колдунья!»…

А тут своя беда. У сына в городе была семья, рос мальчонка, её внучок. Но жена сына тяжело заболела, умерла. Он запил, привёл сожительницу, такую же пьяницу. На пару всё пропили, квартиру продали, перебрались в коммуналку той женщины. Сколько раз хотела Олимпиада Петровна забрать к себе внука, Юру, но нет, не отдавали. А потом сын спохватился, завербовался на какие-то работы, где обещали много денег. Уехал в Сибирь, а там в драке и погиб. Сожительница его тоже куда-то сгинула – сбежала или пропала, неизвестно. Юрочке было тогда уже семь лет, но в школу он не ходил, никто его туда не определял. И вновь бабке не отдали внука – на этот раз органы опеки. «Вам, бабушка, – сказали ей там, – уже шестьдесят восемь лет и вы одиноки. Не положено таким опекунам доверять ребёнка». Напрасно она уверяла, что здоровье имеет отличное, что нет у неё ни одной серьёзной болезни и даже обычных старческих артритов и ослабления памяти. «Нет, не положено». И мальчика отдали в детский дом-интернат, где он пошёл учиться в первый класс.

Это произошло почти год назад. Когда же в начале лета она захотела взять внука к себе, хотя бы на каникулы, ей опять сказали «нет». И объяснили: мальчика готовят к усыновлению в очень хорошую семью. И её, Сазоновой, согласие не нужно – официально у неё нет никаких прав на ребёнка.

Вот теперь, вечером, Олимпиада Петровна возвращалась из города в расстроенных чувствах. Она ездила в надежде хотя бы повидать Юру, и узнала: он уже уехал со своими новыми родителями. Директор интерната восторгалась: «Вы должны благодарить судьбу! Юра будет жить в Америке, его усыновила богатая семья мормонов!» И рассказала: мормоны, по их законам, обязаны иметь многодетные семьи. А у этой семьи только три своих ребёнка, и больше они родить не могут. А Юрочка оказался внешне очень похож на них и их детей – ну просто как родной! Они его сразу полюбили, и он к ним потянулся, когда уезжал, уже немного даже по-английски говорил! Всем теперь он будет обеспечен, и воспитание высокоморальное получит, и образование. Бабушка должна Бога благодарить…

Сазониха благодарить Бога не хотела. Всю дорогу в автобусе она сидела, сцепив зубы, чтоб не плакать прилюдно. А теперь, свернув на лесную тропу, не сдерживалась, глухо рыдала. И тут она услыхала выстрелы – два или три одиночных, потом автоматная очередь. Большую жизнь прожила Сазониха, много чего видеть и слышать приходилось, и как стреляют – тоже. Сразу узнала, замерла. Первая мысль была: «охотники». Да какая в это время охота! Час-то ещё не поздний, около девяти вечера, но ведь темно совсем… Снова длинная очередь, старуха аж присела. Если первые выстрелы донеслись со стороны дороги, то эти, последние, уже из лесу и совсем недалеко. А потом – жуткий крик: мужской, и не в один голос. Треск ломающихся под ногами сучьев, рёв мотора…

Сазониха, вжав голову в плечи, стояла не шевелясь, прислушиваясь. Было тихо. Сама себя ругая, она всё-таки пошла в сторону последних выстрелов. «А вдруг там раненные есть, кровью истекают…» И увидела – как раз луна из-за туч вышла, как специально. Мальчишка в дублёном полушубке, простоволосый, дрожащий, перепуганный стоит между деревьями в снегу. А рядом – огромный волк… Или собака… Показалось старухе, что шерсть у зверя припорошена сверкающим под луной инеем, морда чёрная, а глаза горят. И что сейчас, через секунду, он кинется на мальчика.

– Изыди, дьявол! – закричала она страшным голосом и положила крестное знамение. И собака в самом деле словно растворилась в воздухе. «Истинно дьявол…» – успела подумать Сазониха, но тут же бросилась к мальчику, потому что тот упал на снег, как подрубленный.

Она была крепкая старуха и какое-то время несла ребёнка. Но пришлось тяжело, потому, увидев, что он в сознании, поставила на ноги и, ласково что-то приговаривая, повела потихоньку за руку. В дом они пришли никем не замеченные: в будние дни зимой улицы посёлка рано безлюдели.

Два дня мальчик был в полубессознательном состоянии, и Олимпиада Петровна от него не отходила. Кормила, поила, тепло укрывала – он хоть и тревожно, но подолгу спал. Она уже поняла, что он немой: если что-то просил, то показывал руками и мычал. Вот за эти два дня Сазониха всё обдумала и решила.

В Ужовке, конечно, знали, что она хлопочет об опеке над внуком. Хоть и не откровенничала она ни с кем, но деревня есть деревня. Однако о том, что её внука готовят на усыновление и, тем более, о том, что он уже усыновлён, этого не знал никто…

Увидев, что мальчик открыл глаза, Олимпиада Петровна присела к нему на кровать, погладила по волосам.

– Юрочка, – почти прошептала она. Голос задрожал. – Ты мой внучек Юрочка. Родненький…

И мальчик вдруг заморгал, привстал и потянулся к ней. Обнял за шею, прильнул так трогательно и беззащитно, что Сазониха охнула, прижала к себе, не сдерживая слёз. И догадалась: «А он ведь слышит».

Две недели, до марта, она никому мальчика не показывала. Но в местном магазине, в отделе одежды, спросила две майки и несколько трусиков на мальчика восьми лет. Доверительно рассказала продавщице, что скоро привезёт сюда своего внука, будет с ней жить.

– Надо приодеть мальчонку, а то на нём всё приютское.

Купила ещё брюки, две рубашки, куртку, ботинки… И, понятно, когда первый раз пошла по улице, держа за руку Юру, деревня не удивилась. Все знали: Сазонихе отдали на воспитание внука.

Настоящую одежду Юры – Олимпиада Петровна теперь даже мысленно называла мальчика так, – она спрятала в подпол. Замшевый тулупчик, длинный яркий шарф, красивые, натуральной кожи сапожки – всё дорогое, богатое. Хотела оставить его нижнее бельё, свитерок, брюки из необычной материи, но нет, отказалась. Импортное, в глаза бросается. У её внука такого быть не может. Так же, как и золотой, в виде колечка, серёжки в левом ухе. Когда мальчик был ещё без сознания, она осторожно сняла эту вещицу, спрятала в шкаф. Думала, что он спросит, но он даже и не вспомнил ни разу. Вот и славно, не нужна она ему. Тоже, мода пошла – мальчишкам побрякушки цеплять! Противно это. Да и примета… Хорошо понимала мудрая Сазониха: стрельба и одинокий мальчик в лесу связаны между собой.

Газет Сазониха не покупала, телевизор давно сломался, она и не ремонтировала его – смотреть противно! В посёлке что-то говорили о стрельбе на дороге, она специально не прислушивалась. Зачем? И без того ясно: мальчика хотели убить, могут искать.

У Юры были как-то по-особенному подстрижены длинные светло-русые волосы. Сазониха их состригла под полубокс с короткой ученической чёлкой. Недаром когда-то парикмахером работала, даже машинка для стрижки осталась, своего мужа сама всегда стригла. Парнишка настолько преобразился, что она порадовалась: никто его не узнает, да ещё в такой простецкой одежде. Вот только примета – немой…

Но здесь у старухи тоже было своё соображение и надежда. Юрочка ведь слышит! Так, может, он не от рождения немой? А если в ту страшную ночь, от испуга и шока, он потерял дар речи? Так ведь бывает, она слышала и читала. Когда-нибудь он может заговорить. Тоже от испуга, не дай Бог… А уж в ту ночь ему было чего бояться. В него стреляли, в маленького мальчика – она убедила себя в этом. А дьявольское отродье, та жуткая собака! Оборотень! Как она не догадалась сразу, конечно оборотень! Тёмные силы – земные и потусторонние, – всегда вместе.

Но она убережёт ребёнка. Потому что это теперь совсем другой мальчик. Её внук. Она дала ему другое имя. Его никто не найдёт!

Глава 10

Аринке снился сон. Она заснула, как всегда, мгновенно, и там, во сне, не сразу поняла, что видит картинки и слышит голоса. Что ей снится «Сон»! Ведь такое случилось впервые в её жизни. До сих пор понятие «спать» для неё означало только лишь – заснуть и проснуться. Между тем и этим действием не было ничего, даже времени. Легла – встала: бодрая, весёлая. Когда родители или кто-то ещё говорили «ночь прошла неспокойно», «ночь тянулась долго» – она этого не понимала.

Но вот уже в этом доме с ней случилось однажды необычное, в первый день. Она проснулась среди ночи, потому что захотела увидеть Звезду. Как раз тогда, когда встретила Дашиного гномика. А вот теперь она увидела «сон».

Он был такой чудесный! Она видела поляну с необычными цветами, над ними летали птицы… или бабочки… или рыбки с крыльями – необыкновенные и очень красивые. Поляну обрамляли невысокие деревья, за ними – другая поляна… Всё это было в лиловых, жёлтых и оранжевых цветах. А на полянах, между цветов, перекатывались с мелодичным звоном прозрачные радужные шары – они напомнила девочке мыльные пузыри. В них, как в уютных гнёздах, лежали дети. Да, очень маленькие, но настоящие дети. Ариша засмеялась во сне, и вдруг один такой пузырь поднялся в воздух. По нему, как волны, побежали разные цвета, потом он стал жёлтым, засветился сначала слегка, всё ярче, сильнее, и уже сверкал так, что больно было смотреть. Вспыхнул, превратился в тонкий ослепительный луч, который мгновенно ушёл в небо. А шара с ребёнком уже не было. «Ой, что это?» – воскликнула девочка во сне. И вдруг услышала голос – красивый, нежный, но немного встревоженный: «Зачем она здесь?» Другой голос, тоже ласковый, сказал: «Значит, пришло время…» «Нет, – ответил первый уже строго. – Она ещё маленькая. Рано…»

«Я уже большая!» – хотела возразить Аринка. Но не успела. Проснулась.

Было утро, солнце заливало комнату, потому что девочка перед сном всегда поднимала шторы. Она вскочила и побежала на веранду, знала, что мама и папа часто сидят там по утрам.

– Мне снился сон! Мне снился сон! – прокричала счастливо, бросаясь к маме на руки. Мама едва успела поставить на столик чашечку с кофе, подхватила дочку. А папа весело сказал:

– Поздравляю! Наверное, ты уже стала взрослой.

– Да, я тоже им так сказала!

– А кто они были? – спросил папа, понимая, что дочка говорит о своём сне.

– Они… – Аринка застыла с открытым ртом.

Вот только что она помнила свой прекрасный сон, хотела рассказать. И вдруг забыла. В одно мгновение забыла!

У девочки был такой растерянный и обиженный вид, что Маша крепко прижала, поцеловала в волосы.

– Это так бывает у всех, – объяснила ласково. – Сны почему-то сразу забываются. Они такие воздушные, летучие. Только откроешь глаза, а они словно с ресниц слетают и растворяются. Главное, это то, что тебе, наконец-то, приснился сон. Значит, и ещё приснится.

Аринка повеселела, села на коврик у маминых ног, прижалась к коленям. Папа принёс из холодильника бутыль с молоком, налил дочке в чашку. Маша вспомнила что-то, чуть нахмурилась.

– Что? – тут же спросил Сергей, уловив её мимику.

– Да так, ерунда… Помнишь, я вчера домой из города вернулась автобусом? Можно было такси взять, но мне так захотелось пройти лугом. Вот я и подъехала до Ужовки. Когда шла мимо магазина, услышала, что там мёд привезли, продают. Женщины говорили – очень хороший, с местной пасеки.

– Да, мёд отличный, – кивнул Сергей.

А Аринка тут же потребовала:

– Хочу мёду.

Подхватилась, побежала и принесла банку, блюдце и ложку.

– Что дальше? – спросил Сергей, первым зачерпнув густого золотистого цветочного мёда.

– Там была очередь, не очень большая, я стала. Когда уже подходила к прилавку, вошла в магазин женщина, пожилая. Посмотрела на меня и стала впереди. Я бы промолчала, но она это сделала так демонстративно, и взгляд был недобрый. Я вежливо её спрашиваю: «Вы здесь стояли? Меня никто не предупредил». А она так, сквозь зубы, не поворачиваясь: «Идите в свои бутики, там нет очередей. А здесь не распоряжайтесь».

– Ага, это наверняка Сазониха. Возможно, между прочим, наша родственница, помнишь, я говорил? В деревне её не любят.

– Не любят, а никто из женщин за меня не заступился, – обижено сказала Маша. – Потом, правда, когда она ушла, подошли ко мне две, утешили. Да, они её так назвали, «Сазониха». Сказали: «Она всем грубит. Вы с ней не связывайтесь, а то наколдует чего».

– Точно, у неё такая мистическая репутация. Смотри, Машенька, заколдует тебя!

– Тебе всё смешно, – махнула рукой Маша. – Какая там колдунья. Просто Баба Яга!

– Баба Яга, Баба Яга, – захлопала в ладошки Аринка. – Я её не боюсь.

Она хотела добавить, что у неё есть защитник Пёс, но вовремя удержалась. А чтобы уж точно не проболтаться, быстро допила молоко и умчалась в ванную.

Когда Аринка убежала умываться, родители переглянулись, рассмеялись.

– А Дашенька проснулась? Я не видел её.

– Да, уже давно. И пошла в сад.

Сергей подлил из кофейника Маше в чашку, протянул:

– Она у нас ранняя птичка. А тебе не кажется, что наши девочки стали слишком самостоятельными?

– Кажется, дорогой, – Маша качнула головой. – Им, конечно, здесь простор и свобода, но я постоянно беспокоюсь – где они? А знаешь, – засмеялась. – Даша мне сказала: «Ты, мама, не тревожься, нас никто не обидит». Я спросила: «Откуда ты знаешь?»

– А она сказала, что их защищают её друзья-эльфы, – подхватил Сергей.

– Угадал. Почти. Это она сказала о себе, а Арину, оказывается, защищают звёзды.

– Фантазёрка!

Маша молча и как-то сосредоточенно прихлёбывала из чашки, потом сказала, словно сама удивляясь своим словам:

– Конечно… Но ведь, Серёжа, согласись, они у нас девочки необыкновенные.

Муж поставил плетёное кресло-качалку напротив, сел, взял её руки.

– Соглашаюсь. Я всегда помню, что они вообще не должны были родиться. Их появление – настоящее чудо. Ты это имела в виду?

– Да. А чудо не бывает просто так. Оно всегда для чего-нибудь. Может, Даша права: их оберегает провидение. Для чего-нибудь…

– Это чудо – для нас с тобой.

Сергей притянул к себе Машу. Прижимаясь лбом к его плечу, она прошептала еле слышно:

– Этого мало…

Глава 11

Даша со своим другом уми Эрликом шла по тропинке через луг. Он был похож на тот луг, который начинался за их домом. Но только на первый взгляд.

Изумрудный травяной ковёр мягко стелился под ногами, кусты, стоящие группками, усыпаны белыми и розовыми цветами, и весь луг покрыт цветами – красивыми, крупными, тоже белыми и розовыми. А воздух… Это, казалось, даже и не воздух привычный. Даша вспомнила слово «аромат», так вот это был сплошной аромат.

За лугом показалась деревня. Вот уже она совсем не походила на Ужовку. Даже издалека были видны весёлые домики с красными, жёлтыми, зелёными черепичными крышами, окошками-витражами, небольшими заборчиками вокруг засаженных клумбами дворов. Тропинка вывела на аккуратно мощёную дорогу, и Даша воскликнула восхищённо:

– Карета! Настоящая карета!

Да, им навстречу два бело-яблочных пони с кудрявыми рыжими гривами везли карету. Кучер, молодой парнишка, приподнял шляпу, приветствуя их, и вновь прикрыл свои забавно торчащие острые ушки. Карета замедлила ход, остановилась. Занавеска на окошке сдвинулась, выглянула красивая юная дама, тоже приветливо улыбнулась. Уми Эрлик с вежливым поклоном снял берет.

– Сегодня северо-западный ветер, – проговорила дама, и Даше показалось, что её голос лёгким дуновением коснулся её щеки.

– Благодарю вас, чудная, – ответил альв. – Это то, что нужно.

– Счастливого полёта.

И карета покатила дальше.

– Это госпожа Лея, из семейства эфирных потоков, фея среднего статуса, – пояснил альв.

– А что она сказала?

– То, что для нашего путешествия приготовлено воздушное средство.

Не успела Даша задать следующий вопрос, как на дороге показался велосипедист, явно эльв: не молодой, в очках, с волосами до плеч и шапочке-берете. Притормозил и сказал радостно:

– Приветствую, уважаемый уми! Вы, я вижу, с воспитанницей? Первый раз привели?

Даша и в самом деле первый раз пришла со своим другом альвом в страну Альвюйм. Несколько дней назад он предупредил её:

– Пора тебе, девочка, показаться своему народу. Если, конечно, ты сама хочешь.

– Очень хочу, давно!

А этой ночью он, не став её будить, появился в её сне и сообщил:

– Сегодня утром. Приходи в беседку у розария.

Проснувшись, Даша сказала маме:

– Какое сегодня красивое утро! Я пойду в сад, погуляю до завтрака.

Альв уже ждал в беседке, и девочка обеспокоено спросила:

– Мама и папа не станут искать меня? Тревожиться?

– Нет. Время у нас идёт по-разному. Там мы можем пробыть весь день, а здесь пройдут минуты. – Он взял её за руку. – Пойдём.

Она доверчиво вложила ладонь в его маленькую ручку, не удержалась, спросила:

– А как мы там окажемся?

– Очень просто. С любого места.

Даша даже не заметила, как они с уми Эрликом стали одного роста. Он шагнул, ведя её, к ближайшему дереву, ясеню, положил руку на ствол… Если бы кто-нибудь смотрел на них сейчас, застыл бы в изумлении: они исчезли. И появились на чудесном лугу с белыми и розовыми цветами…

Альв и девочка уже шли по улице, между домов. Под ногами был булыжник, но такой гладко отполированный, серебристый и блестящий, что Даше ужасно хотелось снять сандалии и пойти босиком. Дома были разные: с крылечками, верандами, колоннами, с плоскими и островерхими крышами, с флюгерами, флажками и даже привязанными воздушными шарами. Но все – не выше двух этажей. Людей встречалось немного, одеты все так, как в сказках, о Золушке, например. Из одного дома доносился громкий перестук, когда они подошли ближе, дверь отворилась и вышел человечек в длинном кожаном фартуке и с молотком в руке.

– Всё куёте, мастер Анцер? – приветливо обратился к нему уми Эрлик.

Человечек весело подмигнул:

– Есть хороший заказ, серебряные кубки для одного королевского дома.

И вновь скрылся за дверью.

– Он совсем не похож на вас, – изумилась Даша.

Человечек и в самом деле был чудной: если бы не добрые глаза и весёлая улыбка, показался бы уродцем. Острый выдвинутый подбородок, широкий зубастый рот, приплюснутый нос и закрывающие лоб жёсткие чёрные космы волос.

– Конечно, – спокойно ответил уми Эрлик. – Он ведь не альв. Он цверг… Подожди, девочка, я скоро тебе всё расскажу. Мы уже пришли.

Дома расступились, полукругом охватывая не очень высокий, но обширный холм. На холме, вверху, лежали… Даша не сразу поняла, подумала – сугробы снега. Но это были белые облачка. Когда, следом за уми Эрликом, она стала всходить на холм, одно облачко приподнялось, несколько раз подпрыгнуло, как от нетерпения.

– Садимся, – указал на него альв.

Даша радостно засмеялась и, раскинув руки, прыгнула в середину облака, как не раз прыгала в свою кровать. Тепло и ласково облако обняло её, само перевернуло и посадило. Девочка увидела, что часть этого чудесного облачка приняло форму кресла, и она уже сидит в этом кресле, и ей так удобно! Уми Эрлик в таком же кресле из облака сидел рядом. И тут же они стали подниматься в воздух.

Облако проносило их над полями, а работающие там фигурки приветливо махали руками; вдоль реки, где плыли лодки и рыбаки тащили сети; над другими посёлками. Уми Эрлик рассказывал:

– Раньше мы не назывались «потаённым народом» и жили в главном земном мире, вместе с людьми. Люди помогали нам своим разумом, силой физической и тем, что вы называете «интеллектом». Мы им – своим мастерством, учили проникать в круги природы. Многие ремёсла мы дали людям, от многих опасностей научили беречься: уводить в землю молнии, управлять водными потоками, определять по звёздам путь и время, понимать зверей, знать, когда проснётся вулкан… Увы, многое они уже забыли. Ум людей очень мощный и стремительный. И он, от обычного мастерства, повёл людей в сторону развития техники. Да, на этом пути они тоже многим овладели, не так, как мы, но по своему… Когда мир стал заполняться машинами, а летучий эфир разными волнами, нам стало плохо. Но ещё хуже – люди стали бояться нас, преследовать.

Уми Эрлик взглянул на серьёзное личико девочки, улыбнулся:

– Когда-нибудь, если захочешь, ты узнаешь обо всём этом подробно. Сейчас пока достаточно. Мы решили – пусть люди живут своей жизнью, а у нас будет своя. И ушли в сопредельный земной мир.

– Сопредельный? – спросила Даша. – Но он же здесь, на земле?

– Конечно. – Альв погладил её по голове. – Люди только недавно начали догадываться, что наша Земля существует не в одном времени и не в одном измерении. Впрочем, и не в одном пространстве, не в одном физическом состоянии… Но это для тебя сложно. Для них это пока только догадки, почти фантазии. Мы ушли в такой другой мир и живём здесь по своим законам. Видишь, у нас нет такой техники, как у людей, но она нам не нужна. Там, в главном мире, память о нас хранится – в сказках, легендах, мифах. Нас часто называют духами природы. Но мы не духи. Мы такие же живые существа, как и люди. Мы – сущность природы.

– И вы ведь тоже разные? Как люди на земле, там – негры, или китайцы, или русские…

Альв вновь улыбнулся.

– Ты заметила? Да, у нас тоже много разных народностей и кланов. У каждого – своё предназначение. Цвергам подвластны огонь и металлы. Но это – их высшее предназначение. Здесь же, в нашей обычной жизни, они любят заниматься кузнечным делом, литьём, паять-лудить… Хульдафолке управляют водами. А так просто – отличные рыбаки, ты их видела на реке. Сёстры Макошь, Доля и Недоля раньше тянули нить судеб человеческих, здесь у нас они просто отличные пряхи. Рожаницы, дававшие жизнь, ухаживают за цветами, деревьями, а Овсень выращивает коней. Нам, альвам, открыты души всех растений, сердца животных и птиц. Эльфы и феи управляют воздушными потоками. Но поскольку мы, альвы, с ними в близком родстве, они тоже понимают и цветы, и птиц, и волков, и оленей…

Облако летело ещё над одним посёлком. Даша увидела, что дома здесь сделаны из сверкающего на солнце камня – серого, розового, желтоватого. Альв объяснил:

– Это поселение гмуров. Они искусные каменщики и повелители земных недр. У нас, как ты заметила, нет больших городов, они нам не нужны. Во многих наших деревнях мы живём вместе с другими народностями. Но есть и отдельные посёлки, в которых живёт один клан, или объединяются по близкому родству. Например, цверги и гоблины, гмуры и тролли, венеды и орики, или русалки, друды и лесовики.

– Русалки, это же утонувшие девушки, – протянула Даша удивлённо.

– Нет, – засмеялся альв. – Это уже выдумки людей. Они много чего напридумывали о нас. Русалки, как и друды, – потомки антов, живших когда-то среди людей…

– Ой, – Даша даже вскочила со своего кресла-облака. – Замок! Наконец-то!

– Ты думала, здесь у нас много замков? Нет, малышка, только этот один. Замок нашего короля Велунда. И ты сейчас предстанешь перед ним.

Сверху Даша видела широкий подъёмный мост на тяжёлых цепях, по нему в открытые ворота въезжали кареты мимо стражников в красочных одеждах. Но их облако влетело прямо во двор, опустилось на поляне у фонтана. По каменной лестнице, покрытой мягким ковром, девочка вслед за альвом поднялась сначала на огромную веранду, оттуда, через двери, украшенные резными узорами, вошла в ярко освещённый зал. Здесь было много дам в длинных платьях, и кавалеров в плащах и шляпах с перьями. Играла тихая музыка: на повисшем прямо в воздухе балкончике взмахивали смычками, перебирали струны арф и дули в трубы музыканты. По стенам висело множество кованых светильников, а в них мерцали, шевелясь, словно живые, фонарики, постоянно меняющие цвет. Вверх, уходя в светлый, но непроницаемый туман, вела лестница, её перила тоже были в кованых узорах. Ещё Даша заметила кованые скамейки, и подставки для цветов, и рамы у картин…

– Здесь нет ничего удивительного, – сказал уми Эрлик. – Король Велунд искусный кузнец и сам очень любит ковать. Многое здесь сделано его руками… А, вот он идёт!

Музыка заиграла громче, дамы и кавалеры перестали разговаривать, все смотрели на лестницу. И вот из тумана вышла фигура высокого стройного мужчины. Он быстро сбежал вниз, пошёл по залу, останавливаясь, разговаривая то с одним, то с другим из своих подданных. Чем ближе он подходил, тем больше замирало сердце у Даши. Она была ещё девочка, но почему-то с восторгом думала: «Какой он красивый!» Серебристо-огненный камзол короля подчёркивал его широкие мощные плечи и узкую талию, волнистые волосы до плеч отливали тёмно-медным блеском, рыжая борода и усы приятно обрамляли загорелое лицо. Когда он улыбался какой-нибудь даме, девочка думала с чувством, название которого ещё не знала: «Ну почему же не мне!..» Когда он смеялся, разговаривая с мужчинами, она тоже непроизвольно смеялась. Мудрый альв поглядывал на неё с усмешкой: ему давно была известна та радость, которую один вид короля страны Альвюйм внушал буквально всем.

Но вот, наконец, Велунд подошёл, положил ладонь на голову девочки. Он был такой высокий, что она сильно запрокинула голову. Правда, только на одну минутку, потому что королю тут же пододвинули лёгкое переносное кресло. Он сел и притянул Дашу к себе.

– Какая ты чудесная, – сказал ласково. – Сразу видно, что фея. Неужели люди не догадываются?

Уми Эрлик склонил голову на бок, ответил тоже с улыбкой:

– Она и сама недавно узнала об этом.

– Что ж, ещё догадаются, – кивнул король. – Оберегай её хорошенько.

У него были карие, но не тёмные глаза, а словно золотистые. Они согрели сердце Даши, и она, не в силах удержаться, взяла короля за руку и прижалась щекой к его ладони. Велунд прикоснулся губами к её лбу, сказал:

– Мы с тобой ещё увидимся, и не раз. А сейчас тебе время отправляться на урок к фее Эльме.

И он пошёл по залу дальше. А уми Эрлик взял Дашу за руку и вывел в одну из боковых дверей. Они шли по длинному светлому коридору, мимо разных дверей и арок, свернули в одну, а там, с тихим звоном, их подхватил невидимый поток, понёс вверх, пока они не оказались в комнате, залитой розовым светом. Здесь были мальчики и девочки, такие возрастом, как она. Даша сосчитала: детей оказалось девять. Она – десятая. Все они сидели в кожаных креслах, поставленных полукругом, одно кресло пустовало.

– Садись, девочка Даша, – указала на него высокая женщина в сказочно красивом платье со шлейфом. – Не оглядывайся, твой наставник на время наших занятий ушёл. Мы ждали только тебя. И я начинаю свой рассказ…

Оказывается, у «потаённого народа» нет детей! Ну да, тут же подумала Даша, ни на улицах посёлков, ни на лугу они не встретили ребятишек. Обитатели этого мира рождались…

– Все вы знаете сказку о Дюймовочке? Помните, она родилась из цветка. А она была феей. Феи и эльфы обычно рождаются именно так. Другие наши братья – из камня, из огня, из воды, деревьев, лунного и солнечного сияния. Рождаемся мы молодыми, но уже сразу взрослыми. Живём очень долго, хотя постепенно стареем…

Фея Эльма не просто рассказывала. Палочка в её руках описывала светящимся лучом круг в воздухе, и в этом круге появлялись картинки. Всё было так интересно! Однако Даша успевала ещё и разглядывать других ребят: она поняла, что они тоже феи и эльфы. У мальчиков и девочек были волосы и глаза разного цвета – тёмные, светлые, один мальчик даже рыжий. Но у всех волосы были густыми, глаза огромными, а черты лица утончёнными, даже нежными.

– После того, как мы ушли от людей в сопредельный мир, мы несколько столетий жили счастливо. Пока однажды не поняли: мы можем вообще исчезнуть. В каждом клане нас рождается всё меньше и меньше.

– Это потому, что очень плохая экология, – серьёзно произнёс один мальчик.

Фея Эльма улыбнулась ласково:

– Нет, дорогой, это в основном мире людей природа страдает: реки, воздух, леса, земля… У нас здесь с этим всё прекрасно. Наши учёные – а в каждом клане существуют выдающиеся умы, – пришли к выводу. Знаете, какому? Мы не можем жить без людей. А люди не могут без нас. Наши проблемы совпадают с такими же проблемами у людей. Если исчезнет наш народ, человечество тоже исчезнет.

– Но почему? – спросил тот же мальчик. – Ведь были целые… – он немного запнулся, вспоминая, кивнул головой, – цивилизации. Были и исчезли. А люди живут.

– Смотрите.

Фея Эльма взмахнула палочкой, и перед ребятами поплыли, сменяя друг друга, красочные сцены: люди в необычных одеждах, воины, бои, кони, слоны, огромные постройки, извержения вулканов, землетрясения…

– Это только такой исторический термин: «исчезнувшие цивилизации». Народы этих цивилизаций не исчезали бесследно, они растворялись среди других народов, давали потомство, получали другие названия… Но ты, Питер, я предвижу, можешь стать большим учёным, у тебя философский пытливый ум.

– А разве вам не известно, кем мы станем? – спросила Даша, и все ребята тут же повернулись к ней, как до этого к Питеру.

– Нет, – серьёзно ответила учительница. – Кем вы станете в вашей земной жизни нам не ведомо. Но мы хорошо знаем, какое у вас предназначение. Об этом, как раз, я и хотела вам рассказать…

Уми Эрлик сказал:

– Мы можем вернуться в твой двор прямо сейчас, из любого места, даже отсюда, из дворца.

– Нет, – попросила Даша. – Давай снова полетим на облаке и пойдём через луг.

Альв понимал: девочка так много увидала и узнала необычного, что сразу, без душевной подготовки, оказаться в привычной ей обстановке, наверное трудно.

– Так и сделаем, – кивнул он. – Тем более, наше облако не занято, ждёт.

И вновь они пролетали над посёлками, полями, реками, вновь им махали руками и шляпами жители Альвюйма. Даша всё видела, но сидела притихшая и задумчивая. Ей нужно было привыкнуть… Ну да, альв и раньше говорил ей, что она фея. Она верила, потому что верила в сказки. Это тоже была сказка. Но оказалось – нет! Всё происходит в самом деле, и всё не так прекрасно и весело…

– Мы называем вас «детьми-эльфами», – так рассказывала прекрасная фея Эльма. – Вы родились, как обычные люди, в человеческих семьях. Вы и в самом деле дети людей: выглядите так же, растёте так же, думаете, взрослеете, любите… Но суть ваша и душа ваша – из нашего народа. Вас здесь десять человек, каждому уже исполнилось восемь лет. Вы первые наши посланцы миру людей. Подрастают другие, и так будет во всех поколениях. Вас немного, но у вас будут дети, у них – тоже… Вы сумеете повернуть разум людей и их устремления к тому прекрасному, что есть на земле и в самих людях, и от чего они сейчас так упорно убегают. Тогда и мы вернёмся в главный мир, станем жить рядом с людьми…

Даша взглянула на уми Эрлика. Фея Эльма сказала, что у каждого «ребёнка-эльфа» есть свой наставник-альв. Потому что именно альвы – самые лучшие учителя. «Он, наверное, знает всё на свете», – подумала, и вдруг вспомнила, о чём хотела спросить.

– А почему все ребята говорили по-русски? Джони, и Питер, и Марта, и Энио… Они ведь все из разных стран?

– Нет, Даша, никто из них русский язык не знает. И они, и ты сама разговаривали – да и сейчас ты говоришь, – на языке нашего народа, нашей страны. Он называется «ригтош».

Девочка очень удивилась.

– Нет, разве ж я говорю по-иностранному? Разве я знаю ваш язык ригтош?

– Только здесь, – кивнул альв, – только в нашей стране. Ты так хорошо его знаешь, что думаешь на нём. Вот тебе и кажется, что это твой родной язык.

Даша задумалась.

– Значит, когда я вернусь домой, я уже ваш язык знать не буду… А ты, уми Эрлик, много языков знаешь?

– Все земные.

– Ух ты! А я? – с радостной надеждой воскликнула Даша.

Альв весело погрозил ей пальцем:

– Только свой. Другие будешь учить… Но открою тебе секрет…

Он таинственно склонил голову, помолчал. И Даше показалось, что передумал, и что никакого секрета ей не скажет. Но альв продолжил:

– Но если наступит очень сложный, как говорится критический момент, и тебе понадобится действовать быстро, ты сможешь заговорить на любом языке… Впрочем, такого может никогда и не случиться. Ты, малышка, многое можешь, но только если в этом будет сильная необходимость.

Он взял её за руку:

– Оглянись. Сейчас мы уйдём отсюда.

Даша посмотрела на луг с белыми и розовыми цветами, на дорогу, уходящую к посёлку с разноцветными черепичными крышами.

– Я ещё вернусь сюда? Мне король сказал «увидимся»…

– Ты будешь здесь бывать, – кивнул уми Эрлик. – А сейчас мы окажемся в твоём дворе, как раз мама собирается идти тебя искать… Беги, успокой её.

Глава 12

– Даша, помнишь Степана Илларионовича? – спросил папа.

– Конечно, – сразу ответила она. – Это старенький художник. У него такие красивые картины о море, о воинах-богатырях, о святых.

Сергей засмеялся: дочка сразу вычленила главные темы творчества его старого наставника.

– Он заболел и лежит в больнице. Давайте поедем все вместе его навестим?

– Можно я возьму альбом, покажу ему свои рисунки? – спросила Даша.

– Отличная мысль.

– А я подарю ему свою лошадку, – предложила Аринка.

Она как раз на днях вылепила из глины фигурку, обожгла в печи, раскрасила специальными красками. Получилась очень симпатичная радужная лошадка.

– Вы у меня умницы, – похвалил Сергей. – Старик будет очень рад.

Три дня назад он был в Союзе художников и узнал о болезни Степана Илларионовича. Это был тот человек, который возглавлял городской Союз много лет, который первым оценил способности молодого Лугреньева, поддержал его, выделил жильё. Сергей с Машей, а потом и с дочками не раз бывали у него в мастерской. Старику было за восемьдесят, но он каждый день, в любую погоду шёл в свою мастерскую, взбирался на четвёртый этаж и подолгу работал. Сергей восхищался им, а тот пожимал плечами: «Фронтовая закалка». И добавлял: «Не могу не рисовать, это моя жизнь. Перестану – умру».

Ещё накануне Сергей купил в Ужовке домашнего творога, сметаны, масла, вишен. После завтрака они всей семьёй сели в машину и покатили в город. Выворачивая с грунтовой на трассу, Сергей говорил:

– У Степана Илларионовича два сына, внуки большие, да и льготы у него, как у ветерана войны и заслуженного художника. Но всё же я прихватил деньги: мало ли… Вдруг какое-нибудь особое дорогое лекарство нужно.

Впереди по обочине медленно передвигалась фигура женщины с сумкой, видимо тяжёлой. Сергей узнал:

– Смотри-ка, это, Машенька, твоя обидчица, Сазониха. Наверное, опоздала на автобус, идёт к перекрёстку, на маршрутку. Не пора ли наладить добрососедские отношения с нашей, возможно, родственницей? Подвезём её?

– Я не против.

Маша сидела с девочками на заднем сидении, рядом с Сергеем место пустовало. Чуть обогнав женщину и притормозив, Сергей наклонился к открытому окну, поздоровался весело:

– Олимпиада Петровна, доброе утро!

«Надо же, – подумала Маша, – он и имя её знает!» А муж продолжал:

– Вы в город? Нам по пути. Прошу, садитесь.

И распахнул дверцу.

Женщина остановилась от неожиданности, слегка наклонилась, заглянув в машину. Похоже, она не сразу поняла, кто это. Потом узнала, и на лице её появилось выражение растерянности. Сергей повторил ещё раз:

– Садитесь.

Она как будто даже сделала движение вперёд, но в это время Аринка звонко спросила:

– Мама, это та самая Баба Яга?

Сазониха отшатнулась и быстро пошла вперёд, отступив подальше от обочины и упрямо сжав губы. Она не проронила ни слова, не оборачивалась.

– Не сядет… – с сожалением протянул Сергей, обгоняя её.

– Зачем ты так назвала её? – сердито спросила Даша сестру, которая, как ни в чём не бывало, стояла коленями на сидении и смотрела в заднее окно на быстро исчезающий силуэт «Бабы Яги».

– Не ругай её, – повинилась красная от смущения Маша. – Это я так сказала недавно, а Ариночка только повторила. Я большая, мне надо было думать. А она маленькая…

– Неправильно так называть. – Теперь Даша с упрёком смотрела на маму. – Эта бабушка хорошая. У неё живёт её внук, он сирота и не умеет разговаривать. Немой мальчик, Юра, такой, как я. Она его любит и сама о нём заботится.

– Я не знала об этом, доченька… – Маше было стыдно, но сработал и инстинкт самозащиты. – Но она тоже меня обидела и обозвала, ни за что, ни про что!

– Ладно, девочки, – успокоил их всех Сергей. – Что случилось, то случилось. Будем исправлять ситуацию, обещаю.

«Вот, значит, как они меня называют! Баба Яга! Буржуи проклятые!..» Олимпиада Петровна шла устремлено вперёд, не замечая ничего. Даже обогнавшую её и скрывшуюся машину. Пелена обиды и злости застилала глаза. На несколько минут она даже перестала неотрывно думать о своём деле.

А направлялась она в город с целью, которая может оказаться недостижимой. Но ей так хотелось верить – всё получится. Она убедила себя в этом: ну что тут сложного, взять справку в паспортном столе жилого дома. Дома, в котором была когда-то её квартира, потом в этой квартире жил сын, родился внук и был там прописан…

Лето ведь уже перевалило через середину, не успеешь оглянуться – и сентябрь. Юру надо будет записывать в школу. Даже если бы она не хотела этого делать – а она хочет, обязательно хочет, чтоб мальчик учился! – школьное начальство само всполошится: как же так, один мальчик в посёлке не ходит на занятия. А как Юрочку запишешь, если у него никаких документов? Сначала она думала: скажу, что все документы задевала куда-то сожительница-пропойца, сама сгинула, где их искать… Но почти тут же Олимпиада Петровна представила: школа станет делать запрос в городское РОНО, там сообщат, что мальчик жил в детдоме, был усыновлён… Нет, этого нельзя делать! И тогда она разработала целый план. Она пойдёт в жилищно-коммунальную контору своего бывшего дома, расскажет там ту же историю о потере документов, попросит выписку из домовой книги, где будет сказано: её внук был там прописан столько-то лет. Для такой выписки будет достаточно предъявить свой паспорт. А если повезёт, то в паспортном столе ещё окажется та работница, которая и её, Сазонову, помнит.

Так Олимпиада Петровна убедила саму себя: всё должно получиться! В подарок паспортистке, которая, как она очень надеялась, выпишет ей справку, женщина приготовила деревенских продуктов: купила у соседки творог, масло, собрала в огороде молоденьких огурчиков. Эту справку она предъявит в школе – все-таки официальный документ, где будут указаны Юрочкины данные. Скажет, что документы мальчика скоро привезёт его мачеха – мол, та уехала на заработки, увезла. Юра станет ходить в школу, время пройдёт, глядишь, там и забудут, что документов настоящих нет…

Нет, о том, что всё может выйти не так, Сазониха даже думать не хотела. Обязательно получится, надо ехать! Но утром она замешкалась, Юрочка так сладко спал, будить было жалко. А потом надо было приготовить ему завтрак, наказать далеко не убегать, в драки-споры не вступать… Вот и опоздала на автобус. Да ничего, пошла к развилке на маршрутку из Выселок.

Когда автомобиль около неё остановился и её окликнули, она не сразу поняла кто это. Заглянула, узнала. У молодого мужчины такой был простой и доброжелательный голос, что она заколебалась. А с заднего сидения на неё смотрела девочка, возрастом ровесница Юры. От взгляда её тёмных огромных глаз женщине стало так тепло и славно, что она уже почти собралась сказать «Спасибо» и сесть в машину. Но тут другая девочка, маленькая, звонко закричала… Словно ударила её кулачком в грудь. И она отшатнулась, сжала зубы и пошла молча пешком.

Понятно, что маленькая насмешница не сама придумала обидное прозвище, повторила за старшими. Ну да, вспомнила Сазониха, на днях она резко одёрнула эту молодую женщину из машины – мать девочек. И правильно: богачи, буржуи, а туда же – в сельском магазине в очереди за мёдом стоит! Как будто им не могут привезти этого мёда прямо домой – хоть даже из другой страны. А тут из-за неё может какой-нибудь местной семье не хватить, не достаться. А та, небось, разобиделась, в свой дворец за прудом пришла и обзываться стала…

Несмотря на то, что, вспоминая, Олимпиада Петровна сама себя распаляла, пыталась вызвать былую злость, почему-то не получалось. И даже пробилось, стало давить на сердце другое чувство… Раскаяние, что ли? Вот чего она тогда, в магазине, прицепилась к женщине? Та стояла скромно, терпеливо, двое детей у неё, что же не принести медку… Всех в деревне против себя настроила, со всеми поссорилась, теперь вот и эти люди Бабой Ягой называют.

Сазониха сама себя одёрнула: что это она расчувствовалась, себя ругает… Но ответ знала. Всё время словно видела огромные глаза старшей девочки, до сих пор почти физически ощущала доброту её взгляда и – вот же странно! – глубинное понимание.

– Давайте помогу, бабуля! Тяжёлая сумка, небось?

Сазониха не заметила, как её нагнал мужчина и уже потянул ручки её сумки. Добавил со смехом:

– Не боись, не украду!

Молодой ещё, лет тридцати пяти, как сын её покойный. Крепкий, одет по-спортивному.

– Чего мне бояться, – пожала она плечами, отдавая сумку. – Денег там нет, а продукты…

– Да какой-нибудь бомж и на продукты позарится, – ответил попутчик. И, словно подтверждая, что в самом деле попутчик, спросил: – Вам на маршрутку? Ну и я туда же. Донесу.

Он приноровился к её небыстрому шагу, но идти медленно ему было скучно, а может просто словоохотливый человек оказался. Стал рассказывать:

– Я вот тут где-нибудь дом хочу купить, в деревне. Можно и старый, снесу и построю свой. В Выселках или в той, что у пруда… Как её?..

– Ужовка, – подсказала Сазониха.

– Вот-вот, – обрадовался попутчик. – Там даже лучше. Места красивые, и город рядом. Вы оттуда?

Она кивнула, и он тут же спросил:

– Продают там дома? Или может брошенные есть, где никто не живёт? Я бы у родственников купил.

– Есть и такие, – согласилась Сазониха. – Старики умерли, а дети живут далеко, в других городах, они им не нужны.

– Вот-вот, – опять поддакнул мужчина. – Сынок у меня… эта… лёгкими болеет. Врачи сказали: нужен деревенский воздух и питание.

Больной мальчик… Олимпиада Петровна глянула с приязнью на мужчину: хороший, видно, отец, заботливый. Готов ради ребёнка в деревню переехать…

– Много в Ужовке детворы? Будут приятели моему сыну?

– А сколько ему лет? – спросила она.

– Так… восемь уже.

«Восемь лет… Как Юрочке» – подумала Олимпиада Петровна, даже не отдавая себе отчёт, о каком мальчике мысль: о настоящем внуке или приёмном.

– Сейчас, летом, много наприезжало, – ответила. – Но и так есть. Не заскучает.

Она и попутчик уже подходили к развилке, но маршрутки видно не было. Ненадолго примолкнувший, он снова заговорил.

– Да, места у вас красивые, но не очень тихие… Я вот слышал, стреляли тут у вас недалеко, убили кого-то?

– А где сейчас не стреляют, – мрачно ответила Сазониха.

– Верно-верно, – опять зачастил мужчина и хохотнул. – А ещё вроде оборотни у вас тут водятся? Я в это не верю, но люди говорят…

Сердце у старухи забилось часто. Она никому не рассказывала о том, что видела в лесу, когда нашла Юрочку. Но и самой уже приходилось слышать о собаке-оборотне. Не мудрено, что человеку, разыскивающему в деревне жильё, тоже наболтали.

– Что ж, – проговорила она, – это уж кто как верит…

– А вы, бабуля, с кем живёте? Сами?

«Одна», – хотела ответить Сазониха, но спохватилась. Вдруг и правда станет жить этот попутчик в Ужовке, подумает: зачем старуха соврала? Ответила коротко:

– С внуком.

– На лето привезли?

«Вот настырный!» Уже и не рада была, что согласилась на помощь. Но всё же сказала:

– Нет, сирота он. Живёт со мной, своей родной бабушкой.

– Трудно вам, – посочувствовал он. – Мальчишки, они непослушные. Да и на пенсию парня тянуть…За него тоже что-то доплачивают?

– Да вот… буду оформлять, – почему-то растерялась Сазониха.

Но попутчик не обратил внимание, спросил:

– Сколько ему лет?

– Такой, как ваш.

– Да? – мужчина даже обрадовался. – Может, подружатся, если у вас поселюсь. Вас как зовут?

И, когда она ответила, сказал:

– Ну, мы пришли, Олимпиада Петровна. А вот и маршрутка.

Когда она втиснулась с другими пассажирами в машину и даже сумела сесть на заднем сидении, оглянулась, ища взглядом попутчика. Но его не было. «Не сумел сесть, – подумала сочувственно. – Уважительный мужчина, всех стариков, небось, пропустил, а сам не влез…» Оглянулась посмотреть в окно, но маршрутка уже вывернула за поворот, и остановки видно не было. Сердце ещё не отпустила недавняя обида, потому пришло сравнение: «Тоже, небось, не бедный человек, при деньгах, дом старый ему не нужен, снесёт и построит новый… А вот же, никаких оскорблений…» Но тут же мысли вернулись к тому главному, что тревожило больше всего: получится или нет с документами на Юрочку?

«Попутчик» не сел в маршрутку не потому, что не смог растолкать стариков и женщин. Нужно было бы – он раздумывать не стал. Но его, немного в стороне, у продуктового ларька, ждал автомобиль. Он сел рядом с водителем, и тот сразу же спросил со смешком:

– Ну и как тебе работёнка носильщика? Хоть с толком? Сказала чего старуха?

– Не знаю, – словно раздумывая, протянул тот, кого Сазониха мысленно определила как «уважительного мужчину». – Думаю, мы с ней ещё встретимся. В Ужовке живёт, внук с ней. Бабка может и не знать ничего, а пацаны, они, если есть пришлый мальчишка в деревне, со стороны, точно знают.

– Не пойму я, Славик, с чего Юрист решил, что сопляк жив и где-то в деревне прячется? Замёрз он тогда в лесу или волки сожрали! Говорили же ребята, что волка видели, мутанта какого-то. Кстати, куда они подевались, и Хряк, и Штырь?

– Сильно напугались того волка, вот их и отправили подлечить нервы… А насчёт мальчишки – Юристу виднее. Делай, что велят. Поехали!

Славик не стал говорить водителю, у которого кличка была «Скок», что Юрист получает распоряжения напрямую от хозяина. И что именно хозяин приказал искать мальчика по имени Игнат в двух деревнях – ближайших от места расстрела машины с беглецами. Боевики, догнавшие тогда машину, рассказывали: старший брат вытолкнул мальчишку из машины со стороны леса, крикнул: «Беги»… Этих боевиков хозяин приказал убрать. И правильно! Во-первых, упустили восьмилетнего пацана! Во-вторых, в усмерть перепуганные, лопотали что-то про жуткого оборотня, волка или собаку.

Хозяин давно уже был за границей, здесь оставался Юрист, его правая рука. Именно ему, Славику, Юрист доверил найти беглеца.

– Лес в тех местах мы уже прочесали, – объяснил обстоятельно. – Если что – нашли бы тело или кости, обглоданные зверьми… Что-нибудь да нашли бы. Но нет. И не объявлялся нигде мальчишка – ни у матери, ни у других родственников. Это совершенно точно, они бы не сумели от нас это скрыть. Хозяин приказал обшарить ближайшие деревни: есть вероятность, что его прячут там. Вопрос: «кто?» «зачем?» Но это мы выясним после. Главное – найти мальчика. Может, он ничего толком не знает, а, может, брат его во всё посвятил… Видишь ли, все уже смирились с мыслью, что Игнат мёртв – и мамаша его, и милиция. Не надо их разочаровывать…

Образованный человек, этот Юрист, как изъясняется! Славик отлично его понял. Впрочем, «Славик» – это не имя, тоже кличка, от фамилии. Но он так привык, что когда, бывало, кто-то зовёт его по имени, не сразу и соображает. Юрист дал ему цветное, хорошего качества фото мальчишки. Сказал:

– Смотри так, чтоб запомнить и узнать сразу, сходу. К сожалению, у мальчишки нет никаких особых примет. Да и лицо обычное, на мамашу похож…

– А как ты старуху найдёшь, – спросил, выруливая на трассу и обгоняя на приличной скорости переполненное маршрутное такси Скок. – Фамилию её узнал?

– Нет, – небрежно махнул рукой Славик. – И так найду. Имечко у неё ещё то – Олимпиада! Представляешь? Деревенская бабка и – Олимпиада… Вряд ли в Ужовке другая такая есть.

Глава 13

Утром вся семья вместе вышла на зарядку к фонтану на большой лужайке. Маше хотелось сделать это традицией, но девочки часто просыпались в разное время, убегали во двор по каким-то своим таинственным делам. Сергей, если засиживался в мастерской допоздна, любил понежиться в постели подольше, да и сама она часто по утрам находила какие-то неотложные дела. «Ну ничего, – думала она, – начнутся в сентябре занятия в школе, нужно будет Дашу возить к определённому времени, значит и вставать всем вместе. Вот тогда зарядка и войдёт в привычку…»

Но сегодня все дружно выбежали на ровно скошенный газон, включили на веранде громко задорную музыку и отмаршировали, отмахали руками и ногами и знакомые упражнения, и те, которые Аринка придумывала просто на ходу. А потом ещё и приняли водные процедуры в фонтане. Здорово!

После завтрака Сергей уехал – у него появился частный заказчик, которому он расписывал стены одной из комнат. Он рассказывал:

– Там особняк раза в три побольше нашего, представляешь? А семья из трёх человек. Есть спортивный зал, где не только тренажёры, но и шикарный тир устроен. Вот хозяину и захотелось расписать это помещение под африканское сафари, чтоб все его гости в восторг приходили. А что, мне эта работа показалась интересной. И платит заказчик не скупясь, без капризов.

Проводив мужа, Маша предложила девочкам:

– Давайте займёмся розами. Сегодня день хороший, тепло, но не жарко. А у розочек первые цветки отцвели, начинаются новые бутоны появляться. Самое время «подкормить» их.

На тележке они привезли в розарий четыре пакета с удобрениями, лопаты, совки, натянули на руки резиновые перчатки. Подкапывали, сыпали под кусты удобрения, попутно вырывали сорняки. Когда уже всё закончили, девочки хотели включить установленную здесь поливочную систему, но Маша сказала:

– Нет, поливать будем вечером. Папа вернётся, я с ним сама это сделаю, тут нужно ещё и из шланга каждый кустик хорошо полить. Если вы хотите освежиться, идите на альпийскую лужайку, включите опрыскиватели, поплещитесь.

Даша и Ариша побежали вперегонки и наткнулись на вошедшую во двор и растерянно оглядывающуюся молодую женщину.

– Ух ты, – воскликнула она. – Какие девчонки, просто чудо! Вы дочки Лугреньевых? А где родители?

– Папа уехал, а мама в саду, – ответила Даша. – Пойдёмте, я вас к ней отведу.

– И я отведу, и я! – воскликнула Аринка.

Они взяли гостью за руки и повели, весело болтая.

Маша как раз вывозила из розария тачку с инструментами, воскликнула:

– Ленка! Ты откуда взялась? Специально ко мне, в гости?

– Привет! – Лена Рябинина чмокнула подругу в щёку. – Наконец-то я увидела твоих дочерей. Девчонки – загляденье.

– Они тебе представились?

– Это Даша, это Ариша, – Лена погладила макушки девочек. – Потом ответила на вопрос: – Вообще-то я приехала в Ужовку. Но раз так – как же к тебе не заглянуть. Тем более наслышалась в деревне о вашем «замке».

Девочки убежали, и с альпийской лужайки слышались их смех и визги: они бегали под крутящимися струями поливочных вертушек. Маша с Леной вошли в дом, и пока гостья осматривалась на первом этаже, Маша быстро ополоснулась в душе и вышла к ней.

– Пойдём на веранду, – позвала. – Чайку попьём.

– А где Сергей?

– У него работа в городе… А зачем тебе в Ужовку нужно?

– Да так, знаешь ли… Ходила, слушала, смотрела… Интересные у вас тут места.

– А-а, – догадалась Маша, разливая в чашки чай и выставляя на стол печенье. – Это ты всё из-за того случая с убийством? Своё расследование ведешь?

– Не то, чтобы совсем своё. Я постоянно в контакте с розыскниками, а у них появилась одна версия… Вот я и приехала.

Они уже пили, и не только чай: Маша достала бутылочку лёгкого полусладкого вина, фрукты, сыр. Ей было приятно сидеть так с давней подругой, болтать. Она покачала головой:

– Да что там в нашей деревне может быть интересного? Я имею в виду – в криминальном плане?

– Не скажи, – протянула Рябинина. – Ваша Ужовка такая необычная. Чего только я не услыхала! Все бывшие колхозные поля скупают китайцы и скоро засеют рапсом, вместо подсолнечного масла будут продавать рапсовое… Есть в селе ведьма, летает на метле и бьёт окна в домах – ну прямо Маргарита!.. Вокруг бродит оборотень – то ли волк, то ли собака… Какой-то древний колдун ночью на кладбище общается с дьяволом… Как тебе?

Маша засмеялась.

– Кое-что я тебе растолкую.

И когда рассказала подруге о давнем предке Сергея и о бабке Сазонихе, которую называют «колдунья», спросила:

– Но ты ведь не за слухами сюда приехала? Что это за версия, если не секрет?

Маша уже знала о трагедии семьи Батуйко значительно больше, чем тогда, на тусовке. После разговора с Леной специально нашла и прочитала материалы об этом. Их и в самом деле было не много, даже в Интернете. Практически, всё то, что она уже слышала от Рябининой: у предпринимателя, очень богатого человека Вадима Батуйко, был похищен младший сын. Сразу стало известно, что похититель – его же старший сын от первой жены. Сам отец пытался всё уладить, договориться, но что-то не получалось, молодой Батуйко капризничал, выставлял непомерные требования. А потом перестал давать отцу слышать голос похищенного мальчика. И Вадим Семёнович с ужасом стал догадываться, что его сынишка может быть уже убит. А дня через три на трассе, в районе Озерцов, произошла перестрелка – скорее всего, сообщники-похитители что-то не поделили. Была расстреляна машина, в которой ехал Игорь Батуйко, погибли и Игорь, и ещё один бандит. Похищенного мальчика искали и не нашли. Прошло уже полгода, и отец вынужден признать, что его младшего сынишки нет в живых. Теперь уже сам Батуйко не скрывал, а пресса об этом писала, что он и актриса Лана Воронова ждут ребёнка. «Я неустанно молюсь Господу, делаю большие пожертвования церкви, – рассказывал журналистам миллионер. – Он так добр ко мне, посылает мне это дитя в утешение. Но я никогда не забуду своего бедного мальчика Игната. И я простил, хотя мне нелегко это далось, но простил старшего сына. Он тоже погиб, и теперь Бог ему судья». О своей болезни Батуйко говорит неопределённо: мол, были подозрения, но не подтвердились. И опять благодарит Бога. «Господь видит, что всё, что я делаю – честно и благородно. Мои капиталы получены большим трудом, умением просчитывать и прогнозировать обстоятельства. Они работают на благо людей, на моих предприятиях множество рабочих мест, люди получают зарплату, социальную помощь…» В общем, усмехалась, читая, Маша, – честный олигарх! Вот только как эти два понятия могут сочетаться?

– Имею моральное право тебе рассказать, – Лена произнесла это нарочито-торжественно. – Именно я натолкнула оперов на эту версию. Горжусь. Впрочем, по делу работает очень толковая группа, руководит майор Ляшенко… Антон. Не слыхала? Он много дел провёл вместе с полковником Кандауровым – начальником угрозыска. Между прочим – правнук знаменитого сыщика Петрусенко! Тоже не слыхала? Да, Машуня, далека ты от отечественного криминала!

– Кто правнук? – не поняла Маша. – Антон? – Она выделила интонацией названное Леной имя и вопросительно подняла бровь. – Вы с ним так запросто?

– Правнук – Викентий Владимирович Кандауров. А с Антоном Ляшенко мы друзья. Почему бы нет? Он немного старше меня и просто отличный мужик. И ты права – я была бы не против более тесных отношений, но майор женат. Его жена из этой же системы – следователь прокуратуры. Я её тоже знаю – нет, с ней не поконкурируешь: умная, красивая…. В общем, мы друзья.

Лена Рябинина была женщиной свободной. Благополучно расставшись с двумя гражданскими мужьями и не имея детей, она жила вольно, занималась любим делом в своё удовольствие. А версия у неё оказалась интересной. Оказывается, Рябинина разузнала о том, что у Игоря Батуйко была девушка – сестра одного из его коллег-музыкантов. Он с ней расстался давно, после этого поменял уже не одну девчонку. Потому на ту первую, бывшую, журналисты не обратили внимание. Но именной ей Игорь написал письмо в те дни, когда милиция разыскивала похищенного мальчика.

– Честно говоря, не я разыскала девушку, а она меня. И показала письмо Игоря… Я его отсканировала, оно со мной, на дискете.

– Покажи, – попросила Маша. – Меня почему-то это волнует.

– Пойдём к компьютеру.

Они прошли в Машин кабинет, и через несколько минут, склонившись к экрану, обе читали явно торопливые, но чёткие, написанные от руки строки:

«Танюша, не верь тому, что обо мне пишут и болтают! Пусть другие думают что хотят, а ты мне верь. Ты же знаешь, разве я обижу Гнатика! Бред! Я его спасаю и спасу. Меня хотели обмануть, как последнего лоха, но я сразу понял, что мы оба стали не нужны. Думаю, нас обоих собираются убить. Не могу этого объяснить. Всё придумал Челюсть. Обмануть его трудно, но я постараюсь. Если получится, напишу песенку, которую хотел, помнишь: «Ро-ро-ро, Цы-цы-цы». А если не выкарабкаюсь, найди автора слов и напиши сама. В добрую память обо мне. Ты самая лучшая девчонка на свете, я, дурак, это всегда знал».

– Он не подписался, – сказала Лена, увидав, что подруга закончила читать. – Но Таня его почерк хорошо знает, да и другие моменты только он мог вспомнить.

– Да, я вижу. Здесь есть что-то зашифрованное.

– Точно! Два намёка, которые понятны только ему и ей. Один из них – и мне. Знаешь, как называлась рок-группа Игоря Батуйко?

Маша кивнула:

– Читала, в одной статье упоминалось, «Благородные жулики». Видно, парень читал О.Генри.

– Да, он вообще парнишка начитанный… был. Я тогда сказала что-то вроде: если, мол, взяли такое название, то напишите песенку «Ро-ро-ро, Цы-цы-цы, Питерс Такер молодцы». Напомнила: есть такая в одном рассказе, как раз в стиле рок.

– Значит, запомнил он твои слова, – протянула Маша грустно. – И хотел сочинить…

– А я, Машка, уверена: Игорь эти строчки написал специально, чтобы Таня поняла: не в милицию он обратится, если сумеет увезти и спрятать брата, а ко мне, к журналисту… И ей намекнул: если с ним что случится – путь тоже идёт ко мне. Да, она знала о том нашем весёлом разговоре, Игорь ей рассказывал. И она нашла меня!

– Как интересно! Прослушай, что это за «Челюсть»? Вернее, кто?

– Это как раз второй шифр, который и я бы не поняла. Но девушка рассказала. Это они оба так называли отца Игоря.

– Что ж, понять можно. Хватка у него как у акулы, да и нрав видимо такой.

– Ты, подруга, логически мыслишь, молодым так скучно. У них другие фишки. Игорь в разговоре с девушкой как-то назвал отца «Три, два». И объяснил: первые буквы имени и фамилии В и Б, по алфавиту – третья и вторая буквы. Таня тогда засмеялась и сказала: «Тридцать два… Столько зубов во рту». «Ну просто челюсть!» – подхватил Игорь. Так и пошло у них: как только разговор заходил о Вадиме Батуйко, они называли его «Челюсть». Но никому не расшифровывали. Так что Игорь знал: Таня его поймёт, а больше никто.

– Значит, миллионер всё-таки замешан… – Маша помолчала. – А мы с Серёжей не поверили тебе. Да и как поверить, чтобы отец, своих сыновей!.. Но как со всем этим связана Ужовка?

– Может, и никак. – Лена состроила гримасу. – Может, это всё моя фантазия. Но машину с Игорем расстреляли на трассе рядом. А он, видишь, – указала на текст письма на экране, – пишет, что спасёт брата. У расследования появилась зацепка: он мог везти мальчика с собой в машине. Тогда вопрос: куда же делся Игнат Батуйко, мальчишка восьми лет?

– Так ты его искала в Ужовке? Вот это да!

– Смеёшься? Но ведь эта деревня самая близкая от места расстрела. А вдруг! Ведь мальчика до сих пор не нашли, ни живого, ни мёртвого. Хотя отец уже согласился с его смертью. Любящий папаша! Других пропавших без вести десятилетиями ждут, надеются…

Женщины вернулись на веранду, снова пригубили бокалы. Разрезая на дольки апельсин, Лена сказала с сожалением:

– Много чего я в вашей чудесной Ужовке наслышалась, вот только не о том. Напрямую спрашивать не могла, конечно, но вроде бы не слыхать там о странном или неожиданно появившемся мальчике. Все местные, при родителях, или приехавшие на каникулы к бабкам и дедам.

– А ты спроси напрямую у моих дочерей, – предложили Маша. – Они с ужовской детворой дружат. Пошли к ним, на улицу.

Они не сразу нашли девочек, ходили по красивым плиткам широких круговых аллей, между газонами, клумбами, перешли по мостику искусственный ров.

– Настоящая усадьба, – наконец не стала сдерживать восхищение Рябинина. – Неужели ты сама всё устроила?

– Нет, конечно, – рассмеялась Маша. – Нам всё досталось вот в таком чудесном и ухоженном виде. А я уже поддерживаю этот порядок.

– Всё сама?

– Самой было бы трудно. Сергей договорился с одной фирмой, которая занимается садоводством и ландшафтным дизайном, оттуда приезжают регулярно люди, подравнивают газоны, подстригают кусты, привозят удобрения, вносят его в землю… Но я и сама многое делаю, люблю это. Сегодня вот розами занималась с девочками, ты видела.

– Да, – протянула Лена, – мне бы такого родственника! Да ладно, Машка, я же не из зависти! Знаю, как вы с Сергеем и детьми долго мыкались в своей коммуналке. Справедливо, что пусть и редко, но хорошим людям тоже везёт.

Они наконец вышли к небольшой полянке с беседкой и увидели девочек. Те сидели на скамеечке около невысокого рабочего стола, что-то усердно делали.

– Работают с глиной, – кивнула Маша. – Лепят. У нас ведь есть печь для обжига, и Серёжа с девчонками серьёзно занимается лепкой. У них получается. Когда вернёмся в дом, я тебе покажу уже готовые поделки… Ну-ка, что у вас тут?

– Мы делаем подарки Лене, – ответила Аринка, и тут же обратилась к ней. – Смотри, я тебе вот такого чудика слепила.

Малышка ко всем взрослым обращалась на «ты», никто не возражал. Лена всплеснула руками:

– Ой, какая забавная вещица!

Аришина «чудик» был почти готов. Это была неведома зверушка: на одной высокой, но толстенькой ноге-туловище сидела большая голова с плоским клювом, выпученными глазками, торчащими ушами и гребнем, который переходил в длинную косу до земли, с бантиком на кончике. Зверушка прочно стояла, опираясь на ногу и на косу-хвост.

– Ты это сама придумала?

– Ну да, а кто же, – деловито ответила девочка, что-то поправляя в своём изделии.

– А у меня для вас статуэтка. Лошадка.

Даша подняла на ладони изящную фигурку сидящей, подогнув ноги, лошади: развивающиеся грива и хвост, задумчиво склонённая голова, мечтательные большие глаза… Лена просто не могла оторвать взгляд. Потом посмотрела на Машу, молча качая головой. Та, радостно улыбаясь, сказала:

– Девочки закончат лепить свои подарки, обожгут в печи, раскрасят красками и лаком, и когда ты приедешь к нам в гости следующий раз, вручат тебе.

– Приеду как можно скорее, – пообещала Рябинина. – А сейчас я хотела бы вас кое о чём спросить…

– Да, Даша, Ариночка, ваши друзья из деревни ничего такого не рассказывали?.. Как там, Лена?

– Девчонки, – Лена присела рядом с ними на скамейке. – Может вы слыхали о каком-нибудь мальчике необычном в Ужовке? Появился неизвестно откуда, или не такой, как все, или боится чего-то, или прячется от кого-то… В общем, отличается от других ребят?

Даша задумалась, потом подняла взгляд на Лену, качнула головой:

– Нет, такого я не знаю.

– Юрка! – решительно выпалила Ариша. – Юрка не такой!

Даша, конечно, тоже сразу подумала о немом мальчике Юре, но потом решила о нём не говорить. Что тут необычного – болезнь. Каждый может заболеть. Вон Коля ногу сломал, в гипсе прыгает с костылём. Тоже, что ли, необычный? Но сестра, конечно же, ляпнула. И тётя Лена сразу стала расспрашивать:

– Что за Юра? Что у него не так?

– Это внук одной старухи деревенской, по прозвищу Сазониха, – первой ответила Маша. – Кстати, той самой колдуньи, о которой тебе в деревне рассказывали.

– Вовсе она не колдунья! – нахмурилась Даша. – У Юры родители умерли, а она его взяла себе. Она его любит. – И объяснила, обращаясь к Лене: – Юра говорить не может, вот и всё. Обычный мальчик.

– Немой парнишка, – пояснила Маша. – Слышит, но не говорит.

– Вот как, – разочаровано протянула Рябинина. – Во всяком случае, немой мальчик меня не интересует.

Глава 14

Сергей рисовал на больших листах эскизы ко второй части своего панно «Сафари» – планировал назавтра показать их заказчику. На широком балконе второго этажа, разложив на плитках эти листы, он делал наброски и поглядывал на младшую дочь. Она тоже сидела на полу, на пуфике, перед ней на маленькой треноге стоял загрунтованный картон, и девочка масляными красками рисовала пейзаж с натуры – беседку и берёзку рядом. Маша с Дашенькой ушли на реку, день был такой же жаркий, как и весь этот месяц. Звали и Аринку. Но как ни любила малышка воду и плавание, всё же предпочла остаться с отцом.

– У меня сегодня настроение художническое, – заявила она. – Я чувствую, что нарисую очень хорошо.

Вот они теперь и художничали вдвоём. Аринка сама смешивала краски на палитре, наносила мазки, но ей всё казалось, что картинка получается хорошей, но не интересной. И вдруг она поняла: надо нарисовать ещё собаку. Своего друга Пса. Как будто он выходит из-за беседки. Да, она его нарисует таким большим и серебристым, и глаза будут гореть как на самом деле. А взрослые скажут: «Ну у тебя и воображение! Таких собак не бывает». А она ответит: «Нет, он точно такой, а ещё разговаривать умеет». Конечно, ей никто не поверит, станут говорить: «Вот фантазёрка!» Раньше только о Даше так все говорили: «У неё богатая фантазия». А ведь сестра ничего не выдумывала, правду рассказывала. А теперь и она правду станет рассказывать, в которую никто не поверит. Вот здорово: можно говорить всё как есть, а люди будут думать – сказки…

Аринке стало весело, она тихонько захихикала.

– Ты чего там веселишься? – спросил папа.

– Сказки придумываю, – ответила она.

– Да? Значит, у нас и вторая сказочница растёт!

Аринка только хотела ответить: «А Дашка вовсе и не сочиняет», как услышала «голос» своего друга: «Я здесь. Жду тебя». Она страшно обрадовалась, потому что три дня не видела Пса.

– Ой, – вскрикнула, вскакивая. – Я устала. Пойду побегаю в саду.

– Сам удивляюсь твоему долгому творческому терпению, – пошутил папа. – Беги.

Она бросила кисти на палитру, на ходу пообещав:

– Я когда вернусь, вытру их.

– Ладно уж, вытру сам, – крикнул ей вслед Сергей.

Он видел, как дочка вприпрыжку бежит к беседке, огибает её. Дальше ему уже не было видно, но он знал, что там – спортивная площадка, велосипеды и роликовые коньки. «Сейчас пойдёт наворачивать круги по дорожкам – догадался. – Сколько же в ней энергии!»

Пёс лежал в густых кустах можжевельника так, что его и видно не было. Но Аринка знала, где он, сразу направилась туда.

– Привет, – сказала она. – Ой, что это у тебя?

Пёс облизывал окровавленную лапу, сказал сердито:

«Наступил на осколок стекла. Зачем только взрослые люди бьют в лесу бутылки! Ну выпил, бросил. Нет, обязательно расколотить надо!»

– Пьяные, наверно, – рассудительно сказала девочка. – Давай, я посмотрю.

Подушечка передней лапы была разрезана, из неё торчал острый край стекла. Пасть у Пса тоже была в крови: наверное он пытался вытащить осколок зубами. Ариша достала платочек, вытерла Псу морду, потом взяла лапу. Она увидела не только стекло снаружи, но и то, как оно вонзилось вовнутрь, в глубину тела.

– Я сейчас вытащу, – сказала она. – Только ты сиди смирно. Если дёрнешь лапой, можешь сломать этот кусок. Потому что он там, в середине, изогнутый.

«Откуда ты знаешь?»

– Вижу, – пожала девочка плечами. – Ну вот и всё!

У неё в голосе звучали интонации мамы: так говорила Маша, когда заставляла доедать гарбузовую кашу или мазала йодом ссадину. Кровь из раны пошла сильнее, Ариша хотела приложить платок, но Пёс заявил:

«Не надо, я залижу».

Он стал энергично лизать лапу, а девочка лежала рядом в траве и тихо гладила его блестящую шерсть.

– Жалко, – протянула она, – я не умею делать так, чтоб ранки быстро заживали!

«Да, – согласился Пёс. – Это только твоя сестра умеет».

– Точно, Дашка умеет! Она и меня лечила.

И правда, у Даши всё заживало чуть ли не мгновенно. Даже родители это замечали и пытались объяснить: хорошая свёртываемость крови, быстрая регенерация кожи… Это они ещё не знали, как часто Даша себе и сестре просто «убирала» ранки, ушибы и всякие царапины. Аринка принимала это как должное, не задумываясь. Но теперь-то, после разговора с гномиком, она знала: конечно, Даша ведь фея!

Только девочка вспомнила гномика, которого звали Эрликом, как он тут же и появился. Возник, словно из воздуха. Глянул на Пса, хотел что-то сказать, но не стал. Быстро обратился к Аринке:

– Меня послала твоя сестра. На пруду утонули люди, двое. Их не могут найти. Помоги, девочка Звезды!

– Бегу!

Аринка рванулась вперёд.

«Стой! – Пёс вскочил с травы. – Садись на спину, домчу!»

– Но ты же ранен?

«Уже прошло. Садись!»

Она вспрыгнула на его широкую спину, обхватила за шею. И Пёс, легко перемахнув ограду, полетел вниз, по наклонному полю, к пруду. Уми Эрлик, незаметно оказавшийся уже за каменным забором, смотрел им вслед.

– Прямо, прямо! – закричала Арина.

«Нет! – Пёс направлялся в сторону, к густым кустам, подступающим к самой воде. – Не надо, чтоб видели».

И девочка поняла. Конечно! Люди ведь не хотят верить, они испугаются, когда она нырнёт надолго. И первая мама, она тоже там, на пляже.

«Всё, я исчезаю».

Арина прыгнула вперёд, прямо через голову Пса, и он в то же мгновение растворился в воздухе. А она продралась сквозь кусты, немного в стороне, левее пляжа. И увидела много людей, суетящихся, размахивающих руками. На песке лежал человек, над ним наклонились, что-то делали. «Одного достали, – тут же поняла Аринка. – Ну, я за вторым». Мгновенно сбросив сарафан, она нырнула. Её никто не видел: все столпились вокруг только что спасённого парня, которому делали искусственное дыхание, и который уже подавал признаки жизни.

Никто не учил Аришу плавать разными стилями. Но когда здесь, на пруду, папа стал показывать ей: «Вот так плавают брасом, а так – кролем, а это самый трудный стиль, баттерфляй…» – она легко и сразу всё повторяла. Но сейчас, нырнув, девочка вдруг поняла: не надо ей плыть никаким стилем! Да и долго это. А вот так – вытянув руки вперёд и сложив их ладошками, чуть шевеля пальцами ног, если нужно повернуть, – так можно мчаться вперёд, словно рыба… Нет, как ракета! И открытые глаза совсем не заливает вода, она отлично видит. Видит впереди барахтающихся в воде нескольких человек: они ныряют неглубоко, тут же выскакивают на поверхность, вновь ныряют… Ищут утонувшего. Да вот же он!.. Она – девушка. Лежит на дне, почему её не замечают?

Арина уже была рядом с девушкой. Глаза у той были закрыты, течение раскачивало длинные волосы, руки прижаты к груди… «Как будто русалка спит», – подумала Аринка. Но тут же быстро подсунула ладошки под спину утопленницы. Хорошо, что в воде всё лёгкое, на земле взрослую девушку девочка поднять не смогла бы. А тут она быстро, на вытянутых руках, стала поднимать свой груз вверх и чуть в сторону, где продолжали плавать спасатели. Прямо перед одним она вытолкнула на поверхность тело и тут же ушла в глубину и вправо, к берегу.

Натягивая на мокрое тело сарафанчик, она видела, что девушку уже выносят двое мужчин на берег, все люди бегут к ней, оставив спасённого парня: тот уже самостоятельно сидит на песке. «Теперь быстрее домой, а то папа вдруг станет искать». И она негромко позвала:

– Ты здесь? – Но Пёс не отозвался, и Аринка сказала вслух: – Ладно, сама добегу…

Она бежала вверх по косогору, и такое радостное чувство её переполняло, что даже подумалось: «А, может, я и летать умею? Вот сейчас полечу!..» Но вдруг какой-то голос сказал ей: «Умеешь. Но не сейчас, позже». Это не был Пёс, но неизвестный голос прозвучал у неё прямо в голове, так же, как и голос Пса. Она мгновенно остановилась и спросила:

– А когда?

Но ей никто не ответил, и, немного постояв, Ариша побежала дальше. Когда она перелезала ограду, её сарафан от ветерка и солнца совсем просох.

…Когда лодка опрокинулась и, уходя под воду, пронзительно закричала девушка, туда бросились вплавь и те, кто уже был в воде, и несколько человек с берега. И хотя это был противоположный берег, Даша услышала, как женщина, вцепившись в плечи одного из парней, кричала:

– Куда, дурак! Ты такой же пьяный, как и они! Утонешь! Там же водоворот…

– Точно, – взбудоражено прокричал Коля, – там так крутит, затягивает, что даже я не плаваю.

Они стояли у самой кромки воды на своей стороне пруда. В последнее время поселковый пляж от привычного места за излучиной передвинулся на близкий противоположный берег. Наверное потому, что с этой стороны Лугреньевы поставили скамеечки, навесы, расчистили пляж. Это привлекало людей, многие переплывали с того берега на этот. Вот и сейчас несколько человек стояли здесь и смотрели, как ныряют люди рядом с перевёрнутой лодкой. Но лодку прямо на глазах уносило течение. И добровольные спасатели, незаметно для себя, всё больше оказывались в стороне.

– Не найдут, – тихо произнесла одна из женщин. – Вот горе-то! Сашка и Таня, в десятый перешли… Надо водолазов вызывать…

Маша крепко держала Дашу за руку, прикусив кулак другой руки. Она так надеялась, что вот-вот ребят спасут, ведь столько крепких мужчин там ныряли. Услышав слова женщины, она вздрогнула и сказала со всхлипом:

– Пойдёмте, не надо вам смотреть!

Но Коля замотал головой:

– Нет, я подожду! – и попрыгал в сторону на своей загипсованной ноге.

Даша погладила маму по руке, сказала тихонько:

– Я тоже подожду, мамочка, только отвернусь. Я думаю, их спасут.

Маша пошла за дочкой, но когда Даша отошла от берега к тенистым кустам, вернулась обратно: надежда увидеть спасёнными молодых ребят тянула как магнитом.

А Даша говорила с уми Эрликом. Она не удивилась его появлению, ведь мысленно она звала его.

– Моя сестра может их найти, – сказала она.

– Я знаю, – кивнул тот.

– Позови её, скорее! Я ведь не смогу так быстро.

Он снова кивнул и исчез.

Через время Даша услышала громкие крики, обернулась и увидела плывущих к их берегу мужчин – сюда было значительно ближе. Они тянули тело… В то же мгновение рядом вновь возник альв, кивнул ей:

– Девочка Звезды уже нырнула…

На берегу откачивали спасённого. Даша побежала к маме, и Маша сказала возбуждённо:

– Паренька нашли! Слава Богу, живой, уже дышит! А девушку ещё ищут. Долго очень…

Но вот опять раздались крики, и теперь уже все плавающие спасатели потянулись к берегу. С ними была девушка. На берегу многие плакали, но настоящие рыдания раздались позже. Те, кто пытались оживить девушку, долго не сдавались. Но вот и один, и второй человек поднялись с колен. Один махнул обречённо рукой, вторая, женщина, сказала всем обступившим:

– Нет, ничего не сделать. Она мёртвая. Долго была в воде.

Даша незаметно отпустила руку мамы, проскользнула в круг, пробилась вперёд…Около лежащей неподвижно девушки уже не было мужчин. Кто-то отошёл к спасённому парню: тот сидел в стороне, его трясли рыдания. Другие курили, сочувственно поглядывая в сторону женской группы. Да, теперь у погибшей стояли женщины. Две её подружки плакали, другие переговаривались, но все выглядели растерянными.

– Послали за Таниной матерью, – услыхала Даша. – Ой, что сейчас будет…

Даша шагнула и опустилась на колени около девушки. Другие женщины стояли, отступив шага на два-три. В первую минуту на девочку не обратили внимание, но когда она положила руку на грудь Тани, там, где солнечное сплетение, кто-то вскрикнул:

– Ой, ты что?… Зачем?…

Но Даша уже поняла: жизнь не ушла из девушки, она ещё в ней, хоть и совсем незаметная. Если бы этого чуть мерцающего, только её пальчики согревающего огонька не было – всё, даже она, фея, не смогла бы вернуть девушке жизнь. Мёртвых она оживлять не умела, да и никто не умеет. Но жизнь, незаметная другим, билась в этом теле. Минута-другая, и она уйдёт, затихнет… Нет, Дашины пальчики уже поймали кончик невидимой нити, потянули за неё… У девушки дрогнули ресницы…

– Доченька, – услыхала она голос мамы, – детка, не надо, отойди!

Девочка обернулась ко всем и сказала, делая удивлённым голос:

– Она живая… Таня живая!

Когда все снова бросились к девушке, и мужчины вновь стали делать ей искусственное дыхание, и вода полилась у той изо рта, и она стала с хрипом и стоном дышать, Даша незаметно отошла в сторону и села на песок. Подняла голову и посмотрела на Юру, всё также сидящего на ветке дерева. Ещё когда она только с мамой пришла на пляж, она увидела этого мальчишку там же, на дереве. Она помахала ему рукой, а он показал ей язык, но не стал грозить кулаком. Теперь же он просто молча смотрел на неё. Даше показалось: что-то хотел спросить или сказать. Но она знала – говорить он не умеет.

Юра воды боялся, но на пляж прибегал. А чтоб ребята не донимали, залезал на дерево, на крепкий дуб, чуть отступающий от берега. Все уже привыкли, что немой внук Сазонихи постоянно торчит на деревьях, даже дразнить надоело. А ему отсюда всех и всё хорошо было видно. На том берегу он видел шумную компанию парней и девушек у расстеленного и заставленного бутылками и едой одеяла. Они пили, ели, смеялись, толкались, бегали друг за другом, заходили в воду. Потом окружили причалившую к берегу лодку. Двое мальчишек из неё выпрыгнули, а парень с девушкой влезли и поплыли к середине пруда. Они хохотали, отбирали друг у друга вёсла. Потом совсем их бросили, стали целоваться стоя. Лодка сильно шаталась. Мальчик видел, как она опрокинулась дном вверх, накрыла этих двоих…

Он не смог закричать, но раздались крики других людей. Он хотел слезть с дерева, но что-то держало, не отпускало. Ему было страшно, но он смотрел… А потом он почему-то глянул вдруг в сторону, словно кто-то подтолкнул. И увидел как, никем не замеченная, нырнула в воду маленькая девочка. Он узнал её – это была одна из тех буржуек, которые жили в богатом доме. Старшую сестру звали Даша, он знал, имя этой, младшей, никогда не слышал. Зачем она нырнула и почему её так долго нет? Он смотрел, смотрел, сердце колотилось… Но вот девочка снова появилась на том же самом месте, вышла на берег. И в эту минуту вновь сильно закричали на пруду. Юра посмотрел и понял – там нашли утопленницу. Когда он вновь обернулся, маленькой девчонки уже не было, исчезла. А здорово она плавает, подумал мальчик. И вдруг вспомнил: он ведь тоже умеет плавать! Он ходил в бассейн! Перед глазами возникла картинка: огромный гулкий зал с высоким стеклянным потолком, внизу – вода, расчерченная на дорожки канатами с поплавками. Вода голубая и прозрачная, видно дно, выложенное узорчатыми плитками. Мальчишки и девчонки плавают, ныряют, по бортику ходит тренер. А потом, в душевой, он и другие мальчики весело обливают друг друга водой из душа…

Юра ничего не помнил до той минуты, когда бабушка погладила его по голове и сказала: «Юрочка, внучек…» И страх отступил. Мальчик не знал, чего он боится, но только голова и сердце были сжаты тисками чего-то страшного, страшного… А бабушкин голос, такой ласковый, вмиг всё разогнал, успокоил. Потом бабушка рассказала ему и про умерших родителей, и про то, что его отдали в детдом, а он сильно заболел. Но теперь он будет жить с ней, всё будут хорошо… И вот он вспомнил бассейн. Сразу захотелось проверить – он же должен поплыть! Но взгляд его вернулся туда, где люди столпились вокруг утонувших. Мальчик глубоко, прерывисто вздохнул. Нет, он сначала спросит бабушку, водили ли его родители в бассейн? Бабушка и без слов его понимает.

Глава 15

Веранда большого холла выходила прямо к Средиземному морю. Третий этаж был идеален для того, чтоб видеть и красоту, и бесконечность водной стихии. Солнце уже заметно поднялось над волнами, из бирюзового неба пронизывало их сверканием золотых нитей, блеском серебра, переливами изумруда и сапфира…

Вадим Батуйко улыбнулся: до чего же романтическая натура у Ланы! Вчера утром, как раз в это же время, они стояли здесь вместе, смотрели на Гранд-Харбор – Великую гавань, – и Лана вдохновенно произнесла эти поэтические сравнения. Конечно, она немного играла – всё-таки актриса, – но как же блестели её глаза, модулировал голос и трепетали ресницы! Как она была хороша! У Вадима задрожали губы, участилось дыхание, и глаза заволокло слезами. Да, он заметил, что рядом с этой необыкновенной женщиной стал сентиментален. Это он-то, о котором и компаньоны, и конкуренты говорили, за глаза, конечно, «Живоглот». Он знал об этом прозвище, усмехался: так и надо, пусть боятся! Разве сумел бы он без жестокости, помноженной на целеустремлённость, добиться того, что имел!

Уже наработав свои первоначальные капиталы, в конце восьмидесятых годов Батуйко создал несколько фирм и малых предприятий, срывал куш и ликвидировал их, наладил поставки из-за границы тех товаров, о которых здесь доныне только слышали: духи «Шанель», бургундские вина, пейджеры, компьютеры… Их разметали мгновенно, не интересуясь подлинностью и качеством. Это была стопроцентная прибыль. А тут грянула приватизация! Вадим был экономист, он сразу понял – вот оно, настоящее богатство, само в руки идёт! Лихорадочно он скупал акции всех предприятий, которые были в обиходе: текстильная и пищевая промышленность, лес, металлургия, производство удобрений, медь… Через время он станет всё это, скупленное по дешёвке, продавать втридорога, переводя деньги в оффшоры, умело придумывая пути ухода от налогов. К этому времени он уже был настоящим капиталистом. А капиталисту всё равно, как добываются деньги! Сегодня твой партнёр тебе друг, завтра, если надо – ты его продашь. Обобрать людей – почему бы и нет? Какие угрызения совести, это же бизнес! Надо было убить – убивал. Не сам, конечно, но по его приказу. Да, было и такое. Нужно было у одного конкурента забрать нефтяное месторождение. Рядом с Батуйко был уже очень толковый спец, которого он называл Юрист. Именно Юрист придумал хитрую схему, по которой месторождение перешло Вадиму. Но конкурент подал на него в суд, выставил иск на миллионы долларов. Тогда Юрист разработал план, нашёл людей… Машина конкурента взлетела в воздух, следствие зашло в тупик, миллионы остались на счету Батуйко…

Дважды Вадим был женат. Без уступок, без жалости оставил первую жену, по суду – не так уж трудно это оказалось, – не дав ничего. Так же собирался поступить и со второй. А вот теперь грудь теснят неведомые ранее чувства, и глаза наполняются слезами…

Нет, даже не приходило Батуйко в голову, что слезливость и сентиментальность – признаки старости, что он на тридцать лет старше Ланы: ей 25, ему 57 лет. Он был совершенно уверен, что это – признаки страстной любви, которую он испытывал впервые в жизни!

Батуйко вернулся в холл. Это был не просто гостиничный холл: часть его собственных апартаментов в этом лучшем отеле Ла-Валетты. Вскоре после знакомства с обворожительно-гордой Ланой Вороновой, она, в его присутствии, произнесла с лёгким вздохом: «Я с детства мечтаю побывать в этой легендарной стране…» Шёл банкет – заключительная часть Каннского фестиваля, один из главных призов получил испанский режиссёр, снявший фильм о Мальте: рыцари-госпитальеры из 16-го века попадают в современную Ла-Валетту… Об этом фильме как раз и шла речь, когда Лана с коротким смешком добавила: «Не встретился мне ещё рыцарь, который умчал бы меня туда».

Она проговорила свою реплику так, в пространство. Но стоящие вокруг молодой актрисы мужчины все были её поклонниками, и Вадим Батуйко вдруг испугался: а если кто-то его опередит! Он тут же дал указание одному из своих агентов, через день тот позвонил из Ла-Валетты, и Батуйко полетел туда на личном самолёте. И сразу же снял предложенные агентом апартаменты на год. Это были три люксовых номера, выходящие в общий холл, с собственным бассейном и круглосуточно работающим баром. Из любого помещения можно было выйти на декорированную цветущими растениями и лианами веранду. А с любой точки этой веранды открывался вид на залив.

Когда впервые Лана вошла в эти хоромы, обставленные не просто с роскошью, а с комфортом до самой мелочи, когда, вместе с ним, стала обходить комнату за комнатой, лицо её стало меняться. С первых шагов она изо всех сил старалась сохранять спокойно-пренебрежительное выражение, но в какой-то момент повернулась к нему: глаза блестели, лицо стало совсем простым, почти деревенским, она взвизгнула восторженно. Ну просто девчонка из пригорода, которой подарили билет на концерт Леонтьева! Вадим тут же вспомнил, что она и в самом деле из простых: мать чертёжница, отец заводской мастер. И имя у неё обычное – Светлана… Но эти мысли пронеслись в голове мимолётно. Потому что шею его обвили нежные руки Ланы, прекрасная головка легла на его плечо, и почти в самое ухо чарующий голос прошептал: «Благодарю, мой рыцарь Мальтийского ордена!»

Тогда он сказал ей: «Это всё твоё, любовь моя», – имея в виду этот гостиничный комфорт. Конечно, эта девочка крепко зацепила его – не только мужское желание, но и сердце, – Вадим это сознавал. Но всё-таки он отводил ей роль любовницы. Она должна таять от счастья: не каждую содержанку так балуют.

Это было год назад. Теперь Батуйко сидел в холле, ожидал, когда Лана проснётся и захочет выйти к нему. Вчера перед сном они поссорились, но он не собирался упрекать её. Наоборот – нежность и раскаяние переполняли его, Лана должна была это увидеть, почувствовать. У них были разные спальни, но не из-за ссоры. Она ведь на девятом месяце беременности, о каком сексе может идти речь! На третьем месяце Лана мягко оборвала его чувственные притязания, и Вадим согласился: главное – здоровье Ланочки и ребёнка. Ах, как она сказала ему тогда: «Когда ты станешь отцом, ты станешь и самым страстно любимым мужчиной на свете. Я любила тебя и раньше, но то, что ждёт нас впереди… Римские оргии померкнут…»

Который раз Вадим восхитился её романтичности и начитанности. А как было это сказано: голос-полушёпот, взгляд, тон!.. Кровь, переполненная адреналином, так закипела, что он ощутил себя суперсексменом…

Именно тогда, когда их ребёнку шёл третий месяц от зачатия, они с Ланой впервые заговорили о его старших сыновьях, как о конкурентах малышу.

О его жёнах Ланочка начала расспрашивать раньше, с первых дней близости, как раз здесь, в Ла-Валетте. Обычное дело, все его прежние любовницы проявляли такое же любопытство. Ну просто вымучивает одну бабу желание узнать, что же это за другая баба, которая смогла охмурить такого мужика! Он всегда над этим посмеивался, иногда отвечал что-то незначительное, иногда дразнил, а, бывало, просто пресекал разговор. Но с Ланой… Впервые Вадиму захотелось выговориться, рассказать буквально всё. И он рассказал ей: они сидели на этой веранде, только не утром, а вечером. Солнце садилось, окрашивая воды гавани в багровый цвет, дальние берега сверкали и переливались огнями городов, из близких садов Барракка долетали запахи цветущих олеандров, бугенвиллий…Официант из их бара сервировал стол и удалился, их кресла из ротанга стояли друг против друга. Он рассказывал, Лана, отпивая маленькими глотками из бокала «Гозо Кантри Уайт», время от времени рассеяно кладя в рот кусочки нарезанных фруктов, слушала очень внимательно. Иногда вставляла реплику или вопрос, и каждый раз Вадим поражался: до чего же прозорливо она улавливала суть! К концу рассказа ему кое на что просто открылись глаза.

До тридцати четырёх лет Вадим Батуйко не женился. Во-первых, жил очень скромно, с родителями. Братьев и сестёр у него не было, но всё-таки малогабаритная двухкомнатная квартирка со смежными комнатами – куда? На смешливые выпады приятелей он отвечал: «Получу своё жильё, тогда конечно…» Но сам в этом не был уверен. Не в том, что получит жильё – уже стоял на очереди и быстро по ней продвигался. Всё-таки работал экономистом в жилстройтресте. Распределение туда он получил, окончив с красным дипломом экономический институт…

– Ланочка, – говорил он любовнице со смехом, – ты даже не представляешь, но в те годы этот институт считался чуть ли ни самым скучным и непрестижным! Никакого конкурса при поступлении! Студенты – одни девчонки, мальчики – на вес золота.

В своей группе Вадим был одним парнем. Конечно же вниманием девушек был окружён. Но дальше обычных постельных интрижек не шёл: ни одна не тронула его сердце. Потому и не был уверен, что женится, даже имея свою квартиру. «Похоже, я своё отлюбил» – думал иногда с тоской, правда уже почти спокойной. Потому что очень сильно был влюблён в свою одноклассницу, в пятнадцать и шестнадцать лет – десятом и одиннадцатом классе.

Влада Касьянова была лидером и среди девчонок, и среди мальчишек старших классов. Красивая и умная девочка, но не только это. Её коричневые форменные платья не покупались, как у других, в магазине, а шились на заказ из дорогой материи, подчёркивали стройность и элегантность фигурки. Так же, как и передники – чёрные, белые, но не такие, как у всех. К этому с пониманием относились и учителя, и директор школы: отец Влады был одним из секретарей обкома партии. Даже полное имя его дочери – Владлена, – подчёркивало его многолетнюю идеологическую устремлённость. Конечно же, Влада совершенно не обращала внимание на Вадика Батуйко – невысокого, худощавого, не щеголяющего модными стрижками и рубашками. Да и был он ей явно не ровня: сын поварихи из детского сада и бухгалтера чулочно-носочной фабрики…

В тридцать четыре года Вадим получил ордер на однокомнатную квартиру в новом, почти достроенном доме. И буквально дня через три после этого он встретил Владлену Касьянову. Пошёл зарегистрировать ордер в исполнительный комитет того района, где будет квартира, очередь в нужный кабинет оказалась большой, вышел покурить на крыльцо. Из подъехавшей «Волги» высадилась элегантная женщина, направилась в смежную дверь, где располагался районный комитет партии. Что-то толкнуло Вадима в сердце, у него вырвалось громко:

– Влада! Касьянова!

Она узнала его, хотя не виделись со школьного выпускного. Неожиданно обрадовалась, позвала:

– Пойдём.

Махнула рукой в сторону райкомовской двери: не трудно было догадаться, что дочь обкомовца варится в том же котле.

– Да я тут в очереди стою, ордер оформляю, – протянул было Вадим, но глаза у него уже загорелись: – А, ерунда! Пошли.

В своём кабинете – Влада оказалась инструктором райкома партии, – она по телефону вызвала секретаршу, дала ей ордер Вадима, и через десять минут та принесла ему оформленные документы.

Говорили они с Владой долго, очень непринуждённо и откровенно. У Вадима словно открылось второе дыхание его давнего чувства, и он даже спросил её:

– Ты ведь знала, что я боготворил тебя?

– Это было давно. Но ты не женат? Почему?

– Да всё поэтому! – Он вдруг задохнулся от собственной смелости. – Похоже, я однолюб…

Влада не спускала с него глаз, и они влажно блестели.

– Я ведь тоже одна, – произнесла медленно. – Все вокруг говорят: собой хороша, умна, должность хорошая, с перспективой. А вот… Требования завышенные предъявляю к мужчинам! Ерунда! Несколько раз думала – вот она, любовь! Оказывалось или корысть, или психологическая несовместимость, или… Вот совсем недавно рассталась с одним. Вадик, неужели все эти годы любил меня? Такого постоянства не встречала…

Расставаться не хотелось, и они вскоре вместе ушли в ближайший ресторан – хорошо у Вадима были с собой деньги, – а потом к Владе. Её собственная двухкомнатная квартира была не далеко, в центре города.

Через две недели сыграли скромную, но престижную свадьбу. Ещё через пару недель подтвердилась её беременность. Вадим был счастлив, она – вдвойне. Всё-таки Владе шёл тридцать пятый год, как и ему. Рожала она в обкомовской больнице, в комфорте, кесаревым сечением. Так появился Игорь. К этому времени им помогли обменять её двухкомнатную и его однокомнатную на трёхкомнатную квартиру тут же, в центре города.

Через два года, однажды вечером отец попросил сына прийти. Не успел Вадим переступить порог родного дома, как старик с необычным для него пылом схватил его за руку и воскликнул:

– Всё, загнулись комуняки! Тебе, сын, жить при капитализме! Эх, не доведётся мне увидеть этого счастья.

Он сам и все в семье уже знали о его неизлечимой болезни.

Вадим тогда был ошеломлён и не поверил. И лишь годы спустя оценил прозорливость и ум своего скромного папаши-бухгалтера: Горбачёв только-только провозгласил «перестройку» и «новое мышление», а старик Батуйко уже всё просчитал наперёд!

Ещё через два года, когда страна кипела митингами, лозунгами, немыслимыми ранее организациями, он уже сам просчитывал наперёд и видел скорый развал великой державы. И точно знал, как на этих руинах станет выстраивать свой дворец. Потому что начиналась эпоха первоначального накопления капитала: ему ли, отличному экономисту, не знать, что это такое! Покойному отцу он был благодарен вдвойне: за то, что отправил его изучать экономику, и за денежное наследство – оно оказалось внушительным. На чулочно-носочной фабрике старик, оказывается, много лет занимался подпольной цеховой деятельностью, нарабатывая капитал на дефицитных детских колготках, капроновых чулках, чулках-сеточках. А деньги переводил в доллары.

С Владой Батуйко жил до Игоревых шести лет. Не то, чтоб продолжал любить её, но жаль было расставаться с многолетней мечтой. Осуществившись, она стала как бы его собственным достоянием. И всё же… Жизнь Вадима поменялась так разительно, а жена не стала ему соратником. Когда он скупал по дешёвке на центральном проспекте города разоряющиеся парикмахерские, забегаловки, а потом и коммуналки первых этажей, Влада бросала ему в лицо с апломбом:

– Рвач! Нэпман! Откуда только вы понавылазили!

Когда он попытался ей объяснить, что пройдёт время – очень скоро, – и вся эта недвижимость поднимется в цене настолько, что и представить трудно, Влада только презрительно процедила:

– Спекулянт…

Советский Союз развалился. Партийные родственники Вадима Батуйко оказались, увы, не партократами – идейными коммунистами. А значит, выброшенными на обочину жизни. Тестя из жалости пристроили в институтский отдел кадров, а вскоре он умер – инфаркт. Влада пошла преподавать в музыкальную школу. Вадим уже имел свои первые миллионы. Игорю было шесть лет, когда он официально развёлся с женой…

– Игорь похож на тебя? – спросила Лана, доливая себе и ему в бокал белого вина, легонько чокаясь.

– Нет, – Батуйко засмеялся. – И это ему на руку. Он красавчик, а музыканту, у которого свой фанклуб имеется, это нужно. Весь в мать, она даже сейчас красивая женщина.

– Вадим, – девушка протянула руку и нежно погладила его щёку. – Мне так нравится твоя наивность, доверчивость…

– Ты обо мне? – Он иронично приподнял бровь. – Впервые слышу.

– Сама удивляюсь. – В её взгляде были и нежность, и жалость. – С твоей деловой репутацией… Но то, что я услышала… Господи, этот парень – не твой сын! Неужели ты никогда не догадывался?

И Лана разложила ему по полочкам факты… Влада Касьянова, женщина с партийной карьерой и положением, презиравшая его раньше, вдруг отдаётся ему в первый же день встречи. Спешно! И тут же мгновенно беременеет. И рожает через…

– Сколько? – спросила Лана. – Не помнишь, случайно, какой срок?

– Помню, – ответил Вадим растерянно.

Он в самом деле помнил – врач в роддоме сказал: «Ребёнок доношенный, но вес чуть-чуть маловат, два восемьсот. Это потому, что роды прошли через тридцать восемь недель. Это нормально, никакой патологии, но если бы ваша жена походила ещё недели две, было бы лучше». И Влада эти две недели провела в больнице, перед выпиской Игорь весил уже три шестьсот.

– Думается мне, – прокомментировала Лана, – срок у неё был самый крайний, сорок две недели. Чувствуешь разницу? Месяц! С врачом или сама, или папаша договорились. Она ведь тебе рассказывала, что только что рассталась с любовником?

Глава 16

Лана всё не выходила. Вадим слышал из её комнаты негромкие звуки: позвякивание баночек с косметикой, стук, негромкую музыку. Но она сама не появлялась. А он так надеялся, что ночь отодвинет вчерашнюю ссору, плавно сгладит её. Видимо, этого не случилось. А как эта поездка прекрасно начиналась! Они решили, что их ребёнок, их дочь, родится на свет в том месте, где родилась их любовь. Тем более что на Мальте – острове рыцарей-госпитальеров, – отличные современные клиники.

Теперь они не скрывали свою связь: пресса муссировала и трагедию семьи Батуйко, и беременность Ланы. Вадим дал несколько интервью, очень удачных по тональности, по настроению. Он давно знал: любое происшествие можно повернуть в свою пользу. Всегда умел это делать.

Два дня назад они приехали на Мальту, в эти же апартаменты, аренду которых Батуйко продлил ещё на год. Любовались восходом, говорили о своей будущей свадьбе. Он, Вадим, был готов оформить развод с женой и новый брак ещё до рождения ребёнка, но Лана резонно заметила: теперь торопиться нельзя. Убитую горем мать Игната нельзя вот так вот резко выставить из жизни. «Не по-человечески» – скажет пресса, а следом и многие. Не соответствует созданному образу. А кое-кто и задумается… Да и траур по сыновьям надо выдержать. Он ведь сам сказал в одном интервью: прощаю старшего, скорблю о младшем.

О младшем…Год назад, в их медовый месяц здесь, на Мальте, Вадим рассказал Лане и о своей второй женитьбе. Тогда, после рассказа о Владе и Игоре, ни Вадим, ни Лана три дня не возвращались к этой теме. Но Батуйко всё время прокручивал в уме неожиданные выводы своей любовницы… Разве могла в те годы инструктор райкома партии, да ещё с перспективой на второго секретаря – а Влада после декрета таки получила эту должность, – сделать аборт или родить вне брака? Ни в коем случае! А тут, как спасательный круг – влюблённый, холостой, готовый жениться!

И он поверил. И восхитился Ланой, её острым аналитическим умом. Это открытие, этот разговор очень сблизил их. Потому, когда они три вечера подряд отгуляли на карнавалах и праздниках, бушующих на улицах, в парках и дворцах Ла-Валетты, решили дать себе передышку и вновь расположились на своей веранде, Лане даже не пришлось ему задавать вопросы. Вадим стал вспоминать сам.

Он сумел протянуть рядом с Владой шесть лет. На любви к сыну, на воспоминаниях о юношеской страсти и постоянном убеждении себя: «Я её люблю!» Ну и, конечно, на партийной субординации: отец жены был при власти, а он, Вадим, состоял в КПСС. И хотя в конце восьмидесятых страха перед партийным покаранием уже не было, но всё же… Однако, когда Союз развалился и коммунисты в одночасье превратились в «комуняк», он тут же подал на развод. Оставил Владе только их квартиру, и больше ничего. Хотя, по меркам того времени, был уже очень богат. Да она и не предъявляла никаких требований – гордая. Правда, на сына он время от времени делал денежные переводы, небольшие, чтоб не баловать… Интересно, что, живя в семье, Вадим испытывал к мальчику любовь. Но когда ушёл от них, через недолгое время понял: почти и не думает об Игоре, не рвётся встречаться с ним. Сам себе объяснял это тем, что нет времени, что и в городе бывает редко…

– У тебя прекрасная интуиция, – бросила реплику в этом месте его рассказа Лана. – Отторжение от мальчика – это тоже голос крови. Но только наоборот, со знаком минус.

После первого разговора и неожиданных выводов Ланы о том, что Игорь не его сын, Вадим внутренне до конца не готов был полностью с этим согласиться. Признавал: в логической цепочке Ланы всё чётко. Но всё же, всё же… Когда она сказала о голосе крови, эта кровь, вскипев, бросилась ему в голову, у него вырвалось злое грязное ругательство. Он тут же прижал к губам ладошку девушки, но она не стала его упрекать, поняла: это признание, согласие…

Женитьба на Владе и развод с ней имели свой плюс: Батуйко понял, что он не однолюб. Восемь лет он жил в своё удовольствие, меняя любовниц-содержанок. А потом женился быстро, не раздумывая. Но совсем не так, как первый раз: теперь это был не романтичный, а деловой брак. От сердечного приступа внезапно скончался один из предпринимателей, с кем Батуйко имел контакты и совместные проекты. Состояния покойного и его были почти равноценны, а два очень рентабельных производства Вадим мечтал прибрать к своим рукам. Уже на похоронах он стал прикидывать – можно ли что-то сделать. Единственной наследницей Шкуратова осталась дочь: Батуйко и раньше несколько раз встречал эту ещё молодую женщину, знал, что она одинока и вроде бы даже подвержена какой-то психической болезни. Подумал, конечно, но так, мимоходом: «Объединить бы капиталы…» А через две недели Лия Шкуратова сама позвонила ему, пригласила на встречу и почти сходу предложила: «Вадим, женитесь на мне. Я мало понимаю в финансовых делах, меня обманут, обворуют. Как мужу, передам вам всё. Взамен хочу ребёнка. Я подвержена депрессиям, но врачи говорят, что, родив, я от этого избавлюсь. Мне уже тридцать пять, позже будет поздно». Вадим тогда ещё подумал: «Как Владе, когда она родила… тридцать пять». Вот только ему было почти пятьдесят.

Она не была красавицей, но приятной женщиной, с чуть полноватой фигурой, мягким голосом…Несмотря на траур, они быстро оформили брак, передачу акций, производственных предприятий под крыло Батуйко, оговорив процент от дохода лично для Лии, оставив за ней отцовский особняк и небольшую виллу на Адриатике. Как ни хотелось ей, но она почти год не беременела, но потом это свершилось, и родился Игнат.

– Похож на тебя? – спросила Лана доверчиво, словно не сомневалась, что он скажет «да».

Батуйко засмеялся, погрозил ей пальцем.

– Нет, он тоже светловолосый, светлоглазый, в мать. Но тут даже ты не найдёшь никакой зацепки! Это мой сын.

Нежно склонив головку, Лана вздохнула:

– Ты его любишь?

– Наверное… – Он приподнял бровь, словно сделал для себя открытие. – Скорее, я к нему равнодушен. Может быть потому, что к жене равнодушен? Ей нужен был ребёнок, она его получила, а мне всё равно.

– У тебя хорошая интуиция, – повторила она фразу, сказанную три дня назад. – Голос крови тебе ничего не говорит. Почему?

Вадим тяжело задышал, и девушка, быстро и грациозно перегнувшись через стол, покаянно прижалась губами к его щеке:

– Всё, всё, не будем об этом…

– Нет, детка, чего ты испугалась? Я не злюсь. – С него и в самом деле мгновенно схлынул гнев после прикосновения её губ. – Но не могу понять твоих фантазий.

– Фантазий?

– Да, да, – тут же согласился он. – Насчёт Игоря… Ты на многое открыла мне глаза, и всё же… Надо подумать. Но теперь – Лия, Игнат… Не может быть никаких сомнений. Она замкнута, не общительна, рядом с ней не было никаких мужчин.

– И всё же расскажи мне подробнее, если не сердишься. Расскажи, только пусть уберут посуду.

Они как раз закончили ужин. Подошёл официант, пересервировал стол на десерт, открыл новую бутылку вина, налил им в бокалы, удалился. Вадим пожал плечами. Собственно, рассказывать было нечего. Вскоре после замужества Лия стала ходить на корт: она подростком занималась большим теннисом, потом забросила, а теперь захотела вспомнить. Продолжала ходить играть даже ещё на первых месяцах беременности. Вадим совершенно этим не интересовался, у него были свои дела. Но знал, что тренером у жены – женщина… А уже после родов ей захотелось, чтоб художник написал её портрет. Сказала мужу: «Ты видел портрет моей матери? Отец когда-то заказал. Мать умерла рано, а портрет остался. Пусть и у сына будет мой портрет». Ради Бога, Вадим готов был оплатить самого модного живописца. Но Лия сама нашла художника: была как-то на его выставке, считала, что он талантлив и перспективен. Вадиму было всё равно, он согласился. Неделю этот худой длинноволосый тип писал портрет, приезжая на сеансы к ним в особняк. Получилось очень неплохо, Вадим щедро с ним рассчитался.

– Послушай, детка, не забивай свою головку ерундой, – Батуйко ласково улыбнулся любовнице. – У меня с Лией брак, как это говорится, династический. Ей, например, всё равно с кем я провожу ночи. Узнай она о тебе, не расстроится. Так и я: пусть даже она спит с этим художником. Ведь уже после рождения сына. Только это меня может волновать, мальчишка – мой наследник.

– Наследник… – задумчиво протянула Лана. – Вадим, ты клялся исполнять все мои прихоти? Мы с тобой начали игру в детективное расследование, давай поиграем дальше! Мне ужасно интересно! Тебе ничего не стоит нанять сыщика, пусть кое-что выяснит.

– Что именно? – Батуйко нахмурился, прекрасно понимая, что речь идёт о его жене, но, уловив гримаску разочарования на лице девушки, спохватился. Господи, да пусть поиграет, потешится! Она ещё совсем ребёнок. Он так добивался её, а тут такой пустяк! Ему и правда ничего не стоит….

Юрист нашёл толкового частного детектива и через неделю, прямо сюда, в отель на Мальте, прислал электронной почтой отчёт. Он оказался неожиданным. В клубе, на корт которого ходила Лия, работало несколько тренеров. Один, моложавый, лет под пятьдесят, когда-то тренировал её, давно. Лие было четырнадцать, и детектив докопался до пикантных подробностей: девочка была влюблена в тренера, и он, пользуясь этим, склонял её к сожительству. Была ли между ними связь или нет – неизвестно: Шкуратов замял дело, тренер вообще покинул город…

Да, было о чём задуматься. Лия решила возобновить занятия теннисом вскоре после замужества, когда ещё не была беременна. После родов на корт не вернулась – всё время отдавала ребёнку. А вдруг подростковое увлечение вспомнилось уже взрослой женщине?

С художником история оказалась ещё интереснее: Леонид Прудник, оказывается, был первой сильнейшей любовью студентки Лии Шкуратовой. Он тогда тоже ещё учился в художественной академии, оказался вместе с девушкой в зарубежном молодёжном лагере. По возвращении Лия объявила отцу, что выходит замуж, привела жениха… Кончилось тем, что она с сильнейшей депрессий попала в психиатрическую клинику, а молодой художник исчез с её горизонта. И вот, оказывается, именно он рисует портрет Лии – уже после рождения ребёнка. А кто поручится, что их встречи не возобновились ещё до рождения?

И тренер, и художник были женаты, имели детей. К отчёту прилагались семейные фотографии. Батуйко рассматривал их вместе с Ланой – он не стал от неё ничего скрывать. Теперь ему казалось, что его семилетний Игнат похож и на сына тренера, и на дочь художника. Поднял глаза: Лана смотрела на него с таким пониманием и сочувствием!

– Я ведь могу провести генетическую экспертизу! – воскликнул, всё ещё не желая верить.

Девушка тихо покачала головой:

– Нет, дорогой, не надо. Журналисты тут же разузнают, как бы ты не скрывал! Налетят, вцепятся, всё выведают, растрезвонят…

Она была права. Именно тогда Вадим впервые по-настоящему осознал, как умна Лана, проницательна, умеет рассчитывать наперёд, предвидеть. И впервые подумал: «Вот какая мне нужна жена! Любовница, подруга, соратница, советчик. Ланочка…»

Она, Лана, сумела сделать так, что Вадим почти забыл эти неприятные открытия, переполненный не только страстью, но и любовью – да, он всё больше осознавал это. А потом Лана сказала ему, что беременна, что очень этому рада и обязательно родит их ребёнка, даже если Вадим будет против. Господи, как же против! Он втайне мечтал об этом, желая привязать к себе Лану накрепко, навсегда. И вновь стал думать: вот это его ребёнок, его без тени сомнения! А вскоре и Лана заговорила о том, о чём они так долго молчали.

Это случилось в Лондоне, сразу после того, как УЗИ определило пол их ребёнка. Девочка! Выйдя от врача, Лана бросилась в его объятья, а потом молитвенно сложила ладошки у лица:

– Господи, я так мечтала об этом! Вадим, дорогой, у тебя будет дочь! Только представь: мы идём, держа её за ручки, она – между нами, в воздушном платьице, туфельках с носочками, локоны до плеч, огромные глаза… Ты души в ней не будешь чаять, я знаю: отцы очень любят дочерей. Мы назовём её Флоренс – цветок, или Ангелина – ангел…

«Флоренс, – подумал Батуйко, – что-то знакомое…» И вспомнил: «Сага о Форсайтах», дочь Сомса Флёр. Что ж, ему очень нравился Сомс Форсайт, он считал, что во многом на него похож. «И ведь его жена тоже обманывала!» – поразила мысль. Пусть дочь будет Флоренс…

А Лана, заглядывая ему в глаза, продолжала говорить:

– Она будет похожа на тебя, обязательно!

– Нет, – засмеялся он, – девочка должна быть вся в тебя, красавица.

– И всё же, – она сжала его руку крепче, повторила настойчиво, – на тебя она непременно будет похожа! У неё будут твои большие красивые глаза. Представляешь: светло-русые волосы, как у меня, и тёмно-карие глаза под тёмными ресницами.

Что-то кольнуло Вадима в сердце. Лана не просто хотела, чтоб ребёнок был похож на него – она настаивала! В «Бентли» она молчала, глубоко задумавшись, но когда приехали в район Белгравия, в свою четырёхспальную квартиру на Итон-Сквер, и поднялись к себе, Лана, с лихорадочно горящими глазами, даже не сбросив манто, схватила его за обе руки, заговорила быстро и горячо:

– Вадим, дорогой, сколько бы долго ты не жил, когда-нибудь твоё состояние перейдёт твоим детям. Но у тебя только дочь, наша дочь. Лишь она – твой настоящий ребёнок! Ты согласен? Ты ведь всё понял? И что? Нашей малышке достанется мизер, если вообще достанется! Игорь, он из мира шоу-бизнеса, а мне эта публика хорошо известна. Они все акулы, завистники, крохоборы – за сотню долларов глотку перегрызут! А второй мальчишка, каким он вырастет? Его мать становилась в позу: «Ничего не понимаю в финансовых делах». А сама своего не упустила, обеспечила себя. И его обидеть не даст, затягает меня по судам, всех купит. В ней столько хитрости – вон как ловко тебя обманула…

Грудь Ланы высоко вздымалась под мехами, по щекам текли слёзы. Но вот она отстранилась от Вадима, села без сил на софу, положила руку на живот, подняла на него беспомощный взгляд.

– Мне нельзя волноваться. Но когда я думаю, как нагло тебя обманывали, как наша малышка – твоя кровиночка! – останется нищей, а всё уйдёт этим кукушатам… Нет, не могу…

Вадим сам раздел её, отнёс в спальню, прямо в платье уложил в кровать, накрыл одеялом, дрожащую. Сел рядом.

– Должен быть выход, – сказал успокаивающе. – Мы придумаем.

– Если бы их не было вовсе. – Лана прерывисто вздохнула.

Он с острым удивлением глянул на неё, встретил прямой ответный взгляд, протянул:

– Что ж, это был бы самый хороший вариант…

Что-то в нём ещё сопротивлялось, но, уже затапливая мозг, формировалось злое согласие: «А почему бы и нет, чёрт возьми! Я ведь не одного человека, ради денег и бизнеса, отправил на тот свет. А тут – ради ребёнка и любимой женщины… И ведь не своими руками…»

Лана села, опираясь на подушки, румянец загорелся на её скулах:

– Я всё продумала, Вадим. Если, конечно, это тебя не шокирует.

– Пожалуй, нет. Но, дорогая, что бы не случилось с …моими сыновьями… первые подозрения падут на меня.

– Ты прав. Но есть один вариант, может быть только этот один… Твой старший «сын» – Лана произнесла слово подчёркнуто неприемлемо, – должен выкрасть второго «сына», убить его, а потом, поссорившись с подельниками, сам оказаться убитым. То есть, такая должна быть официальная версия.

– Это необычно, но это может сработать… Ты, любовь моя, талантлива во всём! Но почему вдруг Игорь это сделает сейчас? Должна быть мотивировка.

Лана усмехнулась. Она уже совсем пришла в себя, встала, прошлась по комнате.

– Это просто, дорогой! Надо поскорее пустить слух о твоей тяжёлой болезни. Вот и мотив: старший сын узнал, всполошился, захотел устранить конкурента на большое наследство.

– Так, верно! – Вадим уже вошёл в дело, прокручивал в уме варианты. – Выкрасть Игната Игорь должен непременно сам, для достоверности этой истории. Как его уговорить, я придумаю. Не убить, конечно, об этом с ним речь не пойдёт. Только выкрасть, причём – для того, чтоб спасти… Ну, это я обдумаю. А убрать их обоих люди найдутся.

Лёгкая нежная рука Ланы обхватила его шею, гибкое тело прижалось так, словно слилось с ним. В этот момент и души, и мысли у них были словно одно целое.

– И ты гениален, дорогой, – восхитилась она. – Но это надо сделать быстро, очень быстро. Чтоб наша девочка родилась, как дар небес тебе, убитому горем отцу, потерявшему в одночасье сыновей…

Глава 17

Сотовый телефон у Игоря был, хотя не каждый из его знакомых мог себе это позволить. Кто-то, наверное, думал: как же, сын миллионера Батуйко… Но от отца помощи Игорь, став взрослым, не получал. Вот только два года назад, на своё двадцатилетие… Он тогда закончил музучилище, не стал поступать в консерваторию, как мечтала мама, а создал свою рок-группу, начал выступать. Накануне дня рождения отец встретился с ним, спросил:

– Что тебе подарить?

– Если не трудно, хорошую аппаратуру.

– Не проблема, – ответил Вадим Семёнович, усмехаясь на его «если не трудно».

Потом они разговорились, и Игорь обмолвился, что мама на него сердита за отказ от консерватории, что она совершенно не принимает увлечение рок-музыкой. И опять отец усмехнулся, наверное это противостояние сына и матери о чём-то напомнило и ему. Потому что Игорь получил, помимо отличной аппаратуры для своей группы, ещё один подарок – совершенно неожиданный и сногсшибательный. Отец купил ему квартиру – его собственные однокомнатные хоромы!

…Когда отец позвонил ему на сотовый, Игорь решил, что звонок из Англии. Буквально вчера слышал в каких-то новостях: предприниматель Батуйко покупает судостроительную верфь в Портсмуте. Ещё и удивился: надо же, как далеко берёт этот телефон! Но нет, отец, оказывается, приехал в город и хотел встретиться с ним. Изъявил желание прийти в гости.

Игорь как мог навёл порядок в своей квартире, отец пришёл с полным пакетом – вино, закуски. Сказал:

– А что, у тебя здесь уютно. Я тоже начинал когда-то с однокомнатной. – И почти сразу продолжил: – Ты, Игорь, может быть скоро станешь очень богатым. Наследуешь моё состояние…

В ответ на удивлённый взгляд парня улыбнулся невесело:

– Давай по быстрому сервируем стол, поговорим.

Когда выпили первый бокал вина, отец сказал:

– Мне, сынок, диагностировали онкологию… Не пугайся, я стану бороться всеми силами за жизнь. Средства мои, сам понимаешь, мне позволяют многое. – Усмехнулся. – Но всё же… Вот я и задумался над своим завещанием. Всё оставлю тебе.

– А… Игнат? – Игорь, преисполненный сочувствия, хотел сказать что-то утешительное, но последняя фраза сбила его с толку. – Почему только мне? У тебя же два сына?

– Вот об этом мы с тобой сейчас и будем говорить, – кивнул отец со странным выражением.

Вот тогда Игорь и услышал историю о подлом обмане: Игнат не сын Батуйко и, значит, ему не брат. Вадим Семёнович сам долгие годы обманывался и только теперь узнал доподлинно. Если болезнь окажется неизлечимой, его наследником должен стать только Игорь – его настоящий сын.

– Значит, – растеряно спросил тот, – ты заявишь об обмане?

– Ни в коем случае. Представляешь, сколько грязи выльется на меня, со всех сторон! В том числе и от матери Игната. Любой скандал для бизнеса – беда. Сколько конкурентов захотят нагреть руки, акции, котировки, рейтинги – всё упадёт! А мне, – вздохнул, – может жить всего год остался. Хочу покоя.

Игорь пожал плечами:

– Так пусть тогда всё остаётся, как прежде. Гнатик такой хороший мальчишка… Я не обеднею.

– Дорогой мой! – Вадим Семёнович обнял парня за плечи. – Не хочу и гроша отдавать чужому. Тем более, такой обман! И потом, ты ведь не представляешь, что тебе перейдёт, какой капитал. Это совсем другая жизнь, в ней человек – почти бог!

И он стал рассказывать, и видел, как Игорь, сам того не замечая, задышал глубоко и прерывисто, как глаза у него заблестели, на губах блуждала улыбка. «Пора» – подумал Батуйко и сказал:

– Игнат должен просто исчезнуть. И доверить это я могу только тебе. Любой другой продаст, или испугается, или станет шантажировать меня. А ты – мой сын во-первых, мой единственный наследник во-вторых. Тебе это так же нужно, как и мне.

Игорь мгновенно побледнел, замер, потом, превозмогая себя, выговорил:

– Как исчезнуть? Убить его? Ты хочешь, чтобы я…

– Как ты мог так подумать! Об отце?

Батуйко качал головой, не сводя с парня глаз, и увидел, как у Игоря дрогнули губы, расслабились сжатые челюсти и влажно заблестели глаза.

– Мальчик мой, что ты! – проговорил с ласковой укоризной. – Исчезнуть, да. Но не так. Я всё продумал.

Ни одному слову отца Игорь не верил. Вначале, когда тот заговорил о своей болезни – да, поверил, нахлынула неожиданная жалость. Неожиданная для него самого, потому что этот человек, его биологический родитель, был ему чужд во всём.

Игорь Батуйко был единомышленником своей матери. Великая страна, которой уже не существовало, осталась светлой памятью в его сердце. Он прожил в ней первые шесть лет своей жизни, что-то помнил сам. Но в основном это были рассказы матери и дедушки. Дедушку хорошо помнил и очень любил, на его похоронах, не по-детски осознав потерю, горько рыдал. Мама говорила, что Игорь очень на него похож: густые, крупными кольцами светлые волосы, серые лучистые глаза, ямочки на щеках, обаятельная улыбка… С детства и до нынешних двадцати двух лет Советский Союз оставался для него эталоном социальной справедливости, счастливого детства, равных возможностей, отсутствия наркотиков и терроризма. Была скромная материальная жизнь у подавляющего большинства людей? Да, но это была достойная жизнь, разве много человеку надо? Человеку много надо для души, ума, и вот здесь он получал, если хотел, сполна. Какие были в то время литература, музыка, искусство! Нынче даже за огромные деньги такого не возвратить, да никто и не стремится возвращать. Всё заменил суррогат-маскультура, и не спроста…

Вот так думал и чувствовал юный Игорь Батуйко. Он любил революционные песни – и советские, и зарубежные, их чеканный ритм, зажигательные слова-лозунги. «Заводы, вставайте, шеренги смыкайте», «Бандьера росса», «Венсеремос», «Пока народ един, он непобедим», «И с налёта, с поворота, по цепи врагов густой», «И пошёл, командою взметён, по родной тайге Дальневосточной»…Наверное, из этого выросла его любовь к року: он был убеждён, что эти песни и есть настоящий рок. Правда, не сумел убедить в этом маму: она была непоколебимой приверженицей классической музыки.

В шестнадцать лет, когда Игорь получал паспорт, он хотел вернуть себе фамилию мамы и деда – «Касьянов», но мать отговорила его. Что ж, как не могла Владлена сердцем принять новую действительность, так умом понимала – сыну в ней жить. И когда-нибудь ему что-то перепадёт от богатств отца. Пусть! В этом мире бедняку, даже умному и талантливому, не выжить. Игорь остался «Батуйко», но был рад, что отец очень редко вспоминает о нём. Правда, два года назад не отказался от подаренной квартиры. Он хотел жить отдельно от матери и не столько ради себя, хотя самостоятельность его радовала. Но и мама…Она была очень красива и …пусть не совсем молода, но могла бы устроить ещё свою личную жизнь…

Как только, рассказав о своей болезни, Вадим Семёнович заговорил о наследстве, внутренний тревожный звоночек дал Игорю знак: «Внимание! Вот цель – деньги. Здесь – подвох!» А когда прозвучало неожиданное открытие об Игнате, его оглушил уже мысленный набатный колокол: «Врёт! Врёт! Задумал что-то плохое… Преступление…» Однако виду Игорь не подал, всё-таки он был артист, выступал со сцены. Выслушал до конца, изображая доверчивую растерянность.

Конечно, у этого миллионера столько денег, что на них можно сотворить самое невероятное. Даже то, что он тут насочинял: Игната отправят в Новую Зеландию, там уже есть договорённость с семьёй одного фермера, которая за приёмыша получит большие деньги, он станет расти там, как их собственный сын. Ему сделают инъекцию: она никак не отразиться на его умственных способностях, просто мальчик забудет, кто он есть. Учёные изобрели такой препарат, уже на многих опробовали, он безопасен. Конечно, это изобретение скрывают, но он заплатил большие деньги… Нужно сделать вид, что Игната похитили ради выкупа. От «похитителей» будет один звонок, потом они замолчат, исчезнут. Игната не найдут, через положенный срок суд признает его мёртвым.

– А Лия Маратовна? – спросил Игорь. – Она будет страдать.

– Пусть пострадает, – жёстко ответил Батуйко. – Не надо было меня обманывать.

Потом другим, смягчённым тоном сказал Игорю:

– Главное, мальчик будет жить. И, поверь, очень неплохо. Новая Зеландия – страна высокого уровня жизни. Английский он уже немного знает, там быстро освоит. Вырастет, выучится… Украсть его должен ты!

– Я уже понял, – кивнул Игорь. – Но как? Его из школы встречает гувернантка.

– Я сделаю так, что в нужный день она опоздает, причём будет уверена, что случайно. А ты подъедешь на машине…Жаль, у тебя нет своей! Можно купить, это не проблема, но может показаться подозрительным: прямо перед похищением…

– Машину я найду, – сказал Игорь.

Вадим Семёнович быстро глянул на него, усмехнулся:

– Молодец! Ты мой настоящий сын: решительный, находчивый… Хорошо, что вы с Игнатом дружны, встречаетесь. Мальчишка тебя любит, пойдёт с тобой сразу. Отвезёшь его…

– Я найду, куда, – кивнул Игорь. – Не сюда, конечно.

– Отлично. Сообщишь мне по этому телефону. Потом его сразу выбросишь. У меня отметится звонок, я скажу, что это похитители назначили выкуп.

Отец протянул ему маленький красивый аппарат, таких Игорь ещё не видел. Заметив восхищение на лице юноши, Батуйко усмехнулся:

– Это не сотовый, а спутниковый. Именно такие называют «мобильными». Будущее за ними. Смотри. – Батуйко нажал кнопку, на экранчике обозначилась надпись: «Записная книжка». Нажал снова – появился длинный номер. – Это номер моего мобильного. Нажмёшь вот так… Я отвечу на звонок, назовёшь адрес, куда спрячешь мальчишку. И всё. Телефон выбрось, не жалей, я тебе потом другой подарю. А об Игнате после можешь не беспокоиться, всё сделаю сам.

…Телефон Игорь выбросил сразу – никаких звонков он делать не станет. То, что Гнатику не жить, он понял ещё во время разговора с отцом. После, ночью, не засыпая, прикидывая так и этак, он представил и дальнейшее: ему тоже не жить. Этот человек, Вадим Семёнович Батуйко, решил избавиться от сыновей одним махом. Сочинил целый роман, чтоб вовлечь его. Хорошо, что они с отцом уже давно не близки, почти не общались. Батуйко понятия не имеет, каков он, Игорь. Думает – мальчишка, орущий дурацкие песни… Ну и хорошо. Значит, есть шанс спасти брата и себя…

Гнатик стоял у ворот школы: дублёнка нараспашку, шапка в руках, рюкзак рядом в сугробе. «Нормальный пацанчик!» – с улыбкой подумал Игорь и легонько свистнул, выйдя из машины. Мальчик увидел, узнал и, тут же забыв, что ожидает гувернантку, радостно помчался к нему. Подпрыгнул, обхватив руками.

– Прокатишься со мной?

– Конечно!

– Рюкзак забыл, – напомнил Игорь, но мальчик небрежно отмахнулся:

– Евгения сейчас придёт, подберёт.

«Так даже лучше». – Игорь нырнул за ним в машину, познакомил с парнем, сидевшим за рулём. Гнатик солидно, как взрослый, пожал Саше руку.

Саша был лучшим другом Игоря. Ему он, не вдаваясь в подробности, сказал, что должен спасти брата. Мол, готовится похищение Игната, чтоб шантажировать отца. Саша, конечно, знал, кто такой отец Игоря.

– Спрячем братишку на два-три дня, за это время я сумею отцу кое-что доказать.

Саша поверил. У него была машина и пустующая дедовская изба на заброшенном хуторе недалеко от города. Туда он и привёз Игоря с Игнатом, ловко растопил дровами печь, выгрузил из багажника продукты, оставил их вдвоём. На следующий день он приехал растерянный и встревоженный. Зашептал, косясь на Игната:

– Игорёк, по телеку на всех каналах вопят о том, что украли младшего сына миллионера Батуйко. И что украл ты, старший сын.

– Что ещё говорят? – искривил губы Игорь.

– Что твой отец смертельно болен, что ты узнал об этом и решил убить конкурента-наследника.

– Да, этот человек зря времени не теряет.

– Кто? – не понял Саша.

– Батуйко… Не верь! – жёстко проговорил Игорь. – Не верь ни одному слову! Ты же меня знаешь.

– Да я не верю. Но, Игорёк, страшновато всё же.

– Ладно, Сашок. Мы у тебя побудем до завтра, а потом я уже прикинул, куда с Игнатом перебазируемся… Ты подожди полчасика, не уезжай, я письмо напишу.

Он вывел имя «Танюша» и прикусил губу, сдерживая слёзы. Он любил её, но понял это когда, после дурацкой ссоры, они расстались и прошло время. Сколько раз хотел пойти к ней, сказать, обнять… Но мешала гордость. Какая гордость – глупость! Теперь он писал ей, только ей одной.

– Вот, Саша, оправь это письмо. Здесь, на бумажке, адрес: заскочи на почту, купи конверт… Только сделай это сразу, сегодня. А завтра к вечеру приезжай, мы уедем.

Гнатику в этой избушке нравилось. Не было здесь ни телека, ни видиоприставки с играми, но горели, потрескивая, в печке дрова, и старший брат рассказывал ему классную историю об охотнике Соколином Глазе и индейских вождях Чингачгуке и Ункасе. Потом они выскочили во двор, в туалет, заодно поиграли в снежки при ярком сиянии луны и звёзд. У Игната горели глаза, когда, отряхивая снег, он вбежал в комнату:

– Здорово! – воскликнул, подпрыгивая на лежаке. – Давай мы здесь долго будем жить! Как индейцы!

Игорь сел рядом, прижал к себе брата. Спросил:

– Ты любишь отца?

– Не знаю. Он с нами не живёт. – Заглянул доверчиво Игорю в глаза. – Я, как ты. Я тебя люблю.

– Запомни, что я скажу… – Игорь немного помолчал. – Он вроде как нам и не отец. Мы стали ему не нужны.

– Совсем? – удивился мальчик.

– Настолько, что он решил от нас избавиться.

– Как избавиться? Убить, что ли?

«Так сказал спокойно, – подумал горько Игорь. – Маленький ещё, толком не понимает».

– Не знаю, – ответил. – Но мы здесь от него прячемся. А завтра поедем дальше.

– Так и будем путешествовать вместе? Вот здорово!

– Эх ты… – Игорь потрепал брата по густым волосам.

У него в уме складывался план действий, правда, ещё смутный…

Саша приехал ещё засветло, но пока ребята наскоро перекусили, стало темно.

– Кругом только о вас говорят и пишут, – сказал друг Игорю. – Прямо жуть какая-то.

– Не переживай, я кое-что придумал. Скоро все по-другому заговорят… Всё, пошли!

Багажа у них не было. Сели в машину, Игорь сказал:

– Поедем сначала просёлками, в районе Озерцов выскочим на трассу. И прямо до Красноборска. Ну, ты знаешь, это посёлок городского типа. Но мы не в него – недалеко свернём на одну туристическую базу. Летнюю, зимой там никто не живёт, только сторож. Интересный мужик, уже пожилой. Вроде как православный отшельник. К нему ездят люди за советами… Да, вот к нему поедем. Ты, Сашок, высадишь нас у поворота на турбазу, и – свободен. Нас не видел, не слышал…

– Не беспокойся.

Саша уже выезжал на трассу, притормозил у поворота. И тут же две стоящие у обочины машины разом тронулись с места, поехали следом.

Глава 18

В конце концов Лана вышла из своей комнаты в холл. Скользнула по Вадиму сухим взглядом, только брови чуть дрогнули. Он мгновенно оказался рядом, нежно придержал за локоть:

– Ланочка, родная, как ты себя чувствуешь? Куда пойдём завтракать? В ресторан? Или сюда закажем?

Не останавливаясь, она так же отрешённо проговорила:

– Я хочу прогуляться.

– Отлично! – Он нажал вызов лифта, зашёл в кабину следом за ней. – Утренняя прогулка, это то, что тебе нужно.

На Лане было красивое, специального покроя платье-балахон. В нём она выглядела как беременная патрицианка на картинах средневековых художников – юно и трогательно. Чуть деформированные черты лица – припухшие губы и веки, – подчёркивали эту трогательность.

«Она прекрасна! – который раз восхитился Вадим. – И права, права, что сердится. Девятый месяц, вот-вот роды, а тут такое переживание!»

…Когда Игорь увёз Игната и не позвонил, Батуйко сразу отбросил варианты случайности, недопонимания. Нет, парень решил вести свою игру! Не испугался, но стало тревожно. Он ведь сразу запустил колесо падкой на сенсацию прессы: брат выкрал брата, устраняет конкурента на огромное наследство смертельно больного отца… Фото Игоря и Игната тут же появились в новостях, на газетных полосах. Сейчас, когда ему не известно место, где прячутся мальчишки, есть угроза: вдруг милиция наткнётся на них первой?

И Батуйко приказал Юристу: найти! Тот молодец: быстро вычислил приятеля Игоря, дом на хуторе. Уже на третий день к хутору поехала машина, в трёх местах перекрыли трассу. Куда было этому сосунку тягаться с ним! Как только жалкая «Лада» с уже известным им номером выбралась на шоссе, два джипа покатили следом. Мальчишки заметили, попробовали убежать. Но их скудные лошадиные силёнки долго не потянули. Одна машина обогнала, развернулась, ослепив фарами, прижала к обочине. Из второй выскочили двое с автоматами…

Батуйко скрипнул зубами: здесь всё должно было кончиться – так, как он и задумывал. Двое убивают мальчишек в «Ладе», их самих приканчивают другие, из второй машины, подбрасывают в «Ладу» автомат и уезжают. На месте бойни остаются пять трупов и две машины. Милиция быстро обнаружит, что иномарка неделю назад угнана неизвестными лицами… Но повернулось иначе.

Юрист допросил всех участников погони, потом пересказал Батуйко. Когда по машине беглецов стали стрелять, взрослый парень вытолкнул из противоположной двери мальчишку и закричал: «Беги, Гнат, беги в лес!» Мальчишка побежал – к шоссе почти вплотную подступала густая чаща. Двоих в «Ладе» – того, кто кричал, и шофёра тут же расстреляли. А потом ребята замешкались, затоптались, не зная, как быть. Приказ-то они выполнили, а пацан… Было уже темно, он скрылся, поди-найди. Но из второй машины подбежал ещё один, завопил: «Бегом, в лес, догнать!» Уже во след закричал: «Следы, смотрите следы!» Но попробуй, увидь их! Луна то проглядывала сквозь облака, то её вновь заволакивало, тени, казалось, двигались, густой подлесок запутывал ноги, а по лицам хлестали тонкие сучья колючего кустарника. Минут пятнадцать ломились они то в одну, то в другую сторону, поначалу разок пальнули из автомата, в панике. Потом стали останавливаться, прислушиваться. Один сказал другому: «Пацан перепуганный, не ушёл далеко. Найдём». И верно, минут через пять выломились на поляну, а он там стоит…

На этом месте Юрист усмехнулся криво, сказал:

– Вы бы видели, Вадим Семёнович, их физиономии! Если б я не был прагматиком и материалистом, поверил бы, честное слово! Перепуганные они были до смерти. Говорят: стоит мальчишка на поляне, а рядом с ним – мужик. Разглядеть они его не успели, потому что… Ну, не знаю, как вам это рассказать! Ладно, как они мне, так и я вам… Луна как раз вышла из туч, светила ярко. Всё казалось серебряным – надо же! – а мужик вдруг стал превращаться… Деформироваться – это уже я так определил. Лицо исказилось, стало вытягиваться вперёд, он страшно завыл, протянул руки, а из них полезли когти. И уже рядом с мальчишкой оказался не человек, а огромная псина или волчара. В общем, оборотень. Они завопили и, как я понимаю, ничего не соображая от жути, бросились назад, к дороге, к машинам…

Дальше Юристу два других боевика поведали, как выскочили из леса ошалелые Хряк и Штырь, как стали что-то кричать про оборотня, полезли в свою машину и мгновенно рванули её с места. Двое других, получается, приказ не выполнили – не убили подельщиков. Но они рассудили так: всё пошло не по плану, вот пусть те двое и объясняются. Да и уходить пора: несколько машин промчали мимо, не останавливаясь, но скоро кто-то обязательно тормознёт или сообщит в милицию.

Мальчишку искали несколько дней. Нет, не милиция – люди Юриста. Милиция, конечно, тоже искала, но там были уверены, что восьмилетний Игнат мёртв, убит старшим братом. Сам Батуйко давал повод так думать, описывая свои разговоры с Игорем… Целая бригада обшарила большую площадь леса – безрезультатно. Но ведь и не объявлялся мальчишка, просто напросто сгинул бесследно. Хоть верь в этого оборотня! Только Батуйко не верил. И Лана не верила. Время шло, недели, месяцы. Вадим всё время обещал ей – вот-вот его люди разгадают этот фокус. Как-то он неосторожно сказал ей:

– Я не сомневаюсь, он мёртв. А через полгода и официально будет признан мёртвым. Вообще-то срок исчезновения для этой процедуры – пять лет. Но моя адвокатская команда нашла зацепку: он исчез при обстоятельствах, угрожающих жизни. Значит, можно через полгода уже признать мёртвым.

С Ланой случилась истерика. Она не хочет «признания», пусть даже официального! Неясность с мальчишкой висит над ними, над их ребёнком, как дамоклов меч! Их дочурка должна быть единственной – не формально, а фактически! Она, Лана, хочет видеть фотографию мёртвого мальчишки – да, готова даже к этому страшному шагу! Его, Вадима, люди бездарны, выгони их, возьми других, заплати втрое…

С большим трудом он успокоил её и дал клятву: малышка Флоренс родится, не омрачённая никакими тайнами. Именно тогда умница Лана спросила с присущей ей проницательностью:

– Почему следы мальчика искали только в лесу? Там поблизости есть населённые пункты? Какие-нибудь сёла? Надо поискать и там.

И вновь Вадим восхитился ею, как тогда, когда она отговорила его от генетической экспертизы. Никто, никто не должен догадываться, что сыновья – не его, а незаконные выродки! Иначе догадаются и о другом…

Они долго молча шли по набережной. Наконец Вадим, чуть сжав её локоть, проговорил успокаивающе:

– Ланочка, любовь моя. Я виноват, конечно же. Но поверь, я со дня на день – и, увидев, как резко дёрнулся уголок её губ и полыхнул взгляд, быстро поправился, – с часу на час жду окончательных, совершенно точных известий. Очень толковые люди работают там, в районе Озерцов. Похоже, что в деревне под названием Ужовка, что-то нащупали.

Глава 19

Даша третий раз пошла в Ужовку сама. Последнее время Маша перестала бояться отпускать её одну. Во-первых, дочь уже большая, хорошо знает дорогу. Во-вторых, девочка совершенно серьёзно уверяла маму: «Со мной ничего плохого не случится. Там все люди хорошие, добрые». И Маша ей поверила – да, раз Дашенька говорит, значит и правда плохого не случится. А что люди хорошие… Она и сама заметила, что к их семье отношение в деревне изменилось. Встречали приветливо, здоровались первыми, интересовались что надо. Некоторые женщины и мужчины сами стали приезжать к их дому на велосипедах, привозить деревенские продукты, причём цены называли совсем не большие.

Эти заметные изменения произошли не так давно… Да, после того несчастного происшествия на пруду, которое, слава Богу, хорошо окончилось. Маша словно бы заметила это, но не придала значения. А связь была, и очень тесная.

На следующий день после спасения тонущих молодых людей в сельскую церковь пришёл мужчина, попросил священника поговорить с ним. Отец Василий, настоятель, узнал одного из своих прихожан, провёл его в отдельный флигель для крещения младенцев. В этот день храм хоть и был открыт, как всегда, но служба не велась, разговору ничего не мешало.

Немного сбиваясь, мужчина поведал священнику странную историю. Он был среди тех, кто первыми бросились в воду, когда лодка перевернулась. Сам он отлично плавает, стал нырять, увидел Сашку и, вместе с другим парнем, поднял того из воды. Уже другие пловцы оттащили спасённого на берег, он остался искать девушку. Нырял, нырял – нету её, не находилась. Он, конечно, был не один – ещё несколько мужчин, но всё безрезультатно. Уже все понимали – Таньку не спасти, хотели хотя бы тело найти. Не находили. Он уже и сам из сил выбился, решил нырнуть последний раз. И там, под водой, увидел в стороне длинный силуэт, словно тень. Так быстро промелькнула и ушла в глубину. В первое мгновение он испугался: акула! Но тут же сообразил: какие акулы у них в пруду! Да и силуэт вроде человеческий, а если человеческий, то маленький какой-то. Больше он ничего не успел подумать, потому что прямо перед ним всплыло тело девушки, Тани. Только что ничего не было, и вдруг – вот она. И опять краем глаза он увидел, как тут же метнулся в сторону тот самый силуэт. И на этот раз он сумел разглядеть, хотя вода была тёмная и взбаламученная, что это ребёнок… Вынырнул вместе с телом, закричал, с подоспевшими товарищами потащил утопленницу к берегу, а сам всё выворачивал голову в ту сторону, куда ушёл таинственный силуэт. И увидел: дальше, на пустынную сторону берега выбежала из воды девочка, совсем маленькая. Выбежала, подхватила с песка одежду и тут же скрылась в кустах. Но он узнал её, так ему кажется. Это младшая девчонка из большого дома на том берегу пруда…

Мужчина замолчал, тяжело дыша и облизывая пересохшие губы – вновь всё переживал. Священник, склонив голову, тоже помолчал, потом, прерывая паузу, спросил:

– Да, сын мой, я слушаю тебя. Это ведь ещё не всё?

Тот быстро закивал:

– Я, батюшка, ничего никому об этом не говорил. Думал, может померещилось мне. Смеяться станут, скажут: насмотрелся кино. У нас недавно в клубе «Человек-амфибия» показывали. А сегодня утром пришла к моей жене соседка, они дружат. Рассказала ей… А я слышал… В общем, она тоже вчера была на пруду. Помогала парню прийти в себя, а когда Таню вытащили, старалась изо всех сил, дыхание ей делала искусственное. Она, Зинаида, медсестра в нашей поликлинике. Первая и сказала, что девушка померла. Мол, под водой долго пробыла, лёгкие не работают, вода не откачивается. А сегодня моей жене рассказывает: «Отошла, плачу, другие женщины тоже плачут. А эта девочка, из большого дома, старшая которая, подошла тихонько, присела около утопленницы. Мне дивно стало: дети покойников боятся, убегают. А эта зачем подошла? Да ещё руку на грудь мёртвой положила. А потом глазищи свои подняла и так уверенно говорит: «Она живая»… Это, батюшка, Зинаида моей жене рассказала. И всё повторяла: «Мёртвая она была, совсем. Сердце не билось, дыхания не было, руки-ноги уже обмякли. Я же таких не раз видала, знаю…» Что же это получается, я тогда подумал? Эти две сестры из большого дома… Одна плавает как рыба под водой, вторая мёртвых оживляет! Может, они колдуньи? Ведьмы!

Священник улыбнулся мягко, перекрестился, и мужчина торопливо повторил за ним Крестное Знамение.

– Вчерашнее происшествие – само по себе чудо. Две молодые души не погибли, спаслись. Надеюсь, это станет им уроком, да и другим тоже: задумаются над тем, так ли живут… Понимаю, что на пруду была суматоха, страх, горе, неразбериха. Так немудрено ошибиться – тебе, да и Зинаиде. Однако, если вы не ошиблись, то эти девочки, сестрички… Какие же они колдуньи? Колдовство – это от злых сил. А они жизнь человеческую спасли. Божьи посланцы они в этом случае.

Этот разговор со священником и то, что он назвал девочек из большого дома «Божьими посланцами» стал известен всей Ужовке. А тут ещё так совпало, что Сергей неожиданно предложил:

– Давайте пойдём на воскресную службу в Преображенскую церковь. У нас один художник делал там росписи, очень хвалил. Храм ещё с давних времён, стоял заброшенный, но лет пять как его восстановили, отреставрировали. Мы тут рядом, а ни разу не были.

Маша достала из шкатулки и надела дочерям их крестильные крестики, но девочки не умели правильно креститься, и она научила их. В доме у них была одна икона – «Въезд Иисуса в Иерусалим». Сергей говорил, что она старинная, восемнадцатого века, что её нашёл, когда-то давно, его приятель в Северном селе, взял себе серебряный оклад, а икону отдал ему. Девочки любили смотреть на неё: большая овальная толстая доска, почерневшая, с трещинами, но они улавливали идущий от неё чудный запах. «Таинственный» – говорила Даша. Изображение тоже было тёмным, почти не видным. Но не всегда! Как только на икону падали яркие солнечные лучи, на ней проступали фигуры: едущий на ослике красивый Иисус с печальными глазами, женщины, стелющие под копыта коврик, толпящиеся люди с ветками пальм… В семье икону воспринимали скорее как картину, как произведение искусства, перед ней не молились.

И вот теперь они пошли в Ужовку, в Преображенский храм. Когда подходили, красиво зазвонил колокол, перед входом Маша набросила на голову шарфик, они все перекрестились. Служба уже шла, людей было много. Они не сразу поняли, почему так легко прошли вперёд, к самому амвону: люди расступались, пропуская. Священник тоже задержал взгляд на них – светлый, добрый взгляд.

– Какой типаж, однако, – шепнул Сергей Маше.

Светлые длинные волосы священника, разделённые ровным пробором, – он как раз читал из Евангелия и снял с головы камилавку, – ложились на плечи, небольшая бородка обрамляла ещё молодое лицо, стройную лёгкую фигуру не могла скрыть даже сутана. Голос его был звучным и мягким одновременно, а когда из речитатива переходил в пение – просто завораживал. «Понятно, почему в храме так много людей, – подумала Маша. – Личность священника имеет большое значение».

Родители не видели, а Даша обратила внимание на девушку и женщину: те стояли у колонны и всё время поглядывали на них. Вдруг Даша узнала – это же Таня, которая тонула. Девочка посмотрела прямо на них, и Таня улыбнулась ей, а у женщины по щекам потекли слёзы.

Служба окончилась, и священник обратился к прихожанам с проповедью. Он говорил о том, что первым посланником Божьим был сам Иисус Христос – для спасения рода человеческого. Потом уже Его посланцами стали двенадцать апостолов. И не только своими человеческими силами выполняли они миссию Сына Божия – это было бы невозможно. Они были наделены ещё и силою Духа Святого. С того времени все Божьи посланцы осенены Святым Духом, и это помогает им совершать даже невероятные благодеяния. «Слушающий вас Меня слушает, и отвергающий вас Меня отвергает, а Меня отвергающий отвергает Пославшего Меня»…

Говорил отец Василий взволнованно и просто, Сергей заслушался и не сразу заметил, что многие люди оглядываются на них. Странно… А, впрочем, они ведь здесь впервые, потому и внимание привлекают.

Начался обряд причащения.

– Мы тоже пойдём? – спросила Даша.

Маша покачала головой:

– Мы с папой не готовы. Надо было поститься, исповедаться… Я потом вам расскажу. Но вы, дети, можете пойти и так. Хотите?

– Да, – ответили девочки хором и пошли в конец очереди.

Но люди вновь стали потихоньку расступаться перед ними и даже подталкивать вперёд: «Идите, милые, идите…» И вот уже Даша стоит перед священником и он, глядя ей в глаза, спрашивает ласково:

– Как твоё имя?

– Дарья, – говорит она.

Он зачёрпывает ложечкой из красивой чаши красный сладкий сироп с кусочком булочки – так девочке показалось, – даёт ей, а потом кладёт ладонь на голову:

– Благословляю тебя, Дарья, дитя Божие.

Она целует протянутый ей крест, как это делали другие люди, и отходит. А следом Аринка тут же звонко называет своё имя:

– Арина!

И широко открывает ротик. Священник и ей протягивает ложечку и улыбается – не удержался. А потом гладит по волосам:

– Благословляю тебя, Арина, дитя Божие…

Люди расходились, в храме стало свободнее. Сергей купил свечи, и они пошли, разглядывая иконы, ставя перед некоторыми зажжённые свечи. А когда вышли из церкви, люди, стоящие во дворе, стали здороваться с ними. Одна женщина вдруг подошла, поклонилась в пояс Маше и Сергею, быстро, одним движением обняла сразу Дашу и Аришу, и тут же отошла к девушке, стоящей в стороне. Маша тоже узнала девушку Таню.

– Почему она так? – удивлённо спросил Сергей.

– Это, наверное, мать девушки, которая тонула. Вон и она сама, Таня, – объяснила Маша. – Все думали, что она мертва, а Даша первая заметила, что в ней есть признаки жизни. Может, потому её и спасли: снова начали откачивать… Я тебе рассказывала…

Да, отношение к Лугреньевым в Ужовке изменилось. И Даша теперь проходила по улицам деревни под ласковые и приветливые взоры. Многие с ней здоровались, вот как и сейчас. Мама послала её на улицу Полевую, дом четыре, за малосольными огурцами. Огурчики были отличные, хозяйка уже приносила им в дом и пообещала ещё замалосолить специально для них.

Даша шла вприпрыжку, размахивая пакетом. Она миновала улицу, где находился магазин, свернула на другую, к длинному одноэтажному зданию больницы. Ещё один поворот, и она выйдет к хорошо знакомому месту – к площади и сельскому клубу. Чуть раньше она стала слышать какие-то крики, а сейчас увидела толпу бегущих ребят. Их было много, человек десять или больше, не взрослые – подростки и парни. Впереди мчался её знакомый, футболист Олег. Лишь несколько первых секунд Даша не понимала в чём дело, но тут же увидела: крича и размахивая руками, орава гналась за убегающим человеком. За дедушкой!

Даша уже несколько дней не виделась с дедушкой. Выходила гулять на луг, смотрела в сторону знакомого кустарника – никого. А ей так хотелось увидеть его немного сгорбленную фигуру. Она скучала по его доброму взгляду, мягкому голосу, по их интересным беседам. И тревожилась: не случилось ли с ним что-то плохое? Один раз даже сама дошла до кустарника, и чуть дальше, к роще. Но быстро вернулась – всё-таки обещала маме…И вот теперь она увидела дедушку. Он бежал, неуклюже прижимая к животу свою потрёпанную сумку, оглядываясь на ходу. Его преследователи были молоды и быстроноги, они мчались, хохоча и улюлюкая, а Олег, бежавший впереди, размахивал руками и кричал, словно на охоте:

– Ату бомжа вонючего! Лови его!

Ещё немного, и поймают, это было ясно. Сорвавшись с места, Даша бросилась навстречу дедушке и погоне. Наверное, она тоже быстро бежала, успела. Обогнав на два шага дедушку, она стала и вытянула вперёд обе руки, уронив свой пакет.

– Замри на месте! – закричала она как в детской игре.

Но это была не игра. Все бегущие в тот же миг остановились, причём первый, Олег, оказался прямо напротив девочки. И не просто остановились перед маленькой фигуркой удивлённые: они замерли, не в силах двинуться вперёд. Кто-то причитал, как маленький: «Ой, мамочка», кто-то ругался, они колотили воздух кулаками, мотали головами и изо всех сил дёргались в разные стороны, но не могли сделать ни шагу.

– Ты что? Ты как это? Зачем? – воскликнул Олег, подавшись всем телом вперёд, в то время как ноги его словно приросли к земле.

– А вы зачем? – Даша смотрела ему прямо в глаза. – Ты ведь первый крикнул «бей бомжа!», я знаю. И все побежали за тобой, твоя команда и другие. Сами они и не посмотрели бы на дедушку.

Она обернулась: он стоял рядом, ещё тяжело дышал, но в глазах не было страха. Улыбнулся ей так, как, наверное, мог улыбнуться её настоящий дедушка – с любовью и нежностью.

– Какого дедушку? – растеряно спросил парень. – Он не может быть твоим дедушкой. Отпусти нас. Мы уйдём, не тронем…

– Вас держит сила, которая хочет, чтоб вы стали хорошими людьми, – ответила Даша серьёзно. – У тебя может быть одна жизнь или другая. Только минутка их разделяет, только одно твоё движение, а потом уже ничего нельзя исправить.

Она поморщилась: Олег молчал, не спуская с неё взгляда. Но другие ребята кричали, стонали, кто-то даже истерично смеялся. Мешали. И девочка, снова протянув вперёд руки, попросила:

– Пожалуйста, помолчите.

И наступила тишина. Никто не мог вымолвить ни слова. Только Олег прошептал:

– Как ты это делаешь?

Не отвечая на вопрос, Даша сказала:

– Сейчас ты увидишь немного одной своей жизни. Это если ты уйдёшь, оставишь дедушку в покое, и уведёшь всех. И если никогда больше не крикнешь «Бей» ни о ком…

С Олегом случилась странная вещь – он увидел… Фильм? Мираж? Сон? Да, скорее сон, потому что сны люди тоже видят не глазами: картины появляются перед их «внутренним взором». Только парень не спал, он стоял, застыв на месте, как в трансе, и видел…

Высокий, покрытый снегом горный склон, утыканный красными флажками. Горнолыжная трасса! Внизу, там, где финишная арка, толпа народу: весёлые лица, разноцветные вязаные шапочки и шарфы, у многих щёки и лбы разрисованы разноцветными полосами. Люди кричат, размахивают флажками. На трёхступенчатом пьедестале – трое парней с лыжами в руках, им торжественно надевают на шеи медали. Третьему, второму… Первому, на самой высокой ступени, надевают золотую медаль, и Олег видит счастливое и взволнованное лицо чемпиона – своё лицо! Да, уезжая сюда, в деревню к бабушке, он уже сказал отцу: «Футбол мне, конечно, нравится, и меня берут в молодёжную сборную города, но знаешь… мне очень хочется горными лыжами заняться». «Ну и отлично, – обрадовался отец. – У тебя получается». Они уже дважды ездили в Карпаты, и Олег, задыхаясь от восторга, мчался по склонам вниз, за отцом, который был мастером спорта в этом виде… Отец тоже стоял среди радостных, кричащих его имя людей, в первом ряду, улыбался счастливо, махал ему рукой. Но он, Олег, искал глазами ещё кого-то и, кажется, увидел: там, дальше, мелькнуло лицо девушки, ещё почти девочки, с огромными тёмными глазами, выбившимися из-под шапочки прядями тёмных, с медным отливом, волос… Эта картина сменилась другой, как кадр в кинофильме. Он – в красивом зале, одет в элегантный костюм, рядом – другие парни и девушки, все спортивные, нарядные, радостные. Они сидят за накрытыми праздничными столами, разговаривают, смеются. К его столу направляется невысокий моложавый человек с такой знакомой упругой походкой. Ребята вскакивают, но мужчина делает знак рукой – «сидите» – и сам садится рядом с Олегом. Жмёт ему руку, говорит: «Вы, Олег, особенно порадовали меня. Я ведь тоже увлекаюсь горными лыжами. А вы, наконец, отобрали пальму первенства у австрийцев и шведов! Наш первый олимпийский чемпион в скоростном спуске! Поздравляю от души…» Олег взволнован, на скулах алеет румянец смущения и счастья…

Сон ли, видение стало тускнеть, и он вновь увидел перед собой девочку Дашу, которая смотрела на него огромными карими глазами, солнце отливало медью на её густых волосах.

– Смотри дальше, – сказала она. – Это другое… другая твоя жизнь. Если не поймёшь, что злым быть плохо.

И снова сознание Олега ушло в полусон…Свет померк на несколько секунд, а потом он увидел… Ярко светило солнце, но большая забетонированная площадка, обнесённая высокой сеткой, всё равно казалась серой, неприятной. Он стоял там в странной тусклой одежде, его окружали человек шесть мужчин, одетых так же. Молодые и пожилые, но лица одинаково мерзкие, ухмылки страшные. «Какой молоденький, – протянул самый старший, – красавчик. Возьмём себе?» Голос у него был хриплый, нарочито томный, и от этого Олега кинуло в дрожь, ужас подступил к горлу. «Гляди, он рад до беспамятства!» – хохотнул другой и протянул к нему руку. Олег отшатнулся, оглядываясь, и, поймав его панический взгляд, к ним шагнул стоящий рядом с конвоиром офицер. «Мы знакомимся с новеньким, начальник, – быстро сказал пожилой заключённый – Олег уже понял, что он находится в тюрьме. – Хотели помочь парнишке. Всё, уже уходим…» Офицер оглядел перепуганного парня, посоветовал: «Старайся от этих держаться подальше. Они на тебя глаз положили, значит станут преследовать, подстерегать. Ты вон с теми – кивнул в сторону другой группы мужчин, – постарайся подружиться. Хоть какую-то защиту будешь иметь. А то эти… козлы… такие подлые, могут силой тебя взять. Сам понимаешь! Испортят тебе жизнь… Впрочем, – оглядел Олега с сожалением, пожал плечами, повторил, – впрочем, свою жизнь ты сам себе уже испортил…»

Даша опустила руки, вздохнула. И тот час всё пришло в движение. Ребята задрыгали ногами, запрыгали на месте, но почти сразу, непроизвольно, отступили на несколько шагов от девочки. Перед ней остался один Олег – он смотрел на неё не отрываясь.

– Ты фея, – сказал тихо. – Я и раньше почти догадался.

Она улыбнулась ему в ответ, как всегда спокойно, доброжелательно.

– Она Божий посланец, – подскочив к ним, выкрикнул рыжеволосый парнишка, и тут же отбежал.

– Она фея! – повторил Олег упрямо. Повернулся, махнул рукой: – Пошли!

И вся компания двинулась за ним, поминутно оглядываясь, пока не скрылись за углом. Даша и дедушка остались на пустынной улице одни. Как ни странно, ни одного взрослого так и не показалось на улице.

– Вот, – сказал дедушка, – поранил в лесу руку, довольно сильно. – Он завернул рукав рубашки, показал рану с рваными краями и запёкшейся кровью: она была повыше перетянула носовым платком. – Решил сходить сюда в больницу, укол сделать от столбняка, обработать. Не дошёл…

– Не надо в больницу, – сказала Даша. – Пойдёмте на скамеечку сядем, я сама вас полечу.

У клуба высился памятник погибшим на фронте сельчанам, рядом были посажены несколько плакучих ив, стояли две скамейки. Здесь тоже было безлюдно в этот жаркий будний день. Девочка и бомж сели рядом, она стала легонько, пальчиками, водить по ране. Даша думала, что дедушка станет расспрашивать её о том, как она смогла остановить бегущих. Но нет, он молчал, ласково смотрел на неё, на движения её руки. Потом вдруг спросил:

– Тебе нравится твой дом?

– Да, очень. Я ещё раньше, давно, видела его во сне. Это потому, что он был для меня предназначен. Это мне сказал один мой друг…

Она замолчала, словно сомневаясь, говорить ли дальше, потом спросила:

– Вы мне поверите, если я скажу?

– Конечно, детка, – ответил дедушка. – Я верю всем твоим словам.

– Мой друг, он альв. Это такой народ, вроде гномов…

– Я знаю, кто такие альвы, – всё так же ласково остановил её бомж.

Она кивнула, словно ожидала этого, и закончила:

– Вот только уми Эрлик не знает, почему этот дом предназначен для меня.

– Я знаю, – сказал дедушка. – Вот только ты не спрашивай об этом меня сейчас. Всему своё время.

Он посмотрел на свою руку, на почти затянувшуюся рану, покачал головой, поднял на Дашу взгляд:

– Это время скоро наступит. И тогда в нашей жизни, моей и твоей, произойдёт что-то очень хорошее. Одно хорошее уже произошло – ты спасла меня.

«Но сначала меня должна спасти ещё и вторая девочка» – подумал Альберт.

Глава 20

«Проклятье будет передаваться в твоём роду по старшей мужской линии» – было когда-то сказано Филиппу де Лугренье. Альберт оказался последней ветвью старшей мужской линии, последним носителем проклятия. И, конечно, он знал всё о том, что произошло с прадедом Филиппом: эта история во всех подробностях тоже передавалась по его ветви рода. Так было необходимо, ибо в подробностях таился и ключ к освобождению. Пусть очень странный и вряд ли осуществимый, но он был. Не материализовался он ни для деда, ни для отца Альберта. И сам он, перевалив годами за пятьдесят, почти отчаялся и смирился. Но теперь, когда всё чудесным образом сошлось, он не просто верил – он знал! – что избавится от проклятья. Именно он!

А история прадеда Филиппа была, конечно, захватывающая. Самое её начало он рассказал Сергею: то, как молодой французский аристократ появился в России с дипломатической миссией Наполеона Третьего, как не вернулся на родину, где начались бунты, революции, как покровительствовал ему император Александр Второй. И даже об альбигойских и кельтских корнях предка упомянул вскользь. Но именно они питали мощный любознательный ум Филиппа де Лугренье. А был он отлично образованным и много читающим человеком. На его юность припала новая волна интереса к философам и просветителям Франции, и Филипп также отдал дань книгам Вольтера, Монтеня, Декарта, Дидро, Фурье…Но в это же время Францию, как и всю Европу, заполонило другое увлечение – магией и оккультизмом. Кровь катаров и друидов пробудилась в семнадцатилетнем маркизе, когда он стал посещать собрания Пьера Вентра, мага, который утверждал, что он – воплощение пророка Ильи. Поначалу на его воображение очень действовали ритуалы «высвобождения духа», «воссоединения с природой». Но вскоре критический ум молодого человека стал с иронией замечать нарочитое нагнетание зловещих приёмов, наигранность экстаза. К тому же, он не понимал, зачем нужно вызывать духов далёких предков или знаменитых людей.

Пообщался он с другими знаменитыми магами – аббатом Буланом и аббатом Констаном, который называл себя Элифасом Леви. Но также быстро отошёл от них: оргии и вакханалии с духами совершенно не прельщали де Лугренье.

Однако в самой магии он не разочаровался и не разуверился. Вот только дальнейшие жизненные события – служба, война, посольство в далёкую Россию, эмиграция, – не давали ему времени на это увлечение. Но именно в России, чего маркиз и сам не ожидал, жгучий интерес к непознанным, таинственным силам возродился.

Император Александр с большой симпатией относился к Филиппу де Лугренье. Он увидел в нём то, что замечал далеко не в каждом своём приближённом – ум пытливый, вдумчивый и совершенно по-юношески любознательный. Александр и сам был таким. И они оба были увлечёнными поклонниками книг. У Императора имелась отменная библиотека – на русском, древнеславянской, французском языках, на латыни. Филипп получил доступ ко всем этим книгам. И вскоре отыскал там редкие экземпляры, особенно взволновавшие его. Это были исследования о религиозных воззрениях катаров, а также – друидические руны.

Интерес к мировосприятию своих предков у маркиза де Лугренье никогда не угасал. Эти книги, и другие, которые он уже искал и нашёл сознательно, дали тлеющей искре разгореться. Душу стал сжигать огонь раздумий и сомнений. Добро и Зло… Бог и Дьявол – то есть, Падший Ангел. Почему люди так безоговорочно считают, что Бог – олицетворение Добра, а Тот, кто восстал против Него – есть Зло? Филипп был молод, но имел большой жизненный опыт. И знал, как оборачиваются восторженные надежды людей в мрачную бездну отчаяния. Как годами люди превозносят, боготворят человека и его дела, и как после триумф оборачивается страшными несчастьями, потрясениями. И носитель их, бывший богоизбранный, становится в представлении общества дьявольским отродьем. Сколько раз так было в истории человечества! Не так ли произошло с его предками из провинции Альбижуа?

В двенадцатом столетии там, на Юге Франции, возникло мощное реформаторской движение – секта катаров. Катары… Перевод этого слова означал «чистые», но именно он дал прочтение «еретик». Да, они были еретики, потому что критиковали Церковь. Епископы, священники, монахи, проповедуя пастве любовь к ближнему, смирение, отвращение к стяжательству и стремление к жизни простой и честной, сами жили совсем иначе. Катары в своих проповедях разоблачали и обличали их. Люди, впервые слыша смелые и правдивые речи, тянулись к ним во множестве. Скоро катары превратились в мощное неудержимое движение. По-сути, вся Южная Франция была «катарами». И тогда Церковь, по-настоящему напуганная, объявила их сначала колдунами, дьявольскими слугами, а потом пошла на них войной…

Да, резон у Церкви был: катары обладали тайным умением общаться с тем миром, которым Церковь пугала свою паству. Колдунами, чародеями и магами называли катаров священники, епископы, высшее духовенство. И пугали людей дьявольскими кознями, адскими муками. Катары же уверяли, что всё не так.

Чем больше Филипп задумывался об этом, тем больше убеждался – да, всё наоборот! Тот, кого называют Падшим Ангелом, Сатаной – несёт людям свет познания, пробуждает пытливый разум к поиску истины, внушает чистые помыслы о нравственной, скромной жизни. Именно таковыми были катары, которых обвиняли в общении с Сатаной. Именно в общении, а не в поклонении. «Добро» и «Зло» – это только слова! Люди сами вкладывают смысл в слова, и могущественная Церковь уже очень давно сумела поменять смысл этих понятий…

Именно так размышлял Филипп де Лугренье, просиживая ночами над старинными книгами, всё больше и больше убеждаясь в своей правоте. Если бы Церковь не боялась разоблачения и возвращения людских помыслов к настоящему Владыке Мира, зачем бы она пошла жестокой войной, крестовым походом на катаров, уничтожив целые области Альбижуа, Нарбонну, Кагор, Ажен?.. Он, Филипп, возможно один из очень немногих потомков тех замечательных людей. Не ему ли суждено восстановить справедливость?

Филиппу исполнилось тридцать лет: он был молод, но умудрён жизненными испытаниями. Идея, почти вера, пленила его, будоражила кровь и воображение, требовала действия, действия. Но опыт воина и дипломата не позволял выпустить наружу, на всеобщее обозрение сжигавшее его пламя. Он ведь собирался заняться магией, проникнуть в тот тайный мир, который был доступен предкам-катарам. Но и католическая церковь в его Франции, и православная здесь, в России, прокляли б его, обрекли на преследования. Нет, маркиз де Лугренье начнёт свои опыты вдали и втайне от всех… Филипп с благодарностью отказался от имения вблизи Гатчины: ему нужен более мягкий климат… В итоге Императором Александром ему были пожалованы земли в благодатных местах Черноземья, буйных садов и спокойных рек. Он уже знал, что именно здесь более всего сохранились у людей отголоски их древних верований в духов леса, воды, камней… Ему всё это было близко, потому что никогда не забывал он и о других своих корнях – кельтских. В нём текла кровь друидов. Тех, для кого камни, деревья, родники, сама земля – всё имело душу, сливающуюся с душой человека.

Филипп находил много общего у катаров и друидов. Те и другие желали жить просто, в единении с природой. Тех и других жестоко преследовала Церковь. Почему? Из страха, что они несут людям истину? Эту истину страстно хотел знать сам молодой маркиз де Лугренье. Не для того, чтоб возродить древние верования. Не для того, чтоб создать тайное общество, которое наберёт силу и вступит в конфликт с церковью. Нет, Филипп не был бунтарём и революционером – он сам бежал от таких неистовых преобразователей. Он хотел узнать истину лично для себя. Что дальше? Он был уверен: знание истины откроет ему и дальнейший путь, и дальнейший смысл его жизни.

На дарованной ему земле находились лес, река, пруд, широкие луга, несколько крестьянских деревень. Филипп стал строить свой дом в стороне от поселений, на красивом, не высоком, но обширном холме. У друидов холмы не были просто рельефом земной поверхности – древние маги знали, что лабиринты, ведущие в страну блаженных, в Землю Обетованную, лежат в холмах. И Филипп уже знал: в его доме будет тайная комната, уходящая в холм. Комната, в которой он попытается встретиться с Падшим Ангелом, которого теперь называют Сатаной. Только так можно узнать истину – из первых уст.

Дом построился быстро: он был красив, удобен и скромен. Ход в тайную комнату тоже был готов. Его, по небольшим отрезкам, делали разные люди: одним говорилось, что строится винный погреб, другим – будущая семейная усыпальница. Потом, уже не из дома, а сверху, из сада, Лугренье приказал вырыть и обустроить три «погреба» – лично указал места. Когда они были закончены, он сам, наедине, пробил в одном отверстие, которое точно соединило конечно же не «погреб», а тайную комнату с ходом в неё. Два погреба Филипп оставил, верхний вход в этот засыпал. Теперь сюда можно было пройти лишь из дома, зная секретную дверь в ход. А секрет этот знал лишь он сам.

Вскоре комната была оснащена всем для магических опытов. Но маркиз всё откладывал, не начинал их. Искал самую точную, самую верную и действенную форму ритуала, заклинания, обращения к той высшей силе, с которой готовился встретиться – с тем, кто, если снизойдёт, откроет ему истину. Он вычислял самые близкие друг к другу знаки и заклинания катаров и друидов, полагая их самыми верными. Был и страх – тот, который появляется на самом последнем пороге, когда нога уже занесена, уже не остановиться – шаг непременно будет сделан…

Молодой француз был, между тем, человеком светским. Его появление в этих краях не осталось незамеченным, романтическая история политического изгнанника и близость к Императору быстро стали известны. Окрестные помещики по-соседски, запросто приезжали знакомиться, звали к себе. Филипп радушно принимал гостей, ездил с ответными визитами. Особенно подружился с семейством близких соседей Родичевых. Богатое имение принадлежало Никите Прохоровичу – весёлому, хлебосольному человеку, который, однако, твёрдой рукой управлял своим большим хозяйством. Под стать была его супруга, а три дочери – чудесные девушки, хорошо образованные, очень естественные. Младшей Ксении, которую звали по обычаю этих мест Оксаной, было десять лет, Варе – пятнадцать, Наталье – девятнадцать. С ней, со старшей, Филипп общался больше всего. Она знала по-французски, но он предпочитал русский язык и говорил уже совсем свободно.

Эта девушка не просто нравилась ему. Когда он увидел её впервые, сразу подумал: «Вот она, русская красавица». Густые русые волосы, прозрачные серые глаза под длинными тёмными ресницами. Стройная и гибкая, она была, в то же время, полногрудой, румяной. Её весёлый смех серебряным колокольчиком отзванивал в его сердце, её рассуждения иногда казались забавно-детскими, иногда поражали глубиной и зрелостью. «Чудесная девушка» – не раз признавался сам себе Филипп, но и только. О семейных узах он не думал, иная идея владела им.

Единственное, о чём Филипп Лугренье не рассказал сыну, а тот, понятно, не передал дальше – то, о чём не знал доподлинно и Альберт, – что произошло в тайной комнате. Какие магические обряды и ритуалы совершил Филипп, вызывая того, кого избрал себе в кумиры, что увидел, услышал, почувствовал?.. Альберт думает, что к его прадеду явился сам Сатана. Что дальше? Видимо, случилось нечто такое жуткое в ту августовскую ночь с субботы на воскресенье, что…

Храм Преображения Господня в деревне Ужовка был гордостью всей округи. Его построили в самом начале того, девятнадцатого века, на месте сгоревшей деревянной церкви. Широкий восьмигранный храм с башенкой, увенчан изящным куполом и крестом, на гладких, красного кирпича стенах нарядно выделяются карнизы и люкарны. Через одноэтажную трапезную с высокими красивыми окнами, храм соединён со стройной четырёхгранной колокольней, состоящей из трёх квадратных ярусов. В дни праздников всем окрестным деревням слышен перезвон девяти её колоколов. Земли эти принадлежали теперь молодому французскому аристократу. Сам он церковь не посещал, придерживался, видимо, католической веры, но был человеком приятным, радушным. Потому на воскресные службы в Преображенский храм охотно съезжались многие местные помещики с семьями. В то памятное воскресенье народу тоже было много, экипажи и коляски стояли вокруг церковной ограды.

Литургия только началась. Стояла та благостная особенная тишина церковной службы, в которую вплетались только негромкий баритон священника, временами – голоса певчих на хорах и монотонные тихие молитвы прихожан. Когда с резким хлопком распахнулись входные двери, оглянулись все. И все увидели шагнувшего в храм и застывшего француза. Грудь его смятенно вздымалась, взгляд метался. Многие подумали: «решился прийти в православный храм, вот и волнуется». Служба продолжалась, все вернулись к молитвам, только самые любопытные потихоньку поглядывали на пришельца. Лугренье всего этого не замечал. Он шагнул в одну сторону, скользя взглядом по иконам, в другую, остановился напротив лика Христа Спасителя. Эту большую икону любили и почитали прихожане. Писана она была местным мастером, который не прославился широко оттого, что умер молодым. Но этот образец его творчества говорил о таланте большом и, наверное, данным свыше. Лик Сына Божия был каноничен, но при этом выделялся особой красотой и одухотворённостью черт. Глаза излучали доброту и требовательность – как это могло совместиться? Линия губ была исполнена печали, но тот, кто молился у иконы, замечал в конце словно бы ласковую улыбку…

Именно у этой иконы Филипп Лугренье остановился, как вкопанный, минуту стоял неподвижно, и вдруг рухнул на колени. Долго и страстно он говорил что-то – не шёпотом, но тихо. Переходил с русского на французскую речь и обратно. Те, кто стояли поблизости, слышали обрывки этой молитвы и понимали: француз истово просит Господа простить его заблуждения и страшный грех. «Зло есть только зло! Оно черно и жестоко, но я не продал душу!» – эти слова доподлинно слышали люди. И потом Лугренье несколько раз со страстной убеждённостью повторил: «Истины вне Христа нет!»

Когда Филипп поднялся с колен, огляделся растерянно, словно очнувшись, он увидел всё семейство Родичевых, стоявшее неподалёку. Никита Прохорович, как только встретились их взгляды, быстро подошёл к своему приятелю, обнял, приговаривая по-отечески:

– Всё хорошо, голубчик, всё будет хорошо…

Через его плечо Филипп смотрел на дочерей Родичева, на Наташу. По щекам девушки катились слёзы: ничего не зная, она словно понимала его терзания и муку…

На следующий день Филипп де Лугренье приехал к Родичевым и попросил руки их старшей дочери. Отец кликнул Наталью, и уже при ней Филипп повторил своё предложение. Девушка молча подошла к нему и положила головку на его плечо.

– Мы рады, дорогой мой, мы очень рады, – забасил Никита Прохорович. – Но… как же быть? Ведь вы католической веры?

– Я приму православие, – ответил Филипп. – Я это решил окончательно.

Оба обряда – крещение в православие и свадебный, происходили в один день, в этом же Преображенском храме. Из Санкт-Петербурга с поздравлениями от императора Александра приехал гофмаршал Чигирёв, он же стал крёстным отцом Филиппа. Крёстной матерью была родственница Родичевых, тётушка Наташи. Вот священник возложил руку на новообращённого и начал читать молитвы изгнания бесовской силы.

– Выйди, сатана, и удались от этого запечатленного благодатью новоизбранного воина Христа, Бога нашего…

Потом, трижды дуя в лицо, на лоб и грудь стоящего словно в трансе Филиппа, произносил каждый раз:

– Изгони из раба сего всех лукавых и нечистых духов, скрывающихся и гнездящихся в сердце его.

И каждый раз словно судорога сотрясала новообращённого – все заметили это. Но вот, следуя обряду, священник спросил требовательно:

– Отрекаешься ли ты от сатаны, от всех дел его, от всех ангелов его, от всякого служения его и от всей гордыни его?

И Филипп ответил громко и твёрдо:

– Отрекаюсь!

Раздался далёкий раскат грома.

– Гроза, что ли? – в полголоса удивился кто-то из стоящих вокруг: день был ясный, безоблачный.

Второй раз спросил священник, и снова Филипп ответил:

– Отрекаюсь!

Затрепетали, забились язычки лампадок по всей церкви, кто-то заметил это, но немногие. И третий раз на этот же вопрос новоприбывший православный ответил с необычной страстностью:

– Отрекаюсь!

Словно вздрогнули стены храма, забились и смолкли колокола, и вновь из вышины донесся гром. Но многие потом говорили, что звук этот больше напоминал злобный нечеловеческий вопль. Священник пристально посмотрел в глаза Филиппа Лугренье, кивнул:

– Вижу, истинно говоришь.

И повёл его дальше, по обряду, вплоть до купели со святой водой. Потом двери храма широко распахнулись, вошли множество пришедших на свадьбу гостей, отец ввёл невесту в белом платье, подвёл её к жениху…

Свадебный кортеж шумно миновал деревню, по дороге мимо леса, через поле выехал к имению Лугренье, где всех уже ждали накрытые столы. Слуги выстроились от распахнутых ворот до парадного крыльца. Молодожёны первые вошли в переднюю залу, тут уже смешались с гостями, вновь принимая поздравления. Слава Богу, никто не успел дойти до середины комнаты: раздался сильный треск, и большая хрустальная люстра рухнула с высокого потолка прямо в центр залы. На ней ещё не были зажжены свечи – ярко светило солнце, разлетевшиеся осколки задели кое-кого, но слегка. Многие закричали в испуге, кто-то воскликнул: «Знамение!» Но Филипп Лугренье с весёлым негодованием вскинул руки:

– Ах, мастера, ах, самозванцы! Так и знал, что надо их гнать в шею, да пожалел! Клялись, что всё сделано, как надо…

И всем сразу стало ясно, что нет никакого знамения, просто неумелые мастеровые плохо закрепили люстру на потолке.

Гостей быстро провели в банкетный зал, к столам, заиграла музыка. Хозяин задержался, отдавая указания слугам. Молодая жена осталась с ним. Филипп поймал тревожный взгляд Наташи, крепко обнял, прижавшись губами к её виску, тихо сказал:

– Ничего не бойся, ангел мой…

Но сердце его сжимала тревога: только он знал, что люстра упала как раз в то место, где – под землёй, – находилась тайная комната.

Глубокой ночью Филипп Лугренье тихонько покинул постель. Выходя из комнаты, оглянулся на крепко и счастливо спавшую Наташу – свою жену. Отворил лишь ему известную дверь, по длинному подземелью спустился в тайную комнату. Упавшая люстра не была знамением – она была знаком лично ему. И он понял: его ждут.

Свеча в его руке осветила комнату, сделанную в виде пятиугольника. Стены, обитые чёрным крепом, в пяти нишах – чёрные витые свечи, алтарь, слева от него, на красивой серебряной подставке – чёрная свеча: символ Силы Тьмы и Левостороннего пути. Справа – белая свеча. Пентаграмма: два луча смотрят вверх, три – вниз, меч, пергаменты… Филипп содрогнулся, но всё же вошёл и стал в круге пентаграммы. Стоял, держа свою свечу, молча ждал. Пауза длилась долго, но он не шевелился и не издавал ни звука. И дождался. Разом вспыхнули свечи в нишах, ударил медный тяжёлый гонг, помчались алые огни по всем линиям магических знаков на стенах и на полу.

– Ты отрёкся от меня! – Тяжёлый, разрывающий мозг голос гудел, заполняя комнату. – Ты отрёкся в Его Доме, я теперь над тобой не властен. Но никто ещё просто так от меня не уходил – никто из тех, кто сам меня позвал. Моё проклятие ляжет на твоих потомков – это моё право, моя отступная цена. Если хочешь – моя епитимья… Слушай и запоминай. Старшие сыновья старших сыновей, достигнув четырнадцати лет, станут оборотнями. И тяготеть проклятие будет над твоим родом до тех пор, пока одного из проклятых не спасут…

Филипп не мог пошевелиться, обливался холодным потом, хотя жестокий огонь сжигал его изнутри. Он слышал и понимал каждое слово, понимал с тяжёлой тоской. Но вот забрезжила надежда: проклятие может быть снято! Как? А тот, которого он сам призвал к себе, продолжил насмешливо:

– Если в вашем роду появятся две девочки, сёстры, которые не должны вообще появиться на свет, но которые родятся в один день, и если они спасут твоего потомка – и в образе людском, и в образе зверя, – то тогда проклятие снимется. Где всё начиналось, там всё должно и кончится…

Раздался смех, от которого у Филиппа подогнулись ноги, и он упал на земляной пол без памяти. Когда очнулся, ни одна свеча не горела, было темно. По памяти, ощупью, он нашёл дверь, вышел… Через несколько дней он сам навсегда и бесследно замуровал секретный вход в подземелье, к тайной комнате.

Глава 21

О проклятье Альберт знал с тринадцати лет. Так повелось с самого начала: маркиз Филипп де Лугренье самолично рассказал всё своему старшему сыну Иллариону, когда до четырнадцатилетия тому оставался ещё целый год. Чтобы у юноши было время осознать, смириться, подготовиться. Через год младшего сына Евграфа отправили в Санкт-Петербург, в пажеский корпус, Илларион же остался с родителями в имении, где они жили почти безвыездно и счастливо.

Насколько оставались они счастливы дальше, Альберт не знал. Но и дед его Илларион, и сын его Александр – его отец, – несли всю жизнь проклятье рода Лугренье. Правда, оба они жили не долго – слегка за пятьдесят. Увы, избавительницы в их роду не появлялись – ни у кого ни разу не родились близнецы, даже мальчики.

Альберт знал – первое превращение произойдёт в момент сильного волнения. Каково оно, само превращение, отец позволил ему увидать, хотя до срока удачно скрывал это от мальчика. Так что в четырнадцать лет Альберт хорошо представлял, что с ним будет происходить. Его воспитали умным, волевым подростком, потому он очень долго держался – не давал эмоциям взять над собой верх. Не волновался, умело гася зародыши чувств, ни за кого не переживал, не пил спиртного, чтоб не терять над собой контроль. Не позволял себе влюбляться. Потому и не был женат. Он вообще решил: раз не сбывается предсказание об избавлении, то пусть старшая ветвь рода Лугренье на нём и закончится. Пусть вместе с ним сгинет и проклятие.

Да, долго он держался. Но вот, когда ему было уже за тридцать, в самом конце восьмидесятых годов, Альберт занялся бизнесом. И хлебнул всего: предательства друзей, подлой конкуренции, криминальных наездов, покушения на жизнь… И хотя из всего он вышел с честью, твёрдо стал на ноги, преумножил капитал, но… Эмоционально сорвался!

Вот тогда он стал изучать своё родовое дерево – все его ветви. Почти поверил, что непременно должны быть где-то, в этом разветвлении, сестрички-близнецы. Он помнил, есть ещё одно необычное условие – странное рождение. Но убедил себя: если будут близняшки, то само собой будет существовать и странность в их появлении на свет. Альберт мечтал: если его освободят от проклятья, то он ещё и женится, и дети у него родятся… Но, увы, поиски его разочаровали. К пятидесяти годам он смирился: что ж, пусть будет так, как он решил – на нём прервётся старшая ветвь рода. Прервётся проклятье.

Однако родовой дом Альберт приобрёл. Сергею он сказал, что «нашёл» дом. Но это было не совсем так. И дед его, и отец, и он сам всегда знали, где расположено родовое гнездо. Просто в прежние времена, когда имение было отдано сначала под пионерский лагерь, потом под санаторий, к нему подступиться было совершенно невозможно. Но вот пришли новые времена, и Альберт, уже в 90-х годах, решил: он приобретёт свой Дом. Потому что, как и его предки, хорошо помнил заключительную фразу проклятья: «Где всё началось, там всё и кончится». А значит – в Доме.

Нелегко ему это далось. Сначала Альберт сделал большое пожертвование в строительство нового современного детского дома. Туда переехали дети-сироты из Дома, но здание тут же было отдано под службу социальной защиты и реабилитации алкоголиков и наркоманов. Альберт дал ни одну взятку ни одному чиновнику, и служба переехала в другое помещение. И вот, наконец, последний представитель старшей ветви Лугренье купил родовой Дом – даже и не за слишком высокую цену.

Явление Сергея, о котором он не знал, давно потеряв следы этих родственников, возродило Альберта к жизни. Его потрясли слова о девочках: Сергей почти дословно повторил формулу об избавлении. «Не должны были родиться вообще… Родились в один день»! Почему он, и отец его, и дед всегда были уверены, что в один день родятся близнецы? Две девочки, сестрички – в его роду! Не должны были родиться вообще! Родились в один день! Да, он был спасён. Проклятье снимется. Альберт не просто получил надежду, он точно знал – всё сбудется! Тогда он едва сумел вовремя убежать, нырнуть в недостроенную часть здания. О, таких безлюдных, заброшенных мест, переулков, чердаков, подвалов, скверов, канализаций и тому подобное – по всему городу – он знал множество. Потому всегда успевал скрыться от людских глаз в момент превращения. К счастью – если, конечно, можно назвать «счастьем» подобную ситуацию, – когда он возвращался в человеческий облик, всегда оказывался в той одежде, в которой был к моменту превращения. Иногда Альберт с ужасом думал: «А если бы я оказывался голым! Что бы делал тогда?» Но эта «милость» была дана им, Лугренье, изначально.

Он научился контролировать превращения и даже вызывать по собственному желанию. Но всё же иногда это происходило неожиданно – от сильного волнения, гнева, радости. Как тогда, при первой встрече с Сергеем.

Нельзя было, чтоб девочки увидели его – они не должны его знать до нужного момента. Но сам он их видел, и жену Сергея Марию тоже. Незаметно для них, конечно, И сразу понял, что это необыкновенные девочки. Сам наделённый необыкновенным свойством, Альберт с первого взгляда на Дашу и Аришу ясно ощутил чудодейственный свет, исходящий от них.

Девочки должны были оказаться в Доме. Альберт сразу спланировал основную идею: Дом Лугреньевы получат в наследство от него. И лишь потом разработал детали – тщательно, всё взвешивая и обдумывая, временами от души смеясь над тем, какой забавный сюжет получается.

Когда Альберт приобрёл Дом, он долго и с любовь приводил его в порядок. Конечно, основной внешний вид, архитектуру сохранил – ему это всё очень нравилось. Но внутри многое пришлось добавить, менять, реставрировать, делая дом современным, комфортным. Очень надеялся отыскать тайную комнату, но не сумел. В передаваемом предании о ней лишь упоминалось, но никаких конкретных указаний на её местонахождение не давалось. Прадед Филипп не хотел ни для кого тех испытаний, которым подвергся сам. Но у Альберта было сомнение: а вдруг место, где «всё началось и всё должно кончиться» – это не только Дом, но и эта комната? Впрочем, пока на освобождение не было надежды, его исчезнувшая комната особенно не беспокоила. Но когда появились девочки, Альберт не мог не думать о ней. В конце концов решил: пусть сначала они окажутся в Доме…

Тогда, когда Альберт, навещая Сергея в художественной мастерской, намекал на жестоких конкурентов, он делал это не случайно. План «исчезновения» к тому времени был у него готов. Довольно хитроумный план и – двойственный. Его можно было трактовать и как «самоубийство», и как «убийство». Пусть это решает следствие, усмехаясь, думал Альберт. Сам же он, всё-таки, больше оставил намёков на самоубийство. Оформил у милейшего и пунктуальнейшего своего адвоката Аркадия Петровича дарственную на Дом, причём позаботился о том, чтобы освободить Сергея от всяческих хлопот – налогов, отчислений. Письмо оставил… Текст его заранее тщательно продумал, а в адвокатской конторе просто восстановил по памяти. Скорее всего, это письмо решит вопрос в пользу «самоубийства». Пусть.

В школьные годы, подростком, он очень любил свою учительницу русского языка и литературы. Звали её Муза Михайловна: она и была такой же прекрасной лицом и возвышенной душою, как её имя. Она, в отличие от других преподавателей, заметила в мальчике пытливый ум, фантазию, скрываемые за сдержанностью и аскетичностью сердечность и чувствительность. Ей нравились сочинения Альберта: даже там, где тема была штамповано-заданной, он умел найти особый поворот мысли, заметить что-то скрытое в сюжете… Альберт стал приходить к Музе Михайловне домой, почти сроднился с её семьёй, шестилетнюю дочь учительницы Танюшку часто водил в детские кафе, зоопарк, кукольный театр. Муза Михайловна полностью ему доверяла.

Умерла учительница внезапно, хотя и тяжело, но быстро, как это бывает у онкологических больных. Альберт тогда учился в институте. И вот теперь он случайно узнал, что дочь Музы Михайловны, та самая Танюша, а теперь взрослая женщина, очень бедствует. Осталась вдовой, и родственники мужа тут же выставили её из квартиры. Скиталась по квартирам подруг, а потом её сунули в общежитие, где и алкоголики, и наркоманы. А с ней – дочь-школьница…Альберт отписал ей по завещанию свою большую четырёхкомнатную квартиру в центре города с формулировкой: «В память о моей незабвенной любимой учительнице, которую, увы, уже не могу лично отблагодарить».

Альберт знал, что городские власти начали строить за городом питомник для бродячих собак. Планировали всё сделать современно, по западным образцам, чтобы подобранных на улицах бродяжек и лечить, и стерилизовать, и отыскивать им хороших хозяев. Благие намерения, но бюджет их не потянул, строительство заморозили… Он любил собак, потому что понимал их, как никто другой. Каждое из этих существ рождалось для любви и верности человеку, и часто именно людьми обрекалось на скитальчество и смерть… Альберт перевёл большую сумму со своего банковского счёта на продолжение строительства питомника. Причём оформил всё с такими условиями, что невозможно было бы использовать деньги не по назначению…

Ещё несколько лет назад бизнес Альберта и в самом деле сотрясали сильнейшие конкурентные конфликты. По-сути, настоящие разборки. У него была причина опасаться самого худшего. Потому тогда он и раздобыл себе – за большие деньги, – совершенно надёжный паспорт и кое-какие другие документы на другое имя. По этим документам купил скромную двухкомнатную квартиру в многолюдном микрорайоне, отечественную не новую машину, некоторые акции и ценные бумаги, открыл счёт в банке. Чтобы никто ничего не заподозрил, в квартире время от времени появлялся, на машине ездил, проценты с вклада снимал. Теперь же он намеревался, исчезнув, воскреснуть под новым именем этих подложных документов. Ликвидируя счета Альберта Лугренье, он большую сумму положил на депозит на своё будущее имя – чтоб без проблем жить на проценты.

К тому времени, когда в уме Альберта созрел этот план, Дом уже был полностью перестроен и отремонтирован. Пришлось вновь произвести некоторые работы – приготовить комнаты для девочек. Альберт сразу решил: эту комнату изберёт Даша, эту – Ариша. Не мог объяснить почему, но был уверен. И всё устраивал там конкретно для каждой девочки. Никогда не было у него детей. А вот же: оказалось увлекательно и забавно подбирать халатики, тапочки, цвет обоев и ночников, мебель, выбирать полотенца, большие мягкие игрушки, книжки… Продавщицы охотно помогали ему, и в их добрых улыбках так и читалось: «Какой славный заботливый папаша!..»

С самого начала Альберт почувствовал: Даша должна узнать его как человека, Ариша – как зверя. Он решил принять облик бомжа, это оказалось не сложно. В одной из расплодившихся в последнее время лавочке «Секонд хенд», которую бы раньше назвали «барахолка», он купил подходящую одежду, обувь, сумку. Конечно, он не собирался по-настоящему бомжевать, однако соорудил самолично в лесу, на поляне, шалаш. На случай, если вдруг Даша захочет посмотреть, где он «живёт». Получил настоящее, забытое удовольствие, вырубая небольшие деревца, обтёсывая их на жерди, скрепляя гибкими прутьями орешника, обкладывая ветками с густой листвой. Ему так понравился шалаш, он так гордился своей работой, что иногда и в самом деле оставался надолго в нём жить. Принёс купленные на истинной барахолке старый чайник, ложки, кружки, тарелки… Тёплыми летними ночами разжигал костерок, заваривал чай, сидел подолгу, глядя на луну, звёзды, вспоминая и узнавая созвездия. Он не боялся ночного леса, он ведь был наполовину зверем…

Но всё это происходило с Альбертом позже. А тогда, к середине февраля, оставалось ему сделать последнее, самое необходимое и самое неприятное дело: найти тело, которое опознают как «Альберта Лугренье». Причём, опознать должны по косвенным приметам, ибо тело найдут в воде, и внешность окажется – должна оказаться! – неузнаваемой.

Он узнал, что тела неопознанных, найденных на улице мёртвых людей, свозят всего лишь в один городской морг. Туда Альберт и пришёл, готовый к тому, что придётся ждать подходящего покойника. Дежурному врачу сказал, что ищет брата – совершенно опустившегося человека, алкоголика, пропившего и семью, и жильё. Но – всё-таки брат! Исчез какое-то время назад, может помер, замёрз где-то под забором… Предложил врачу денег, тот спокойно взял, сказал:

– Пойдёмте, посмотрим. Есть тут у нас парочка-тройка Джонов Доу…

Повезло: один из неизвестных подходил по возрасту и сложению. Альберт «опознал» его как брата. Вновь дал врачу денег – приличную сумму, и тот оформил выдачу тела «брата» без особых формальностей, только лишь по паспорту. Альберт, конечно, предъявил фальшивый документ. Через час он приехал за телом с фургоном, привёз одежду – из самых известных коллегам своих вещей. Служители морга обрядили в неё покойника, а позже, уже в фургоне, Альберт положил во внутренний карман пиджака своё портмоне с именными пластиковыми карточками, надел на руку «брата» свои часы. То есть, те самые «косвенные приметы» для опознания. Место, где он опустил тело в реку, под ледяную кромку, было пустынным, безлюдным. Он выбрал его заранее – готовился. Тихо проговорил «надгробную речь»:

– Прости, бедолага, и выручай. Ты будешь похоронен под чужим именем, но по-человечески. А то ведь через два дня тебя б зарыли на безымянном кладбище, в общей могиле, как в скотомогильнике.

Дело было сделано. Месяца через два-три, когда река будет течь свободно, тело всплывёт, его найдут, опознают… Всё шло по плану. Вот только одно неожиданное происшествие случилось за три дня до прощания с «братом». Тогда, под вечер, Альберт сходил в Дом – посмотреть в последний раз всё ли в порядке. Он уже знал, что вот-вот «исчезнет», и почему-то не захотел ехать машиной. Добирался маршруткой и пешком. Обратно двинулся так же. И вдруг захотелось пройти лесом – он ведь скоро станет «бомжом», будет жить в этих местах. Надо привыкать.

Темнело рано – всё-таки зима, февраль. По лесополосе, подступающей к трассе, попадались протоптанные тропинки. Видимо, люди тут ходили. Но временами Альберт шагал просто по сугробам – накануне как раз был мощный снегопад. Его это не тревожило, на нём были кожаные непромокаемые полуботинки, скорее даже сапоги. В куртке, подбитой натуральным мехом, ему не было холодно. Да и после снегопада, как это бывает, мороз стоял небольшой, мягкий. Альберт наслаждался прогулкой, останавливался, смотрел на звёзды, на луну, ненадолго уходящую в быстро бегущие облака.

«Сквозь волнистые туманы

Пробивается луна»

– вспомнил он, улыбнувшись.

Это стихотворение когда-то прочла ему Муза Михайловна, боготворившая Пушкина. Он запомнил и полюбил его завораживающую таинственность:

«На печальные поляны

Льёт печально свет она…»

«И правда, «Зимняя дорога» – подумал Альберт. И тут он услышал выстрелы. Недалеко, со стороны дороги. А потом ещё раз – автоматной очередью, – уже в лесу. «Надо уходить поскорее, – тут же заторопился Альберт. – Не хватало ещё ввязаться в какие-то разборки, когда у меня всё готово. Всё запороть…»

Он, стараясь не шуметь, стал уходить от дороги, в глубь леса. Но далеко не прошёл. Шагнул на полянку и в свете луны увидел мальчонку… Да, тот показался ему таким маленьким ещё и потому, что стоял прямо в сугробе, был без шапки и смотрел на него, не двигаясь – в оцепенении. «Сильно испуган, – понял Альберт. – По нему стреляли, что ли?»

Конечно, надо было уходить. Но бросить ребёнка, перепуганного, загнанного, одного в лесу. «Найдут, убьют…»

Альберт сказал тихо, ласково:

– Не бойся, мальчик, это не я за тобой гонюсь.

Быстро подошёл к нему, хотел добавить: «Пошли, я уведу тебя…» Но не успел. Затрещали сучья и на поляну вывалились двое с автоматами. Они явно не ожидали увидеть рядом с мальчиком ещё кого-то, потому замешкались, растерялись на пару минут. Этого хватило Альберту, чтобы проанализировать ситуацию. Перед ним вооружённые бандиты. Они гонятся за мальчиком, чтоб – это ясно, – убить. А значит спокойно, прямо сейчас, убьют и его, свидетеля. У него же нет ни автомата, ни пистолета. Но… У него есть другое оружие!

И Альберт, чувствуя захлёстывающую его смесь из ярости и страха, стал превращаться в Пса!..

Когда, воя даже более жутко, чем он сам, двое ломанулись прочь, Пёс обернулся к мальчику, тот смотрел на него со странным выражением: словно видел и не видел. Медленно, чтобы не испугать малыша ещё больше, Пёс сделал к нему два шага, лизнул сначала руку, потом холодную, почти ледяную щёку. «Надо посадить его верхом, вывезти куда-то к людям, а то совсем замёрзнет» – подумал было. Но вновь сбоку услышал хруст веток и тихий вскрик. На поляну шагнула пожилая женщина – приземистая, в стёганом пальто, пуховом платке. Застыла, а потом закричала, крестясь:

– Изыди, дьявол!

«Ну и отлично, – подумал Пёс. – Она мальчика не бросит». Он это сразу понял. И он исчез. И ему, и его предкам-оборотням было дано это свойство также изначально. Словно некая компенсация за звериный облик.

Глава 22

– Здравствуйте, Олимпиада Петровна! – весело воскликнул Славик, входя в комнату. Двери в дом днём не запирались – Юра бегал туда-сюда, как раз только забежал. Да и не принято было это в деревне, если хозяева дома.

Сазониха глянула с хмурым удивлением. «Не узнала» – догадался Славик и подсказал доброжелательно:

– Я же говорил, что зайду! Присматриваю дом тут у вас.

Она уже вспомнила своего попутчика, взгляд оттаял, улыбнулась. Хороший мужчина, помог ей так запросто, да и сын у него – она помнила его рассказ, – больной мальчик. Это последнее воспоминание вновь особенно расположило её к гостю. Пригласила его присесть на диван, налила самодельного холодного квасу. Он охотно выпил, похвалил. В это время из соседней комнаты вышел Юра.

– Ваш внук? – приветливо кивнул попутчик. – Ну совсем как мой! Вот куплю у вас в деревне дом, подружитесь. Покажешь моему пацану, где тут у вас что? Речка там, школа, кружки какие в клубе?

Он протянул руку, чтоб потрепать мальчика по плечу, но Юра молча отстранился.

– Он не сможет вам ответить, вы уж извините, – сказала за спиной бабка.

Славик обернулся:

– Это что, все деревенские мальчишки такие застенчивые?

– Да нет. – Она подошла к мальчику, прижала к себе, и он прильнул, исподлобья поглядывая на пришельца. – Он не может разговаривать. Онемел после болезни.

– Глухонемой, что ли? – удивился Славик.

И подумал с досадой: «Вот невезуха!» Он намеревался через этого мальчишку познакомиться с деревенской малолетней шпаной, сойтись, выведать… Хотел сейчас позвать пацана с собой в магазин, купить конфет, разговорить. Да уж, не разговоришь!

– Иди, Юрочка, гуляй, – ласково подтолкнула бабка внука к двери.

И гость удивлённо заметил:

– Да он вроде вас слышит? Или по губам читает?

– Он слышит, но не говорит. Так бывает, – кивнула Олимпиада Петровна.

«Образованная бабка, разговор интеллигентный. Книжки читает». Он уже заметил полку с книгами: Толстой, Лесков, Пушкин, Лермонтов… И усмехнулся про себя: «Надо же, Олимпиада! И у пацана ухо проколото. Серьгу носил, что ли? Это в деревне-то?..»

Он для отвода глаз немного расспросил её – не продаёт ли кто дом, да сколько это может стоить. Сазониха охотно отвечала, что знала. Ей даже не пришло в голову беспокоиться о внуке: за прошедшие почти полгода страх потихоньку растаял – всё ведь было спокойно, никто мальчиком не интересовался. Она сама не заметила, как по-настоящему уверовала в то, что этот найдёныш – её настоящий внук, её Юрочка. Сама сердилась на себя, если вдруг вспоминала… Не хотела вспоминать. Мальчик ведь так прилепился к ней и так прижился в деревне! Целыми днями бегает, где хочет, словно всегда тут жил. И ничего с ним не случается. И не случится! Сазониха убедила себя в этом, не хотела думать, что всему приходит конец.

А Славик от дома старухи пошёл по деревне. Целый день убил в этой занюханной Ужовке – хоть бы за что-то зацепился! Так нет!

Как полудурок тусовался с разной мелюзгой, торчал в очереди в магазине, с мужиками пил пиво, сходил на пруд, потолкался там на пляжике. И даже вечером на дискотеку пошёл. Вот смех! Какой-то ушлый сельский «бизнесмен» открыл кафешку, а при ней – крытый брезентом павильон, куда местная молодёжь вечерами сходилась потанцевать под грохочущие стереоколонки, надуться пивом, а то и чем покрепче, подраться…

Много всякого за этот день он наслушался… Думали, одного пацанёнка умыкнули цыгане, а он сам поехал в город искать батю-беглеца. Телушка пропала – волки, небось, съели или бомжи, которые тут стали появляться. В одной семье все грибами отравились, чуть не померли. Оборотень бродит, может это он телушку сожрал, нет, он до девок охоч, вон Зойка-дурочка брюхо нагуляла, говорит – от него, от оборотня… Про оборотня разговор насторожил было Славика, да ерунда оказалась. О бабке Олимпиаде он тоже услыхал: колдунья она, оказывается. На пруду двое ребят тонули, да спасли их. Какие-то девочки необычные живут в большом доме на холме. Если бы о необычном мальчике зашла речь, он бы не пропустил, а так… А дом на холме он видел – хороший дом, видный, похоже старинный. Да только по сравнению с теми виллами и дворцами, которые ему доводилось лицезреть – так, скромненький. Но для деревенщины, ясное дело, богатый. Оттого, небось, и обитатели его кажутся особенными, необычными…

В общем, впустую день потратил. Славик с досадой думал, отчего это Юристу эта Ужовка так запала? Тут ещё есть рядом село – Выселки, да и другие… И вообще: полгода о пацане по имени Игнат ни слуху, ни духу, ясно, что в живых уже нету! А если и жив, могли увезти его куда угодно, на край света. Впрочем, это не его ума дело. Ему надо будет сегодня же вечером отчитаться перед Юристом – что да как. Вот он ему все слухи и сплетни расскажет – пусть сам этот умник разбирается…

Слухи-сплетни Ужовские Юрист слушал внимательно, разочарования на его лице Славик не заметил. Да и как он мог подумать, что этот человек может разозлиться, огорчиться или, наоборот – развеселиться? Спокойное, тонкогубо-интеллигентное лицо неопределённо-среднего возраста, льдистые глаза сквозь стёкла в золотой оправе… Юрист позволял себе лишь слегка иронизировать – это была похвала, или после короткого «Так…» делать долгую паузу – это было недовольство. Теперь, выслушав «доклад», он вернулся в самое начало:

– Значит, твоя бабка Олимпиада оказалась злостной колдуньей? А внук у неё немой? Вот видишь, ещё и шагу по Ужовке этой не ступил, а уже на необычное наткнулся.

– А нам-то что с того? – пожал плечами Славик. – Да для этой деревенщины, если старуха такое имя носит да книжки читает, вот уже и колдунья.

– А что, читает? – приподнял бровь Юрист. – Откуда знаешь?

– Так видел у неё в доме, целая полка. Классика. – Засмеялся, вспомнив: – И пацан этот её, вроде немой и дикий, а серьгу в ухе видать носил. Ухо проколото. Во дают бабка с внучком!

Юрист долго молчал, Славик даже пугнулся малость: недоволен им шеф. Но вдруг тот спросил быстро:

– Одно ухо или два проколоты?

– Одно, – ответил Славик, немного растерявшись от неожиданного вопроса. – Я обратил внимание – одно.

– Левое? Правое?

– Ну-у… – Он помешкал, вспоминая, как мальчишка повернулся, идя к двери. – Левое, точно.

Юрист встал, быстро прошёлся по комнате. Он явно был взволнован – невиданное дело. Глядя на него, Славик тоже заволновался, даже сердце забилось в странном предчувствии. Юрист резко стал напротив него, спросил также стремительно:

– Фото маленького ублюдка у тебя есть? Достань!

Из нагрудного кармана жилета Славик быстро вытащил цветную фотографию восьмилетнего Игната, протянул Юристу.

– Смотри сам, – мотнул тот головой. – Смотри!

Славик посмотрел, хотя уже не раз рассматривал изображение. Симпатичный пацан, улыбается, длинные светлые волосы, маленькая золотая серёжка в ухе… Левом… Оп-ля!

Славик вскинул изумлённый взгляд на Юриста. Тот дёрнул подбородком:

– Похож?

Он вновь уставился на фото: бабкин внук – как она его назвала, «Юрочка»? – был хмурым, коротко стриженным. Но тоже белобрысым, и дырка от серьги в левом ухе… Ох и хват Юрист! Сразу ухватил за это ухо! А он, Славик, прошлёпал губами.

– Похож? – повторил Юрист.

– Вроде другой, – протянул нерешительно Славик. – Но и похож будто. Точно не скажу.

– Проверим. – Юрист сел, закинул ногу за ногу. – Говоришь, слышит? Значит может просто притворяться немым. В союзе с этой бабкой Олимпиадой… Начитанная старуха, да? Опять же: могла догадаться, что к чему… Проверим!

Он смотрел на Славика доброжелательно, даже усмехнулся слегка.

– Если твоя информация подтвердится, награда тебя найдёт, герой.

Юрист действовал молниеносно: он точно знал, где какие сведения можно получить. Во многих городских службах у него не было конкретно «своих людей», но почти везде были «прикормленные» чиновнички, бухгалтера, методисты, социальные работники. Например, в центральной городской адресно-справочной службе – паспортисты, визовики, обработчики картотечного фонда, инспекторы по учёту… В прежние времена узнать адрес и домашний телефон любого горожанина любому желающему ничего не стоило. Вернее, стоило копейки: по городу стояли будочки «Адресная справка», где, заплатив по квитанции, назвав имя, фамилию, отчество и год рождения – даже приблизительный, – заказчик получал нужные сведения. Советским людям, похоже, скрывать что-то и скрываться не нужно было. Во всяком случае, так считалось. Во времена новые был принять закон об охране личной информации, справочные будки исчезли, адресные бюро выдают сведения только по спецзаказам и спецразрешениям. Но что значит секретность там, где недавно была доступность? А там, где «заказчик» платит наличными?..

Юрист быстро узнал о Сазоновой Олимпиаде Петровне всё, что хотел и, попутно, многое другое: о муже, сыне, невестке, квартире, стаж работы, места проживания… Но нужен был ему лишь её внук. И в органах опеки получил обширную распечатку: уже почти год, как Юрий Викторович Сазонов, единственный внук этой Олимпиады, усыновлён семьёй Картеров, граждан штата Юта США. И увезён своими новыми родителями туда, в Америку, где и проживает счастливо.

О счастливой жизни Юрия Сазонова в семье мормонов увлечённо рассказала ему директор интерната, где мальчик пребывал до усыновления. Она показала фотографию Юры, которую не так давно получила оттуда, из благословенной Америки. Там, на стриженой лужайке, у каких-то цветущих кустов, на фоне красивого дома и стоящего сбоку автофургона, весело смеялись четверо ребятишек: две девочки и два мальчика. Директриса показала Юру – он обнимал за плечи сестричку и брата, улыбался во весь рот. Она охотно подарила Юристу это фото – он с самого начала своего посещения интерната не поскупился, выдал ей приличную «благотворительную» сумму.

Ясно, что никаким чудом внук не мог оказаться в Ужовке, у своей бабки. Но всё же Юрист показал фотографию Славику. Тот, взглянув, сразу же отрицательно качнул головой:

– Нет, это совсем другой пацан. Не тот, который у Олимпиады.

– Значит, там – наш пацан!

И Юрист припечатал фото кулаком к столу. Это было самое сильное проявление его эмоций, какое помнил Славик за годы знакомства. Потом сел на диван, недолго молчал, прокручивал в уме дальнейшие действия.

– Значит так, – сказал Славику. – Ты дело начал, ты обнаружил мальчишку, тебе и заканчивать. Вся награда тоже тебе будет. – Улыбнулся слегка. – Собирай команду, двух толковых ребят. Пойдёте в Ужовку. Ты, вроде, как друг бабки? Выманишь Игната, лучше, конечно, в безлюдное место. А там – как получится. Теперь уже рисковать мы не будем, нельзя повторять ошибку, упустить. Прикончите ублюдка в любом случае.

– Всё будет точно, шеф! – с энтузиазмом воскликнул Славик.

Но Юрист поднял ладонь, добавил, сощурив глаза:

– Проведи всё чисто, понял? Вы должны благополучно исчезнуть. Остаться там, на месте, можно только в виде трупа. Понял?

Глава 23

Лия Маратовна Шкуратова сама позвонила Елене Рябининой. Попросила: «Еленочка, приезжайте ко мне! Только с вами я могу поговорить по-настоящему, душу отвести».

Как и первая жена олигарха Батуйко, Шкуратова фамилию не меняла. Лена Рябинина знала: Владлена Касьянова оставила девичью фамилию из карьерных и партийных соображений. В тех кругах хорошо знали Касьяновых – отца и дочь. Стань она Батуйко – пришлось бы менять не только паспорт, но и партбилет, а главное – объяснять направо и налево, что это не другой человек, а инструктор райкома Касьянова… Хлопотно.

Вторая жена Батуйко просто сказала: «Я так привыкла». Вадим Семёнович не возражал: какая ему разница, коль наследство покойного Шкуратова перешло к нему. Но вот оба его сына – Игорь и Игнат – носили, конечно же, фамилию отцовскую.

С Лией Маратовной Лена познакомилась в тяжёлые для той дни. Мать похищенного и пропавшего мальчика не хотела общаться с журналистами. Но Рябинина растопила сердце несчастной женщины: она искренне верила, что маленький Игнат жив и обязательно найдётся. Сумев первый раз разговорить Лию Маратовну, Елена стала ей очень близка и нужна. Шкуратова знала, что журналистка постоянно держит связь с оперативной группой, ведущей расследование и розыск Игната. Понимала: ей оперативники далеко не всё рассказывают, но Лена-то знает всё!

Да, Рябинина знала, как ведёт расследование группа майора Антона Ляшенко. Собственно, она сама была по сути членом этой группы. Когда девушка Таня, бывшая подруга Игоря Батуйко, нашла журналистку и отдала ей письмо Игоря, – вот тогда Лену негласно приняли в розыскную группу. Взяв за версию: «Игорь Батуйко пишет правду, его подставил отец, В.С.Батуйко, который всё и спланировал» – майор Ляшенко хорошо продвинулся и многое узнал. Найдены тела двух убитых бандитов – они оказались из криминальной группы «Шамана». Этого человека, бывшего когда-то офицером-подрывником, подозревали в убийстве – взрыве автомобиля конкурента Вадима Батуйко. Теперь он снова всплыл, и Ляшенко за эту ниточку потянул. «Шаман», казалось, с Батуйко не контактирует, но он привёл к некоему «Юристу», и вот этот, неожиданно, оказался чуть ли не правой рукой олигарха. Их общение – и телефонное, и личные встречи, – сильно активизировались последние полгода. Как раз накануне трагических происшествий с сыновьями Батуйко. И продолжались до сих пор, причёт в орбите «Юриста» постоянно возникали люди из группы «Шамана».

Лене Рябининой очень нравился Антон Ляшенко – она и сама признавалась в этом подруге Маше. Как журналист, она многое знала о нём: происходил из семьи потомственных – ещё с дореволюционных времён, – пожарных, курсантом добровольно поехал в Чернобыль, потом стал работать в милиции, вместе с известным оперативником Кандауровым интереснейшие дела раскрывал, возглавил отдел в Управлении по борьбе с организованной преступностью – здесь тоже проявил себя. Бывал и ранен. С Викентием Кандауровым сильно дружил.

Полковника Кандаурова Елена несколько раз видела. Высокий, темноволосый, с седыми висками, щёточкой усов – хорош! Но как ни странно, она перед ним робела: то ли от его спокойного, глядящего словно сквозь, взгляда, то ли от знания его родовых корней… Антон – другое дело! Свойский парень, и хорошо даже, что они просто друзья. Друг из Антона Ляшенко получился прекрасный. Был бы таким он как любовник – ещё вопрос. Хотя иногда, когда Антон, жмуря глаза, протягивал своё любимое: «Есть идея…» – у Лены замирало сердце: а вдруг эта «идея» касается её лично?

Но это так, фантазия, ерунда. Главное, она в курсе всех наработок группы по делу братьев Батуйко. От неё ничего не скрывали и даже принимали её советы. С условием, конечно, что в печать пока – ни-ни! А вот когда расследование закончится, то ей, Рябининой, – эксклюзив на публикацию. И Елена свято выполняла условия. Лии Шкуратовой она кое-что рассказывала, очень дозировано и осторожно – только чтобы поддержать женщину, которая ей нравилась.

Жена миллионера Батуйко жила в пригородном посёлке для особо состоятельных людей. Закрытая охраняемая территория со всей инфраструктурой: супермаркетом, частной школой, бассейном… Дом Шкуратовой, красивый трёхэтажный особняк, достался ей от отца – Рябинина знала это. У того это было не единственное жильё – дома и квартиры в разных городах, – но Лия выбрала этот, самый скромный. Здесь она жила с отцом несколько последних лет.

Она ждала Елену, встретила с нетерпеливой радостью. Сразу же повела в уютную кухню-студию, к накрытому столу: бутерброды, тартинки, круасаны, красивые бутылки вина.

– Я соскучилась, – сказала Лия искренне. – Ты не была больше недели, а мне, кроме тебя, не с кем поговорить о Гнатике. Все только делают вид, что верят, а сами глаза отводят. А некоторые неприкрыто злорадствуют! Я так и читаю их поганые мысли: «Так и надо этим богачам…» Ты одна, Леночка…

Голос у Шкуратовой задрожал, глаза наполнились слезами. Но она сильно потрясла головой:

– Нет, нет, я не раскисаю. Я научилась сдерживаться. Садись, давай налью немного винца, поговорим…

Лене тоже были нужны эти разговоры. Она, как опытный журналист, умела внимательно и терпеливо слушать. Даже если человек говорил не интересные для неё вещи. Собеседнику надо дать высказаться, выговориться, тогда он и на вопросы станет отвечать охотно и по делу. К тому же, даже из обычной болтовни иногда можно выудить полезные факты. Например, в один из прошлых разговоров Лия рассказала кое-что такое, что натолкнуло Елену на неожиданную догадку. А догадка эта дала повод к размышлению и выводам для всей оперативной группы.

Ещё тогда, в первые дни после трагедии, когда Елена приходила в дом Шкуратовой не как гостья, она обратила внимание на портрет хозяйки. Отличный портрет, сделанный в стиле «парадный»: Лия Маратовна сидит в кресле, в меховой накидке, с красивой причёской – густые светлые волосы затканы тремя нитями жемчугов, – смотрит в пол-оборота, рука вольно на подлокотнике, еле уловимая улыбка… Ещё тогда Елена подумала, что художник видел в облике женщины нечто глубокое, скрытное – словно давно и хорошо её знал… Лишь совсем недавно Лия сама рассказала ей об этом художнике. Причём разговор по началу шёл совсем о другом, о другом человеке – муже, Вадиме Батуйко. О письме Игоря Шкуратова ничего не знала, мужа ни в чём не подозревала. Вот только считала, что Вадим, с его деньгами и связями, мог бы предпринять нечто большее, чтоб найти сына – нажать, заставить, заплатить…

– Но он всегда был к Гнатику равнодушен, – говорила она, сжимая пальцы рук, стараясь быть спокойной. – Но мне обижаться на это не приходится, это ведь не он, а я страстно хотела этого ребёнка. Вадим нас хорошо обеспечивает, мне даёт полную волю. Понятно, что ко мне он изначально был равнодушен, как и я к нему. Но всё-таки сын! А он его почти не видел. Вот Леонид заподозрил Вадима в ревности, так это даже смешно…

Сказав эту последнюю фразу, Шкуратова указала Лене на портрет, и та, конечно, тут же спросила:

– Леонид – это художник? Талантливый человек, работа, можно сказать, классическая.

– Очень талантливый. – Лия улыбнулась грустно и ласково. – Моя несостоявшаяся любовь. Много лет не виделись, а встретились года два назад, случайно. Я решила дать ему подзаработать, и портрет, как видите, получился.

– Значит я не ошиблась, – засмеялась Лена. – Сразу подумала: писал человек, к вам не равнодушный.

Лия тоже улыбнулась, словно что-то вспоминая.

– Да, мне тоже показалось, что он ко мне чувство сохранил. Не чувство, конечно, а отголосок его. У меня тоже к нему какая-то нежная жалость осталась. Всё-таки была у нас романтическая юношеская любовь. Платоническая. А Леонид пострадал за это от моего отца. Вот, наверное, и подумал, что мой муж его преследует, подозревает. Смешно! У него семья такая хорошая, дочь…

– Подозревает?

Рябинина спросила равнодушно-необязательно, умело скрывая острую заинтересованность. Всё, что касалось Батуйко, её особенно интересовало.

И Шкуратова рассказала ей… Леонид Прудник работал в художественном училище. Туда пришёл сотрудник отдела культуры городской мэрии, стал советоваться с директором – кого из преподавателей выдвинуть на недавно учреждённую премию для мастеров, работающих с творческой молодёжью. Директор назвал три фамилии, в том числе – Леонида. Человек почему-то стал расспрашивать именно о нём. Причём, странные вопросы задавал: не об уроках, успехах учеников. Нет, о семье Прудника – крепкая ли она, нет ли внебрачных связей или внебрачных детей? На удивлённую реплику директора пожал плечами: «На такую премию нужен человек безупречный, высокоморальный, образец, так сказать, для молодёжи. А то ведь знаете нынешних папарацци: раскопают какую-нибудь клубничку, вытянут на свет, вот, мол, кому премии дают… Ведь не секрет, что художники, как люди творческие, склонны влюбляться, заводить связи со своими натурщицами…»

Это была больная для директора тема, и он разоткровенничался с гостем. Они закурили, и директор вспомнил историю своего преподавателя, который сначала уговорил молоденькую ученицу ему позировать, вступил с ней в связь, а потом оставил семью, женился на ней. «Хорошо ещё женился, – бросил реплику чиновник, хохотнул: – Бывает и наоборот. Как эта ваша Мальвина!» «Это, слава Богу, не наша! – воскликнул директор. – Это, так сказать, академическая история». Да, история была нашумевшая. Одна из самых опытных и красивых натурщиц художественной академии, которую называли Мальвиной за крашеные в голубой цвет волосы, крепко влюбила в себя студента, ушла от мужа и стала жить с ним. А он – моложе её на двадцать пять лет…

Потом разговор вернулся к Пруднику, и директор, уже не так конфиденциально, сказал: «Конечно, в душу каждому не заглянешь… Леонид Николаевич мужчина интересный, ещё молодой, в его группе почти все ученицы – девочки. Но нет, всё же не думаю, я ничего не замечал. К тому же, в его группе и его собственная дочь, наша студентка». Гость изъявил желание пройтись по училищу, отказался от сопровождения, спросил только, где занимается группа Прудника: скорее всего именно его и станут рекомендовать на премию… Часа через три директор в коридоре встретил идущих с занятия учениц Прудника. Они весело рассказали ему, что к ним заглядывал «дяденька» из горкульта, фотографировал всю группу вместе, а потом отдельно Зою Прудник и Таню Величко…

Директор через несколько дней решил узнать подробнее об этой премии, позвонил в Управление культуры. Там очень удивились: никто ничего не учреждал, никого в училище не посылали. «Разыграл какой-то шутник» – подумал обескураженный директор, но потом задумался. Странная история. И он рассказал Леониду Пруднику.

– Давно эта история произошла? – спросила Рябинина Лию Шкуратову.

– Давно, – ответила та. – Ещё зимой. Осенью Леонид нарисовал вот этот мой портрет, а зимой о нём кто-то зачем-то расспрашивал. Он решил, что это мой муж. Напрасно: Вадим ко мне совершенно равнодушен, моей личной жизнью не интересуется.

Эту историю Лия рассказала Елене, когда они встречались около месяца назад. Рябинина пересказала её майору Ляшенко и его ребятам на одном из оперативных собраний. Антон, как и она сама, тоже почуял здесь нечто интересное. Стали думать. Именно Ляшенко тогда первый сказал:

– А не вообразил ли Батуйко, что мальчик – не его сын? А ребёнок художника? Не его ли агенты копают?

Елена сразу вспомнила письмо Игоря: «Думаю, нас обоих собираются убить… Всё придумал Челюсть».

– Может, он и Игоря считал не своим сыном? – воскликнула она, сама удивляясь этой мысли.

Антон Ляшенко посмотрел на неё внимательно, спросил после паузы – медленно, словно потянул за тонкую ниточку:

– Если так, то почему именно тогда? Я имею ввиду, незадолго до времени похищения? Почему не два года назад, не пять лет?

Лена хлопнула в ладоши, её словно озарило:

– Он тогда узнал, что у него будет ребёнок! Сейчас же всем известно, кругом пишут, что эта его Воронова вот-вот родит! Посчитай: как раз зимой ему об этом стало известно. А Игорь в письме писал: «Мы оба стали не нужны». Я это письмо наизусть знаю!

Эта версия была принята. Она проясняла мотивы Батуйко, если и в самом деле он спланировал всё происшедшее. Тем более что к этому времени криминальные связи олигарха уже были установлены.

От новой встречи со Шкуратовой Рябинина ожидала новой информации. Конечно, она пришла к Лие и просто от добрых, дружеских чувств. Но азарт журналиста, а теперь ещё и розыскника, никогда не покидал её.

Они долго сидели на кухне, пили вино, кофе, перекусывали, потом ушли на застеклённую веранду, в удобные кресла-качалки. Лия сначала попытала Лену о ходе расследования, и та кое-что рассказала. О бандитах, которые, скорее всего, причастны к стрельбе на дороге.

– Значит, Игорь был в этой шайке? И они забрали Гнатика, прячут его? Почему же Вадим не выкупает его? Господи, на меня ему плевать, но это же сын! Сколько бы не просили, он сможет заплатить! Жлоб, жлоб!..

Лена уже знала эту особенность Шкуратовой: услыхав что-то, она тут же начинала выстраивать свои собственные варианты события, тут же уверовала в них. Не сомневалась, что Игорь всё устроил: он ведь украл Игната, в этом нет сомнений. Значит – виновен! А вот мужа никогда не подозревала…

Потом, уже на веранде, она говорила сама, без остановки, и всё о сыне, о Гнатике. Выговаривалась. Именно Лене, той единственной, кто, как и она сама, верил: мальчик жив. Вспоминала привычки Игната, словечки, его ласковость и весёлость. В этих воспоминаниях перескакивала по времени. То рассказывала, как родила Гнатика, и он сразу же показал ей язычок. «Да, да, Леночка, это так!» То восхищалась его ловкостью: в бассейне он уже так хорошо прыгал с вышки, что тренер сказал: «Будущий чемпион». Вспоминала, как читала ему сказку «Гадкий утёнок», и малыш плакал от жалости к несчастному птенцу.

– Да, да, Леночка, – Лия сжимала пальцы рук, грустно и счастливо улыбаясь, – он такой впечатлительный был с самого детства. Легко ранимый. Представляешь, однажды даже от сильного испуга онемел. Просто не мог говорить!

Ещё умом не понимая, что она сейчас услышала, Елена подсознательно остановила словесный поток Лии.

– Что ты сказала? Как это «онемел»? От чего?

– Ой, страх-то какой был! – У женщина слёзы потекли от воспоминаний. – Гнатику было четыре года тогда. Ко мне пришли две подруги со своими сыновьями, мальчишки были постарше, лет по шесть. Мы сидели, болтали, дети играли, бегали по всему дому. Один мальчик принёс с собой ужасную маску – такую резиновую, на всю голову надевается. Как раз Гнатик зашёл к нам в комнату, что-то спросить у меня хотел. А тот взял из спальни покрывало, закутался в него, натянул маску монстра жуткого и впрыгнул в комнату, да заорал. Даже мы, взрослые бабы испугались. А Гнатик сначала стоял молча, как окаменел, а потом упал в обморок. И перестал говорить. Просто стал как немой. Всё слышит, а не говорит, представляешь! Я сначала думала, что не хочет, уговаривала. Потом по всяким психологам, невропатологам таскала. Они разные лечения назначали, пока один хороший спец не сказал: «Оставьте мальчика в покое. Это пройдёт само». Слава Богу, и правда прошло, через три месяца.

Потом Лия ещё что-то рассказывала, смеялась, всхлипывала, но Елена ничего не слышала, хотя и кивала сочувственно, и улыбалась. Её колотила внутренняя незаметная дрожь, она старалась поточнее вспомнить: что говорили ей девочки Даша и Ариша, дочери Лугреньевых. О мальчике, который живёт с бабушкой. Кажется – Юра. Он – немой. Слышит, но не говорит! Из Ужовки, той самой Ужовки в Озерцах. Господи, неужели?..

Глава 24

Машины у Рябининой не было. Ещё только собиралась купить, уже накопила денег. Благо, сейчас можно легко и недорого, с рук, приобрести авто. На права она уже сдала – озаботилась заранее. Но пока она отправилась в Ужовку обычным транспортом – маршрутным автобусом. Да это было и привычно: на каких только перекладных не приходилось ездить в её журналистской судьбе.

Конечно, она должна была бы сразу всё рассказать майору Ляшенко. Но… «Ведь это не достоверно, – убеждала себя Елена. – Мальчик может оказаться совсем не тем. Надо сначала всё проверить, убедиться. А то подниму всех на дыбы, а это всего лишь совпадение…»

Хотя сама она в такие совпадения не верила и рванула в Ужовку с утра пораньше.

Ещё неспокойной ночью, то ненадолго засыпая, то просыпаясь, Елена прикидывала, как действовать. Сначала хотела пойти к Лугреньевым, расспросить девочек о Юре подробно и, может быть, вместе с ними пойти к нему в гости. Ей показалось, что старшая, Даша, дружит с ним. Но потом решила действовать только сама. Во-первых, не стоит втягивать детей в криминальную историю – кто знает, как всё обернётся. Во-вторых, она хорошо помнила рассказ Даши: мальчик живёт с бабушкой, той самой Сазонихой, которую в деревне считают колдуньей. Найти её будет не трудно.

Но к Сазонихе она пойдёт не сразу. Начнёт с сельской школы. А вдруг окажется, что этот мальчик там учится с первого класса, перешёл уже во второй? Тогда вопрос отпадёт сам собой. А повод для посещения школы подходящий: скоро 1 сентября, начало занятий, она – журналист, который решил обеспокоиться проблемами сельских школ…

Директор школы, моложавая женщина лет сорока пяти, искренне обрадовалась. Она знала публициста Елену Рябинину по её материалам, призналась, что читает с интересом её статьи. Это не было подхалимажем: она назвала несколько проблемных публикаций Елены, кое-что они даже обсудили. Не раз Елена слышала лестные отзывы, но каждый раз радовалась им. Не из тщеславия: люди ведь читают, значит она делает нужное дело.

Елена начала издалека – история школы, проблемы… И разговор получился неожиданно интересный. Сразу после войны школе было присвоено имя её преподавателя: в годы гитлеровской оккупации он возглавил подпольную организацию в районе Озерцов, которая держала связь и с подпольщиками города, и с партизанами. Были листовки, диверсии, спасение красноармейцев, добытые ценные сведения. Подпольщики действовали недолго, но славно, руководитель был прилюдно повешен здесь, в Ужовке… В советское время школа пользовалась почётом, ученики гордились «своим» героем. Наверное, в какой-то степени и от этого многие стали людьми известными, почитаемыми: учёные, военные, учителя, врачи, даже один писатель. Теперь герой-подпольщик не просто забыт: в начале 90-х годов его бюст, стоящий у входа в школу, снесли. Учителям и ученикам объяснили: он был сталинист и, скорее всего, доносчик – ведь не подвергся же в предвоенные годы репрессиям! А, может, именно он и «заложил» всю подпольную организацию?..

– Это настоящий бред! – горячо говорила директриса. – Я тогда уже работала здесь, в школе, преподавала математику. Никто этому не верил. В деревне тогда ещё жили люди, которых фашисты сгоняли на казнь, помнили, как сильно он был избит, но не сломлен. Как крикнул: «Я на своей земле умираю, а вы, гады, своей не увидите! Всех здесь положим!» Да, он успел ещё крикнуть: «За Родину, за Сталина!» Вот потому и сталинист… Теперь прошло лет двенадцать, эта клевета забыта, а школе имя не торопятся возвращать. Нынче не те герои в чести…

Лена дала себе слово, что непременно напишет о школе – здесь можно было о многом порассуждать. Были, конечно, и обычные проблемы – финансирование, утечка кадров… Рябинина ловко перевела разговор на модную нынче тему: совместное обучение детей здоровых и инвалидов. Поинтересовалась: нет ли подобного опыта?

– Нет, – покачала головой директор. – У нас, слава Богу, все ребята здоровые, нет ни одного, кто бы обучался на дому.

– А я слыхала, в деревне живёт немой мальчик, – спросила Лена простодушным тоном. – Кажется, школьного возраста.

– Да, я знаю, – кивнула педагог. – Это внук Олимпиады Петровны Сазоновой. Но он у нас ещё не учился. Бабушка взяла его к себе весной. Да, именно в марте мы узнали, что такой мальчик в Ужовке появился, ему восемь лет. Наша учительница их сразу навестила. Но Олимпиада Петровна резонно сказала, что мальчику ещё трудно адаптироваться, к тому же с таким дефектом. Сказала, что он почти закончил первый класс, то, что осталось, она сама с ним пройдёт. Мы согласились: Сазонова женщина образованная.

– Но он всё-таки будет у вас учиться во втором классе?

– Думаю, да. Хотя документы его бабушка ещё не приносила. Я как-то встретила её, она сказала, что есть какая-то неразбериха с документами, как всё прояснится, она придёт записывать внука. – Директриса улыбнулась: – Вот это будет наш первый опыт совместного обучения.

…Лена вышла на крыльцо школы в солнечный, чудесный день. Она ликовала! Не сдержалась, стукнула кулаком о ладонь:

– Есть!

Да, да, это, конечно же, тот самый мальчик, которого они ищут. И которого, честно признаться, мало кто надеялся найти живым. А он жив! Прочь сомнения, это Игнат Батуйко! Он сейчас немой? Это пройдёт, как прошло уже однажды. И он всё расскажет – всё, что с ним произошло. И с его братом Игорем. И как он оказался в Ужовке. Всю правду. А она первая напишет об этом…

Сквозь вихрь мыслей и эмоций мелькнула, к чести Елены, радостная: «Вот счастье для Лии! Молодец она, всегда верила». Но главное, о чём думала Рябинина сейчас: «Надо найти предлог прийти к этой Сазонихе. Надо самой увидеть… Юру. Да, так его здесь называют. Если это Игнат – я узнаю его».

Она не носила с собой фото мальчика, но она столько раз его видела. То, которое было у оперативников, и другие, которые ей постоянно показывала Лия. Лена наизусть знала лицо Игната. Но она хотела ещё и сфотографировать его – фотоаппарат был при ней. «Как это сделать – решу на месте. Даже если узнаю без сомнения, надо, чтоб Ляшенко в лаборатории идентифицировал лицо мальчика Юры с Игнатом…»

* * *

Славик хорошо продумал операцию, был уверен – всё сложится. Можно, конечно, застрелить мальчишку просто на улице, на виду у всех. Но это – в самом крайнем случае, в безвыходной ситуации. Но такого он не допустит.

Повезло с этим футболом! Когда Игнат был опознан, Славик ещё раз пошатался по Ужовке, прикидывал что да как. Или, как говорит Юрист – делал рекогносцировку. И услыхал, что через три дня в деревне состоится футбольный матч. Все только и говорили об этом: «наши «Ужи»… калиновский «Факел»… мы им вкатаем… отыграемся…» Это была удача, Славик сразу понял: операцию надо проводить в этот день. Наверняка понаедут Калиновские фанаты, среди них затеряются его ребята. В другой день незнакомых в селе сразу засекут, а так… И потом – все пацаны побегут футбол смотреть, этот Юра-Игнат наверняка тоже. А там, когда по полю катают мяч, все орут и глазеют только туда, можно мальчишку незаметно увезти в машине подальше. К лесу, например. Задушить его и бросить там. В этой Ужовке народ помешан на всякой нечисти, на бомжах-бандитах – вот на них и спишут убитого.

Всё складывалось так, как он задумал, даже ещё лучше. С утра, вокруг деревенского футбольного поля, с двух сторон, ставили палатки – оранжево-чёрные «Ужов» и красно-синие «Факела», растягивали плакаты, раскладывали на земле карематы, таскали под сиденья брёвна. Многие приехали на машинах, не иномарках, конечно. Славик был горд собой: он и это предусмотрел. Их невзрачный «Жигулёнок» с фальшивыми номерами легко затерялся на стоянке.

К полудню народ уже весь собрался, матч вот-вот должен был начаться, футболисты бегали по полю, разминаясь. Славик оглядел болельщиков со стороны «Ужей» и быстро увидел «своего» мальчишку. Игнат сидел прямо на траве, недалеко от большой группы ребят приблизительно его возраста, но всё же чуток в стороне. Порадовался: «Отлично», – и поспешил к двоим подельникам, оставшимся в машине. Указал им на мальчишку, убедился, что они не ошибутся. Парни были толковые, исполнительные, но потом, дня через два-три, от них всё равно надо будет избавиться – лишние свидетели ни к чему…

Сам Славик остался в машине, оба его подельника смешались с толпой недалеко от мальчишки. Игра пошла, и сразу – голевой момент, потом ещё один. Славик не вникал, у каких ворот, главное – все глазели на поле и орали. В этот момент – молодец, правильно! – один из его парней подошёл к мальчишке, второй поотстал, страхуя. Славик знал, что тот, первый, наклонился к пацану и тихо сказал: «Тебя зовёт брат, вон там, в машине…» Ему было известно, что Игорь тогда, на шоссе, вытолкнул Игната из машины, крикнул «Беги!» Тот и побежал. Выстрелы, конечно, слышал, но мёртвого брата не видел. Должен поверить, что брат отыскал его и приехал. Дети доверчивы и, как никто, верят в чудо… Называть мальчика по имени и называть имя его брата Славик своему парню запретил. Это пока лишнее. Пацан и так должен побежать сломя голову.

Игнат и в самом деле встал, но не двигался с места. Славик, сквозь зубы матерясь, тяжело дышал. Но вот мальчишка медленно пошёл к стоянке, оба парня за ним: один – рядом, второй осторонь, словно бы не с ними. Наконец-то! Но не успел он порадоваться, как вдруг мальчишка прыгнул в сторону, метнулся к боковой улочке и скрылся в ней. Мчался быстро, как напуганный выстрелом заяц. Парни растерялись. Второй опомнился раньше, рванул было, но наткнулся на первого. Мальчишки уже не было видно.

– Ах ты, тварь! – заорал Славик и резко дал по газам.

Он сразу сориентировался: улица должна выходить к сельскому клубу, там – площадь, открытое пространство. Придётся стрелять в мальчишку, иначе завалит операцию. Нет, ни в коем случае! «Буду стрелять, – решил окончательно Славик, выкручивая руль на резком повороте. – Из машины, чтоб меня не было видно. На ходу, да в бегущего… Попаду!»

Он был отличный стрелок, и по бегущей мишени – приходилось, – не промахивался.

* * *

Даша сидела вместе со своими друзьями в той стороне, где болели за «Ужей». Она видела чуть поодаль Юру, даже хотела позвать его к ним: давно думала подружить его с ребятами. Но Юра, пару раз хмуро глянув в их сторону, окончательно отвернулся. Вид у него был такой… «Отрешённый» – вспомнила Даша словечко. Нет, он к ним не подойдёт, поняла она. Но тут ребята закричали, затопали ногами, и она стала смотреть в поле.

«Ужи» с первой минуты наседали на ворота «Факела». «Им надо отыграться» – вспомнила девочка. И в это мгновение был забит первый гол. В счастливом восторге закричала, засмеялась, засвистела их сторона.

– Здорово, здорово! – орал прямо над ухом Коля.

Ему два дня как сняли гипс с ноги, и он подпрыгивал теперь изо всех сил. А с другой стороны визжала Людочка:

– Это Олег, это он забил! Он самый лучший! Супер!

– Олежка, Олежка! – кричали девчонки.

Олег, с трудом отбившись от счастливых товарищей, бежал по кромке поля. Вот он стал прямо напротив них, ребят, поднял руку, помахал.

– Дашка, гляди! – толкнул её Коля. – Это он тебе!

– Счастливая, счастливая, – льнули к ней подружки. – Помаши ему!

Олег стоял прямо напротив, смотрел на неё, и девочка видела, что его губы беззвучно шепчут: «Даша». Она улыбнулась в ответ, и только тогда он повернулся и побежал к центру поля, где судья устанавливал мяч. А Даша вдруг тревожно оглянулась – туда, где сидел Юра. Мальчика не было. Она поискала глазами, но не увидела. Вздохнула: «Ушёл. Не интересно ему. Не интересно с нами…»

* * *

Лена Рябинина шла по Ужовке. Полдень, людей на улице почти нет, не у кого спросить адрес Сазоновой. Ладно! Она зашла в попавшийся по пути магазин. Там тоже никого не было, продавщица скучала за прилавком.

– Дайте водички газированной, – попросила Рябинина, – жарко очень.

И, расплачиваясь, сказала с лёгким удивлением:

– У вас всегда так безлюдно в такое время?

– Так сегодня ж футбол, – с досадой бросила продавщица. – Тоже событие, пацаны мяч по полю гоняют! Все бездельники там. Да ничего, вылакают всё, что с собой привезли – сюда прибегут за добавкой.

Футбол Лену не интересовал. Она спросила:

– Не подскажите, где живёт Сазонова Олимпиада Петровна? Меня одна старушка знакомая просила её навестить. Или она тоже на футболе?

– Сазониха-то? – Продавщица засмеялась. – Ну уж нет, она на гульбища не ходит. Внук её наверное там, а она – нет. Живёт недалеко.

И сказала адрес. Лена запомнила, но фраза о внуке зацепила. Если мальчик на футболе – а это вероятнее всего, – там его и сфотографировать незаметно можно, и для бабки ничего придумывать не надо.

– А где футболисты играют? – спросила.

– Пойдёте по улице, повернёте направо, к клубу на площади. Не ошибётесь – у нас все дороги к нему выходят. Сразу за ним и поле это футбольное.

Когда Елена поворачивала направо, к площади, мимо неё, круто выворачивая, с визгом, проскочила машина. Она даже отшатнулась в сторону: «Вот чёрт! Фанат на футбол опаздывает… Или уже приложился…» Но почти сразу она увидела: из переулка стремглав выбежал мальчишка, рванул было через площадь, но почти сразу стал, как вкопанный. Потому что навстречу ему, пересекая площадь, быстро шла совершенно необычная пара: маленькая девочка и огромный, особенно рядом с ней, серебристого цвета пёс. Рябинина одновременно узнала и мальчика – это был Игнат Батуйко, и девочку Аришу – дочь своих друзей.

* * *

Ариша идти с Дашей на футбол не захотела. Ей было это не интересно. И ещё: она два дня совсем не видела Пса, очень ждала, что он позовёт её как раз сегодня.

Так и случилось. Услышав его «голос», девочка сказала маме:

– Я пойду погулять в сад, ладно?

Маша сидела за компьютером, Сергея не было – сегодня у него проходил очередной мастер-класс в академии художеств. Оторвавшись от экрана, она спросила дочь:

– Это интереснее футбола?

– Да уж конечно! – ответила малышка.

Маша рассмеялась: чудно звучала такая фраза в устах пятилетней девочки.

– Иди, гуляй, – разрешила она.

За лето они с Сергеем привыкли к самостоятельности дочерей. И потом, Даша ведь сказала: «Здесь с нами ничего плохого не случится, нас никто не обидит». Маша не могла себе объяснить почему, но она совершенно верила словам своей старшей дочери.

Аринка и Пёс встретились на привычном месте – у скрытой кустарником старой кованой калитки.

– Во что играем? – на бегу весело крикнула девочка.

Но Пёс не ответил. Только когда она стала рядом, сказал:

«У нас с тобой важное дело. Прямо сейчас. Мальчику, которого ты называешь Юрка, грозит большая опасность. Его хотят убить».

Ни на одну секунду Аринка не усомнилась в словах Пса. И сразу же хмурый, вечно грозящий кулаком Юрка стал ей как брат.

– Нет, – закричала она. – Мы его спасём! Правда?

«Да, – ответил Пёс. – Я уже один раз его спас. Но те люди снова пришли. Надо спешить. Садись».

Ариша привычно прыгнула ему на спину – словно пёрышко взлетела. И Пёс, взвившись над оградой, помчался – или полетел? – по лугу. А, может, он на миг исчез вместе с ней, и вновь появился уже на улице деревни – Аринка так и не поняла до конца. Она спрыгнула с его спины и, держась за густую шерсть загривка, последние несколько шагов пробежала рядом туда, к площади.

* * *

Машина, старый «Жигуль», который чуть не сбил Рябинину, резко тормознула, крутанулась и стала боком между ней и мальчиком. Лена отчётливо увидела, как опускается стекло, и рука с пистолетом ищет цель – Игната! И поняла за эти несколько секунд и сквозь грохот бешено колотящегося своего сердца, что ничего сделать не может! Она далеко и она безоружна. И тот, в машине, кого она не видит, уже нажимает на курок…

Пёс тоже был не близко к мальчику. Но он прыгнул – мощным, неимоверно длинным прыжком гепарда он летел в пространство между застывшим маленьким человеком и рвущей воздух навстречу ему пуле. Летел и понимал: он успеет, закроет этого мальчика, примет пулю в себя…

Словно молния, вырвавшись из-под её ладошки, Пёс прыгнул. И в тот же миг Арина увидела всё! Его вытянутое в стремительном полёте тело, Юрку, который ей показался маленьким и беззащитным, пистолет, из которого вылетела пуля и мчалась прямо к мальчику, прямо в его сердце. И поняла, что сейчас Пёс окажется между мальчиком и пулей и упадёт убитый… Смесь страха за своего друга, злость и невозможность во всё это поверить полыхнули в её взоре невидимой никому силой, эта сила метнулась навстречу летящей пуле, ударила в неё. И, не долетев до цели, та ушла в сторону, цокнула в стену здания, но этого уже никто не слышал. Мальчик всё так же был неподвижен, но перед ним и закрывая его стоял огромный Пёс. И тут, разрушая повисшую тишину, раздался истошный крик:

– Изыди, Сатана! Бейте его, гоните от моего внука!

* * *

Сазониха отпустила Юру на футбол, но была не спокойна. Вообще-то она за минувшие месяцы почти перестала опасаться за него. Юрочка может и не очень сдружился со своими ровесниками, но был совсем как деревенский мальчишка, чувствовал себя уверенно, самостоятельно. Никто им не интересовался, и бабка почти успокоилась. Бывало, много дней даже не вспоминала о какой-либо угрозе. Ловила себя на том, что верит – мальчик останется с ней навсегда, он её внук. Одёргивала себя, говорила мысленно: «Кто знает, как обернётся» – а всё равно верила. Тем более что дело с документами Юрочки может получиться: паспортистка обнадёжила её…

Но сегодня, когда он уходил, что-то дрогнуло в груди, защемило сердце. Сначала она резала и раскладывала на листе яблоки, чтоб просушить – уродило в этом году хорошо, – потом начала стирать. А сердце не отпускало, болело. Тогда она бросила всё и пошла туда, куда убежал Юрочка, к футбольному полю. «Много чужих людей, приезжих, мало ли что…» – вертелось в мыслях. Вышла к площади и обмерла: стоит её Юрочка, как окаменевший, а рядом тот самый псина ужасный! Огромный, весь словно искрится, истинный дьявол!

Ничего и никого больше Сазониха не видела, только это. И закричала, бросаясь вперёд:

– Изыди, Сатана! Бейте его!..

Не добежала, стала, сама окаменев от изумления, потому что Юра вдруг обнял пса за шею, прижался к нему и крикнул. Да, крикнул!

– Нет, – закричал мальчик. – Не трогайте его! Он спас меня!

А потом тихо-тихо, так, что его услышал только Пёс, прошептал:

– Он человек…

* * *

Откуда взялась эта псина, Славик не уловил. Но когда она летела навстречу его выстрелу, перекрывая пацана, он вдруг понял. Это же тот самый Оборотень, о котором орали свихнувшиеся боевики. Он не испугался: собака и собака, только большая. А вот в то, что он промахнулся – в это поверить не мог. Пуля летела прямиком в мальчишку, он не мог ошибиться! Пусть не в него, но в собаку должна была попасть! На какой-то миг ему почудилось, что пуля вильнула в сторону. Бред! И быть этого не могло, и увидеть этого он не мог…

Второй раз стрелять было бессмысленно, он понял сразу. К мальчишке, вопя, бежит бабка, всё также закрывая, рядом с ним стояла псина и маленькая девчонка, какая-то девка глядела прямо в его сторону… Славик врубил машину, крутанул руль. «Жигуль» дёрнулся со скрежетом, но не поехал. А спокойный, размеренный голос наклонившегося к окну человека произнёс:

– Не дёргайся, Бреславцев. У твоей машины все шины спущены. Ай-я-яй, плохо следишь за ней. Оно и понятно – ворованная…

Славик не стал дёргаться: его затылок холодил ствол ментовского пистолета. В тот же момент дверца машины с другой стороны распахнулась, рядом плюхнулся на сидение здоровый лоб-оперативник, взял у него из рук пистолет и надел наручники. Тогда и с его стороны дверь открыли, и он, медленно разгибаясь, стал перед невысоким ладным майором с ехидным и цепким взглядом.

– А я в псину стрелял, – сказал Славик быстро. – Пацана хотела загрызть, здоровая такая! Можно сказать, спасал ребёнка!

– Какая собака? – поднял бровь майор, оглядываясь. – Сочиняешь, Бреславцев.

Собаки и в самом деле не было. Мальчишка стоял, прижимаясь к своей бабке, две милицейские машины – откуда только взялись? – торчали на площади, к одной менты вели повязанных его подельников. А псины не было, как сквозь землю провалилась…

В те минуты, когда появилась милиция, когда Сазониха бежала к внуку, Пёс сказал Аринке:

«Ну всё, дело сделано. Исчезаем? Ты ведь умеешь?»

«Умею!» – ответила она ему.

Впервые ответила без слов, так, как и он. Улыбнулась Юре, положила ладошку на спину Пса, и они оба исчезли.

Глава 25

Лена Рябинина видела многое. Как выстрелили в мальчика, как прыгнул, закрывая его, красавец-пёс. И даже – может быть это её фантазия, может ей показалось? – как полыхнуло в глазах девочки Аринки синее пламя… нет, молния… нет, луч… Она не может назвать то, что видела или то, что ей померещилось…

Видела Лена, как совершенно неожиданно, ниоткуда возникли у машины преступника два человека – майор Ляшенко и лейтенант Паша Коваль, как ловко прокололи шины, а потом Антон сунул пистолет в открытое окно… Она поразилась их появлению, но ещё больше – профессионализму. Чётко, вовремя, в самую кульминацию! Она не удержалась, воскликнула:

– Антон! Ляшенко!

Хотела бежать к нему, но оглянулась. Мальчик стоял, прижимаясь к бабушке, та гладила его по голове, плечам, целовала и плакала навзрыд. Девочки и собаки не было. Она на мгновение удивилась: куда они пропали? Но уже подошла, присела на корточки напротив ребёнка, взяла его за руки.

– Ты знаешь, как тебя зовут?

Мальчик кивнул ей:

– Да, я всё вспомнил.

Потом поднял голову к Сазонихе, прижался к ней ещё сильнее и сказал:

– Меня зовут Игнат. Но ты, бабушка, зови меня Юра. Как раньше. Хорошо?

Лена громко, со всхлипом вздохнула. Её растрогать было не просто, но сейчас слёзы подступали к глазам, перехватывали горло. Она поняла, что сказал мальчик: он хотел, чтобы эта старая женщина продолжала оставаться его бабушкой, всегда! И ещё она поняла, что при первом сильном потрясении мальчик потерял память и речь. А теперь – снова пережив шок, – всё вспомнил и заговорил.

– Гнатик, – сказала она, – тебя очень ждёт мама. Она так измучилась! И ничего не бойся. Эти ребята не дадут тебя в обиду.

Она показала на двух оперативников, которые уже стояли рядом. Сама же наконец пошла к майору Ляшенко. Думала на ходу: как трудно будет всё это описать, но как же интересно!

– Как вы здесь оказались? – первой успела спросить она, чуть опередив его встречный вопрос:

– А ты что тут делаешь?

Одновременно засмеялись, и Елена ответила первой:

– Я догадалась, где мальчик и кто он. Прости, не успела вам рассказать, хотела убедиться на сто процентов.

– Догадалась где Игнат и кто его прячет? – Ляшенко был искренне удивлён. – Это как же ты сумела?

Лена хотела напустить таинственность, сказать: «У меня особый талант…» Но стало неловко – не та ситуация. Она ответила:

– Просто повезло… Он жил здесь, в Ужовке, под другим именем. Его спасла местная старушка: я ещё не знаю, как это произошло, но обязательно узнаю. Она выдавала его за своего внука.

– А он, Игнат, соглашался на это?

– Он ничего не помнил. И онемел.

Майор Ляшенко даже не пытался скрыть нарастающего восхищения:

– И это всё ты узнала? Сама?

Вот теперь Лена скромно опустила взгляд и слегка пожала плечами:

– Ты же знаешь, я очень хороший журналист. Это было моё журналистское расследование.

Ах, если бы он смотрел на неё с восхищением-любовью, а не с восхищением товарища и коллеги… Но тут Ляшенко воскликнул с упрёком:

– Ты могла попасть под пули!

И Рябинина пришла в себя.

– Как же всё-таки вы, ребята, здесь очутились? И так вовремя!

Уже почти вся опергруппа собралась вокруг неё и майора.

– Ты вела своё расследование, а мы своё. Я тебе потом подробно расскажу, как мы следили за людьми «Шамана», как устанавливали прослушки у «Юриста» и обнаружили рядом с ним ещё одну личность, давно нам известную. Это бандит Бреславцев, тот, который стрелял в мальчика. Удивляюсь, как он мог промахнуться? Игнату невероятно повезло.

– Почему?

– Это убийца из самых жестоких и беспринципных. Но главное – он великолепный снайпер. И руку набивал у чеченских бандитов, в их полевых отрядах. Много лет набивал, столько крови на нём… Он давно в розыске.

– А взяли его вы! – воскликнула Елена. – Но как он попал в окружение этого «Юриста»?

– «Юрист» – ты ведь знаешь, – напрямую связан с Батуйко. У того, в середине девяностых, были свои шкурные интересы в Чечне. Формально война уже там закончилась, а фактически – ещё долго продолжалась. Через различные финансовые пирамиды и фонды, которые тогда организовал Батуйко, банды и полевые командиры снабжались оружием, а это очень прибыльный бизнес. Главная его цель, уверен, была – получить доступ к чеченской нефти. Не вышло, но нажился он там хорошо. И самолично несколько раз ездил в те места. Причём, заметь: почему-то совершенно не боялся быть похищенным бандитами. Думаю, именно тогда Батуйко и познакомился с Бреславцевым, а после пригрел его и взял в свою криминальную команду. Ну, подробнее об этом мы ещё узнаем. Если коротко…

– Но потом непременно всё подробно! – потребовала Лена.

– Конечно, у тебя ведь эксклюзивное право, – улыбнулся Ляшенко. – А коротко: прослушивая разговоры «Юриста» и «Славика» – такая милая кличка у Бреславцева, – мы услыхали такие фразы… «Специалисты утверждают, что это тот самый мальчик. Кончай с ним быстро. И смотри, не упусти, как те олухи». Это «Юрист» говорил. А Бреславцев ответил: «Я всё продумал, считай, что пацан уже труп». Мы Бреславцева уже вели, а тут усилили слежку. Когда он взял двух головорезов «Шамана» и на задрипанном «Жигуле» поехал в сторону Озерцов, поняли: едут убивать Игната Батуйко. Допустить этого нельзя было.

– И вы не допустили! Какие вы молодцы.

Лена смотрела на улыбающегося майора Антона Ляшенко, а сама думала: «А всё-таки Бреславцев успел выстрелить. Промахнулся? Вот и Антон удивляется. Может, это собака помешала? Или Аринка? Что-то такое сделала, что он не попал?»

Мысли эти были быстрые, смутные, почти неуловимые.

Бреславцева увезли на одной машине, его двух сообщников – на другой. Уехал и Игнат Батуйко с ребятами из опергруппы. Но он ни за что не хотел ехать без своей «бабушки», и Олимпиада Петровна Сазонова села с ним в машину. Майор Ляшенко свою машину вёл сам, Елена Рябинина сидела с ним рядом и думала о том, что она обязательно, в ближайшие же дни, навестит своих друзей Лугреньевых. Там есть две девочки – Даша и Ариша…

Глава 26

Аринке снова снился сон. Наяву она его забыла, но в этом новом сне вспомнила всё! Потому что второй сон был продолжением первого.

Она вновь стояла на красивой поляне с необычными цветами и летающими бабочками-рыбками. Но теперь, в отличие от первого сна, она стояла ногами на этой земле, на траве – она была здесь вся. А к ней навстречу шли, выйдя словно из тумана, очень красивые мужчина и женщина – молодые, улыбающиеся, в переливающихся одеждах.

– Здравствуй, наше дитя, – протянула к ней руки женщина.

Аринка подбежала и взяла её за руку.

– Я помню твой голос, – воскликнула она. – Но тогда ты со мной не захотела говорить.

– Теперь мы сами тебя позвали, – улыбнулся ей мужчина.

И его ласковый голос она слышала в первом сне.

– А тогда? – спросила она.

– Тогда, совершенно необычным образом, ты сама сюда попала. Ты сумела сделать то, что не могут другие наши дети. В тебе – большая сила. Самостоятельно, там, на Земле, ты научилась использовать часть этой силы. Маленькую часть, но ведь и этого не могут наши дети до тех пор, пока не придёт срок, и пока здесь, на Глензесе, мы им не откроем истину. Ты ещё не достигла этого срока, но мы решили, что тебе пора всё знать.

Аринку очень встревожило одно слово. Нахмурив брови, она спросила:

– Почему вы говорите, что я ваше дитя? Разве я не дитя моей мамы?

Женщина и мужчина переглянулись, покивали друг другу. Положив ей ладонь на голову, он сказал, но не девочке, а своей спутнице:

– Видишь, какой точный вопрос она задала? Значит, мы не ошиблись, пришло её время.

Рядом, по земле, пробежала лёгкая волна и образовалась удобная скамейка. Они сели, причём Арина – посередине. Женщина кивнула головой:

– Мы тебе расскажем всё. Ты поймёшь… Ты – девочка Звезды…

– Я знаю! – воскликнула Аринка – И звёздочку свою я из всех других на небе сразу вижу! Я что сейчас, на ней?

Они опять переглянулись, улыбнулись. Женщина сказала:

– Молодец. Ты и правда на своей Звезде. Она называется Глензес. Это планета, очень далёкая от Земли, где ты живёшь. Мы, люди Глензес, живём здесь очень давно, когда на Земле человека ещё не было…

– Ходили одни динозавры, – кивнула девочка.

– Не было даже их. Мы – очень древний народ…

Пришло время, когда солнце планеты Глензес стало гаснуть – быстро, неотвратимо. Учёные давно знали и давно готовились к этому. Но климат менялся катастрофически. Ещё оставались на планете прекрасные места – вся мощь техники старалась сохранить их подольше. Но всё больше и больше захватывала планету страшная, мёртвая пустота.

От всего этого вымирало, угасало человечество Глензес. Но оно в своём развитии достигло огромного уровня. Оно решило спасти себя. Планету спасти нельзя было – скоро на солнце будет взрыв, всё погибнет. Дети на Глензес уже не рождались, как обычно: их выращивали искусственно, из живых клеток. Глензеряне стали отправлять их, в виде луча энергии, на планету Земля. Там, на Земле, дети рождаются естественным образом, у женщин, которые не могут иметь детей. Многие называют это чудом. Да это и есть чудо…

– Ты не спросила, наша девочка, почему мы отправляем вас, своих детей, именно на Землю, – ласково наклонился к ней мужчина.

– Я как раз собиралась спросить, – кивнула Аринка.

У Глензес с Землёй была, можно сказать, кровная связь. Когда-то давно их межпланетный корабль прилетел на Землю. Здесь уже развивалось человечество. Там, где корабль опустился, существовало большое поселение с зачатками будущего государства. Пришельцев встретили как богов, и они, как боги, учили людей многому. Улететь они не могли: не было на Земле нужного им источника энергии, ошиблись в своих расчётах учёные. И прилететь астронавтам на помощь глензеряне тоже были уже не в состоянии: гаснущее светило уничтожило и у них нужную энергию.

Долго ещё космический корабль держал связь с родной планетой, потому здесь знали… Пришельцы жили рядом с людьми, у них рождалось потомство. Но их было очень мало и, увы, они должны были исчезнуть. Но случались и у первых глензерян, и у их потомков смешанные браки с земными женщинами и мужчинами, и дети от них…

– У людей Земли есть, пусть малая частица, но нашей крови, крови людей Глензес. Потому мы решили соединиться именно с Землёй и возродиться на ней.

Аринка кивнула говорившей с ней женщине и спросила:

– Мы что же с вами – одинаковые? Получается, что и на Земле, и на Звезде люди похожие?

Она за свои пять лет видела много мультиков о космических пришельцах, и это всё были или смешные большеглазые чудики, или страшные монстры. Её поняли, и женщина ответила:

– Везде, на всех планетах, где есть жизнь, люди созданы по образу и подобию Божию. Разум в ином обличии – не от Бога.

Аринка немного подумала и поняла. А в это время мужчина вновь положил ей руку на голову, погладил:

– Время нашей встречи подходит к концу. Ты скоро проснёшься…

– И снова всё забуду?

Голос девочки был такой обиженно-огорчённый.

– Нет, – покачал он головой. – Не забудешь. Но рассказать обо всём можно только твоей сестре.

– А другие и не поверят мне, скажут, что я сказки придумываю. Даша поверит, она ведь фея!

– Да, мы знаем, – улыбнулась женщина. – А сейчас мы с тобой прощаемся.

– Но я ещё попаду сюда? – воскликнула девочка. – Мне так хочется!

– Да, ты сможешь здесь бывать…

– Во сне?

– Ты узнаешь это. Ты ведь ещё очень мало знаешь о себе и о том, что ты умеешь.

– Я умею летать?

Аринка смотрела на них, словно умоляла: скажите «да»!

Они вновь переглянулись с улыбкой.

– Попробуй… – ответил ей мужчина.

Их фигуры стали расплываться, таять, как туман, и девочка увидела, что сидит на скамейке одна. И проснулась – как всегда сразу, в один миг. Сразу вскочила с кровати, сунула ноги в тапочки и вышла в коридор. Она шла к балкону, туда, где открывалось звёздное небо.

Она сразу увидела свою Звезду. Кто-нибудь скажет, что эта звезда такая далёкая и маленькая, что её и не рассмотреть. Но Ариша, найдя глазами точку на небе, глядела, не отрывая взгляд, и через минуту уже видела голубовато-золотой шар, розовое свечение вокруг него. Серебристо-синие лучи потянулись оттуда к ней, залили её тёплым светом, девочке стало легко-легко, руки сами вскинулись, и она, не отталкиваясь, взлетела.

Аринка летела над садом, в свете луны, и тихонько счастливо смеялась. Она бы могла летать долго, но знакомый ласковый голос внутри неё сказал: «Видишь, ты умеешь летать. Но ты не сможешь это делать, когда захочешь. Только когда будет очень нужно. Не огорчайся…»

– Нет, – тихо вслух ответила девочка, делая последний круг и поворачивая к дому. – Я не буду огорчаться. Я так рада!

На балконе стояла Даша. Опустившись рядом с ней, Аринка, сияя глазами, сказала:

– Я умею летать. Я – девочка Звезды.

– Я знаю. – Старшая сестра взяла младшую за руку. – Мне сказал уми Эрлик.

– А ты умеешь летать?

– Я об этом ещё не знаю, – ответила Даша.

– Обязательно умеешь! Ведь ты же фея.

Тут Аринка вдруг вспомнила:

– Даша, – проговорила она таинственно. – У меня есть один друг, он Пёс. Он умеет говорить… – Тут она замолчала, вглядываясь в лицо сестры. Но Даша спокойно кивнула, и Аринка быстро продолжила: – Он хочет, чтоб ты попросила своего Эрлика и других гномиков помочь. Сказал, что у нас под домом есть какая-то комната. Никто о ней не знает. Она секретная. Он сам её искал, но не смог найти. А гномики, они же всё под землёй знают и видят. Попроси Эрлика, хорошо?

– Конечно, – Даша улыбнулась сестрёнке, и глаза её сейчас, ночью, в свете луны и звёзд, казались очень большими и блестящими.

Малышка вдруг крепко обхватила её руками, прижалась и прошептала:

– Мне Пёс сказал, что если мы найдём эту секретную комнату, нам всем будет что-то очень хорошее…

Глава 27

В тот день, когда Даша остановила погоню за дедушкой а потом залечила его рану, он её предупредил:

– Ты, детка, обо мне не беспокойся. У меня есть дела, и я на какое-то время отсюда уйду. Но мы с тобой обязательно ещё увидимся.

– Но всё-таки позвольте мне рассказать о вас папе и маме, – попросила она о том, что давно хотела. – Я всегда им всё рассказываю.

Он обнял её, ласково заглянул в глаза:

– Понимаю, тебе неловко от них что-то скрывать.

– Да. И они у меня такие хорошие! Они помогут вам, вы станете жить у нас, ведь вы почти что мой дедушка – я так привыкла!

– Верно, – протянул тогда дедушка – Мы с тобой родные… словно и вправду. – Помолчал немного, сказал: – Не переживай. Когда мы с тобой снова встретимся, твои родители обо мне обязательно узнают.

Конечно, Даша поверила его обещанию. И не волновалась – он обязательно вернётся. Помнила о нём постоянно, но не скучала. Во-первых, раз у человека дела, значит он должен их сделать. Во-вторых, ей скучать не давали. Вот и вчера на футболе оказалось так весело. А сегодня утром из деревни примчались Коля, Люда и Шурик – взбудораженные, с горящими глазами. Она только проснулась, умывалась, потому что ночью долго с Аришей разговаривала на балконе. Да и мама с папой ещё пили кофе, сидя в халатах на веранде. Они позвали ребят, а когда вышла Даша, оставили их, выставив на стол графин с вишнёвым соком и сладкие булочки.

– Что-то там у них произошло, – предположил Сергей, – вон какие все возбуждённые.

– Пусть посекретничают, – Маша потянула мужа за руку в дом. – Даша, если захочет, потом расскажет.

– Даша, Дашка, Юрка-то разговаривает! Вчера в него стреляли! Убить его хотели! Его собака спасла! Нет, оборотень! Нет, милиционеры бандита схватили!..

Все говорили разом, не забывая поглощать булочки.

– Значит, Юра стал разговаривать? Здорово. И не кричите, ребята, расскажите по порядку. Кто в него стрелял?

– Никто ничего не знает, – помотал головой Коля. – Все были на футболе, и ты тоже. Наша соседка, продавщица из магазина, рассказала. Она выбежала на шум, увидела милицейские машины, каких-то парней связанных. И бабка Сазониха с Юркой в машину садятся. А Юрка говорит: «Без бабушки никуда не поеду». Представляешь!

– А я знаю, знаю, – заверещала Людочка. – У меня же дядя милиционер, наш участковый. Он вчера вечером к нам пришёл, жуть что говорил! Что в Юрку стреляли, а какая-то собака его спасла. И что он вовсе не внук Сазонихи, и зовут его как-то по-другому…

Даша увидела, как на веранду вышла младшая сестра, стала тихонько у перил и молча слушала. Ещё погалдев и оставив стол пустым, ребята так же стремительно исчезли, как и появились.

– Это был твой друг? Пёс? – спросила Даша Аришу.

Та гордо кивнула головой. Не удержалась, похвасталась:

– А я толкнула пулю, я это умею! – и тут же вспомнила: – Даша, ты обещала моему другу помочь. Чтобы твой гномик отыскал комнату секретную.

– Я уже говорила с уми Эрликом. Думаю, он найдёт её и скажет нам. А как об этом узнает твой друг?

– Я его позову, и он придёт.

Ждать долго не пришлось. Девочки гоняли по садовым дорожкам на велосипедах, когда на одной из скамеек, мимо которых они катили, появился альв. Он сейчас был ростом с младшую девочку, но даже и в таком виде не доставал ногами до земли, болтал ими в воздухе. Аринке это показалось так смешно, что она не удержалась, хихикнула. Но обе тут же бросили велосипеды и побежали к скамейке.

– Мои друзья гмуры сделали то, что вы просили, – степенно сказал уми Эрлик. – Если вы готовы, мы можем отправиться прямо сейчас. Но с вами должен быть ещё кто-то?

– Да, мой друг Пёс. Я сейчас позову его. – Тут Аринка, понизив голос, таинственно спросила: – А мы что, исчезнем и появимся прямо там, в этой комнате?

– Нет. – Альв чуть приподнял бровь, глядя на неё. – Зачем же. Мы пойдём туда как обычно, пешком. Это длинный туннель, но вполне проходимый. Гмуры отыскали замурованный вход и открыли его.

– Но вы скажите какие-нибудь волшебные слова? – допытывалась девочка.

– Скажу, – улыбнулся альв. – Несколько волшебных слов не помешают. Зови своего друга.

– Мы всегда встречаемся вон там. – Аринка махнула рукой в дальний конец сада, в сторону старой ограды.

– Да? – Альв вновь приподнял бровь. – Хорошо, пойдём туда.

Пёс уже стоял там, где всегда ждал свою маленькую подружку, – у заросшей плющом железной ограды.

«Скажи своей сестре, чтобы она меня не боялась» – попросил он Аришу.

– А я не боюсь, – тут же ответила Даша. – Ты добрый, сильный и красивый.

«Я должен был догадаться, что ты можешь меня слышать».

Даша протянула к нему руку, и Пёс тут же потёрся об её ладонь своей большой головой. Уми Эрлик стоял в стороне молча и терпеливо. Но вот Пёс повернулся к нему:

«Спасибо вам и вашим друзьям за помощь».

Альв мог бы ответить ему так же мысленно, но он привык разговаривать с девочками обычным способом. Потому произнёс вслух:

– Иначе быть не могло. Мы ведь знаем, все в этом доме оказались не случайно. Здесь каждый становится тем, кем должен быть. Зло окончится.

«Тогда поторопимся – сказал Пёс. – Куда нам идти?»

– Никуда не надо, мы уже на месте.

Он стал раздвигать густые спутанные веточки плюща. Руки девочек тут же потянулись к нему, стали помогать. И вот уже старая кованая калитка – не вся, а сохранившаяся её часть, – открылась полностью. Дотронувшись до неё, альв предположил:

– Когда-то, видимо, двор был больше и ход, который мы сейчас увидим, располагался здесь, в имении. Но потом, почему-то, его решили оставить за оградой.

«Я знаю почему, – подумал Пёс. – Так захотел прадед Филипп. Чтоб даже воспоминания не было».

Альв положил ладошку на железный завиток-стебель калитки, и та открылась, со стоном и скрипом взбороздив землю – давно уже почти вросла туда. Их небольшая компания прошла по лугу совсем не далеко, несколько шагов.

– Здесь. – Уми Эрлик остановился.

Он указал на небольшой холмик, который можно было бы и не заметить. Потом лукаво скосил глаза на маленькую Аринку и произнёс громко, торжественно:

– Глими! Блимли! Лошли!

В тот же момент верхушка холмика откинулась, словно с кастрюли сняли крышку или с головы шляпу. В земле открылся круглый колодец, каменные ступени вели вниз под не крутым наклоном. На верхних этих ступенях стояли два человека ростом не больше Аринки. Нет, всё-таки не человека, но очень похожие. У них были короткие ноги, большие густоволосые головы, кудлатые бороды, усы и брови, кожаные камзолы с широкими поясами. «Гмуры» – узнала Даша, она видела их в Альвюйме. Но и другие догадались, ведь альв сказал о них. Кивнув уми Эрлику, гмуры быстро побежали вниз и скрылись с глаз.

– Идите первый, – альв глянул на Пса, – вам положено. Я буду замыкающим.

Пропустив всех вперёд, он захлопнул крышку холма. И тут же яркие огоньки побежали вдоль стен, освещая путь. Ступеньки не долго вели вниз, окончились у коридора – длинного, узкого и невысокого. Но поскольку у всех участников похода рост тоже был не велик, пригибаться никому не пришлось. Коридор уходил вдаль, но уже без наклона, прямо. Огоньки и здесь продолжали светить. Пёс оглянулся:

«Не страшно?»

– Ты же сказал, что нам всем будет что-то хорошее, – ответила ему Аринка, шедшая сразу за ним.

– Очень даже интересно, – добавила Даша.

«А я очень, очень волнуюсь» – признался Пёс.

– Почему? – удивилась малышка.

«Скоро всё узнаете»…

Ещё через некоторое время Даша оглянулась и спросила уми Эрлика:

– Мне кажется, мы идём в сторону дома?

– Да. Мы как раз под домом. И уже пришли. Смотри вперёд.

Подземный ход окончился. Перед ними была дверь – тяжёлая на вид, тёмного дерева, массивная. Около неё стояли два знакомых гмура, держа в руках фонари. Они освещали дверь: блики падали на странные резные фигуры – треугольники, спирали, звёзды.

Как только Пёс и девочки оказались у двери, гмуры отступили в сторону. Похоже, они не собирались открывать дверь. Тогда Пёс стал на задние лапы, положил передние на тёмное дерево и тихо зарычал. Тот час раздался удар, словно колокола.

– Гонг, – сказал уми Эрлик. – Вы войдёте туда одни. – И отошёл к гмурам.

А дверь медленно сдвинулась, проваливаясь в темноту. Да, в первые мгновения темнота ослепила, но почти сразу в комнате вспыхнули языки пламени – загорелись свечи в нишах. Пёс прошёл вперёд первый, Даша, крепко взяв за руку младшую сестру, шагнула за ним. Оглянулась: дверь закрывалась. Они остались только втроём. Аринка вертела головой, разглядывая всё вокруг, но Даша не спускала глаз с Пса: он привёл их сюда. Зачем?

Пол комнаты был выложен красивым розовым камнем, посередине из другого, почти чёрного, переливающегося блёстками камня была выложена большая звезда. В ней – круг. Пёс одним прыжком оказался в этом круге, замер, как изваяние. Шерсть его также переливалась в бликах пламени. Замерли и девочки, чувствую – что-то должно произойти. Тянулись минуты…

И вдруг долгий тяжёлый вздох, похожий на завывание могучего зверя, заполнил комнату. От него забилось, зашипело пламя свечей, Даша вздрогнула, Ариша изумлённо открыла рот, а у Пса шерсть стала дыбом, и он тоже зарычал. Тот час по лучам звезды и по кругу, в котором он стоял, побежали, мерцая, огоньки. «Красивая иллюминация» – хотела воскликнуть Ариша, но не успела. Пёс вдруг поднялся на задние лапы – с ним происходило что-то странное, непонятное. Он вырастал на глазах, вытягивался – это девочки видели точно. У него дёргалась, искривлялась морда, менялись лапы, но подробности трудно было разглядеть во всё более стремительном мерцании, в пляске огней вокруг него. И когда глазам уже стало просто больно, раздался тихий, но словно вдавливающий в землю голос-шёпот:

– Свободен!..

Огни, бегущие по звезде, разом погасли. Но тут же ярко и весело загорелись во всех нишах свечи.

– Ой, – изумилась Аринка. – Ты кто?

А Даша в тот же миг бросилась вперёд, обхватила руками стоящего в круге человека:

– Дедушка!

Он был совсем не такой, каким она привыкла его видеть. Чисто выбритый, стройный, в красивом костюме, с тёмными волосами. Однако она сразу узнала своего друга. Аринка тоже уже была рядом, потрогала пиджак, руку незнакомого человека, и спросила, хотя в голосе больше было уверенности:

– Ты Пёс?

– Да, мои дорогие подружки! – Он обхватил их обоих, прижал крепко к себе. – Я и дедушка, и Пёс…

Держа девочек за руки, он вывел их из круга пентаграммы, опустился перед ними на корточки и, глядя в их лица счастливыми, искрящимися глазами, закончил:

– А ещё, – самое главное, – я ваш дядя Алик!

– Как хорошо, что ты не умер! – радостно воскликнула Аринка.

– Дядя Алик… – повторила Даша, словно привыкая к новому имени дедушки. Кивнула, соглашаясь, что оно больше подходит этому человеку. – Я всегда думала, что мы ещё встретимся с дядей Аликом… С тобой. Я даже не грустила, когда тебя вспоминали.

Альберт, не отпуская их рук, подумал: девочки ещё не знают и не понимают, что смерть – это разлука навсегда. Да и что такое «навсегда» – тоже им неведомо. А ещё он вспомнил с улыбкой, что в своём «прощальном» письме Сергею именно так и написал, как только что сказала Дашенька: «… мы когда-нибудь ещё встретимся».

– Пойдёмте скорее, пойдёмте все домой, к папе и маме! – потянула его за руку Даша.

– Мы с вами теперь не расстанемся, девочки мои дорогие, – сказал он. – Но сейчас домой вы пойдёте одни, первые. Папу и маму надо подготовить, они ведь очень удивятся.

– Сначала удивятся, а потом обрадуются, – уверенно кивнула Аринка.

– Вот вы и скажите им: «Дядя Алик жив, не погиб, мы только что его видели и сейчас он придёт».

Уми Эрлик стоял у распахнутых дверей, держа в руках фонарь: он уже был готов сопровождать своих друзей обратно. Девочки и Альберт пошли к нему, но, услышав сзади шум, голоса и смех, оглянулись. Тайная комната теперь была ярко освещена не только горящими свечами, но и множеством фонарей. Никто не заметил, откуда и как комнату заполнили гмуры. Они громко и радостно переговаривались, похлопывали по стенам, притопывали сапогами по плитам пола, всё вокруг разглядывали.

– Они нашли эту комнату, теперь они будут ею владеть, – пояснил уми Эрлик. – Думаю, устроят здесь зал для своих праздников.

– Вот и отлично, – обрадовался Альберт. – Очень подходящее применение.

– А мы будем к ним приходить, – тут же заявила Ариша.

Альв быстро глянул на Дашу, и та сразу же сказала сестрёнке:

– Только если нас позовут. Неприлично ходить в гости без приглашения.

Они уже шли по длинному подземному коридору. Аринка дёрнула Дашу за руку и тихо проговорила:

– Ну и что, что не пригласят! Я знаю волшебные слова, которыми можно открыть вход, я запомнила. – И, сильнее наклонившись к Даше, она прошептала: – Глими, Блимли, Лошли. Вот!

Даша удержалась, не засмеялась. Потому что знала: уми Эрлик просто пошутил. Она помнила, что так назывались белые и розовые цветы на лугу в стране Альвюйм. Когда, вместе с альвом они возвращались из своего путешествия туда и вновь шли по лугу, она спросила: «Как зовут эти цветочки?» И он, дотрагиваясь до одного, второго, третьего, сказал: «Глими, Блимли, Лошли»…

Солнце сияло так же ярко, старая калитка в стене и заросли плюща пропустили всех обратно во двор.

– Идите, – Альберт кивнул девочкам. – Я постою немного здесь, а потом пойду за вами.

– Побежали! – закричала Аринка, первая рванула вперёд, но почти сразу вернулась.

– А ты больше никогда не станешь Псом? – спросила она Альберта.

– Никогда! – воскликнул он радостно.

Но девочка вздохнула:

– Как жаль. Он был такой хороший…

Альберт смотрел ей вслед и думал растроганно: «А ведь и правда, эта малышка была единственной, кто любил меня-оборотня… Я подарю ей щенка! Серебристого, большого, длинноногого! Да, правильно – выберу самого похожего на Пса. Пусть вместе бегают по этому двору…»

Эпилог

На открытой веранде кафе можно было курить, но всё же майор Ляшенко и журналистка Рябинина вышли из-за столика к витой ажурной ограде. Стояли, курили, разговаривали. Здесь они всей опергруппой отмечали успешное окончание сложной операции, потому и разговор был об этом.

– Столько интересного материала, просто на целый роман! Нет, на сериал! Жаль, до суда нельзя Батуйко напрямую называть преступником.

– Не обольщайся, Леночка, – чуть усмехнулся майор. – Будет ли этот суд вообще? Я имею в виду суд над Батуйко. Боюсь, нам его не достать.

– Нашёл несмышлёныша! – Елена иронично подняла бровь. – Ясно, что олигарх теперь сюда и носа не сунет. Будет по заграницам «скитаться» как гонимый и оклевётанный за политические убеждения. Грязь на нас лить. А ему за это да за его большие деньги демократическая Европа или Америка иммунитет неприкосновенный обеспечат.

– Не только поэтому… Игорь мёртв, свидетельствовать против отца не может…

– А письмо к его девушке? Оно ведь реально!

– Назовут подлогом, фальсификацией. – Антон покачал головой. – А сама Татьяна… Я не уверен, что она заговорит. Или деньги посулят, или запугают. Игнат – малец, да и что он знает? То, что брат сказал? Так там всё зыбко, да и не понял мальчик толком. Бандиты с Батуйко непосредственно не общались, значит всё, что они скажут – «клевета». А «Юрист»…Да, он может быть свидетелем, и записи телефонных разговоров есть. Хотя адвокаты, уверен, сумеют всё повернуть по-другому. А «Юриста» или купят, или вообще не дадут дожить до суда… Нет, Батуйко нам не достать.

Елена оглянулась, взяла с ближайшего столика пепельницу, потушила в ней сигарету. Спросила:

– И тебя, Антон это не беспокоит? Вот это наше бессилие перед беззаконием?

– Бессилие перед богатыми мира сего? – Теперь Ляшенко смотрел на неё без улыбки, но спокойно. И сам спросил: – А ты разве не привыкла к этому, Лена? Я привык. И не рву на себе волосы оттого, что не могу это изменить. Утешаюсь тем, что сделал конкретно. Вот мальчика спасли, не дали убить – это ведь так важно. И матери его вернули. И бандита матёрого, Бреславцева, поймали, а значит ещё многих людей спасли. И банду «Шамана» обезвредили. Вот это всё мне в радость.

Но Рябинина видела – или ей казалось? – в глубине глаз майора Ляшенко притушенную злую боль.

– Ладно, – сказала она, – ты прав, дело вы, да и я с вами, сделали большое. И всё-таки – ударила ладонью по столбику веранды, – есть у меня способ его достать! И я это сделаю! Запущу в Интернет все факты, комментарии к ним, версии, предположения. Не ожидая следствия и суда. Там всё можно. Причём, дам информацию в социальные сети, разные блоги, сайты, на форумы разных изданий – в общем, везде, куда возможно. А там уже снежный ком сам превратится в лавину, станет обрастать догадками, наши папарацци начнут копаться в биографии Батуйко…

– Знаешь, это может сработать! – В глазах у Антона появился азарт. – Ну, Рябинина, если твой план удастся, Батуйко будет осуждён и без суда. Всемирная паутина поймает его, как муху!

– Что бы он ни говорил, как бы не опровергал, над ним уже будет витать такой зловещий ореол! Его во всём мире станут ненавидеть матери, отцы, дедушки, бабушки…

– Ещё бы! Убить своих сыновей!..

Они одновременно замолчали, восторженно глядя друг на друга. И вместе засмеялись, сбрасывая возбуждение.

– Да… – протянул Антон. – Картинка у нас получилась фантастическая.

– Ничего подобного. – Лена достала и прикурила новую сигарету. – Вот увидишь, всё так и случится. И пусть живёт со своими миллионами.

Они вернулись к столу, там молодые опера как раз шумно вспоминали эпизод захвата бандита по кличке «Славик». Лена услышала – кто-то говорил:

– …с перепугу стал молоть полную чушь, о какой-то собаке, что мальчишку хотела загрызть! В неё, говорит, стрелял, спасал!

Она опустила взгляд, чтоб не выдать себя. Похоже, никто кроме неё и этого «Славика» не видел девочку и собаку. Девочку Аринку… Пора, пора ей вновь навестить большой дом на холме! Там две маленькие его обитательницы, две сестрички, приготовили ей лепные подарки – «чудика» и лошадку…

Конец.

Content

Ирина Глебова
Дом окнами на луг и звёзды

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Эпилог