Вера Галактионова

На острове Буяне

© В. Г. Галактионова, 2013

© Издательство ИТРК, 2013

[[[* * *]]]

<image l:href="#_01.jpg"/>

[[[* * *]]]

Чужой продрогший человек бродил бесцельно на заднем дворе районной гостиницы – мимо заснеженных пустых ящиков, сложенных в углу, мимо гряды сколотого льда у заднего крыльца. Лом, прислонённый к перилам, привлекал его внимание, но, притопывая от холода, человек отворачивался вскоре.

Он обходил сизую гору золы и шлака и заглядывал несколько раз в низкое окно кочегарки. Заиндевевшее, оно было слепым как бельмо. Низкая дверь не отворялась на стук. А над кирпичной трубой не вился дым.

Гостиница и просторный хозяйственный двор располагались на самом высоком холме села. Человек, двигавшийся кругами, остановился, наконец, на его вершине и поднял шарф до ушей, пряча лицо от мороза. Золотые снега внизу, над рекой, уже начинали голубеть перед вечером. Широко раскинувшееся крылатое красное солнце садилось за дровяной сарай. Однако пустынная улица, не добежавшая до берега по склону, запнулась о полосу валежника, чернеющего сквозь снег, и заснула загодя: на ней не видно было ни души.

Улицы, огибавшие холм с другой стороны, уходили затем к серому, скучному коробу элеватора, поднимались к кирпичному кубу электростанции у самого бора и прижимались к огороженному овалу то ли кладбища, то ли парка: среди мощных заснеженных дерев сияло там, вдали, скромное солнце церковного купола.

Оглядев добротные дома с высоты и, поразмышляв, человек всё же двинулся не к жилью, а к гостиничному сараю, стоящему в низине, за косогором, – к той укромной его стороне, где меньше дуло. Здесь, скрытый от людских глаз, он с треском разодрал несколько картонных коробок из-под чая, выложил ими дно сломанного шкафа, валявшегося плашмя, и влез внутрь.

Сберегая тепло, человек натянул вязаную шапку до подбородка, потом вслепую накрылся приготовленным картоном с головой, словно негнущимся одеялом.

– …Нет! Если я нарисовался, меня не сотрёшь! – прозвучало вскоре под картоном мстительное, глухое ворчанье.

Ещё через минуту рука в короткой перчатке потянулась за откинутой половинчатой створкой шкафа, которая держалась на одной разболтанной петле и захлопнулась над человеком не сразу.

– Пр-р-роклятье… Я же двое суток не спал! – доносилось потом из шкафа с долгими перерывами. – Чтоб эту девицу икота на свадьбе одолела.

– …Жалко, истопник загулял. Запропастился куда-то, зараза. Жди его теперь на холодрыге… Лежи тут, как сломанная кукушка в часах.

– Но если я нарисовался!..

Ворочаясь под крышкой, шурша картоном и устраиваясь удобней, человек не слышал, как проскрипели на крыльце кочегарки скорые шаги, как звякнули ключи, как мягко хлопнула обитая войлоком дверь.

[[[* * *]]]

Там всё пошло своим чередом. Бронислава разожгла дрова, засыпала уголь и потрогала трубы. Они ещё не успели нагреться, но шероховатая их поверхность уже не была такой пронизывающе холодной, как раньше. За окном только начинало темнеть. Не включая света, Бронислава вынула из кармана зеркальце, присела на табурет у заиндевевшего окна. В поцарапанном четырёхугольнике отражалось её лицо, красноватое в слабом свете сумерек. Небольшие серые глаза смотрели на Брониславу выжидательно и недоверчиво.

«Нос, гляди-ка, синеет, чтоб его…» – без особой досады подумала она. И, вспомнив, что на работе, в Заготзерно, весовщицы говорили, будто в крем, в «Снежинку», кладут ртуть, Бронислава сразу же и догадалась, что это – от ртути.

Она длинно вздохнула, повернула голову вправо, влево, не сводя глаз с зеркальца. После смерти мужа, – он замёрз прошлой зимой в лощине около села, – Бронислава заметно поправилась, шут знает от чего. Была она совсем не старая, тяжести своих сорока пяти лет никак не ощущала. И уже по ранней весне к ней в дом зачастили не по делу деревенские мужики. Бронислава, в радостном предвкушении долгой застольной беседы, выставляла на стол бражку, кислую капусту, а если выпивки не хватало, бежала к соседям за водкой. И часто какой-нибудь разомлевший в тепле гость уходил от Кочкиных лишь под самое утро.

Женской мести Бронислава и не думала опасаться: в селе все знали, что связываться с ней – себе дороже. Только соседка Зина в сентябре, ни с того, ни с сего, показала вдруг на короткое время чудеса храбрости, хотя её Иван заходил к Кочкиным всего раз, да и то давно: аж на девятое мая. К концу лета она перестала здороваться с Брониславой, потом – с её дочерью Ниной и даже с зятем Антоном. А как-то поутру, когда Бронислава кормила во дворе кур, косматая Зина вытерла о грязный фартук руки и сошла со своего крыльца. Она решительно облокотилась на изгородь.

– Чего не видала, Коробейничиха? – мирно спросила её Бронислава.

Зина будто только этого и ждала.

– Ты, Бронька, туды тебя в прясло, зачем моих кур загнала да своей краской перекрасила? Я не косая! Вон моё жёлтенько-то под твоим зелёным видать! – заголосила она на всю улицу.

– Заткнись! – по-хорошему посоветовала ей Бронислава. – У тебя мужик шалавый, а тебе куры виноваты.

Зина пнула забор что было силы – и одно звено тут же повалилось на землю с треском и грохотом. Куры с зелёными метками закудахтали, кинулись врассыпную по углам двора.

– Своего на тот свет спровадила? – яростно топча упавшую изгородь, бушевала Зина. – Так теперь чужих привечаешь, прорва?!

– А ты – видала?!! До-ка-жи! – гораздо громче Зины прокричала Бронислава и запустила миску с кормом к самой стайке. – Разоралась тут. Я тебе глотку-то быстро заткну. Лучше бы голову сидела-мыла, чем день-деньской с косматыми лохмами вдоль чужих дворов мотаться да заборы по всему Буяну ломать!

– А-а! Тебе, значит, голова моя не нравится, – обрадовалась соседка и побелела. – Щас поглядим, какая твоя будет.

Подобрав с земли влажный ком, Зинаида метнула его в лоб Брониславе:

– Вот тебе. Сучка. Сама заткнись! …Заткнёт она.

Бронислава молча, в два прыжка, настигла Зину, развернувшуюся было к своему дому, рванула на себя вихор короткой её стрижки и сноровисто двинула соседку по рёбрам. Зина хотела пнуть Брониславу, однако промахнулась и тяжело шмякнулась на землю, успев задеть её кулаком по виску:

– Лови с правой, гадина!

Но Бронислава, схватив соседку за загривок, уже тыкала её лицом в землю, меж бессильно раскинутых толстых ног.

– Бронька, хватит, – отплёвывалась Зина. – Хватит. Броньк, да ты что? Шуток, что ль, не понимаешь? Сдурела прям. Да я кого?… Я – так просто: для разговора.

– Вот и молчи, коли так, – выпрямилась довольная собою Бронислава, разрумянившаяся и помолодевшая.

– Ты меня прости, – виновато кряхтела Зина, поднимаясь. – Не обижайся, Броньк, на меня. Он ведь, собака-то мой Иван, дома, почитай, и не ночует…

Толстое перепачканное лицо её жалобно дрогнуло, а голос стал по-детски тонким:

– Провалился бы он пропадом, в тартарары, такой муж, – всхлипывала она. – Ты думаешь, зря люди говорят? Что «горе – говорят, – муж Григорий, а у меня Иван – не дай Бог и вам»? Предупреждают люди-то сколь уж веков! По-ихому и выходит… Вот, удостоверилася теперь я. Насчёт Ивана. Не один раз.

Ещё не остывшая после драки, Бронислава быстро поправила сбившуюся косынку. И разрешила, подбоченясь:

– Похныкай, похныкай. Лишний раз по-малому не сходишь.

– Да-а-а… А ты думаешь, хорошо мне – в окошки-то выглядывать, его до звёздочков ждать? – плакала Зина и сплёвывала землю с губ. – Я ведь стёклы свои все до дыр проглядела, Броньк, из избы-то. Насквозь! Все стёклы, Броньк, у меня – в дырах.

– Сама виноватая. Сидит, стёклы она теперь глазами сверлит, после время… Ты за свекровью, за матерью за его, как после свадьбы ухаживала? А? – припомнила ей Бронислава. – Кой-как ты её, хворенькую, обихаживала, и с печки ты её, тётку Марьюшку, в рукавицах снимала! Температурой заразиться ты от родной его матери боялася, все знают! И не отказывайся. Вот оно тебе и отливается… И ты, Зинка, за одни только эти рукавицы, хоть как – перед людями всю жизнь свою виноватая будешь. А Иван, хоть как – нет! Он правый для всех выходит. Обижала тётку Марьюшку – терпи. Так тебе и надо.

– Дык, дитё же, Броньк! Оно не выросло, а терпенье уж кончилося. Не Аришка бы если, разве бы я за него, за блуду, держалася? – причитала Зина, размазывая грязь по опухшему лицу.

– Мне б твоего Ивана! Я б его на шаг от себя не отпустила, – сердито пожалела соседку Бронислава, отряхивая пыль с толстой её спины. – Он бы у меня как по мосточку ходил. Ни влево тебе, ни вправо!

– Как же! Загонишь ты его домой! Так он и послушал. Это, Броньк, разговоры разговаривать хорошо. Тебе – что? Ты вон, подбористая, как кобыла. А я – видишь, как рано износилася. А ведь я, Броньк, помоложе тебя буду! Намного! Разлезлася вон вся… Ох, нет: чужую беду, Броньк, и я руками разведу, а своей ума не приложу. Если уж он повадился по чужим-то домам с ночёвками гостить, где ты его выправишь? Блуда – он блуда и есть. Блуда блудская, паразит.

– А ты поглядывай! – гордо щуря затекающий глаз, учила Бронислава. – Навострился он куда, а ты к нему сразу поласковей. Вроде, не соображаешь. Вроде ты – дурочка. Ну, дурочка с переулочка. «Давай, Вань, рубашку вот эту надень. На-ка вот тебе выходную, понарядней!» Надевай на него да поглаживай: «Ой, как тебе всё идёт, Вань! А ты бы на дорожку щец похлебал!» Гладь его, Зинка, не переставай! И – корми. Корми под завязку! Чтоб он дома, рядом с тобой, с горячего сомлел!.. А зверюгой не кидайся. От зверюги-то любой к другой наладится… Ну, что? Айда забор ставить! Ох, прохлаждаюсь я нынче, а у самой полы немытые.

– Ты заходи, Броньк, если чего надо, – поднимая изгородь, натужно кряхтела Зина. – Не стесняйся, Броньк.

– А-а… Куда я денуся! – помогала ей с другой стороны Бронислава. И смеялась, отворачиваясь от забора: – Ссадины зелёнкой не прижигай, смотри! Чаем лицо промой. А то разрисуешься. Будешь кикиморой болотной в окошки выглядывать, Ивана до судорги пугать. Как бы насовсем со двора-то не сбёг… Вот и гоняйся тогда за ним по всему по Буяну. С зелёным-то лицом… Умора!

– Правда что, индийской заваркой лучше умоюся, – щупала ссадины Зина – на лбу, на скулах и на подбородке. – А ты прям в любое время заглядывай, Броньк! Не забывай нас.

– Не бойся. Не забуду!

– Пятак медный у тебя есть, к глазу-то приложить? А то я вынесу. Два.

– Не переживай! Так пройдёт… Себе, Зинка, оба оставь! В смертный час пригодятся. А то я потеряю, тебе на веки положить нечего будет. Ну, доброго здоровьичка!

– И тебе доброго здоровьичка. Слышь? Забегай!

– Не горюй, Зинка!

– И ты не хворай.

[[[* * *]]]

Но забегала в основном Зинаида, и всё больше по вечерам, на ночь глядя. Зорко оглядывая сидящих за столом, спрашивала с порога медовым голосом:

– Броньк! Соли не дашь случайно?

– Опять сорок пять. Ты прям, Коробейничиха, интересная какая-то! Кто же соль-то занимать ходит? Да ещё потемну. Поглядите-ка на неё, на чуду: без денег меня оставить хочет! Не обижайся, не дам. Я пока что не сдурела.

Зина топталась и не уходила:

– Ну, тогда хоть муки с ведро отсыпь! В лавку схожу – отдам. Тесто на завтра, что ль, поставить…

– В чулане, в мешке. Иди, отсыпь сама. Некогда мне с мукой тебе возиться. Не видишь? С людями я сижу.

Зинаида долго ворочалась за стеной, бренчала ведром и роняла то ковш с гвоздя, то жестяное корыто с лавки.

– Опять, значит, Иван-то загулял, – переглядывались мужики. И опасались: – Ну, угостит она его нынче скалкой. Вон, от неё аж током бьёт.

– Ладно, если только скалкой, – рассуждали гости, прислушиваясь к возне. – Опарой умоет! Как бы всю квашню ему на голову не надела. Если нынче вернётся.

– Дурак он что ль, к скандалу торопиться? Нет, раз уж Коробейников загулял!.. Хорошо, если к пирогам готовым заявится.

– Оно и правильно, – одобряли Ивана остальные. – Пока к дядьям заглянет, да пока всех кумовьёв обойдёт… Семь бед, один ответ.

Степенный застольный разговор шёл своим чередом.

– …Какие кумовья? Он у Любани, у кладовщицы, с самого утра песни в дому поёт! – припоминали вдруг мужики. – С переливами. Шторки везде зашторенные, а самого за оградой слыхать. «Когда б имел златые горы». Так что, пироги-то Зинкины ещё и зачерствеют.

– Если у Любани… – призадумывались знатоки. – Тогда, конечно: зачерствеют. Там – не больно-то; там круть-верть – и мимо.

– Именно! У Любани хоть трое суток пой. А толку? Одни хи-хи да ха-ха, да «спи на полу»… Бывало дело!

– Бывало. Знаем.

– Зачерствеют! – дружно чокались все.

– Ваше здоровьице… Ваше здоровьице.

– И вам не хворать.

Бронислава слушала, обмахивалась чистым полотенцем:

– Ну, умора!

И смеялась:

– Походил бы он от меня! Ох, поглядела бы я, кто б кого тогда караулил!..

[[[* * *]]]

И всё было хорошо в доме у Кочкиных, да только старшая дочь Нина и зять Антон, жившие при матери, на гостей Брониславы смотрели косо. А к зиме и вовсе – спрятали от неё сберкнижку.

– Тебе уже зарплаты не хватает на гулянки твои! Привадила ораву! – выступала из своей комнаты дочь. – И лесорубов, и электриков. Это что такое?

Она кричала с порога, раздвинув цветастые занавески обеими руками, пропадала, а потом появлялась в занавесках снова, как артистка в клубе:

– С книжки-то берёшь, а забыла, что деньги эти не ты одна наживала? Кочкин тебе их приносил!.. И Кочкин тебя в Заготзерно устроил, между прочим, когда бригадиром стал! Если б не Кочкин, много бы ты сама наработала? Кто бы тебя учётчицей с твоим образованьем взял?!. Как после семилетки в доярки пошла, так до сих пор на ферме бы ты ломалась! …Вон, бабуля наша всю жизнь под коровьим брюхом просидела – и ты бы оттуда до пенсии не вылезла. Не знала бы ночью, куда рученьки уложить, чтоб не ныли. Небось, не до гостей тогда было бы!.. Забыла она про всё. Что-то больно скоро забыла!

Теперь, когда Нина злилась, то называла отца по фамилии – Кочкиным. Будто нарочно отгораживала его, умершего, от Брониславы. И тогда Бронислава становилась виноватой сразу перед всем миром. В том, что вот, осталась она на свете – живая, и не померла тоже, не замёрзла, как порядочная, вместе с мужем, а вместо этого одна, без него, сидит теперь барыней, и ходит везде, и дышит, как ни в чём не бывало.

«Да что же я тебе такого сделала, что глядишь ты на меня так? – думала Бронислава, не отвечая дочери. – Мы же тебя на технолога в городе выучили, как человека… Но – нет: не человек ты выросла, а прокурор».

И Бронислава устроилась в кочегарку при гостинице, подрабатывать после пяти: оклада что-то и вправду не хватало.

[[[* * *]]]

Зима в этом году выдалась крепкая. Однако районная гостиница была небольшая, всего на двенадцать окон. И дежурные прибегали ругаться в кочегарку редко – только когда Бронислава засыпала от скуки и усталости на узком клеёнчатом топчане раньше времени.

Чтобы сбить дрёму, Бронислава выходила по ночам на крыльцо. Обь рано сковало льдом – река давно замерла, ничем не отличимая под волнистым снежным заносом от дикого поля, мертвенно-бледного в свете сильной, дымящейся от мороза, луны. Дальний бор угрюмо темнел за прозябшим селом. И в то, что морозы когда-то кончатся, уже не верилось – так основательно было выстужено небо с разлетевшимися в вышине острыми ледышками звёзд, так угрожающе гудели вдоль спящих улиц бессонные столбы, так уверенно ходили и выли протяжно над окоченевшей землёй студёные ночные ветры.

Бронислава стояла недолго и спешила поскорей назад – чтобы не застыть на холодной воле и не затосковать смертельной тёмной тоской. Иначе, чудилось ей, обомрёт она здесь, на крыльце, в полный свой рост, заледенеет – и уже не очнётся вовеки, потому что стужа охватила весь мир навсегда…

– Угля-то две машины, то ли хватит, то ли нет, – глядя в светящееся поддувало, прикинула про себя Бронислава.

И всё не включала света, подробно думая про всё своё хозяйство, про запасы в погребе и в стайке, и про незаботливого зятя – тоже. С прошлой зимы она быстро зябла, если оставалась в просторном дому одна, и потому топила у себя помногу.

Замёрзший муж не снился ей по ночам и никогда не мерещился в одиночестве, в глухой комнатной тишине. Только иной раз, ближе к полуночи, тяжелел у Брониславы затылок, будто от постороннего тяжёлого взгляда, и тепло из сердца начинало уходить куда-то. Вытягивало его, тепло, ощутимо до боли, как в тёмную пропасть какую – как в бездну сырую, ненасытную.

– …Прикупить, что ль, с полтонны, пока не поздно? – поёжилась Бронислава. – Батюшки-светы! Опять расход.

[[[* * *]]]

Однако о расходе она сокрушалась больше по привычке. Уголь в этом году достался ей дёшево. За машиной в Сельхозтехнику Бронислава так и не ходила. Увидала на дороге машину Сашки Летунова, встала перед мчащимся навстречу самосвалом – и ни с места.

Сашка затормозил, высунул из кабины перепуганное злое лицо.

– Ты что это, бесстыжий, мне угля не везёшь? – не дала опомниться парню Бронислава. – Нет, вы поглядите на него! У меня сын в армии во Владивостоке, а он всё мимо проехать норовит!

– …Тёть Бронь, я Витька вашего уважаю, – зябко вытирая под носом, мямлил из кабины Сашка. – Я привезу, как порожний из города поеду. Вот зуб даю, привезу.

– Ты мне брось, «как порожний»! – рассердилась Бронислава, забираясь в кабину с другой стороны. – Нужен мне твой зуб. Молочные, что ль, до сих пор падают?.. Давай езжай, у меня квитанции с собой.

– Тёть Бронь, да не могу я! Правда, не могу. Меня в хозяйство заказали!

– Подождут! Скажешь, поломался. Давай езжай. Платить не буду. Бутылки с тебя хватит.

Сашка хоть и нервничал всю дорогу, но за углем съездил оба раза. И от бутылки отказался – затянул своё:

– Тёть Бронь, да ты что? Меня люди засмеют. Скажут: Витьку без бутылки не помог… Не пью я. Честно, не пью… На кой мне бутылка? Я Витька вашего уважаю.

И тем сильно насмешил Брониславу.

– Ты и гостей, что ль, к студёному компоту приучил? – любопытничала она. – Гости-то у вас чем с мороза греются? Ну, чудной!.. Возьми чистенькой, хоть баушке своей! На компрессы. Муравьёв от ревматизма настаивать.

– Она у нас в сенной трухе от ломоты парится, – отнекивался Санька из кабины. – Каждую баню в дубовой бочке по шейку сидит. Без всяких муравьёв.

– Ну, корень-борец пускай водкой зальёт. Натрётся к непогоде когда-никогда. Всю жизнь на ферме, под коровами, да разве же она рученьки свои не навихляла? Мосолки-то, небось, как на вьюгу ноют!

– Не уговаривай, тёть Бронь, не возьму!.. Борца в чулане у ней на сто старух настоено: хворай – не хочу, – сердился парень, краснея. – Ладно, Витьку привет передавай, тёть Бронь. И выкинь ты эту бутылку из своей головы!

Санька решительно хлопнул дверцей кабины. Самосвал сорвался с места и выехал со двора, оставляя чёрный колёсный узор на снегу. А Бронислава расстроилась возле кучи задаром привезённого угля.

– Ты погляди, парня безо всего отпустила. Пустой поехал! – сокрушалась она, подбирая в ведро отлетевшие в сторону, поблёскивающие на сколах, чёрные куски. – Да. Не ладно что-то вышло. Не больно-то хорошо…

Но успокоилась она быстро, как только принялась затворять большие тесовые ворота.

– А я баушке Летуновой милостинкой должок отдам! Вон, бумазейкой. Что ж теперь… У меня отрез без дела лежит! Пускай сромодит на себя чего ни на то, да и носит, – сводила она тяжёлые скрипящие створы, подпирая их плечом. – Нарядится к радованице старушоночка наша, носатенькая, хроменькая. В мягкое во всё… На солнышке с клюшечкой посидеть в бумазейке сядет. В свежей!..

Бронислава как следует приладила брус – вогнала его в две чугунные кованые скобки и крепко стукнула по торцу в последний раз:

– А заодно и помолится пускай за меня посильней: за рабу грешную Агафию!

[[[* * *]]]

Гостиничный уголь был много хуже домашнего: и тусклый, и мелкий. Не намочи – огнём не возьмётся, пламенем не схватится. Ну, пыль и пыль!

Прихватив ручку старой варежкой, Бронислава приоткрыла раскалившуюся дверцу печи. Осторожно, из-под низу, двинула кочергой. Бледно-алое жаркое пламя полыхнуло голубым. Зашевелившийся сверху чёрный уголь смешался с огненным, разгоревшимся. Из печи пахнуло дымным смрадом. Бронислава, морщась, захлопнула дверцу, помяла в руках подпалившуюся варежку.

Включать свет и снимать пальто было всё ещё лень. Она снова села к тёмному окну и едва устроилась поудобней, как тут-то, без всякого стука, отворилась и захлопнулась дверь. У порога стоял человек, неподвижный, чёрный и незнакомый.

Бронислава сощурилась, вглядываясь в плохо видное от окна горбоносое лицо. Человек молчал. Молчала и Бронислава. Розовый отсвет печного огня лежал на чистых половицах и подрагивал. Сонно гудело в трубе. Стало слышно, как с подоконника закапала стаявшая вода.

Человек пошевелился. Он повёл узкими плечами, растирая руки.

– Свет в-в-включается? – заикаясь от стужи, выговорил тёмный незнакомец и зашарил по стене.

Щёлкнул выключатель. В выбеленной комнатёнке сразу стало светло и хорошо. Мужчина насторожённо озирался, пряча крутой сизый подбородок в шарф.

– Холодно в болоньке-то! – заметила Бронислава.

– Ещё бы, – сердито отозвался человек, сдвигая со лба вязаную шапку – чёрную, с бурой полосой.

Теперь он смотрел на Брониславу – исподлобья, с досадой. И ей показалось, что когда-то давно она обидела его чем-то, невзначай и сильно, и забыла про то. И про него самого – тоже забыла нечаянно! А он вдруг здесь и всё помнит.

– Холодно. Грейся, – сказала Бронислава.

Он важно выпрямился – и шагнул к ней, вытянув руку с плотно сжатыми бледными пальцами:

– Кеша. Он же Викентий.

Рука была ледяная и невзрослая. Бронислава пожала её осторожно, словно неживую:

– Броня. Кочкина… Вот, топлю.

Лицо его ещё не отошло с мороза, и улыбнулся он поэтому криво.

– Поэт! Широко известный в узком кругу. Частично – актёр. Художник из города. И тому подобное! – со значением сказал он, круговым движением дорисовывая над своей головою всё остальное.

И Бронислава поняла: это он из скромности не договаривает про себя самое главное и самое хорошее.

– А я вот – топлю, сижу, – повторила Бронислава, вздыхая. – Грейся. Холодно в болоньке-то.

Он, ёжась, подсел к печке. Его знобило.

– Дер-р-р-евня! Никто ничему не верит. За гостиницу – и то платить нечем!

– Не деревня. Село тут, – неспешно поправила Бронислава, разглядывая его с любопытством.

И не поверила:

– Разве ты про наш Буян не слыхал?.. Вот чудо-то. Чудо в перьях… Это про нас везде врут: лихие люди да лихие люди. В Буяне, врут, там птицы без голоса, цветы без запаха, а женщины – без сердца! Видишь, чего болтать наладились? С перепугу… Нет. Село тут у нас! Настоящее.

Печь выстрелила алым угольком в пол. Бронислава живо подхватила его пальцами, будто светляка, и закинула в поддувало, мимо Кеши.

– А здесь не люди, а места такие. Строгие, – устраивалась она на прежнее место, у окошка, вытирая пальцы тряпкой. – Боятся чужие сроду этих мест. Ну и завидуют, конечно: не без того… А как не завидовать? Мы ведь, сроду без никого, живём тут, в медвежьем-то углу, покрепче всех. Сами только по себе сроду живём… А ты как же попал, чужой, в глухомань-то нашу?

– Как, как… По ходу жизни! – нахмурился он.

И возмутился, передёрнув плечами:

– Нет, на улице мне что ли теперь ночевать?!. Предложил дежурной девице по-хорошему: «Давайте я около вас бесплатно посплю». Так она меня, с ружьём наперевес, до самых ворот гнала! «Я – дева чистая, а вы – стрекулист!» …Бандитка. Бандитка с белым воротничком… Я до смерти замёрз! Х-х-холод же страшный! А эта ваша дева… Чуть в спину не пальнула.

– Клавонька – она добрая, – успокоила его Бронислава. – Стреляет, конечно, без промашки. И ростом под потолок. А так – добрая… Она бы только прикладом стукнула. И всё.

– Понимаю, – кивал ей Кеша, нервно соглашаясь. – Кто спорит: добрая. В кружевном воротничке… Девица… Но, гадство, с ружьём!!!

– …Плохо, конечно, без денег, – согласилась Бронислава. – Я вон уж скоро год одна, без мужа, так вот… подрабатываю.

Ей стало грустно после этих слов и жалко себя. Она отвернулась к тёмному окну, оттаявшему поверху.

– И ни одна сволочь не занимает! – вскинулся Кеша. – Журналисты называется!

– …Он из города на попутке добирался. В ночь уже, – качала головой Бронислава, не оборачиваясь. – Потом пешком шёл. От грейдера самого… Костры по дороге жёг, в сторожке ночевал. А перед Буяном видишь чего… Не надо было ему из уазика выходить. Ох, не надо!.. Зачем он от шофёра этого отстал, а?! У него бы в дому переночевал лучше. Небось место-то чужое до дыр не пролежал бы.

Она задумалась. Провела пальцем дорожку по низкому подоконнику – чтобы скорей сбегала по ней ручейком талая вода.

– Уазик, видишь, латаный-перелатаный был. Всю дорогу ломался, – со вздохом объяснила Бронислава, переставляя на полу банку под зачастившие капли. – И шофёр – чужой, по грейдеру дальше один уехал, на соплях. Он, неисправный, в Буян даже заворачивать не стал: передумал. Проволокой поломку свою замотал, да и усвистал… А холод был!!! Батюшки-светы! Х-х-холод – страшный… Ну, им, Кочкиным, сроду море по колено: вылез. Чуть не двести километров по Дикой дороге отмахал. А перед Буяном самым, в овраге…

– Я же на работу, проклятье, ехал! Добрался, называется, – от тепла Кешу затрясло сильнее.

Он сжимал и разжимал перед раскалившейся дверцей сведённые стужей, непослушные пальцы.

– Устраиваться, что ль, будешь куда? – обернулась Бронислава.

– Да я-то – хоть куда могу! – презрительно фыркнул он. – В газету, в клуб… Умею писать. Знаю законы жизни и сцены… Досконально изучил психологию людей и женщин. Это для меня так: семечки. Вот денег – нет! Редактор где-то в командировке торчит… Отдал им два стихотворения – деньги не начисляют. Рассказ целиком преподнёс! Бухгалтер – баба, упёрлась, проклятье, без начальства копейки не отпускает. Парадокс!.. А где этот редактор застрял, надолго или нет, ни одна деревенская особь не знает.

Сочувствуя, Бронислава покивала ему:

– Что ж теперь. Труднодоступный район! Правильно про нас говорят: с трёх сторон – лёд, с четырёх – тайга. Всякое, конечно, в дороге может случиться.

– …Тебе лом нужен? – неожиданно спросил он.

– Нет… А ты с ломом, что ль, из города ехал?

Ответа не последовало.

[[[* * *]]]

Они долго молчали вдвоём, глядя на печную чугунную дверцу, уже раскалившуюся поверху до малинового нежного цвета.

– Мне-то жить ещё можно! – вслух рассудила Бронислава, отряхивая угольную пыль с полы и запахиваясь потуже – не от холода, а просто так, для красоты. – У меня и дом, и корова, и огород. Баню только вот без Кочкина никак не дострою. А зять…

Она обиженно поджала губы и махнула рукой:

– Время у него на баню нет. У зятя. На рыбалку – есть, на охоту – есть, а на баню…

– Такие стихи отдал! – Кеша поднял голову. – Что они в них понимают? И каждый о себе чего-то мнит! Р-р-районщики. Бездар-р-рность… Убожество сплошное…

– А я Антону-то, зятю, начну про баню говорить: «кругляка, говорю, доставать надо»! А ему не докажешь… Всё на «потом»! А этого «потома» три года потом не дождёшься.

– Лирические стихи! – сокрушался Кеша. – Почти что про любовь. И псу под хвост.

– Всё лето про кругляк ему талдычила! – стукнула себя по колену кулаком Бронислава. – Напоминала! Антону этому… Нет: то сидит – блёсны наждачкой трёт, все кряду. Вот, полирует их прямо. А то пыжи из валенка старого режет. Патроном наточенным. Режет и режет, режет и режет! И по всему полу пыжи валяются, как опятки, а он молотком ухобачивает – и обрезки не подбирает!.. Куда их столько-то?! Наколотил… В бочку солить, что ль?!

– …Два юмористических рисунка предъявляю, как понимающим людям, а они? «Это же под копирку с «Крокодила» срисовано!» Кретины.

– А брошка моя, думаешь, куда в позапрошлом году подевалася? – оживилась Бронислава и развернулась в сторону гостя поосновательней. – Нет, ну – куда?.. Насквозь просверленная в блёснах лежит. И тройной крючок уже он к ней присобачил!.. «Я думал, ты эту железку выкинула!» Думал он… А она ведь – с глазком! Железка-то. С синеньким.

– Ты Заковырина знаешь? – подозрительно спросил её Кеша, отстраняясь.

Бронислава растерялась:

– Да у нас, вроде, таких и не было никогда… Заковырины, говоришь?

– Тьфу ты, его весь край знает! – повёл он бровями от возмущения. – Художник! Художник из Повалихи.

– …Ну?

– Мой друг! – со значением произнёс Кеша.

Бронислава взглянула на него уважительно.

– А про Хрумкина ты, конечно, слыхом не слыхала? Он городской. Флейтист! У него троюродная тётка в Греции прозябает… Сам он, конечно, бездарность, но по вопросам политики советуется… Может, Панина хотя бы знаешь? Фотокора из Шерстобитова?.. Вот, дер-р-ревня… Он меня знает. С лучшей стороны! А с худшей – нет… Времени у него мало было. Он телятниц молодых проявлял. А потом закреплял. В темноте, при красном свете. А я в магазин всё время бегал. Ему кислый фиксаж покупал. На сдачу… И он – друг! Лучший.

– Ну и что ж теперь, – пожала плечами задетая Бронислава. – У моей племянницы муж тоже фотограф. В быткомбинате работает.

Но добавила помягче:

– Зарабатывают они, конечно. Ничего не скажешь. Особенно на паспортах, – и выплеснула талую воду из банки в ведро с углем.

– Эх, лучше бы в Шерстобитово уехал! – хлопнул он себя по колену. – Ну, до Шерстобитова денег не хватило. Здесь, в Буяне вылез, пр-р-роклятье.

– А что ж без денег-то поехал? – поразилась Бронислава.

– А-а. Жена выгнала. В чём был. Без копейки… У друзей, по ходу жизни, перехватил. Бутылку красненькой с одним на вокзале выпили, у меня ж копейки остались! Думал, с шофёром договорюсь по-хорошему: чтоб до Шерстобитова довёз. Нет, тут высадил!.. Но я его вычислил, шофёра: скрытый кержак, между прочим. Судя по генетическому упрямству и врождённой непреклонности.

– …Как же ты теперь? – спросила Бронислава.

И отмечала, разглядывая его обстоятельно:

– Вон, как тебя колотун бьёт… Промёрз до кишок в обувке-то нарошинской… Ботинки на тебе холодные, как копыты. Ноги, поди, в них совсем околели.

– Ничего, не сильно. Они всё-таки в газете! В «Независимой».

– А лицо-то наморозил, батюшки-светы! – сокрушалась Бронислава. – В пятнах лицо… Ты барсучьим салом смажь! Обязательно. А то лентами кожа сойдёт. Чего тебе линять-то? Не змей ты, не уж: человек.

– Я три дня н-н-не ел! – зло и тонко выговорил Кеша. – Три дня! Был бы гад, в спячку бы ушёл. С концами.

Бронислава, неожиданно для себя, принялась оправдываться:

– Я дома ем. Нету у меня тут… У меня дома всё. Я с собой не беру… А так-то – не жалко бы, конечно.

И ей стало неловко оттого, что она сытая, и что пальто на ней – тёплое, хоть и не новое. А новое, синее, она берегла, чтоб не выцвело: надевала в каждую зиму раза по два, не больше.

Он повернул к ней озабоченное тонкогубое лицо.

– Слушай, забери меня к себе! – с раздражением потребовал он.

Бронислава молчала.

– Забери! – сердито повторил Кеша.

– …Ну пошли, раз так. Холодный-голодный… Вот этот уголь только прогорит. Новый получше намочу, засыплю ведро – и пойдём, – согласилась она.

И поудивлялась:

– В гостинице-то у них – три с половиной гостя кукуют. А тебе, значит, и узенького местечка не нашлося. На половичке, у порожка… Ладно, пускай кукуют. Ничего! Им до утра тепла хватит. А в девять сменщик затопит… До смерти за ночь не замёрзнут! Под одеялками-то ватными.

Задумавшись, Бронислава прикинула ещё раз: правильно она решила или нет? И чего люди скажут, представила. И как дежурные раскричатся…

– А-а, и ладно, – пригорюнилась она. – Что ж теперь… Человек ты всё же! Не ещё кто.

[[[* * *]]]

Идти надо было через всё село. Кеша убегал вперёд в своей «болоньке», крепко обнимая себя за плечи. Потом стремительный скрип его шагов резко обрывался. Он останавливался возле спящих бревенчатых домов и кричал Брониславе из темноты, сквозь собачий лай:

– Туда? Или туда?

– Прямо иди! – махала Бронислава.

И звонко наказывала вдогон:

– Да дорогу-то на обратно запоминай маленько!.. Ночью тебе, конечно, лучше одному не возвращаться. А то налево собьёшься – к старому руслу уйдёшь. Там – овраг на овраге, обрыв на обрыве. Ухнешь в снег-то с головкой, чего доброго, как глухарь. Выволакивай тебя потом оттудова на вожжях… А правей возьмёшь – к берегу выскочишь, как раз в прорубь с концами угодишь. Под снегом-то лунки не больно видать! Их в той стороне полно пешнями пробито. Судак там на блесну клюёт…

Она доходила до очередных тесовых ворот и останавливала собачий лай спокойным окриком:

– Трезорка! Не шуми. Свои идут.

Со двора доносилось недоверчивое рычанье. Потом звякала и бренчала цепь. И наконец всё стихало за высоким чьим-то забором.

Но волна разноголосого собачьего лая неслась дальше, следом за Кешей, бегущим резвой трусцою, и набирала силу.

– Да ты что, Найда? С ума сошла на старости лет? Разголосилася на весь Буян, как дура молодая. Сбрендила что ли? – сквозь ворота стыдила Бронислава следующую знакомую собаку. – Хозяев-то разбудишь. Они тебе что, спасибо среди ночи скажут?.. Ну, Найда, дурочка.

– …Свои, Урван! Спи давай, иди… Свои, свои.

И думала, глядя на стремительно удаляющегося чужого человека: с какого же он года – ровесник или маленько постарше?.. Про барсучий жир бы только не забыть. Он где же, в сенях – или на полке, в чулане холодном?.. На полке, наверно, стоит. Бидончик-то эмалированный, с жёлтой розой. Достать надо будет сразу, обязательно!

[[[* * *]]]

За столом Кеша съел сковородку только что нажаренной картошки. Нашёл на плите полкастрюли супа – он был вчерашний – и быстро выхлебал, бойко стуча ложкой. Доел борщовую заправку из трёхлитровой банки. А потом очистил валявшуюся на столе луковицу и молча сжевал с хлебом и солью.

Он долго и сосредоточенно смотрел в угол. И сказал наконец с сожаленьем:

– Хороший был лук!

– Хороший, – согласилась Бронислава, прилежно разглядывая его модный, узкий в талии, пиджачок в полоску, не застегивающийся на отвислом животе, и вылинявшие коричневые брюки, и жидкий галстук с грязным кривым узлом.

«Неприкаянные какие, эти городские, – сокрушалась она про-себя, потихоньку. – Как галки облезлые. Хоть Козина взять! Прилетел из города, занюханый, с толку сбитый. А тут в Дом культуры устроился – гладкий стал, солидный даже… Ох, горе горькое: как же намыкался в городах человек!»

А Кеша косился на колючие, словно щупальца зелёного осьминога, стебли столетника, вольно раскинувшегося на подоконнике, в горшке, и на половики, сотканные из разноцветных мягких тряпиц. Они уводили через горницу в спальню.

– …Что хороший, то хороший! – похвалила Бронислава лук. – Я у корейцев в городе никогда не беру. У них хоть и крупный, а сладкий. А этот – свой! С огорода. Душистый. А злющ-щ-щий! Как режу, так плачу. Плачу, плачу! Слезами заливаюся! Вот какой настоящий, наш-то лучок!..

– Выпить нет? – строго перебил её Кеша.

Бронислава нацедила в ковш молодой молочно-розовой браги, отпила сама и протянула ему. Он выпил всё до дна. А потом зачерпнул из фляги сам. Разок и другой…

[[[* * *]]]

Ночь выдалась беспокойная. Кеша до самого рассвета то и дело выбегал во двор, накинув на майку болоньевую куртку, а возвращаясь, проворно шарил в кухонном столе и стучал дверцами поочерёдно: тук, тук. Потом говорил Брониславе, забираясь к ней под одеяло и дожёвывая то корку хлеба, то прошлогоднее завалявшееся печенье «Привет»:

– Чудо! Ты – чудо, я лично таких не встречал, – он торопливо чмокал её в щёку. – Напротив тебя, Брошка, они все – калоши. Один писатель, француз, ты его не читала, сказал: «Яблоки в мире кинуты, каждое пополам. Знал свою половину только старик Адам!» Это, кстати, я сам написал. У француза немного по-другому было. Но у меня лучше…

Да. И этот Адам, значит, половину свою – знал. В лицо. Перед ним женских лиц больше никаких не было… Он её, свою Еву – не помню отчества, ни с кем не путал, никогда. Даже другими женскими именами ни разу нечаянно не называл, представляешь?.. А остальные люди всю жизнь в поиске. Рыщут по свету, как борзые! Найти стремятся именно свою женьшень! Все с ног сбиваются. Но… без толку! Не везёт им, понимаешь? А мне одному – раз и повезло. Ты – моя половина. Точно-точно! Не смейся! Я тебя нашёл. Искал, искал… Долго искал! Вас ведь всё-таки тыщи. Мильоны вас, можно сказать! Вас тьмы, и тьмы, и тьмы! С раскосыми и жадными очами… Это, выходит, я тебя искал… Сам себе не поверил – вот она! Только у Адама и теперь у меня. Исключительно у нас двоих. Представляешь?.. Ну, он – старик уже, Адам. А я – нет.

Довольный собою, Кеша задумывался о чём-то. Но вскоре хватался за голову:

– И ведь сколько никчёмных, тягостных встреч я пережил! Со всевозможными пресловутыми женщинами… Сколько вынес жестоких любовных драм! Сколько чудовищных, душераздирающих романов преодолел! Жуть во мраке… А ведь я же – не бабник какой-нибудь оголтелый, правильно? Нет, серьёзно! Ты не смейся… И откуда я знал, что моя половина в такой глуши живёт? Моя – и в глуши? Парадокс!.. Я сразу, между прочим, заподозрил: она, думаю, печку топит… И ведь когда нашёл? Когда полностью отчаялся! Я, знающий законы жизни и сцены, презирающий людей и женщин, вхожу в кочегарку – темно. Врубаю свет в трепете, в сомнении: она? Точно. Сидит! В пальто! И – ореол, гадство! Не вру. В триста ватт. Вроде короны… На полкочегарки – вот такой ореол!..

Он собирался сказать ещё что-то, особенно важное и хорошее, но неожиданно вскакивал, торопливо совал босые ноги в калоши и выбегал снова. За окном проносился стремительный скрип его шагов.

Прикрыв глаза ладонью, Бронислава изумлённо и недоверчиво перебирала в уме только что услышанное, и душа её там, под ложечкой, тревожно томилась и будто летела. В свои сорок пять она и не знала, что есть на свете такие удивительные слова. И все – про неё. Все – про одну…

Её Кочкин по ночам сроду не разговаривал. Даже не храпел. Разве только кричал тонким голосом, когда снилось страшное. Да и то неразборчиво…

[[[* * *]]]

Утром она наскоро погладила Кешину грязную рубаху – и пожалела, что не догадалась постирать её ночью. Он проснулся сам, взъерошенный, помятый и отчего-то злой.

– Щи сварила, – улыбнулась ему уже припудренная Бронислава. – У нас, в селе, кого сваришь? У нас по-простому: щи да каша.

– Где? – требовательно спросил он.

– Да в селе, – нараспев повторила она.

Кеша сморщился:

– Тьфу ты… Щи – где?

– А на плите! Где же ещё? Налью сейчас, – засуетилась она.

– С мясом?

– Ну!

Он успокоился и стал одеваться, не глядя на неё.

Из комнаты вышла Нина. Поднявшись на приступок, она сняла с печи валенки, молча обулась, надела пальто. Кеша прокашлялся.

– Дочь? – спросил он, приосаниваясь и приглаживая жидкие волосы ладонью.

– Нинок, это… Викентий, – неуверенно сказала Бронислава ей в спину.

– Кто-о-о? – обернулась Нина, нехорошо усмехаясь.

Бронислава и обиделась, и рассердилась:

– «Кто»! – вспылила она. – Молодая ещё, матери-то «ктокать»! …Муж! Вот кто!

Нина накинула пуховую шаль, осмотрела Кешу молча, безо всякого выражения. Прежде, чем уйти, она постояла перед портретом, висящим на стене. Портрет был цветной и выпуклый. На нём рыжий пожилой амбал с закрученными усами хитро улыбался в сторону, скосив глаза по-кошачьи, и одна его щека была заметно румянее, чем другая.

Нина сняла отцовский портрет, медленно протёрла его рукавом пальто, нарочно нагляделась подольше ещё раз – и понесла к себе в комнату, двумя пальцами: за верёвочку. Потом прошагала в валенках к выходу, не проронив ни слова. Дверь захлопнула прилежно, без злости – словно тех людей, на которых ей надо было злиться, не осталось больше на свете и словно была она теперь, при живой своей матери, уже полная горькая сирота.

– И не поела, – расстроилась Бронислава. – Щи-то разве виноваты? Поела бы да и пошла. А там, сытая, сердись, сколько хочешь… Щи – они ведь ни в чём не виноватые, ни перед кем.

– Завтра же подадим заявление! – с запоздалой угрозой прокричал Кеша вслед Нине, торопливо вскидывая палец. – Заявление в загс!.. Документы им вечно предъявляй. Не верят они без печати ни во что светлое – и всё тут! На каждом шагу сталкиваюсь с этим чудовищным предрассудком каменного века. По три раза в год, как минимум… А сами – кто?! Закоснелые моралисты! Полная бездарность… Завтра же!

– А чего? – с угрозой в голосе подхватила Бронислава, подтягивая на ноге чулок. – У меня ведь в загсе все знакомые. Вон, Нюронька-то Зайцева. Да ей только шепни! Разве она не распишет?

– Вот и распишемся, – успокаивался понемногу Кеша. – Я же здесь уже. Нарисовался – хрен сотрёшь!.. Наливай. Где тарелки? Погоди, я сам.

И, уже торопливо глотая горячие щи, рассудил:

– А что? Паспорт у меня, между прочим, новый. Без штампов. Представляешь, вышел весной из ресторана – удар по голове. Очнулся летом – парадокс! Денег нет, документов тоже… Снова всё выписывал. И трудовую, и паспорт… Да если бы и штамп был! Подумаешь, делов-то! Всё равно бы расписался… Я их хлоркой свожу.

– Живёшь ты… как попало, – пожалела его Бронислава. – Так же не живут.

– А я хоть как могу, – с удовольствием ел Кеша. – Ну, давай жить, как живут! Кто спорит? Вот, с тобой и начнём.

– Так я… Я что… Я колхозница. Мы тут, в Буяне, сроду все по-колхозному живём. По-старинному. По-отсталому, – поскромничала Бронислава, и ей было любопытно, что Кеша на это ответит.

– Дай на бутылку! – деловито потребовал он. – Заму надо поставить. Газетному.

– Заму – обязательно! – одобрила она. – Чего ж с пустыми-то руками соваться? Разве без бутылки на работу устраиваются? Оно и не хорошо. Правда, Кеш?

– А хочешь, вместе пойдём? – засобирался он, надевая через голову свой жёлто-зелёный галстук и поправляя его с важностью. – Ты, небось, и в редакции ни разу не была. Заодно и к этой твоей заглянем. Как её? К штамповщице. Если мне не изменяет память, к штамповщице Зайцевой… Можно и вправду заявление подать. Это же солидней: приду устраиваться на работу – почти готовый семейный человек!.. Высококачественный член общества. Приехал с серьёзным намереньем. А что? Перед вами – не кент с улицы! Я же всё-таки не хмырь какой-нибудь пресловутый, правильно?.. Одно дело, когда тебя из автобуса выпнули. По ходу жизни. А другое дело, когда ты из него сам, с намереньем вывалился. С твёрдым. С матримониальным.

– Как ты точно всё, Кеш, говоришь! – поразилась Бронислава, всплёскивая руками от восхищенья. – Ну пошли… Ох, прогуляю день! Голова, скажу, болела… Подождёт моё Заготзерно! Что ж теперь.

Она нахмурилась, обдумывая всё ещё раз. И решила снова:

– Ладно, зимой можно… Ничего! Не уборочная, поди-ка.

[[[* * *]]]

За воротами Кеша стал озираться по сторонам.

– Вот, дер-р-ревня, – ворчал он. – Вся вразброс! Порядок здесь, точно, не ночевал. В отличие от меня… Дома – и там, и сям. То поле, то буераки. Кошмар… Нет, разве можно тут жить образованному человеку?

От всего увиденного он долго морщился, а потом вскричал с тоскою, жалея себя:

– Викентий! И куда ты попал?!. Улицы – и те кривые.

– Да как же они прямые-то будут? – удивилась Бронислава. – Овраг, он ведь глубоченный. Его в половодье подмывает. Рядом с ним не выстроишься… А от оврага, вон там, луга заливные начинаются, на сколько вёрст тянутся! До самых озёр… Нет, уж кто в этих лугах по весне заплутал, тот не скоро из комаров-то вылезет. Там ведь не в каждом июле – лывы-то просыхают. Зато трава – ой, буйная! По макушку… Вот, подальше от лугов и строилися. А тут – подальше от балок.

– …И мост, вон, узкий. Вообще без перил! – вышагивая по накатанной дороге, указывал Кеша вперёд. – А если машина попадётся? Там же не разойдёшься! В овраг, что ли, прыгать? Заведомый парадокс! Костей потом не соберёшь… Вот, бездар-р-рность. Есть же, в самом деле, хорошие инженерные проекты! Надо будет подсказать.

Вдруг Кеша озаботился:

– Кстати, начальство какое-нибудь здесь поблизости живёт? В соседях?

И строго наказал Брониславе:

– Познакомь. Обязательно. Влиятельные люди, солидные родственники – мне важно о них знать всё. Всё – обо всех. Подробно. Поняла? Особенно – детали!.. Мельчайшие детали мне вообще о многом говорят. В смысле психоанализа.

Бронислава сильно задумалась. Однако тут же махнула рукой:

– А! Щас познакомлю. Раз надо, Кеш… Я что? Разве я про детали не понимаю? И познакомлю, и расскажу. Всё-всё, как есть! Вот только по дороге кто попадётся – сразу.

Бронислава и сама посматривала по сторонам: не видит ли кто, как она идёт: не одна, а с Кешей. В новом, в синем, пальто. Не в валенках, а в кожаных сапогах. С опушкой. Тесные они, конечно, и скользят. Зато нарядные…

[[[* * *]]]

Улица ожила внезапно. Сначала от Макаровых выскочил рыжий озабоченный кот. За ним – мальчишка лет восьми, в треухе, в коротких валенках и в толстом чёрном свитере, подпоясанном бельевой верёвкой. Кот прыгал в одну сторону, в другую. Мальчишка ловил его красными от мороза руками, однако не успевал схватить и кидался на кота снова. И со стороны казалось, будто он пляшет вдоль улицы вприсядку.

– Вот! Лёха наш! – обрадовалась Бронислава, дёрнув Кешу за рукав. – Гляди, гляди.

Наконец мальчишка ухватил кота за хвост и, пригнувшись, поволок, к дому, как за верёвку. Кот сдался. Он покорно скользил на двух вытянутых передних лапах, прижав уши и не выпуская когтей. Но вдруг вывернулся, перемахнул через сугроб и взлетел рыжей молнией на высокий забор. Потом Лёха вкрадчиво звал кота снизу – «кис-кис-кис!» – и лез к забору, проваливаясь в снег по пояс. А кот не боялся и фыркал на него с высоты.

– Лёх! Иди, с дяденькой познакомься! С городским! Он тут всеми интересуется… Соседями!.. Да что ты к коту пристал, как репей? – строго спросила Бронислава.

– А, ну его! – отвечал мальчишка про кота, не переставая лезть. – Шатущий! Мотался неделю по лесу. Пускай дома сидит. А то ищи его потом, ходи на лыжах целый день. В капкан ещё попадёт…

– Дурак он что ль, в капкан лезть? – не поверила Бронислава.

– …У, с-с-собака! – обозвал мальчишка кота, запуская в него снежком, но не точно, а нарочно – мимо. – Расселся! Шатущий.

Кот слабо дёрнул ухом, стряхивая снежную пыль, и отвернулся, не собираясь покидать забора.

– А кто капканы-то ставил? Отец ли – кто ли? – продолжала Бронислава. – Кеш! Ты куда? Постой, не беги.

– Ну! – согласно мотнул головой Лёха. – Коробейников да он. Там лисы около птичника ночью ходили. Следов полно. А они капканы-то – волчьи поставили!.. Большие да тугие. Додумались.

– А тебе что? – удивилась Бронислава. – Не на тебя же капканы большие ставили: на лис!

Лёха от удивленья сел в сугроб, упёрся в снег голыми руками и онемел, не понимая, отчего Бронислава так поглупела.

– …Да отрубит же лисе ногу! Она на трёх ускачет! – ругался и хмурился мальчишка из сугроба. – Только лис уродовать наставили, а не ловить.

– Ладно. Может, старая, двужильная, лиса-то попадётся. Как я. Тогда ей, точно, никого не перешибёт! – успокоила мальчишку Бронислава. – Зажмёт только.

– Говорил им! Не слушают. Талдычут оба: «капканы старые, там пружины ослабли». А я палку вот такую всунул – перешибло, аж перекусило! Напополам.

Озадаченный Лёха поморгал с досады, развязал, а потом затянул бельевую верёвку на животе снова – гораздо туже прежнего, большим двойным узлом.

– …Уж и не знаю: пойти что ль да все их разрядить? Капканы? – раздумывал и вздыхал он, сидя в сугробе.

Кот слушал мальчишку сверху, сощурившись и слегка поводя хвостом.

– Не разряжай. Наплюй на них! – велела Лёхе Бронислава. – Пускай лисы своими головами думают. У них ведь не только ноги есть. Правильно? Голова-то у них тоже для чего-то выросла! Вот и наплюй… Что ж теперь.

[[[* * *]]]

Довольная разговором, она нагнала скучающего Кешу и поскорее уцепилась за его локоть, чтоб не скользить.

– Дикость нравов! – отмечал он, между тем, часто оглядываясь на забор и поднимая ворот «болоньки» повыше. – Отсталость общего развития. И первобытное мышление.

Кот казался ему вылитым рыжим Кочкиным с выпуклого портрета и тем был неприятен. А мальчишка был неприятен своей привязанностью к такому коту.

– Допотопная жизнь в вашем Буяне. Дикость, дикость. Непролазная дикость!

И Бронислава не поняла, про кого это он: кот дикий – или Лёха у Макаровых?

– Да чего там? Оба неслухи, – махнула она рукой на всякий случай, ступая в тесных сапогах мелкими шажками, переваливаясь. – Этот Лёха-то лучше бы и в школу не поступал! Химичить там сразу научился… Вон, гляди, Кеш: почтовые ящики у нас по всей улице раскуроченные висят! Лёха в прошлом году их повзрывал, как только грамотный сделался!.. А Иван-то Корбейников – сварщик. Разозлился, страх: «Ну, в мастерской сварю ящик – из восьмимиллиметровки. Тогда поглядим, как он его взорвёт». Сварил. Не ящик – танк стальной на забор-то повесил. Уж Лёха этот мимо него ходил-ходил! Кругами, кругами. Всю голову свою искрутил. Потом пропал, гляди-ка, аж дня на три. Опилки в сарае заготавливал. День-деньской на всю улицу напильником скрежетал. Пока ни одной алюминиевой ложки у матери не осталося. Кеш, слышишь? Про соседей-то ты спрашивал?

– Слышу… – буркнул он на ходу.

– Ну и вот. Про них, значит. Ни одной ложки алюминиевой у Макаровых-то уже нету! Из-за Лёхи этого. Нержавейками они теперь едят. И под вечер гляжу из своего окошка: что-то мальчишки на той стороне, под черёмухой, больно смирно стоят? Напротив Иванова дома. Прямо подозрительно… Думаю, Зинаиде, что ль, в окошко стукнуть, пока не поздно? А уж там Иван Коробейников, сам, за шторкой своей не дышит, к щёлке припал. Ну и я тоже – смотреть потихоньку стала. Ага: побёг Лёха к мальчишкам, под черёмуху, от Иванова забора. И взрыв как бабахнет! Мы и выскочили: Иван из своего дома – я из своего. Батюшки-светы! А мальчишки и не разбегаются: с разинутыми ртами на ящик глядят: столбняк на них нашёл… Дымится, значит, этот ящик, почтовый, как паровоз, а сам – целёхонький. Только был он раньше четырёхугольный, а стал – круглый как бочонок!.. И Иван Лёхе говорит: «Видишь? Раздуло. А – не разорвало!» Лёха-то и смирился: «Вижу, – говорит, – дядька Иван. Твоя горка вышла». Ну, почтарь приходит наутро газету совать – что такое, ящик за ночь покруглел? Пузатый висит. Прямо ведро какое-то стал. Вроде – закоптелое, с рыбалки. И как в него почту совать, полукругом, что ли?

– Хочешь сказать, перевоспитался? Мальчик? Этот юный бандит? – недоверчиво перебил её Кеша и дёрнул плечом с досадой. – Не понимаю, о чём можно было с ним говорить, когда у него на лице написано: потомственный разбойник.

– Да у меня и Витёк такой же рос… – растерялась Бронислава. – А Лёха – он перевоспитался, Кеш! Он ящики-то больше пальцем не трогал… Поджиги только делать стал. И из большой рогатки завучу в форточку наладился стрелять. Бутыльками взрывными… Иван его рогатку сам смотрел. Сильно хвалил: царь-рогатку, говорит, Лёха-то придумал. На пружине она, и, говорит, коктейль Молотова хоть куда запустит!.. Ой, да это ведь не Лёха, а семь рублей убытку.

Кеша вышагивал молча. И Бронислава сначала посмеялась немного в одиночку, а потом застеснялась и помолчала тоже.

– …Завуч-то у них был приезжий. К нашей жизни тоже, как ты, непривычный, – пояснила всё же она. – Галстук с заколкой с бабьей на себе носил. И он Лёху, как дурак, из школы исключил. На свою же голову. Так, веришь-нет – два раза пожар у себя в дому тушил!.. А третьего раза дожидаться не стал. Галстук заколкой на груди покрепче застегнул, да в город сбёг бегом. Вот тебе и детали все… Оно, правда что, съедешь: или Лёху в школе сам же восстанавливай – или сгоришь на корню.

Бронислава решила было, что рассказала всё подчистую:

– Ох, прохлаждаюся…

Однако спохватилась:

– А теперь мортирку, что ль, какую-то поджигательную Лёха-то придумал? За пазухой носит… А вот какую, даже не знаю. Я что-то и поглядеть не догадалася… Да он к Ивану Коробейникову в мастерскую бегает, вот у Ивана ты лучше спроси! Он тебе ещё больше наскажет. Деталей разных. Про Лёху-то нашего… Тебе же все детали надо…

– Да, детали у тебя – зашибись, – проворчал Кеша.

Он хмурился, с неудовольствием глядя на дальний притихший бор, на сонный, долгий полёт галки над заснеженным полем, на крепкие избы, срубленные из толстых дубов. Торцы старых брёвен на углах темнели, будто чёрные многие солнца наступившего белого дня – друг над другом, в ряд. И чёрным отсвечивали стёкла маленьких редких окон, не впускающих с улицы ни ветра, ни холода, ни лишнего взора…

Тишина вокруг была такой строгой, что Бронислава вслушалась в неё поневоле – и оробела. И поняла: зря она всё рассказывала. И смеялась нарочно нараспашку – тоже зря. Нехорошо так… Будто выскочила она на улицу, как невзрослая, как полудура какая, и наскоморошничала, не помня себя, в угоду чужому, случайному прохожему, а теперь не знала, как же и зачем это вышло.

И всё вокруг было теперь ей в укор: в укор качался и трепетал уцелевший сухой лист на заснеженной берёзе, в укор молчали собаки за серыми тесовыми заборами, в укор желтел и тоскливо светился вдали голый глинистый обрыв балки, занесённой снегом чуть не до верху. И пасмурный край неба тяжело приник к тихому бору – тоже в укор… Недовольная собой – «…а зачем я из кожи-то лезла?» – она поскучнела тоже.

– Ты говори, говори, – вдруг очнулся Кеша на ходу. – Я, между прочим, всё это время пытаюсь выяснить, что у тебя в подсознании. По Фрейду. Это псих такой один был – Фрейд. Иностранный. Ты его не знаешь. Он всех психов научил, как подсознание у нормальных людей контролировать. Меня, между прочим, тоже. Так что, продолжай. В том же духе. Про всякую мелюзгу.

Он важно прокашлялся.

– …Да Макаровы – они сроду такие! – отмахнулась Бронислава, ничего не поняв про иностранца. – Порода ихняя известная… В гражданскую-то как только чужие на подводе въедут, в Буяне как остановятся, так под ними солома и задымится. А это уже Макаров дедушка молодой сверху, с сосны какой-нибудь, линзу большую навёл. Они и скачут назад, портки свои тушат: «Колдовское место, колдовское место!» Да небылицы потом про Буян везде плетут, на людей страх нагоняют…

И возмутилась:

– А какое оно колдовское?! У нас и церковь не закрывалась. Мы после пионерского собрания всем звеном туда молиться ходили. Нам и не запрещалося!.. Везде церкви рушили, а нашу-то небось – пальцем тронуть побоялися! Оно самое чистое место поэтому и осталось – Буян… Тут раньше линзы из песка плавили, в Зыкиной балке, вот такие – по колесу прям… Гляди: вон там, в Шерстобитове да в Ключах, кержаки сами себя в молельных домах как дураки жгли. А мы жгли, но – чужих. Завсегда – чужих только! …По-моему, так оно и лучше. Правда, Кеш?

Он замедлял шаги, что-то соображая. Потом свирепо оглядел Брониславу. И ничего ей не ответил.

– Чужих, чужих… А я тут при чём?!. – озлился он через минуту. – Хм, скрытая пугачёвщина. И поголовная разинщина. Да, европейский путь развития вам не грозит. Впрочем, ты не поймёшь.

Бронислава растерялась, не зная, в чём она виновата.

– Так это – ранешные люди жгли! – догадалась она, как его успокоить. – А при Советах-то уж такого не было! К нам и не лез никто – при Советах… Один, правда, председатель был присланный. Разъединый. Давно. Аж полгода у нас, гляди-ка, проработал… Пока его дядька Нечай графином не убил.

Кеша сплюнул в сторону. Он не спрашивал больше ни о чём. Лицо его потемнело до чугунного цвета. И смотрел он теперь прямо перед собою, вышагивая особняком.

На всякий случай Бронислава вытянула руку из-под его локтя:

– Ох, прохлаждаюся…

Теперь она шла рядом тоже как посторонняя. А он не замечал этого вовсе. «Вот тебе и детали все, – удручённо вспомнила она разверстый часовой механизм, который чинил когда-то Кочкин на кухонном столе. – Детали-то – все тут, а шестерёнки – разные. Зубцы друг дружку не цепляют. Не совпадают зубцы, хоть тресни!.. Я ему про Ерёму, а он мне всё – про Фому. И ходу от этого нет никакого разговору нашему. И у всех кругом – ходики да ходики, а у нас с ним что-то одни неходики только получаются: вот чего!»

Вдруг перед мостом Кеша остановился, будто вкопанный.

– Кеш! – обеспокоилась Бронислава. – Чтой-то ты как рыбьей костью подавился?

Но тень мрачного изумления не сходила с напряжённого его лица.

– Как парализованный статуй ты сделался, – беспокоилась Бронислава. – С сердцем тебе плохо? Кеш! Да что такое-то?

– …Там, – только и вымолвил он, не шевелясь.

На краю оврага, в заснеженном бурьяне, стоял заржавевший остов грузовой машины без колёс – с разобранным кузовом, но с целой кабиной. Однако мотор её надсадно гудел, словно машина поднималась в гору. Было слышно, как переключаются скорости. Машина просигналила тревожно! Но заработала ровнее, не сдвигаясь с места.

– Там…

[[[* * *]]]

И наконец Бронислава рассмеялась.

– Айда, – сказала она. – Это в кабинке Миня-дурачок сидит. Играет он так! С детства мало говорит, а зато урчит точь-в-точь как машина, не отличишь. И такой у него несусветный талант – гудеть, что ни один умный не сумеет… Катается каждый день! В машине в сломанной своей. Здоровенный мужик, а, видишь… Ну, умора.

Машина без колёс загазовала с воем…

– Слушай! Тут нет другой дороги? – пришёл в себя Кеша.

– А это – аж по той улице обходить!

– Пойдём по той, – резко повернул Кеша.

– И на кой ляд?.. Миня-то – он же добрый! – догоняла его Бронислава. – Ты Мини, что ли, испугался?

– У меня – предчувствие… Откуда я знаю, что у него на уме? В подсознании? У вашего доброго? Меня уже одна добрая ваша чуть прикладом в гостинице не долбанула, – сердился и отмахивался Кеша, убыстряя шаги. – У них же интуиция как у зверей, у всяких неполноценных. Это с вами он – ничего, а чужого… Шандарахнет, по своей доброте, монтировкой. Или запчастью какой ржавой. Устроит парадокс, с последующей реанимацией. По ходу жизни… У меня один кореш был. Добрый тоже, кстати. А в психбольнице отлежал – и стал людей наказывать. За неправильный ход мыслей!.. Мысли там научился читать, представляешь? Его гипнозом перелечили. И он от гипнотизёра приёмов нечаянно нахватался: передозировка в него перешла. Прочитал одну мою мысль – до сих пор на башке шрам, – почесал Кеша под шапкой.

– А что за мысль у тебя там раньше была? – показала Бронислава пальцем на его голову. – Под шапкой, в подсознании?

– Да так. Обыкновенная. Подумал, как только его с диагнозом выписали: и к чему теперь этому шизофренику – нормальная жена?.. Ну, она учительница была. У неё специальность такая: учить. И вот она его учила – день и ночь: круглосуточно. Не останавливалась. Его уже в психушку везут, а она за скорой помощью по дороге бежит и вдогонку ещё его учит, сквозь железную дверь, с вытаращенными глазами. Не успевает изложить всё как следует, до конца. Профессия у неё такая – воспитывать каждого. Призвание. А бёдра, между тем, вполне приемлемые. Как будто и в институте не училась.

Он прошёл ещё несколько шагов, перебирая прошлое.

– И как это люди на училках женятся? – строго спросил он Брониславу. – Можешь ты мне объяснить?

Она засмеялась и пожала плечами.

– Всю жизнь потом в учениках живут! – поражался Кеша. – Или – на медичках?!. Медичка – ещё хуже: она же в любое время тебя нужным препаратом отравит безошибочно, как специалист! По науке. Один неверный шаг с твоей стороны – и ты на том свете. Две таблетки тебе протянула, вместо одной: бабах – инсульт. А будет считаться, что ты сам их взял… Нет, никогда не подвергал себя такому справедливому возмездию. В вопросах женитьбы я вообще очень разборчив. По ходу жизни… А училка мне потом вот эту шапку шизофреникову насовсем подарила. На память. «На! – говорит. – И сгинь! С меня одного дурака достаточно». Я же к ним жить пришёл, потому что у меня в ту зиму шапки не было. Совершенно неотразимый! Нарисовался – хрен сотрёшь!.. Она глаз на меня, между прочим, сразу положила. Только разозлилась, что я её надежды на кухне не оправдал. Думала, я настойку левзеи выпить не догадаюсь. Из домашней аптечки. Рассвирепела до безобразия… А сама, между прочим, кокетничала после уроков как бешеная! Вращала передо мной своими глазными яблоками – просто напропалую. Причём обоими сразу. Особенно за ужином… Но ты же меня знаешь!

– Пришли, – дёрнула его за рукав Бронислава. – Стой.

Кеша с недоумением принялся читать вывеску на бревенчатом доме, длинном, будто казарма.

– Как у вас, в Буяне, загсы… – близко! – поразился он, мрачнея. Однако на крыльцо шагнул уверенно.

[[[* * *]]]

Они попали сначала в тёмный длинный коридор с певучими прогибающимися половицами и долго шли, как слепые: держась друг за друга. И поворачивали в кромешной тьме дважды или трижды. Наконец Бронислава и Кеша нащупали дверь, обитую дерматином.

В загсе никого не было. Только заведующая стояла на столе и прилаживала над окошком гардины с новыми негнущимися шторами. Бронислава заглянула сначала, а потом шепнула Кеше через плечо, в темноту коридора:

– Ч-ш-ш, тут постой. Я одна пока… Уйди только с этой половицы – скрипит.

Зайцева обернулась, не опуская рук:

– Бронь? Ты что ль? С кем ты там толчёшься?

– Да вот, говорю: ну и Анна Павловна, красоту наводит. Весёленький матерьяльчик, это почём такой? У нас выкидывали? Прям весёленький.

– Слышь, ты убери-ка мне с окошка «Ваньку мокрого», а то ведь точно занавеской поломаю…

Бронислава перетащила тяжёлый горшок с цветком на стол.

Полюбовавшись шторами, Зайцева сказала:

– Всё! – и тяжело спрыгнула со стола.

– Гляди, как он у тебя хорошо растёт, – кивнула Бронислава на разросшийся огромный куст, усыпанный сплошь мелкими алыми цветками.

– Не скажи! – посуровела Зайцева. – Совсем доходил. Думала: не жилец. Домой брала да водой, которой мясо мыла, поливала. Дух от земли, правда, тяжёлый шёл. Зато смотри, как окреп: пальцем ткни – брызнет. А бутончиков-то видишь сколько набил? Цветёт всю зиму без роздыху.

– Тебе смородины кручёной, Нюр, надо? Я много накрутила. А вчера банку достала да про тебя вспомнила. Думаю, Анна Павловна сегодня совсем без смородины сидит.

– Ох, не говори. У кого огороды в низине, смородина совсем не уродила. Вода-то в этом году когда сошла… Ну, оно ведь с трёх сторон – Обь. Считай, полуостров. А раньше, говорят, вовсе остров был, – завздыхала Зайцева. – Остров Буян… Как же тут низины не зальёт? При половодье-то при большом?

– Поздно, ой – поздно, Нюр, вода спала! А меня, прям с весны самой, мужик один всё сватал…

Зайцева непонимающе заморгала светлыми ресницами.

– Я на базаре ведро чёрной брала, – сказала она наконец. – Вареньем переварила… А кручёной – нету.

–Ну я тебе пару банок дам. Заходи.

–И что за мужик?

– Да ты не знаешь. Он в каждом письме сватал, а я не соглашалася. Думаю, кто их, городских, знает, – отщипнула Бронислава с «Ваньки мокрого» пожелтевший листок, заботливо отыскав его у самых корней. – У нас и моды-то здесь такой нету, не за здешних выходить. За озёркинских ещё – так-сяк, а уж за шерстобитовских – нет. Не говоря про городских… Ну вот он щас ко мне приехал.

– Батюшки! – взмахнула руками Зайцева. – Страх какой…

– Он уж на работу устраивается. В редакцию. У нас работать будет, – похвалилась Бронислава со скромностью. – Обещали ему.

– Ну?!! – не поверила Зайцева.

– Ага. Говорит: айда распишемся, на этой работе нельзя не по закону жить.

– А ты что?

– А что я? Думаю, вот: с Анной Павловной посоветоваться надо. Она законы знает… Даже не знаю, расписываться что ль? Или погодить? Всю голову себе изломала. И вдоль, и поперёк.

Зайцева подпёрла веснушчатую щёку рукой, строго сдвинула густо накрашенные брови:

– Ну он тебе-то как? Самой-то?

Бронислава вздохнула, потупила глаза. Потом выискала привядший крохотный цветок. И сорвала прилежно, неторопливо:

– …Нравится, Нюр. Что нравится, то нравится.

– Ну а кого же тогда советоваться? Город из-за тебя, гляди-ка, бросил!

– Он тут, в коридоре ждёт.

– А-а-а! – в изумлении открыв рот, Зайцева тут же зажала его ладонью и стала опасливо поглядывать на дверь сквозь цветущий куст.

– А я ему говорю: как щас Анна Павловна скажет, так и будет. Я что думаю? – зашептала Бронислава, пригибаясь к столу. – В один день, думаю, расписаться-то лучше, без шума. Правильно, Нюронька? Потихоньку.

Зайцева отряхнула извёстку с кофты, поправила жёлтые кудри над чёрными бровями и немного подумала.

– Зови! – хлопнула она ладонью по столу.

Но дверь распахнулась тут же, до всякого приглашенья.

– Что, лампочку ввернуть нельзя, в преддверии семейной жизни?! – сердито щурился Кеша на свету. – Загс называется… Тоже мне, ботаники. Держат людей, как в погребе! Без всякого фотосинтеза, проклятье… Тут, в вашем коридоре, самый цветущий жених поблекнет. По ходу жизни… Вот, дер-р-ревня. Пока не подскажешь…

Зайцева сначала широко раскрыла глаза – а потом отрезала:

– Там у нас – женихи временные, в коридоре-то. А постоянный – вот он, раскудрявый наш: «Ванька мокрый». Весь на свету. Нам этот – главней. А всякие залётные перебьются. За пять минут не облезут… Облезлые тем более, – прибавила она с вызовом.

– Какие пять минут?! – взвился Кеша. – Я, образованный человек, поэт, художник, должен битый час торчать в темноте чиновничьих лабиринтов!.. Проклятье. Другой бы художник, между прочим, давно сбежал. Из вашей тьмы веков. Если бы дверь, конечно, нашёл… Особенно, если бы магазин рядом был.

Зайцева между тем придвинула к нему бумаги.

– Ну, шутник, – неодобрительно сказала она про Кешу. И задумчиво заметила, разглядывая его с ног до макушки. – Ладно. Пускай пошутит. Напоследок. Минут пятнадцать ему осталось. Ты шути, шути.

– Какие тут шутки? – обиделся Кеша. – Западня у вас, а не коридор. Без окошек, без дверей. Загс сконструирован по принципу мышеловки! Выскочить невозможно… Впрочем, вам, всевозможным женщинам, не понять. Так, сесть куда?

[[[* * *]]]

Бумаги он решил заполнять сам. И долго с оторопью смотрел в паспорт Брониславы.

– Старая, что ж теперь! – весело сказала Бронислава, стоя за его спиной. – Ничего. Не намного… Ты, вообще-то, старей выглядишь.

– Уж это точно: не больно-то раскрасавец. А она у нас – ягодка опять! – со смехом поддержала Брониславу Зайцева.

Но Кеша от «ягодки» не развеселился. Он писал всё медленней, хмуро выводя полупечатные буквы. В кабинет, между тем, вошёл, пригибаясь, огромный старик – в новых негнущихся валенках и в новой чёрной спецовке. Фёдор Фёдорыч, бывший конюх, был теперь здесь истопник и сторож, и четыре дня назад получил со склада всё ненадёванное.

– Доброго здоровьица, – степенно поклонился он Брониславе, коротко глянув из-под всклокоченного чуба. Пегие с сединой, волосы его дыбились своевольно и жёстко, высокие скулы были обветренными и шершавыми, а узкие глаза – насторожёнными, как у лесного чуткого зверя: они горели уверенным, беспощадным светом.

– И вам не хворать, – поклонилась ему Бронислава.

– Витёк чего пишет? – сдержанно спросил старик из-под потолка, оглаживая бороду, торчащую во все стороны подобием сухого терновника.

– Пишет, служит.

– Поклон ему от меня черкни. Мол, Фёдор Фёдорыч стараться наказывал, – распорядился старик со своей высоты. – Отпиши: буянские завсегда веселей всех команды исполняют – и завсегда в живых остаются! Запоминай, дочка. Помереть, отпиши, никогда не торопись! Потому: помереть – дело не хитрое, и мы к нему – не способные. А ты всех победи, да без царапины сам останься – вот где ты молодец умный выйдешь! Молодец-удалец. Да… Буянские – мы все с пелёнков так приученные. То-то и оно… Больно пьющих-то у нас нету и сроду не было. И мы из-за этого всегда в силе! И в силе, и при ружьях, и в полном весёлом уме… Отпиши, дочка, в точности: не забудь!..

От диктовки старика Кеша морщился, резко вздыхал, и ручка его то и дело зависала над казёнными бумагами в воздухе, будто в недоумении.

– Отпиши! – вдохновлялся старик всё больше. – Пускай враг помирает, тудыт его растудыт! Потому: вражье это дело – помирать, а – не наше! Епонец ли, китаец – нам разницы нету: любой пускай наскочит! И мы его тут грамотно упокоим… Немца кто от Курска поворотил? Отпиши: буянские. Пока цельный полк наших не пригнали!.. А без нас бы – кого?..

Фёдор Фёдорыч махнул рукой и стал сидеть без дела на стуле, под картиной, оглаживая свою жёсткую, разветвлённую бороду с важностью.

[[[* * *]]]

– …Видала ты нашу картинку? – заскучав, спросила Зайцева Брониславу.

И указала пальцем:

– Вон она висит. Художник, который все колдобины здесь срисовал, помнишь его? Тоже художник, как твой… Ему дядя Федя про молодость рассказывал. И вон, гляди, как он его молодого раскрасил, дядю Федю нашего. Протянул.

Зайцева, Бронислава и полуобернувшийся старик полюбовались на картину вместе. Там исполинский дядя Федя, устремившийся с Буянной горы вниз, рвал на себе белую рубаху. А две дюжины мелких румяных бабёнок в цветных полушалках сдерживали неистовый его порыв – висли на руках гроздьями, болтая в синем небе ногами, и не доставали щегольскими красными сапожками оттаявшей земли.

– «Буйство Фёдора по весне»! – с гордостью огласила Зайцева название картины. – Говорят, такая же в музее где-то прибитая есть. Только там вместо баб на руках у дяди Феди хомуты висят. «Фёдор с хомутами» называется. Не помнишь, в каком музее-то, дядь Федь, ты на стенку прибитый висишь?

– В Сквык-твык-каре, вроде? Забыл я… Это что! Если б он про Халхин-Гол нарисовал! Я ведь ему про Халхин-Гол толковал, а он… Про это у нас красками и Миня-дурачок наваракает… Чугунок-то с картошкой ставить на плиту, иль погодить? – спросил старик у Зайцевой. – А то у нас, на Халхин-Голе, разведёшь, бывало, в ямке костерок, а большой – нельзя: степища!..

– Погоди, дядь Федь, – отмахнулась от него Зайцева, потому что Кеша кончил писать и сидел теперь, заносчиво отвернувшись от Фёдор Фёдорыча и нервно качая ногой.

– …Твой что ль? – спросил старик Брониславу, глянув на Кешу мимолётно и хмуро, из-под низких лохматых бровей. – Ишь. Барбос.

– Нет ещё! – улыбнулась она Фёдор Фёдорычу. – Ничей пока что. Не занятый.

Кеша по-прежнему не обращал на старика своего внимания. Только ещё выше вздёрнул подбородок и поправил кривой узел галстука.

Покашляв для солидности, Зайцева сверила написанное с паспортами. Потом в мгновение ока достала из ящика стола четырёхугольную печать, дохнула на неё – и вдавила в Кешин паспорт с недюжинной силой.

– Как?!. – вскричал потрясённый Кеша. Он привстал со стула. – А месяц думать?!!

Но строгое покашливание Зайцевой заставило его сесть снова.

– Вы сюда думать ехали – или жениться? – постучала она по столу кулаком. – Тут вам – учреждение, между прочим! До сорока лет он в городе не надумался, видите ли. Во всех удобствах в своих.

Зайцева прицелилась – и хладнокровно шлёпнула печать в паспорт Брониславы.

– Ну, жениться!.. Приехал! Жениться! По ходу жизни! – взбеленился вдруг Кеша. – Как вы могли предположить… И возмутительно! Просто возмутительно… Я что, не понимаю? Это же солидней: женатый человек и всё такое! Есть жена, дом… Это вам – не кент какой-нибудь с улицы!.. Но у меня же чистый документ был! Без штампов!.. Всего месяц. Был. Чистый…

Фёдор Фёдорыч слушал, почёсывал то одну, то другую ногу, натёртую жёстким краем неразносившегося валенка, и бормотал что-то себе под нос, неодобрительно косясь на Кешу. Впрочем, долетало временами и нечто внятное:

– Хох ты! Барбос… Фу ты, ну ты… Женишок!.. Женишок. С вершок. Выбил хреном потолок…

Кеша схватил свой паспорт со стола и принялся изучать печать как следует.

– …Жирная какая-то! – сказал он с отвращением.

– Что-о? Не нравится?! – грозно удивилась Зайцева.

– Да нет, нравится, конечно. Нравится… Только печати у вас тут… слишком жирные! – упорствовал он. – Разве можно порядочным людям такие штампы всобачивать?! Был новый паспорт, а теперь – печать, чуть не насквозь. Зарегистрировали, называется. Навылет!..

И Фёдор Фёдорыч рассудительно заметил, сидя под картиной и расправляя усы:

– То-то. У нас места строгие, тудыт-растудыт. У нас не забалуешь.

А потом повторил гораздо громче, нарочно для Брониславы:

– Ничего, дочка. У нас – не забалует! Мы ведь там, на Халхин-Голе… Воткнул, я помню, в него штык! А он – верещит, как заяц! Как заяц, верещит.

Фёдор Фёдорыч, воодушевившись снова, тут же встал во весь свой исполинский рост, мотнул под потолком косматой головой. И сначала показал, как он воткнул штык в поверженного наземь врага, с полного большого и аккуратного замаха. А потом поверещал тоненько, – «и-и-и!» – изображая японца и щурясь для сходства.

– Ой, дядь Федь, иди картошку вари, – отправила старика Зайцева, затыкая уши.

И пожаловалась Брониславе:

– Я этого японца слышать не могу! Мне от него прям каждый день в груди тошнёхонько.

Старик неохотно двинулся к двери в негнущихся своих валенках.

– Какая ты старшина выросла, Нютка, – ворчал он на ходу и косился на Зайцеву. – Хох! Тебя на передовую – ты всех супостатов, Нютка, щас построишь по ранжиру и веником угонишь до самой границы. Дай тебе волю – две возьмёшь… Ты бы лучше теперешних генералов, Нютка, поучила! А то они нынче – не рыба, не мясо, во рту мухи пасутся, тудыт-растудыт.

– Всё. Поздравляю. Особенно вас. Супруг! – сказала Зайцева Кеше, не пожав его протянутой руки.

Помедлив, он сунул паспорт в карман и вышел вслед за стариком, независимо приподняв правое плечо.

– …Не Сквык-твык-кар – Хантыйск-Мансийск! – раскатисто доносилось в приоткрывшуюся дверь из дальних глубин тёмного коридора. – А кто поворот войне сделал? Вот то-то и оно: богатыри – не вы! Тудыт-растудыт… Буянские сделали!..

И оглушительный грохот уроненной стариком печной заслонки сошёл сначала на пляшущее дребезжанье, а потом – на долгий звон, который затих, наконец, под грозный стариковский окрик:

– Куда из рук скачешь? Стоять!.. Смирно! Распрыгалась, дурында…

[[[* * *]]]

Зайцева всё это время с жалостью смотрела на притихшую Брониславу, сидящую по ту сторону куста, понурившись. Но едва Нюронька открыла рот для прямого и беспощадного разговора, как Бронислава встрепенулась:

– У Фёдор Фёдорыча бок-то у коровы – хорошо зажил, что ль? – вдруг озаботилась она.

– …У Вислы? Давно уж зажил, – не сразу откликнулась Зайцева и принялась убирать бумаги в шкаф. – Этот, бык-то у них, Одер, ещё в августе её рогом пропорол. Вислу… Ну, его, видишь, Хасан напугал. Кинулся, как дурак, залаял. Не на цепи был, Хасан ихний. Одер и понёс. С места да в карьер. А Висла как раз в стойле сено жевала. Ну и шарахнулась. На Одеров рог… Я так от дяди Феди слыхала. А другие говорят: Одер, вроде, Хасана лягнул, а Хасан и не виноватый на солнышке лежал. Потом уж залаял. Не знаю… Дяди Федина сношонка всё креолином мазала, рану Вислину. Чтоб мухи не наплевали.

– А я когда узнала, так я за Вислу переживала! Прямо страх, – торопливо засокрушалась Бронислава. – Ой, Нюр. Жалко её было, никаких слов нету. Корова-то – ведерница!.. Креолином, говоришь? Не марганцовкой? Вот, помогло, значит.

– Быстро, Бронь, помогло. Только молоко с месяц креолином пахло. Хасану его выливали… Она уж стеленая ходит, Висла! Доить бросили.

Зайцева запирала теперь ящики и створки шкафа, часто пощёлкивая жёлтым ключом.

– Ну? – удивилась Бронислава, неотрывно следя за её веснушчатыми проворными руками. – Рано как… А Одер что ль Вислу покрыл? Или в стаде она огулялась?

– Он.

– Гляди-ка, подпустила она его, – удивилась Бронислава. – После этого… Простила, значит. Одера-то. Висла.

– А куда ей деваться, в одном дворе? – снова уселась за стол Зайцева. – На развод, что ль, с Одером подавать?

– Ой, точно, Нюр! – поспешно согласилась Бронислава и покивала сочувственно. – Им, коровам, так! Им нелюбо – да смейся.

Зайцева сосредоточилась и сдвинула брови, во второй раз настроившись высказать Брониславе всю свою правду – про такое замужество, сомнительней которого и не придумаешь. Но Бронислава и тут опередила её с ловкостью:

– Он как, Фёдор Фёдорыч, вислиного телёнка-то назовёт? Придумал что ль?

– Ну… – кивнула Зайцева и сбилась с основной мысли. – Придумал. Если тёлку – Эльбой.

– А бычка? – ещё больше оживилась Бронислава.

– Бычка? …Прут, вроде, – нахмурилась Зайцева. – Не прут, а Прут. Речка такая военная у них была.

– Русская речка-то наверно. Если Прут…

Они помолчали.

– …А я гляжу: чтой-то Хасан у них всё на цепи да на цепи? А это значит, после того случая, – поняла Бронислава.

– После того. Не спускают они теперь Хасана. Разве только на ночь. Доверие он у Фёдор Фёдорыча потерял.

– А-а-а… А свинья-то у них пятнистая, здоровая ходит?..

– Свинья – Шпрея.

Они помолчали снова.

– Ну ты, Броньк, и нашла, – не выдержала и посочувствовала всё же Зайцева. – В мужья-то себе. Одет как прощелыга. А уж купоросный!.. У нас хоть мужики как мужики. И спокойные – и при силе. А этот… Судорга и судорга. Нет, на лицо он, конечно, ничего. На артиста какого-то похожий. А так… уж больно городской. Ручки-то – слабенькие, коротенькие. Брюшко-то – вислое… Прям кенгуру.

– Хватит вам! – вдруг решительно остановила её Бронислава. И, промахнувшись, вместо отжившего цветка оборвала хороший. – То барбос, то кенгуру. Заладили… Пускай кенгуру, зато моё!

– Ну ты приходи, Нюр. За смородиной, – тут же сменила она тон на самый скучный. – Сумку только большую возьми. Чтоб две банки встало.

– Да ладно! – вздохнула Зайцева, перетаскивая «Ваньку мокрого» на подоконник, подальше от Брониславы. – Чего уж – две. Если б ты за нашего, за путёвого выходила. А за такого-то… и одной банки много: некуда девать.

– А вот это мы поглядим! – Бронислава с фасоном понюхала сорванный непахнущий цветочек. – Охх, продешевишь, Нюрк! Чую – точно продешевишь!

И растёрла его накрепко, а потом похлопала, стряхивая ладони:

– Ну, побегла я, Нюр. Всё!.. А то задубел там, поди. На холоде. Викентий-то. Нам ещё к нему на работу заскочить надо. В редакцию. Ох, прохлаждаюсь я нынче, а у самой – с позавчера с самого половики не трясённые.

– Перетрясёшь дотемна, – неприветливо заметила Зайцева. – Лежат они и лежат. И никуда они из дома не убегут! Половики. Не как дурные мужья… Ладно. С новым счастьицем тебя, Бронь.

– А что? – приосанилась Бронислава и широко развела руками. – А я от своих счасток и не отказываюся!

[[[* * *]]]

Из загса Кеша повёл Брониславу в редакцию. Бледное солнце, похожее на луну, забывшую уйти в ночь и заблудившуюся в дневном тяжёлом небе, слепо глядело сквозь серую недвижную пелену. И заснеженная земля была теперь ярче и светлее небес. Она освещала снизу пасмурные, нависшие над селом, облака-сугробы.

Брониславе было странно ступать по светящемуся снежному пространству и немного неловко, как если бы она шла по нечаянно упавшему под ноги небу. Но низовой ветер уже начинал полегоньку сметать снег на дорогу, расчищенную бульдозером. И мелкие языки белого пламени стлались по ней, рвались куда-то и угасали. И быстрые призрачные тени сновали за ними, исчезая.

«Расписанная иду», – думала Бронислава с осторожностью, чтоб не сглазить. И вздыхала: «Уж не знаю: к худу ли, к добру ли, а всё ж – расписанная! Не так себе».

Кеша держал её под руку, будто полусонную. Ему давно хотелось идти быстрее, а она с непривычки двигалась теперь в тесных сапогах совсем короткими, частыми шажками.

– Хм… – нетерпеливо поглядывал на неё Кеша. – С китайской императрицей я бы добрался до районной газеты гораздо быстрей, чем с тобой.

– Да сапоги… Прям сами ездиют, Кеш, во все стороны. Даром что на заказ шитые, – оправдывалась Бронислава, не прерывая своего тщательного, прерывистого движения по ускользающей из-под ног земле, похожей на небо: туп-туп-туп… – И надела утром, они капли не тёрли. А теперь усохли что ль? Даже не знаю.

– Не надо было надевать. Если тебе их скроили из шагреневой кожи, – заметил Кеша весьма неодобрительно.

– Нет, Кеш. Они из телячьей. У нас Корней Платоныч-то из дерьма не шьёт. Даже не берётся.

Чтобы двигаться побыстрее, она сама уцепилась за Кешин локоть. И всё рассуждала:

– Была бы я в валенках, за мной бы никакая императрица не угналася. А если ты, Кеш, по-другому считаешь, ну тогда и женился бы на ней. На китайке! А не на мне.

– Как-нибудь в другой раз. Непременно! – пообещал он.

И завздыхал:

– Эх, знал бы Хрумкин, как быстро я погружаюсь в тину бессмысленного супружества, в очередной раз… Снова потянула меня женщина за собой, на дно семейной жизни! Он мне предрёк, между прочим, что как художник я состоюсь в той самой мере, в какой отброшу от себя всё, кроме своего творчества. Флейту изо рта вынул и предрёк… Кстати о погружении: что ты про своего сына говорила? – вдруг озаботился он.

– Когда? Я и не успела… А кого говорить-то? Ты его на карточке видал. Над календарём она висит. С автоматом которая.

– И что с того?

– …С которого? – не поняла Бронислава.

Она поправила шаль под подбородком, перевела дух и заулыбалась в ожидании ответа.

– Ну и что ты молчишь, как бешеная?! – не выдержал он. – Должен я иметь представление, в конце концов, кто у меня в родственниках обнаружился? По ходу жизни?

– А-а, – махнула рукой Бронислава, двинувшись снова. – Витёк-то? И учился, вроде на четвёрки, а по поведению… Я, Кеш, за один карбид пять раз в школу вызывалася. Не говоря про калоши. Про директорские. К полу гвоздями прибитые… Ну, он, директор, по лыжным гонкам классы неправильно судил. Домой уж было собрался, чосонки свои белые надел, в калоши ноги-то сунул. Да и упал в них, в прибитых, в своём кабинете, вниз лицом. Плакал даже. Даром что буянский… Витёк потом его даже пожалел. Сам прощенья просить пошёл. А директор-то заплаканный как упёрся – так и не простил. На педсовет его вынес, Витька. Ну, пока они голосовали там, за двойку по поведению, Витёк тогда всю одёжу учительскую через петельки на один замок, на навесной, нанизал да на ключ и запер. На вешалке прям. Пола к поле… Учителя эти толкутся после педсовета, а ни одно пальто от другого не отцепишь. И ключа нигде нету. Им – хоть каруселью, спина к спине, домой нараспашку иди: вот как наголосовалися… Сторожиху ведь к нам домой присылали. Передали с ней: двойку на тройку Витьку исправили, чтоб он ключ щас же отдал. Вот, в одиннадцатом часу ночи польты-то свои и разомкнули… Ну, разве они, учителя, не понимают? Дети, шалят помаленьку… А зато, когда Нина училась!..

Но Кеша, не дослушав, побежал вперёд, натянув вязаную шапку до глаз. Он похлопывал себя по плечам, и Бронислава едва поспевала за ним следом. Тогда она отстала нарочно: «И что мне теперь торопиться?» Потом отряхнула полу пальто просто так, для красоты. И сощурилась ему вслед: «А-а, пускай, расписанный, хоть в какую сторону бежит! Никуда не денется. Пошарашится разве только, а уж – всё: на кукане, считай… Может, Нюроньке ещё мешочек земляники сушёной дать? Попозжее? Они ведь в этом году на просеку, вместе со всеми, не ездили. Не собирали. Зайцевы».

И решила окончательно, пошевеливая в сапогах пережатыми пальцами ног: «Радёхоньки будут небось: отдам! Правильно. Пускай пирогов с земляникой напекут. Да и едят пускай с медком. За наше здоровьице!»

Сама с собою, Бронислава стала вспоминать на тихом ходу, как летом к ним в Заготзерно заглядывала одна из редакции этой, свиристелка. Дяди Паши Струкова племянница. Сама – плоскодонка, а вся в обтяжку. Говорила только с начальством, да бойко так… Иван Павлыч и рта не успевал открыть, а она уже всё за него скажет и в блокнотик это самое всё запишет.

«Они там вон какие! В редакции-то. Модней городских. Незамужние все, небось, – с тоской думала Бронислава и чувствовала, что волнуется. – Отбить не отобьют, а нервы мне пожгут, помотают… Хоть бы уж не устроился, что ль…»

[[[* * *]]]

Редактор из командировки ещё не вернулся. Кеша усадил Брониславу в комнате с табличкой «Секретариат», а сам побежал в гараж искать зама.

Брониславе было жарко. Она расстегнула полы нового пальто и сидела, неудобно сдвинув для приличия колени. В комнате пахло лежалой бумагой. Забегали люди, не румяные, курящие без остановки. Они стояли вокруг стола одной женщины – тесно, как маринованные огурцы в банке. Говорили непонятное – про квадраты, про шапки, про собак – и выбегали пулей.

На Брониславу никто почему-то не смотрел, хотя Бронислава всякий раз выпрямлялась. Глянула только плоскодонка, та самая, но мельком. «Ещё сильней, гляди-ка, обтянулась, – неодобрительно поджала губы Бронислава, проводив её долгим пристальным взглядом. – …Бедняжка. Совсем её, значит, никто замуж не берёт, если уж так-то вся выщелкнулась».

А женщина, полная, солидная, с гладким лицом, всё сидела за столом и всё чертила по железной линейке цветными карандашами косые кресты на плохой большой бумаге. И Бронислава не поняла, то ли это Сашки Летунова тётка – тех Летуновых, что на курмыше живут, то ли сватья Макаровых.

Наконец женщина швырнула карандаш на стол. Ей было скучно, и людей, которые всё время забегали и тревожили её, она за это не любила. Бронислава видела, что ей хотелось думать про что-то своё, не очень весёлое. Огромная меховая шапка была нахлобучена у женщины по самые глаза. «В песце трудится, причесаться не успела, – поняла Бронислава. – А муж – пьёт или больной». И ей стало немного спокойней.

«Надо будет Зинаиду спросить, кто муж-то у этой бабы, – наказала она себе, чтоб не забыть. – И если только он её бьёт, пускай мыло ему в баню даст. Которым покойника обмывали. Один разок он руки этим мылом, покойницким, намылит – они у него и не поднимутся. Замахиваться, конечно, будет, да прыгать, как петушишка, а уж ударить – нет… Прям щас её про мыло научить? Иль погодить маленько?»

Но тут дверь распахнулась во всю ширь. В секретариат по-хозяйски влетел Кеша.

– Нет зама в гараже! – сказал он, и в комнате запахло водкой.

Волна запаха дошла до женщины, она сморщилась, помахала перед носом рукой, но промолчала.

– Рассказ правили? – враждебно спросил женщину Кеша.

Та протянула ему соединённые скрепкой листы, потёртые на сгибах. Кеша подозрительно осмотрел первый лист, второй, третий, швырнул их на стол и сказал женщине, подбоченясь:

– Не смейте править мои вещи! Этот рассказ без правки передавала радиостанция «Юность»!.. Вы зачем вот тут начеркали? Вашей бездарной рукой? Вот тут? Тут?.. Вы что, того? – он покрутил пальцем у виска.

– Ах, скажите пожалуйста! Писатель к нам заявился! Свет в массы принёс! – пронзительно закричала женщина, и скука сошла с её лица. – Как мы вас тут ждали! Все глаза проглядели.

Бронислава увидела, что ругаться ей нравится гораздо больше, чем чертить. И передумала говорить про мыло. «Зевластая, – косилась она на женщину. – Эта и без мыла с кем хочешь справится. Даже лучше, чем с мылом… Там и мужа-то, поди, уж никакого нету. Сбежал, небось! Убёг он бегом… И дом у неё, поди, давно бессобашный; безмужний дом стоит, вот что!»

– Мы вообще не притрагивались к вашему материалу! – с удовольствием кричала женщина. – Это не наша правка – вы его уже с правкой принесли! И масляные пятна на нём уже были. А мы ваш рассказ ни в каком виде не берём! Везите обратно в город весь свой бред! Печатайте его у себя. Забирайте сейчас же!

Она с силой двинула листы по столу от себя – к Кеше. Тогда, пряча их за пазуху, Кеша пообещал с угрозой:

– Ну, вы за это ответите! Я, между прочим, не одного начальника сместил! По ходу жизни. За всяческое неисполнение своих обязанностей… Если мне не изменяет память, вы ушли вчера с работы раньше на пятнадцать минут! Хотя я с вами ещё пытался разговаривать насильственным путём, вы махали на меня шапкой, как ненормальная, и ещё кричали мне в спину всякую дребедень: про птиц без запаха, про цветы без голоса! Дерзили, между прочим! А ваш редактор знает про ваши скверные повадки? Он что, не в силах решить один ничтожный кадровый вопрос?

Но договорить ему не удалось. Потому что женщина спросила напевно:

– Чего-о? – и встала из-за стола неожиданно легко.

Схватив оторопевшего Кешу за галстук, она вывела его, как овцу на верёвке, в коридор, а потом оглушительно захлопнула за ним дверь.

– Мне с утра нынче нервы мотают, – пожаловалась женщина, утирая лоб батистовым платочком, вытащенным из-за рукава. – У нас и так нервы шпагатные нужны, на каждой планёрке. А тут ещё этот свалился. Незапланированный. Перекати-поле… Ездят по районкам, гонорары сшибают, пьяницы…

– Что ж теперь! – поднялась со стула ни капли не расстроенная Бронислава. – Небось, и в других местах работа есть. Получше вашей. Доброго здоровьичка вам.

– И вам не хворать! – охотно попрощалась с ней женщина.

[[[* * *]]]

Через минуту Кеша спускался вместе с Брониславой по высокой, как на корабле, занесённой снегом лестнице.

– …Бездар-р-рность! – возмущался он, приостанавливаясь на ступеньках то и дело. – Дремучая женщина – этот ваш ответсек: жуть во мраке. Как только приехал, говорю девицам в редакции с самой обольстительной улыбкой. С неотразимой, между прочим: «Кто из вас готов накормить меня по высшему разряду?» А ответсек, эта Махно пресловутая, шапкой замахала: «Ха-ха-ха! Тут у нас птицы без… голоса! Женщины без сердца!» Нашла, чем гордиться.

– А цветы? – деловито подсказала Бронислава. – Ещё – цветы без запаха.

– …И потом, разве я у них сердце просил? Хоть у одной?! – жаловался он Брониславе, не слыша её и держась за перила. – Я даже своё предложить не успел! Если мне не изменяет память, речь шла исключительно о вкусной и здоровой пище, не более того. Ты же меня знаешь… Нет, так отстать от жизни! Представь себе: они тираж до сих пор хлопают на двух плоскопечатных машинах!.. Ты представляешь? Представляешь?

Бронислава охотно кивнула ему два раза подряд.

– Каменный век! Сидит, понимаешь, всякое убожество, – не унимался он. – Кретины пресловутые. Их просвещать и просвещать ещё – тысячелетиями!.. А если меня сюда по направлению прислали?! Для борьбы с поголовным невежеством? Что тогда?

Он поскользнулся, но удержался на ногах:

– Пр-р-роклятье… А если бы меня сам Коновалов из края к вам направил?! На укрепление? В связи с новыми веяниями? Под государственным строжайшим секретом?

– А что же ты ей сразу не сказал? – поразилась Бронислава. – Что под секретом ты?

– Им я докладывать – не обязан! – заносчиво вздёрнул подбородок Кеша. – Обойдутся. Разве она – редактор? Она не мой уровень.

На улице вьюжило. Разгулявшийся низовой ветер всё усиливался. Он уже обдавал лицо сухим колючим снегом, взлетая над дорогой, и припадал опять к млечному и сплошному течению быстрой позёмки. Бронислава с тревогой подумала, как бы нос её на ледяном ветру не начал синеть. Кеша взял её под руку.

– Бездар-р-рность! – громко ругался он. – Нет, какие у них причины для такого самомнения? Ты мне можешь объяснить?! Можешь или нет?

– Кеш, – ласково сказала Бронислава, решив сегодня же выбросить крем «Снежинку», хотя там оставалась ещё половина. – Кеш! Ты погоди, погоди. Может, тебе в Сельхозуправление сходить? К Ильшину? А?.. Глядишь, там скорей устроишься. И зачем тебе в этой редакции работать? Ну, на кой ляд она тебе сдалась? Я у них пять минут только посидела, мне прям дышать плохо с сердцем стало: и бумага у них преет, и машины – плоские. Плоские, как эта – бегает там одна, с мослами обтянутыми… И чего только я там не наслушалась!

– Чего наслушалась? Про меня? – сразу насторожился Кеша.

– Ну… Разное.

– Говори! – приказал он.

Бронислава, досадуя на себя, стала объяснять нехотя:

– Да работают они – все в дыму, как при заморозках. И сами бледные, вроде уж морозом убитые. Одно слово: табашники. С виду только культурные, а на самом деле… Молотят, чего попало, даже не поймёшь. Ой, голова кругом до сих пор идёт, от разговора-то ихого дымного… Тьфу. Ничего хорошего в этой редакции нету: я сразу поняла. Кеш, ну зачем ты туда, к ним, стремишься?

«Не выкину, – вдруг попутно решила она про «Снежинку». – На пятки лучше измажу. Небось, не посинеют».

– Ну, разве можно на человека так орать, Кеш, как в этой редакции орут? – рассудительно продолжала Бронислава. – …А как она тебя за галстук волокла? Батюшки-светы! У тебя же глаза, Кеш, прям все наружу вылезли. И я за тебя так испугалась! Думаю: «Всё: удушила, зараза. Ты погляди: чужого, моего молодожёна схватила и галстуком насмерть в одну минуту удушила! Халда зевластая». А ещё образованная считается.

Она глянула на Кешу, чтобы проверить: говорить ей дальше или уже хватит. Он, отворачиваясь от ветра, шевелил бровями – одобрительно и гневно. Тогда Бронислава охотно кивнула сама себе:

– …Ну, вот! Только, думаю, из загса пришла, в редакции на минутку, замужняя, присела – и что? – всплеснула она руками. – Тут же вскакивать, к Нюроньке Зайцевой этими же ногами, что ль, назад бежать? Свидетельство о смерти тебе оформлять? Тем же числом?…

Кеша поперхнулся. Она крепко стукнула его кулаком между лопаток. И попугала ещё:

– А если бы удушила? Вот смеху-то было бы! Ведь стыда, Кеш, потом не оберёшься. Стали бы мне в глаза всю жизнь тыкать: «Вон! Это она – которая на полчаса замуж выходила!» А про тебя знаешь, чего скажут? Скажут: «Пожалели его! Удушили сразу, чтоб с Бронькой не мучился». Народ, он ведь у нас, в Буяне, такой: ох, насмешник – весь народ у нас!..

– Не задушила бы. Я поэтому удавки не ношу, – поразмыслив, сказал он. – У меня галстук на резинке. Мне его Хрумкин подарил. Со своей шеи. На мою.

– Не-е-ет, Кеш: галстук, конечно, галстуком, а лучше в Сельхозуправлении тебе работать. Чем в редакции… В Сельхозуправлении люди – серьёзные. Почтенные все. В возрасте. Там ведь свиристелок-то всяких близко не держут! Плоскодонок-то разных… С бедными-то грудями.

Кеша вдруг остолбенел и шумно задышал. Глаза его запылали гневом. И щёки побагровели.

– Ты что? – растерялась Бронислава.

– Какое такое Сельхозуправление!? Какой ещё Сельхознавоз?!. Я же – художник! – потряс он её за плечи. – Я в Топчихе два месяца художником работал. По ходу жизни.

Они снова пошли вдоль улицы.

– Тогда ещё с Сонькой-керосинкой жил, – нервно уточнил Кеша.

– А в Повалихе? – вдруг вспомнил он, останавливаясь ещё раз. – Я же плакаты в клубе целый месяц рисовал! Даже забор частично покрасил. Розовой краской… С Ленкой-козявочкой жил, помню. В подсобном помещении.

– Ну вот, может, они тебе, в управлении, чего по художеству и подыщут! Подсобное чего-нибудь, – с готовностью подсказала Бронислава. – Мы и пришли как раз. Тебе только зайти осталось.

Кеша неприязненно стал рассматривать тёмное бревенчатое здание Сельхозуправления, круглую заснеженную клумбу перед ним, похожую на огромную ватрушку, и казённый яблоневый сад – деревья за забором стояли, будто в деревянных подстаканниках, защищённые дранкой от ночных зайцев.

– Эх! Будь что будет. Чего хочет женщина… – громко заявил Кеша.

И тронулся было с места. Однако тут же озаботился:

– А чего она хочет, она и сама никогда не знает, – попятился он. – Парадокс!

– Иди давай! – Бронислава толкнула его в спину кулаком.

– Ты, слушай! Потише. Рука у тебя… Нет, это не женщина, а метательница какая-то. Я что тебе – ядро, чтобы запускать меня в трудовую жизнь таким резким образом?

– Давай-давай, – рассмеялась польщённая Бронислава. – Я на лавочке подожду. Только сядь от него подальше там, от Ильшина. А то он не любит. Они там весь день трезвые бегают. Бумажки наперегонки таскают. Я сама видала, не один раз! Ильшин пьяного духа капли не терпит. Они, Ильшины, такому, как ты, из своей посуды дома-то, у себя, напиться не дадут. Из гостевой чашки только. Хоть и из нарядной, а всё ж – не из своей. Чтоб чужой дух бы ни во что в жизни не проникал… Ты уж не дыши там на него. На Ильшина.

– А что? Пахнет? – поразился Кеша.

– Ничего, не сильно…

– Махнули в гараже по сто шестьдесят шесть грамм, и уже всё село чует… Ну, дер-р-ревня!

– Сядь, в общем, подальше.

– У меня заедалка в кармане валялась где-то. Мятная… Хм, нет заедалки! Придётся отложить визит.

– Не придётся. Иди.

[[[* * *]]]

Бронислава смела варежкой снег с лавки – с той, которая стояла за клумбой. И устроилась, чтоб не мело в лицо. С длинной доски почёта передовики, в лёгких рубашках и летних нарядных платьях, счастливо глядели на Брониславу сквозь летящий снег, щурясь от жаркого солнца. А с такой же длинной доски, «Вы служите, мы вас подождём», улыбались остриженные наголо парни, одетые потеплее – в фуфайки. Лобастый и весёлый, Витёк победно махал ей с фотографии рукой, в которой была зажата полосатая косынка самой красивой и самой тонкой девушки Буяна – Ксенечки Макаровой. И Бронислава помахала ему варежкой из метели тоже.

– Ничего, – успокоила она сфотографированного Витька насчёт Ксенечки. – Родит – раздастся: никуда не денется. Выправится!.. Зато без тебя она на танцы не ходит. Дома всё кого-то вяжет, Вить. Вязельным крючочком. Да заочно на сырного инженера учится, не перестаёт. Вот.

Она сунула руки в рукава пальто и ссутулилась, пока никто не видит: так сидеть было и теплей, и уютней.

– Бронь! – прокричал кто-то из метели.

Макарушка Макаров, начальник гражданской обороны, стоял по ту сторону клумбы с красной папкой под мышкой.

– Ты чего не в Заготзерне? – удивился он.

И Бронислава выпрямилась так, что помолодела:

– Вот, Макарушка, прохлаждаюся!.. – засмеялась она от радости. – Около сада нашего сижу. Помнишь, яблоньки-то мы в пионерах сажали? Я копала яму, а ты мне в капюшон воды из банки налил. Я и не заметила: полил ты меня, как яблоньку… А я думаю, чтой-то за офицерик такой молоденький, в унтах да в военной фуфайке, мне издалёка кричит? А это ровесник оказывается! И дочка у него – невеста… Распуржилось как, не сразу видать.

– Витьку написала? Насчёт народной дружины? – Макарушка сдвинул мохнатую волчью шапку на затылок.

– Ну! Как только, так сразу!

– Вернётся – ротой в ней командовать будет. Мы теперь, в ГО, народное ополчение укрепляем!

– От этих, что ль? – сияла Бронислава, запахивая полы синего пальто потуже – для красоты. – Забываю…

– От тех, которые города захватили. Цены только на всё повышают, кожу с людей живьём дерут. Слой за слоем. И свет, и тепло у городских поотключали, чтоб денег побольше из них вытянуть. Они по-культурному называются – олигархи, по-западному – бизнесмены. А по-старому, по-нашему – заграничники, да и всё. Вон, в Ключах да в Шерстобитове всю власть они скупили и абрекам за деньги перепродали. И наши теперь у абреков – в батраках все… Они же прописываются везде за взятки, абреки. Таким образом, Бронь, города и сёла наши оккупируют! Потом звериный закон свой устанавливают для нас, для жителей коренных: рабовладельческий. Как для туземного населения.

Брониславе было приятно, что Макарушка говорит о серьёзном и самом главном – с ней, с одной, как с многолюдным колхозным собранием. Вот, стоит, не уходит… И от признательности она волновалась, воодушевлялась и хорошела.

– Слыхала я! Что впроголодь в Ключах-то местные стали жить, не пикни, – вспомнила Бронислава. – И режут наших, и стреляют, и девок местных портят. Ой, это ведь меня Зинка Коробейникова нарочно сбила! Азеры да азеры. А они пизтнесмены по национальности, оказывается!.. А Нина у нас давно раскусила: это русских нарочно без зарплаты везде оставили, чтоб они с должностей своих ушли. А потом начальники продают их, должности, по дешёвке, любым, кто с деньгами заявится. Такой вот переворот по всей стране идёт… Нет, Москва-то куда смотрит, Макар? Совсем безглазая, что ли, она сделалася? Вон, и дороги нам ценами большими перекрыли: что железные, что по воздуху. И живут людишки наши, как опята на пеньке. С места-то уж больше никто не сдвинется: не на что им.

– Москва весь этот закон для нас и установила. Апартеид – закон называется! – с удовольствием пояснил Макарушка и засунул красную папку за пазуху, довольный своей политической грамотностью. – Апартеид в отношении коренных народов шестой части суши! В интересах международной олигархии… Измена там опять произошла, в Москве-то!

– Ну, теперь вся Россия – как изба незапертая, нарасхлебянь стоит. И что за бандитов завтра на нас нашлют, даже не разберёшь, не знаючи, – засокрушалась Бронислава. – А ведь всё на твои плечи упадёт, Макарушка. На оборонные. Любая банда богатая.

Макарушка всё топтался. И тогда Бронислава спросила поскорей, чтобы он дольше не ушёл:

– А вот в город ты ездил на неделю, что же – молчал в нём всё время? Там, Нина сказывала, за такие речи в кутузку каждого кидают.

– Не молчал, Броня! Но говорил я эти речи в общественной бане, в парной, перед голым нашим народом. Там доносчику к телефону долго бежать. Пока он, голый, банщика докричится, пока ему кабину с одеждой откроют, я уже его взглядом запеленговал и к заключительной части лекции перешёл… По три бани в день обходил! Чтобы народу разъяснить положение дел… У городских от плохой пищи мозги консервируются при жизни, они – как дети: им всё подробно растолковывать приходится.

– Какую ты тактику разработал! – изумилась Бронислава. – Ну, голова!

– Не я. А Гражданская оборона теперь всему голова, – сказал он без прежнего подъёма – то, что без устали твердил на каждом колхозном собрании, перед правлением. – Дружины должны быть повсеместно. Которые свой народ защищают. И всё.

– А чего делать-то в ней надо? Витьку? В дружине твоей?

Макарушка засмеялся:

– Всё, что скажем!.. Его в армии учат, чего с захватчиками делают. Он знает, зелёный берет.

Потом добавил, помрачнев:

– У нас денег больших нет. И не будет: мы ни анашой, ни Родиной не торгуем. Зато нравственность есть. Вековечная.... Обороняться от дурных денег чужих придётся, Бронь! Того гляди, землю из-под нас, как в Ключах, выдернут. Тогда – хоть в небушке живи… Опять отстаивать её пора настала, землю нашу.

Бронислава оглянулась на спокойный казённый сад – огромный, неподвижный, овеваемый пургою, будто кисеёй.

– Вот, Макар, – назидательно сказала она. – Не примотали бы к яблонькам нашим дранку, и зайцы бы всю кору обгрызли с них догола. И каких яблоков от сада покалеченного тогда ждать?! А?.. Разве же можно допускать, чтоб кожу-то с нас живьём сдирали, как с городских да с ключевских? Нет. На нас идут заграничники – а мы пограничники тогда везде будем. И против ихого одного от нас тыща выйдет. Погоди! Витёк наш вернётся – и оборонимся, – успокоила она Макарова. – Может, ещё и погоните паразитов-то этих, христопродавцев, от Буяна – и до самой границы.

– А никуда не денешься, Бронь: деньгами воевать мы, русские, не можем: нам остаётся – кулаками… Ну, ничего! Если все разом распрямимся, разве мы иуд богатых не вышибем? Разгоним. И с большим ускорением.

Он снял волчью шапку, сбил с неё снег, сильно ударив о колено, и нахлобучил снова. Бронислава же задумалась.

– Вот, и войны нет, – а война кругом нас идёт, – сказала она.

– Да… Кто только на Россию нынче не накинулся, – охотно поддержал её Макарушка. – Слыхала, как Дальний восток захватывают? Рисовой водкой дешёвой, в пакетах, весь Приморский край забросали… Ох, протрезвеют мужички после время. В ярме в китайском.

– А против водки-то как бороться? – растерялась Бронислава. – Оно наверно и не придумано. Разве только в рукопашную…

– Против водки? Как против химического оружия!.. Странные вопросы, вообще-то, задаёшь, Кочкина. Эх, ты: броня крепка и танки наши быстры!

Но налетевший ветер взвихрил с клумбы снег, осыпал снова и Макарушку, и Брониславу, и кружащееся снежное марево скрыло их друг от друга.

– Ну, привет ему передавай! Витьку… А я к Ильшину иду, – говорил невидимый Макарушка уже издалёка.

– Насчёт чего? – ласково кричала ему в слепой снежной пустоте Бронислава.

– Насчёт фи-нан-сиро-вания!

– Так он, поди, не да-а-аст!

– Даст! Договорились! Общее районное собрание про дружину всё решило! – долетало из пурги. – Подписать осталось. Дело-то святое… Яблоньки прикрыли, а людей не прикроем? Прикроем! А то какие мы хозяева у себя будем? Да никакие!

– Ладно, коль то! – кивала и кивала ему, невидимому, Бронислава со своей стороны клумбы. – Ладно! В добрый час!

И не сильно верила: «Неужель и к нам кто сунется? Себе на погибель?..» А потом улыбалась, пряча лицо в воротник: «Ну, пускай, пускай попробуют. Не плутали они ещё в наших-то лугах. В прорубях вверх ногами не бултыхались, эксплуататоры. Процведают, значит, лиха… Нет! У нас места строгие – у нас не больно-то: не забалуешь».

[[[* * *]]]

После времени Бронислава вдруг обеспокоилась. В прошлый раз Макарушка сказал: «Витьку вашему взвод даём! Решили». А в позапрошлый про отделение написать велел, размышляла она. Теперь что-то про роту говорит… Это понижают Витька, иль повышают всё время?

Однако Макарушка, с красной папкой подмышкой, сделавшись видимым на миг, уже толкал плечом дверь Сельхозуправления. И снежная пыль взвилась снова до самого неба.

– У Антона спрошу, – утирала она ладонями лицо, мокрое от снега, словно умывалась. – Он отслужил, понимает… А вьюжит-то как! Прямо света не видать. Ух! Сижу как в стакане с молоком.

Бронислава пригорюнилась и ссутулилась снова. «Вот, мужняя жена я опять, повторно, не вдовая никакая. Макарушка-то и не знает… Ладно, пускай люди ему про меня скажут. А он пускай – удивится».

И тут же осердилась на себя: «А чего ему замужество моё? У него жена вон какая. Фельдшерица всё же учёная: в халате в белом. С хлястиком… Нет, что уродилась бабёнка, то уродилась: вся больница, конечно, в неё влюблённая, – грустно радовалась Бронислава за фельдшерицу. – И женихов у ней на койках разложено со всего района – полно. Рядами. С любой болезнью выбирай: какая больше понравится… До сорока лет всё как девка красная она! Хоть и бледная, без румянца… И училась на четвёрки, и мух в учебниках не рисовала… Сроду положительная она была! Не отрицательная».

– Да у нас дети вот-вот поженятся! – спохватившись, одёрнула она себя со всею строгостью. – Разлыбилася ему, давно женатому, до маленького язычка, до самых кутних зубов… Ну, чудная. В школе лыбиться-то надо было, когда вместе училися! А не мух рисовать до самого звонка…

Но опять Брониславе было неловко за себя: и что уж так она навстречу-то всем летит, и душа её летящая не знает ни оглядки, ни окорота? Не хитрая какая-то душа досталась! Беда, да и только…

Тем временем вся метель прилегла вдруг к земле. Она змеилась понизу, посвистывая. А Витёк снова победно махал с фотографии полосатой косынкой.

– Вот и породнимся, может, с Макарушкой, – грустно качала головой Бронислава. – Ой, как ножи-то по сердцу тогда заходят! Батюшки-светы, боюсь я что-то. Иль ничего, притерплюся?.. А, притерплюсь: у меня свой теперь есть! Городской. Образованный всё же. И с фасоном он. Не так себе.

Она посидела смирно, глядя на Витька. Потом спросила его негромко:

– Вить! Другую, может, найдём? А? Торопиться-то зачем? Видишь, время военное и у нас настаёт… Ну, чего ты в эту упёрся? Не ещё в какую? И что она тебе, мёдом что ль намазанная, Ксенечка-то Макарова?.. Ты послужи пока что, послужи! А там тебе, может, командир какой опытный и подскажет. Мол, эта штучка-то бабья – она ведь у каждой есть, не у ней одной. Все девки с ними, с такими штучками, на каблуках по шоссейке бегают. И у всех они, штучки, одинаковые, у всех – не плохие: как орденские подушечки… Женись ты хоть на какой, не прогадаешь!

Вот так бы вот в армии Витьку кто-нибудь объяснил. По-военному. По-культурному. Так, чтоб он приостыл.

Бронислава вздохнула было с лёгким сердцем. И прищурилась тут же насторожённо: а вдруг чужую из армии привезёт? С крашеной головой? Ух, как сядет она у окошка, да как начнёт ногти пилить, с утра и до вечера! Рашпилем-то своим. Курящая какая-нибудь. Надымит, хоть топор вешай…

И она увидела, как на яву: вот и потолки в её доме – не белые, а закопчённые, будто в бане чёрной. И содрогнулась Бронислава от ногтевого несусветного скрежета. И поморщилась от резких запахов из пузырьков, перебивающих вокруг все запахи чистоты и свежести.

– …Нет уж, лучше тощая, да буянская! – решила она раз и навсегда, ударив себя кулаком по колену. – Я ведь всё перетерплю, любое родство и даже разлюбое. И Макарушке улыбаться отучусь. Пускай женятся!.. Ох, только бы теперь этот самый командир с пути бы мне Витька не сбил! Вот чего. А то как наплетёт ерунды всякой. Про орденские-то подушечки… Командиры, они ведь какие опытные есть, по бабьей части! Даже чересчур. Парнишкам-то молоденьким разве это на пользу – знать?

Потом, поглядывая на двери Сельхозуправления, Бронислава приободрила сына – насчёт дружины:

– Ну, воевать в Буяне, если что, надо будет сильно, да недолго. Тут сама земля наша их съест, денежных-то аспидов этих! Со всеми потрохами. А мы ей поможем. Все поможем, Вить! Даже не сомневайся. У нас и старухи-то – вон, какие жилистые!.. Не считая Корбейничихи, конечно. Нюня она и есть нюня. А остальные – все стреляют, как надо!..

И, разобравшись во всём, Бронислава стала сидеть бездумно, как барыня, – отдыхаючи полностью на дне метели, кружащей до небу. А когда сильно жмурилась от снега, то белое движенье становилось похожим на холодный яблоневый цвет, накидываемый на неё ветром щедро, охапками.

[[[* * *]]]

Кеша вышел вскоре, довольно потирая подбородок. Он натянул вязаную шапку с важностью. Затем сказал, торжественно разводя руками, с того самого места, где стоял недавно Макарушка – через белую, будто творожную, клумбу:

– Надеюсь, ты не забыла, что сегодня день нашей свадьбы? Если мне не изменяет память, мы отныне муж и жена!

Он поиграл оттуда бровями для завлекательности. И тогда, ни о чём не спрашивая, Бронислава встала и повела его в магазин. Она купила три бутылки белой: чтоб и для Нины с Антоном. А потом ещё одну: на опохмелку без бражки. И Кеша засунул их все во внутренние карманы своей куртки, отчего живот его стал казаться огромным и кривым.

Придерживая бутылки обеими руками, в безлюдном переулке Кеша начал приплясывать в метели и напевать, дурашливо заглядывая в глаза Брониславе:

<s>«Остался у меня

<s>На память от тебя

<s>Портрет твой, портрет

<s>Работы Павло Пикассо!..»

И всё поигрывал бровями, притопывая в такт. А Бронислава шла с ним под руку, рядом, и смеялась, и ей было хорошо так идти, щурясь от снега, всё время сбиваясь с шага, поскальзываясь и приноравливаясь к Кешиным рывкам и остановкам.

– Это художник такой был, Пабел Пикассо, – с удовольствием пояснил он. – То есть, Павел. Тьфу ты, Павло! Да, Павло… Ты его не знаешь.

– Не из Повалихи случайно? – пыталась отгадать Бронислава. – Из Шерстобитова? Да?

– Нет. Он выходец из этого… Но не уроженец, это точно! – сообщал Кеша сквозь летящий снег. – В общем, до сих пор никто не знает, где он родился. А он сам уже – того: дуба дал. По ходу жизни. Представляешь, для истории жалость какая? И спросить не у кого!.. Спросить же надо было вовремя, по-человечески: «Эй, ты..» Нет, пока не подскажешь!.. Он, вообще-то, нерусский был, Павло этот. Скрытый хохол!.. Наполовину – скрытый хохол, наполовину – мессианец. Покорил Москву! Как все мессианцы. У них так принято… Она вообще только им покоряется, Москва. А остальные для неё – отбросы общества. Я поэтому туда не еду. Лучше быть первым в Буяне, чем вторым в столице родины. Для меня быть вторым – большое западло! Ну – для меня лично…

– Умный ты какой, Кеш… Погоди только про мексиканцев, пускай живут, где хотят. А чего тебе Илышин-то сказал? – не выдержала она.

– Проницательный человек этот Ильшин! – растягивал удовольствие Кеша и с восхищением крутил головой. – Ой, интелюлю, я те дам!.. Конечно, я умею себя вести: причесался, поправил галстук. Нарисовался перед ним – хрен сотрёшь! А он пронзил меня насквозь, всевидящим сельскохозяйственным взглядом. И сразу же почувствовал, что у меня высшее образование. Даже диплома не спросил… Представляешь, а если бы спросил? Пришлось бы три часа объяснять, как я его потерял. По ходу жизни.

– Врёшь! – обрадовалась Бронислава. – Что ж ты раньше про диплом не говорил? Я бы Нине сказала. А то они с Антоном думают, что у них одних в дому дипломы-то эти есть! И Витьку бы в армию я написала. Ты на кого учился?

– На кого, на кого. На себя!.. Помнишь, я тебе говорил про удар в район головы? Ну, в районе ресторана? Вот и диплом тогда уплыл… Но что может добавить мне какой-то диплом?! Когда есть сам я! Вот он – я! Принимайте меня таким, какой я есть! Или вам казённая бумажка важней человека?!. Этого только кретины, кстати, не понимают. Причём, повсеместно. А Ильшин – исключение!

– Кеш, ну ты всё равно восстанови. Всё-таки документ, – настаивала Бронислава. – Какой-никакой, а может пригодиться.

– Поздно, поздно, – завздыхал, покачивая головой, Кеша. – В газетах, кстати, писали, но ты не читала, конечно: мелкие институты тогда все расформировали. И слили. В университеты. И вот, «остался у меня на память от тебя…». Я, между прочим, даже в университетской общаге полгода нелегально жил! Поступил на журфак, но его тоже сразу расформировали… А комендант у них, в общаге, рыскал! Ну, зверюга… Не пил, главное, принципиально. И там один пресловутый очкарик засел к экзаменам готовиться и заперся изнутри. А трое ребят с новой водкой в свою комнату попасть не могут. Парадокс! А двери там, знаешь, какие? Серёдка из двойного картона с фанерой. Но мы же – не знали. Всё же – крашеное! А кем дверь лучше всего выбивать?

– Батюшки-светы! Тобой, что ль? – переполошилась она.

– Правильно, мной. Я же солидней всех. Разогнали меня – и мной ударили. И дверь пробилась точно в форме человека! Я на свой фанерный трафарет в комнату рухнул. Под ноги очкарику. С него даже очки соскочили: он меня так быстро не ждал… А остальные с водкой в этот проём друг за другом входят, входят. Очкарика по очереди обнимают – соскучились всё-таки в коридоре. Поют: «Так будьте здоровы!» Поют: «Живите богато!» «А мы приезжаем!» – поют. «До дома, до хаты…»

– Кеш! Они же тебя об дверь-то – расшибли, небось? Расплющили, небось, всего, дураки.

– Ничего подобного, я выпил и восстановился. Уже через двести грамм… Но, представляешь, этот комендант меня вычислил, – не слышал её Кеша. – По силуэту дыры! К дыре всех по очереди приставлял. Искал, кто с дырой полностью совпадёт. Я нарочно, между прочим, раздувался, чтоб не совпасть. Воздуха полные лёгкие набирал, чуть не лопнул. Нет, пр-р-роклятье: всё равно совпал!.. Ну, меня же ни с кем не спутаешь, правильно? Пресловутый такой комендант был. Жуть во мраке… Устроил мне нежданный конец университетской нелегальной жизни, зверюга.

[[[* * *]]]

– …Отгадай, кем меня берут? – наконец спросил он Брониславу.

– Кем? – затаила она дыханье и приостановилась.

– Оператором! На птичник… Но я же ему сразу дал понять, этому Ильшину, что я – личность творческая! Так прямо и сказал: «Как человек проницательный, вы должны хорошо представлять, кто перед вами: я – птица высокого полёта, мне нужна работа, где можно сохранить себя для творчества. Я – мастер слова, между прочим. Мастер плакатного пера. Мастер кисти, карандаша. И отчасти – ластика». А Ильшин мне сразу: «Птица?! Вижу!» «Ваш высокий полёт, – говорит, – определяется невооружённым глазом, сразу. Не сомневайтесь». «Есть, – говорит, – у нас место именно такое: для вас! Очень ответственное. Эта работа только вам по плечу». …Там, оказывается, ничего делать не надо: конвейер! На птичнике. Механизация!.. Нет, ты представляешь? Я же образованный человек, это за версту видно… Проницательные деревенские люди, они образованным пришельцам с большой земли всегда рады, между прочим. Как своим старшим братьям. Мы для них – находка. У меня же западный уровень понимания! Современный!..

– Ой! Ой, помру, – прикрыв рот варежкой, смеялась и смеялась Бронислава. – Оператором!.. Щас помру, на месте прям, и не встану…

– Чего смешного-то? – не понимал Кеша.

– Да я ничего, – присмирела Бронислава. – Пусть оператором. Я – сельская. Я любой труд уважаю… Ты мне хоть кем будь. Начнёшь оператором, а там, может, где место хорошее освободится.

– Что значит «хоть кем?»! Тебя что, и это уже не устраивает?! Быть женой оператора?!. – приостановился Кеша. – Ну, знаешь. Запросы у тебя.

– Кеш, да у нас там дядя Паша Струков работал, старичок трухлявенький. С четырьмя классами.

– …Значит, он не справлялся с современными механизмами! – посуровел Кеша. – Без надлежащего образования.

– А чего там справляться-то? – вытирая варежкой повлажневшие от смеха глаза, рассудила Бронислава. – Помёт-то чистить, что с четырьмя классами, что с высшим образованием: всякий сумеет.

– Какой помёт?! – взревел Кеша.

– …Курячий, какой же ещё, – притихла Бронислава. – Там другого нету.

Кеша свирепо оглядел её с головы до ног, крепче сжал бутылки на животе и вприпрыжку кинулся вперед, в метель, летящую сплошной стеной.

– Кеш, ты погоди, – неловко догоняла его Бронислава в снежной круговерти. – Кеш! Сапоги же у меня эти… как шагреневые прямо. Жмут и жмут…

– Сволочи! – с чувством говорил он на бегу, пряча лицо за ворот «болоньки». – Сказал же Ильшину, что я без творчества себя не мыслю? Я ему про дело. А он – про механизацию. Жирно им будет… Завтра! Завтра же – в газету! Устроюсь в редакцию, ну я ему закачу парадокс. Этому кретину. Я ему дохнуть не дам. Замучится фельетоны про себя читать, по ходу жизни. Пускай узнает, на что по большому счёту способен пишущий и беспощадно рисующий человек!

Он резко остановился, и Бронислава едва не налетела на него.

– Я тебе говорил, что я проработал весь испытательный срок в «Сельских зорях»? Ну, помнишь, я тогда ещё с Галькой-мотыгой жил? – нервно спрашивал он. – Красивая такая женьшень. С ресницами. Говорил, по-моему… У неё много ресниц было. В два ряда. Одни свои, другие наклеенные. Она в них из драмкружка пять лет назад со сцены убежала. Чтоб не отняли… С тех пор не снимает. Её не научили, как… Хлопает ими без остановки. Казёнными ресницами. Когда казённой метлой на базаре вдоль рядов метёт… Такие ресницы вдвойне глаза от пыли защищают…

– Кеш! – потянула его за рукав Бронислава. – Ну что ты весь так раздёргался-то?

Ей захотелось поцеловать его в щёку, сизую и мокрую от снега, но она постеснялась:

– Кеш, завтра всё будет хорошо. Вот увидишь!

[[[* * *]]]

Однако завтра не принесло ничего хорошего.

Седовласый редактор, высокий и сутулый, слушать Кешу не стал, а подобрал ноги в дорогих зимних ботинках под стол и сразу попросил документы. С минуту он изучал единственную запись в «трудовой». Потом вернул её и напряг морщинистые мешочки под глазами.

– Год назад вы были приняты к Сахарнову, в соседнюю районную газету, и там вас не оставили.

– Да, я в «Сельской нови». Трудился. Тоже. Успешно. Весьма! Но… Внезапно…

– Зачем? – чеканя слова, спросил редактор. – Зачем вы обещали Сахарнову проломить голову топором?

Кеша задохнулся от возмущения:

– Я? Топором? Да это не я! Он, Сахарнов, работать никому не давал, вечно заглядывал и заглядывал. Такая привычка у него, над душой стоять, когда пишут! Ребята сразу говорили. Вы их лучше спросите! Мало ли что наплетёт какой-то пресловутый редактор! Вы, как проницательный человек, не могли не заметить, что Сахарнов… Зануда он!.. Но я не мог себе этого позволить, тем более – проломить: я там был вместо женщины в декрете!

– Так, так… – барабанил редактор пальцами по столу. – Так, так…

– А Гриша Зобнин срочный материал писал и нервничал. Ну и сказал: «Если он ещё раз заглянет, я проломлю ему голову топором». А Сахарнов под дверью стоял и подслушивал. Да, у него же привычка такая, у Сахарнова, подслушивать! Причём, не левым ухом – он левым слышит, – а правым, глухим. У него в правом отит завёлся, если вам не изменяет память. Разве он не поделился с вами? Своей болью?

– Болью? В правом?

– В правом… Не я это, а Гриша Зобнин, зав отделом писем! А Сахарнов – на меня: «Я взял вас вместо беременной женщины, а вы – не соответствуете!» Парадокс!

Полное бескультурье обнаружил. Притеснил по половому признаку… И Гриша ему говорит: «Это я – вам, а не он – вам!» А он сразу к Грише поворачивается правым ухом – и принципиально не слышит!.. Это же не я был!!!

– Вы! – разоблачительно повторил редактор. – Меня о вас предупреждали. И учтите: вас хорошо запомнили не только в «Сельской нови». Вы – летун! Обыкновенный летун. Испаряющийся после первого же аванса.

– Н-ну, ёлки… У нас с Гришей просто голоса похожи! Меня же оттуда – за другое. За одну творческую смелость и за два творческих простоя! Я был не понят! А топор – это только слабый повод!.. Хотя ничего, кроме топора, этот Сахарнов, конечно, не заслуживает. И было бы, между прочим, справедливо, хряснуть его обухом по тупой башке с разными ушами… Ну, он ещё дождётся. Своего парадокса. Вот увидите, Анатолий Спиридоныч. Это я вам обещаю!.. Я, между прочим, не одного начальника сместил! По ходу жизни. За всяческое кривое исполнение прямых обязанностей! И не считаться со мной, тем более – не верить в мою искренность, я бы не советовал никому!

Редактор встал и выпрямился.

– К сожалению, у нас мест нет, – сказал он величественно и непреклонно.

– Даже беременных?.. – растерялся Кеша.

– Что – беременных?

– Мест?

– Никаких. К тому же… Своих талантов у нас некуда девать… Они подрастают, а вы… Вы нам никак не подходите. М-да, никак.

– Да вы что, совсем уже? Того? – обиделся Кеша и покрутил пальцем у виска. – Вы бы сначала поразмыслили, а зачем же наобум?! У вас ведь ответсекша – ни в звезду, ни в красну армию, и даже более того: не пришей кобыле хвост! А в отделе писем вообще сотрудника нет! Одна какая-то несчастная заведующая! Совершенно субтильная… С бедными грудями…

– Освободите кабинет! Или я вызову милицию!

Редактор положил уверенную костлявую руку на трубку телефона.

[[[* * *]]]

Шесть дней Кеша горевал, а на седьмой, после обеда, бражка кончилась. Кеша оделся и вышел на улицу. Он брёл по селу, подняв воротник куртки, вдоль занесённых снегом домов. Мелкие собачонки вились под ногами, тявкали и отбегали. С гулом проносились мимо машины, и тогда долго кололо лицо колючей снежной пылью. Стылое белесое небо нависло над селом.

Кеша свернул в переулок и засмотрелся на пёструю курицу, неподвижно стоящую на одной ноге возле навозной кучи. Прошло пять минут, десять – курица так и не шелохнулась. Только ветер слегка шевелил её перья. Кеша заинтересовался и подошёл к курице поближе. Выругавшись, он легонько пнул её, тяжёлую, как камень. Та проскользила на боку, и Кеше показалось, что она тихо зазвенела, уставившись в небо пустыми глазницами.

Румяная щекастая женщина в коротком полушубке и тугих синих гамашах, шедшая мимо с ведром золы, сказала про курицу:

– Глаза-то ворона, поди, выклевала, – и посмотрела на Кешу с любопытством.

– Не подскажете, как добраться до грейдера? – неожиданно для себя озаботился Кеша. – Далеко тут?

– Да нет… Если на лыжах, через Зыкину балку – через кедровник, так рядом. Километров сто пийсят будет, – не сразу ответила женщина с ведром. – А если без лыж, по Дикой дороге, через бор, то километров двести. Дорога только вёрткая. По кореньям вся. По пенькам… Пока доедешь, баранкой руки-то себе до плеч извихляешь, конечно. Склизко!

– А автобус как ходит?

– А никак! – засмеялась она. – Каменский к нам заворачивает. Раз в десять дней, когда не вьюжит. Через нас на Шерстобитово с ночёвкой уходит. А так он только по грейдеру туда идёт. Не через нас – мимо… А вы чего хотели-то?

– Чего я хотел? Хм. Чего хотел… – Кеша впал в глубокую задумчивость.

– Философский вопрос! – наконец оторвал он взгляд от навозной кучи. – А философские вопросы, как известно, существуют без философских ответов… Философы, если вы успели заметить, они как дети: «Что? Зачем? Почему?»

И – ни с места… Впрочем, вы не поймёте. Занимайтесь лучше вашей золой.

Он прошагал немного, думая, что женщина – ничего, справная, и оглянулся. В тот же миг она обернулась тоже и с непонятной улыбкой стала смотреть на него издали.

– …Это – если только с местными шоферами договариваться! Чтоб к грейдеру подбросили! – сказала она наконец. – Ну, им с работы отпрашиваться неохота. Потом четыреста километров руки вихлять – туда да обратно… Склизко! А чего вам надо-то? Собралися, что ль, куда?

– Чего надо?.. – задумчиво переспросил Кеша.

Не дождавшись ответа, женщина опрокинула своё оцинкованное помятое ведро и стала гулко стучать кулаком по дну, отворачивая лицо от серого облака, взвившегося по ветру.

– Скли-и-изко! – морщилась она, и стучала, уже забыв про Кешу совсем. – Ой, склизко там…

Кеша вздохнул, побрёл дальше, размышляя про то, что настала пора уезжать и отсюда, а вот отчего-то жалко. Вдруг нечто тёмное стремительно пролетело сбоку, тупо стукнулось о мёрзлую коровью лепёшку. И под его ногами брызнул взрыв. Полыхнуло небольшое мгновенное пламя.

– Мать!.. – коротко выдохнул Кеша, отпрянув.

Он оглянулся с перепугу. На улице не было ни души. Только мальчик в лёгком пальто, подпоясанном бельёвой верёвкой, деловито съезжал на валенках с ледяной горки, наросшей под чугунным носом колонки. Насвистывая и придерживая что-то тяжёлое за пазухой, мальчик промчался вокруг Кеши два раза и скрылся за углом ближайшей избы.

«Мортирка!» – догадался Кеша. Он хотел окликнуть мальчика, однако замешкался, припоминая, как того зовут – «Лёха, что ли?»

За избой раздался короткий, сильный взрыв…

– Вот почему я никогда не любил детей, – понял он.

И подумал: если бы он жил в Буяне, он бы их – ненавидел.

[[[* * *]]]

От возмущения ему захотелось тут же потолковать с местными мужиками. Об этом детском безобразии и о быстротекущей, но вечной жизни – тоже. Особенно о политической! В хорошем, задушевном разговоре он мог бы им рассказать много поучительного!.. Жаль их, жаль. Погрязли в невежестве. Работа, дом, скотина. Лес огород… А где жизнь души? Где истина? Она же – в вине!.. И ноги сами понесли Кешу к продуктовому магазину.

Нет, судьба наверняка забросила его сюда с тонким расчётом! Чтобы было кому делиться с простыми людьми своими свежими знаниями, догадался он вдруг. Глубокими, между прочим…

Однако в магазине лишь три молодые крупные женщины стояли неподвижно, как три закутанные ступы, под яркой лампочкой, горящей средь бела дня, и слушали долговязого старика и дородную старуху, приоткрыв рты от внимания. А пожилая, очкастая продавщица за прилавком вязала шерстяной носок. Она вслух сосредоточенно считала петли, сбивалась на слове «шешнадцать» – и принималась отсчитывать снова, поблескивая тонкими спицами, как лучами.

– Слава работникам прилавка! – поприветствовал её Кеша.

– Семь, восемь, девять, – сказала продавщица, повышая голос, но не подняв головы.

– И всем потребительским корзинкам – слава, слава, слава! – Кеша улыбнулся трём женщинам поочерёдно и поиграл бровями – для завлекательности.

Женщины, не сводящие глаз со старухи, даже не сморгнули. Только одна, самая молодая и румяная, с досадой почесала ту щёку, на которую смотрел Кеша.

– …И вот, падчерица уж больно хорошо перед ним плясала! На этой самой на гулянке ихой, – размеренно выпевала дородная старуха проникновенным и тихим голосом.

Поверх тонкого пухового платка она была накрыта ещё кашемировой тяжёлой шалью, застёгнутой под подбородком на булавку.

– …Плясала, значит, плясала. Отчим и говорит: «Проси, чего хочешь! У меня всего полно».

– А я… – припомнил что-то старичок, закутанный пушистым вязаным шарфом до ушей.

– Мол-чи!!! – вдруг резко крикнула старуха.

Потом топнула валенком в гневе. Но усилием воли заставила себя остыть. И продолжила умильно, тихо:

– И вот он, перед которым падчерица-то больно хорошо плясала… Этот… – сбилась она вдруг с мысли.

– Ирод? – то ли спросила, то ли подсказала одна из закутанных женщин с готовностью.

Старуха недовольно поморщилась. Потом махнула на неё рукой, досадуя:

– Какой ещё Ирод?!. Не Ирод… Ну, барин этот. И вот барин этот говорит: «Проси чего хочешь!» А падчерицу мать уж с утра самого подучила: «Иоаннову голову проси!» Она и попросила, – глядела старуха на женщин ясным взглядом, исполненным строгого благоговения. – Барин-то – ага: делать нечего…

Кеша хмыкнул. От скуки он принялся громко стучать ботинком о ботинок, сбивая с них уже подтаявший снег. И ещё потопал без всякой на то нужды. Но, затаив дыхание, все три женщины слушали старуху, не сводя с неё глаз.

– А я… – встрепенулся было старичок, взмахнув руками в пуховых вязаных рукавицах..

– Мол-чи!!! …А барину-то делать нечего: он уж посулился. Назад пятками ему идти неохота. Ага… Он слугам-то и сказал: «Ступайте в темницу! Отсеките. И принесите моей падчерице, вот этой вот самой, на золотом блюде. За её пляску, за красоту – отдайте. Она Иоанновой головой навечно владать хочет. Падчерица моя вот эта самая»…

Зевнув, Кеша отошёл к прилавку. И стал разглядывать ценники на бутылках, на коричневых пряниках, на рыбных консервах, тоскливо перебирая в кармане мелочь.

– …Слуги-то и принесли. Мать-то уж больно была довольна. Что дочка её послушалась. И что вы думаете? Прошло уж много время, и какая смерть её, падчерицу баринову, настигла? Плясунью-то?

– А я… – часто замигал старичок редкими ресницами.

– Мол-чи, сказала!!! …Ну, в грех меня вводит – и всё. И как только он мне за целую жизнь надоел!

Обидевшись, она отвернулась от старичка, помолчала. Но возвратилась к своему тихому повествованию, вновь приводя лицо в выражение кроткое и разумное:

– …А эту падчерицу баринову вот какая казня за всё настигла. Пошла она, значит, один раз по лёду. Падчерица. Идёт, идёт она по лёду – и провалилась. И две льдины на неё с двух сторон – как сдвинулись! И с двух сторон ей шейку-то – раз! Голова-то и отсеклася. Как ножницами. По лёду-то и покатилася.

– А я…

– Мол-чи!!! …А барин-то с женой глядят с берега: ну, вот тебе и наплясалась! Навеселилася. Красавица. Туловище-то с ножонками с плясучьими – бултых-бултых в воде. Под лёдом всё. Скрылося. А голова-то молоденькая – как вилок капустный, как кочанчик: катится. К барину под ноги прям. Здрасьте.

– Ну, дер-р-ревня! – не выдержал Кеша. – Ну, каменный век…

Он решительно направился к выходу. Однако приостановился, негодуя.

– Никакой политики здесь в принципе не существует! – разоблачительно выкрикнул Кеша. – Нет ни малейшей тяги к современному знанию! Везде – узость кругозора… Тьфу. Везде дикость невозможная!

– …А барина-то с женой – как наказало, тётка Матрён? – не слышали его женщины и перетаптывались в сильном и нетерпеливом возбуждении. – А им какая же казня за это вышла?

– А как же им казня не выйдет? Вышла! Ещё какая!.. Сперва его за это Господь ума лишил, барина. Свой-то ум у него отобрал, а германский ум ему – вставил. Барин-то и удумал: надо теперь уж всех Иванов с земли согнать, а своим богатым друзьям, нерусским, русскую землю – отписать. «Я, – говорит, – падчерице одну уж голову-то подарил, Иоаннову. А теперь всем своим друзьям остальные, Ивановы, головы налево, направо – раздариваю! Берите их – и владайте ими, как только хотите. Навечно». Пообещался… И распорядился он, чтоб все Иваны голодной смертью, без земли бы своей, перемёрли… Чтоб люди-то сначала за каждый шаг, по земле-то по отобранной, по рублику друзьям бы его платили! Как шаг – так и рупь, как шаг – так и рупь. А если и рублика ни одного уж нет – то чтоб в рабство к ним, к друзьям бы этим, люди шли: долги за каждый свой шажок отрабатывать… И чтоб потом за любую корочку русский бы мужичок им, друзьям бариновым, в пояс кланялся бы только, да приговаривал бы – смирнёхонько да тонёхонько, со слёзкой да с улыбочкой: «Что в рот – то спасибо! Что в рот – то спасибо!»…

– Это ведь за падчерицову головёнку, красивенькую-то, лёдом срезанную, всем Иванам он теперь лютой смертью, до конца времён, будет мстить! – охнула румяная женщина.

Старуха согласно кивнула:

– А как же!.. Народ-то сначала вилы да топоры в руки брать не стал. Поговорил только: «Нам ведь барина-то надо – с русским умом! А не с германским. Ну, может, как-нибудь германского-то этого барина мы перетерпим и своего барина, какого-никакого, дождёмся. А этот, с чужим-то умом, может, как сам подевается куда ни на то!» Да… Плюнул народ на всех бариновых друзей. И подался от них в дали дальние. В глушь забился: в леса да в чащобы, – спокойно выпевала тётка Матрёна. – Молчи!!! …А барину неймётся. И стал он огнём горючим всю землю догола палить – и леса, и чащобы все: людей русских выкуривать стал, чтоб все Иваны как на блюде бы оказалися. Из земли русской – блюдо голое он делать стал! А кой-где плотинами наводненья устраивать велел, чтоб Иванов-то на нет извести и с лица земли народ весь русский – смыть. Чтоб земля ничья бы стала: баринова вся. И он бы с барыней со своей да с друзьями нерусскими по ней бы, по ничьей, на ночь глядя с собачками гулял. И вдоль бы гулял, и поперёк, и наискосок – тоже: с ними.

– Видишь, чего? – догадалась другая женщина. – Одной-то Иоанновой головы ему мало. Это уж, если он во вкус вошёл, то сам – во веки веков не остановится. Ирод.

– Да они же – алкоголики от нашей крови делаются! Оно давно всем известно, – заметила продавщица снисходительно. – Двенадцать, тринадцать. Что барин, что друзья его, они уж без нашей крови не могут, шешнадцать… Жаждают крови нашей – у-у-у, демократы! Мы что, разве не видим? Красноротые все мужики, в телевизоре-то которые, сидят: как насосалися!.. Один. Два. Нет, их теперь только в элтэпэ: от кровяного запоя лечить, упырей этих! Восемь. Девять. Они сами уж от крови русской не отвалятся, пиявки. Пристрастилися! Одиннадцать.

– Ага! – кивала старуха. – Беконного откорма они. На голодной России откормилися… А люди опять, во второй раз, значит, собрались: «Пока мы не перемёрли все до единого, может, пора топоры хватать, и барина этого, с германским-то умишком, в Германию прогнать? Она, Германия, – страна крохотная, как раз по его мозгам: она ему – подходит. А для большой России не ум – умище нужен. Он где его, барин, возьмёт?! Прогоним, а то барин-то её до своего пониманья скоро всю скукожит, Россию нашу. И война есть война. И она против нас давно идёт, а мы кого же? Мрём да терпим. Терпим да мрём»… Мол-чи!!! …А с Афона им уж весть подают: «И времена все – вышли, и больше времён у вас – не осталося, – говорят. – Мор, на вас насланный, сам не кончится, а только сильней на детей ваших падёт: спасайтеся сами – никто вас не спасёт ниоткудова. И чего вы ждёте?! Бог, что ль, с винтовкой за вас против барина-то пойдёт? А вы со стороны только, что ль, глядеть хотите? Нет, вы – идите. Сами. Своими ногами. Портянки на них намотайте – и ступайте. А Бог – поможет вам, если вы все, со святой молитвой, за всю святую Русь…»

– Вот, убожество! Да вы хоть знаете, какой век сейчас?! – строго перебил старуху Кеша, очнувшись от вразумительного и тихого её толкования. – Сейчас, между прочим, каждый должен сделать счастливым – себя! А не заботиться о других. Тогда только получится общество счастливых людей! Теперь модно беспокоиться о своём «я»! А не о своём пресловутом «мы». Пишут, пишут вам во всех газетах… Кретины. «Люди собрались все!..», – передразнил он. – Причём здесь «все»? Страна давно перестроилась на отдельное «я»!.. Я же сам читал. Лично!

В магазине наступила полная тишина. Продавщица перестала вязать на счёте «семь».

– Гадство! Жалею, что я эту газету, «Независимую», всю в клочья истоптал, ноги ею обёртывал. От мороза. У меня ботинки прохудились… А то устроил бы я для вас чтение вслух. В борьбе с вашим дремучим, отсталым невежеством. С коллективным, между прочим… О своём «я» лучше позаботьтесь! Колхозницы!

Старик с дородной старухой, недовольно поджавшей губы, отошли в дальний угол и стали отыскивать что-то в общей своей сумке.

– А я… – успел только вымолвить старик, как вдруг старуха побагровела и грозно выпрямилась.

– И зачем ты твердишь одно и то же?! – взорвалась она: – «А я в десанте!», «А я в госпитале!», «А я в больнице на ренгене!»… – кричала Матрёна на старика, поправляя булавку на шали без всякой надобности. – Пристал: «я» да «я»! «Я кого» да «я чего»… Ну, твердит и твердит пустое! Якало… Не знаешь, что ли?! Грудные – и то все давно в зыбках научены: вон, «я»-то на воротах мелом написано было, а корова-то одна – чесаться подошла, да обдристанной жопой его и стёрла! Вот тебе и всё «я»: цена ему – такая… Твердит! И что за привычка у тебя – в грех меня вводить?!

– Тётка Матрён!.. – ждали женщины продолжения. – А барину-то как потом за всё отплатилося?! За Иоаннову голову да за злодейство-то – над Иванами нашими?.. Народ-то русский с ним как поступил? Расстрелял – иль повесил?.. Иль на кол посадил?

– Викентий, и куда же ты попал? – всё бормотал и не мог успокоиться Кеша, переступая с ноги на ногу. – Эх! Лучше бы до Шерстобитова пешком дошёл, невзирая на истёртость газеты…

Однако удалиться просто так он не мог.

– Ну, бабьё! – выкрикнул он решительно. – Нет, вот вы, молодые, ответьте хотя бы: кто у нас руководит жизнью страны? По ходу жизни? Это вы знаете?!. Ну, одну фамилию хотя бы назовите: кто нами руководит?

Только тут все, остолбенев, уставились на него. И одна из закутанных женщин сказала, выходя из оторопи:

– Как – кто?.. Заграница.

А потом, отвернувшись от Кеши, спросила остальных в недоумении:

– Это ещё чей? Городской, что ль, тот самый?

– Да, Бронькин, вроде, – раздумчиво ответила другая. – Неужель не городской? Вон, буром, гляди-ка, прёт… Город! На боку дыру вертит.

Все разглядывали теперь Кешу неторопливо и обстоятельно.

– Ну, темнота, – поражался Кеша. – Послушал бы вас Хрумкин… Читать вам больше надо! Образовываться! А не пресловутых каких-то стариков у прилавка слушать. Работать надо! Над собой!

– Во-о-он чей. Бронькин… – скучно протянула продавщица, снова засверкав спицами. – Кешка-город, значит. Он!.. Восемь. Девять. Десять.

А третья женщина, самая румяная и самая молодая, рассмеялась лёгким добродушным смехом:

– Вот, грозный ё…рь!

Кеша шагнул за порог, прокричал было женщинам через плечо: «Ну что вы материтесь? Как маленькие дети!» – однако, тугая дверная пружина уже сработала. И Кешу не услышал никто, кроме него самого.

Улица по-прежнему казалась безлюдной и задремавшей средь белого дня. Только стая снегирей поднялась с высокой ольхи, осыпав снег с ветвей, и унеслась в сторону дальнего бора.

– В самом деле – немые… – изумился Кеша, проводив стаю подозрительным взглядом. – Они, пр-р-роклятье. Птицы без голоса…

Похаживая вдоль магазина то влево, то вправо, он долго чесал шрам под шапкой. Однако вскоре оживился: поодаль, в закутке около магазинного склада, одиноко стоял мужик в тяжёлом драповом пальто, уцепившись за дощатый забор. Кеша присвистнул и направился к нему.

– Слава сельской интеллигенции! – хлопнул он мужика по плечу.

Тот обернулся всем туловищем, выпустил забор из рук – и рухнул в рост, на спину, крепко ударившись головой о перекладину; дерево задумчиво загудело.

– Эй! Ты! Сельский интеллигент… Дышишь ещё? Нет? – нагнулся над ним Кеша.

Мужик открыл глаза. Он смотрел на Кешу отсутствующим мутным взором, но видел не его, а что-то совсем иное, вызывающее у него тоску и застарелое, сильнейшее отвращение.

–…П-п-подавись! – с ненавистью выговорил мужик. И успокоено сомкнул веки.

Уже через минуту, понурившись, Кеша слушал мирный его храп и видел вдоль забора только жёлтые брызги на снегу да небольшие дырчатые углубления.

– М-да… – с чувством подытожил он. – Окончен бал. Погасли свечи, гадство. И, если мне не изменяет память, цветы роняют лепестки на песок.

[[[* * *]]]

Он брёл без дум, без цели и уже без желаний – по длинным улицам, вдоль тесовых серых ворот и высоких дощатых завалинок, и сворачивал потом в какие-то переулки, засыпанные золой тут и там. И снова двигался, как в затяжном бреду. Мимо серых добротных заборов, мимо низких, насыпных и тёплых, коровников и курятников, мимо срубленных на огородах низких бань.

Серое небо казалось ему неприветливым, дальнее заснеженное поле – тоже. И чёрные деревянные солнца срубов, выстроившись друг над другом в цепь, смотрели ему прямо в затылок с углов изб. И эти же чёрные древние солнца возникали перед глазами, куда бы он ни направлялся.

Вдруг неожиданно одна из улиц перешла в кладбище. Кеша озирался теперь, стоя на прочищенной широкой дороге и не понимая, когда он успел шагнуть за кладбищенские ворота. Ровные ряды крепких тёмных крестов кинулись ему в глаза. Шорох венков на ветру то усиливался, то стихал. Широкий верховой ветер летал над могучими старыми дубами. И детский голос, переживая за кого-то, всё повторял и повторял невдалеке покорно, светло и настойчиво, и горевал, и молил:

– …Прости его. Прости за всё, Господи, миленький мой.

Кеша свернул с дороги на боковую тропу. Там русая девочка лет пяти, в широком зелёном пальто, в клетчатом взрослом платке, затянутом на спине большим узлом, деловито переходила от могилы к могиле. Она останавливалась перед каждой, и сначала поправляла сползавший с макушки клетчатый платок, а потом старательно крестилась красной от мороза рукой, двоеперстно, и кланялась быстрым земным поклоном.

– Прости её, – просила девочка, задирая голову к белёсому, безучастному небу. – Пожалей её. А то она померла давно. Тётенька эта… Она давно не молилася за себя. Мёртвая она теперь, Господи.

Девочка доверчиво показывала варежкой на заснеженную могилу за проржавевшей и покосившейся оградой и как будто ждала ещё ответа оттуда, сверху.

Кеша покашлял. Но девочка не услышала его. Она снова поклонилась истово, прежде чем прошагать к соседней ограде. Слабо проскрипел снег на тропе под её крошечными скорыми валенками.

– …И его – прости. Прости тоже! – говорила теперь девочка в беспечальной печали, указывая небу на три широких креста с расплывчатыми фотографиями. – И – её!.. И дяденьку этого. Всё, всё им прости. А то они ждут на небушке, чтоб за них тут молилися. Ждут все… Пожалей их, миленький Господи, не наказывай. Помилуй их! Всех… Всех!

– Эй. Как тебя зовут? – негромко окликнул её Кеша издали. – Ты почему здесь ходишь? Одна? Без взрослых?

Девочка, вскинувшая лицо и глядящая ввысь, сквозь сплошные сонные облака, смолкла на полуслове, замерла с разведёнными руками и стала похожа на слепую.

– Зачем ты это делаешь? – спросил её Кеша. – Кто тебя заставил?

Теперь девочка пришла в себя и угрюмо уставилась на него исподлобья. Она заправляла выбившиеся русые пряди под платок – той рукой, которая была без варежки, и молчала, тихо потягивая носом.

– Кстати, почему у тебя такой тяжёлый взгляд? И лоб – тяжёлый. Хм, девочка, разговаривающая с Богом. Странная девочка.

– Никто не заставил! – ответила она невпопад.

– Такой тяжёлый взгляд, девочка, бывает только у убийц, между прочим. У бандиток!… А ты должна расти привлекательной! Не угрюмой. Ласковой, понимаешь? Для того, чтобы нравиться мальчикам. Твоё природное назначение – нравиться мальчикам. Изо всех сил, между прочим. Ты должна из кожи лезть, чтобы… Погоди, ты когда-нибудь изучала себя в зеркале? Нет, ну разве дети так смотрят?

– Какие? Дети? – насторожилась девочка, мрачнея ещё больше и отодвигаясь.

Он шагнул было к ней. Она отскочила в тот миг – без страха, а только с проворством, и помчалась в глубину кладбища. Но тропа, расчищенная от снега, внезапно кончилась перед нею. Девочка растерялась, попробовала ступить в сугроб раз и другой, однако не осмелилась. И прижалась к ближайшей ограде. Опустив голову, она уцепилась за металлические прутья, пережидая.

Кеша понаблюдал за нею в недоумении, бормоча: «Дикость нравов, на уровне всех поколений». И не спеша направился к выходу.

– Они не могут больше молиться за себя! – беспокойно прокричала девочка ему вслед. – Потому что – мёртвые все! …Они сами – не могут уже!

– Это – родные твои? – вежливо спросил Кеша, оборачиваясь.

Под порывом ветра сильнее и тревожнее зашуршали бумажные венки. Тёмные кресты словно качнулись разом. И осыпался снег с высоких ветвей.

– …Всякие! – откликнулась девочка из-за ограды.

– Ну, вот ты за этого человека, допустим, молилась. А что с ним случилось – ты знаешь или нет?

Девочка задумалась, очертила ногой вокруг себя небольшой полукруг на снегу. Потом догадалась:

–…Умер, наверно! – и скрылась за оградой.

– А между тем, ему двадцать один год. Видишь звёзды на погонах? Младший лейтенант, – с удовольствием показывал Кеша на застеклённую фотографию, глядящую с креста. – А год смерти? Это – Чечня. Скорее всего.

– Не Чечня… – высунувшись из-за ограды, угрюмо сказала девочка. – Это Егорушка наш.

– Всё равно. Не вернулся оттуда живым.

– Вернулся, – тихо упрямилась девочка. – На небо. К себе. Он за меня там молится, Егорушка. А за себя не может больше.

Кеша мог бы поговорить с нею ещё. От скуки и безделья. Но девочка уже уловила его намеренье, прыгнула в сторону и провалилась в снег по пояс. Пока Кеша решал, помочь ей или нет, девочка выбралась на тропу сама, отряхнулась и рассердилась.

– Уходите! – крикнула она. – Нечего!.. Нечего тут.

Подождав немного, девочка топнула:

– Нельзя вам сюда!.. Они – не ваши.

– Но я же тоже умру когда-нибудь! – надменно заметил Кеша. – Ты и за меня бы тогда молилась. Не правда ли?

Девочка смотрела на него снизу, широко раскрытыми пасмурно-серыми глазами, которые видели, но не вбирали в себя образ чужого человека, а упрямо оставляли его стоять там, где он стоял. Потом девочка застенчиво пожала плечами и засмеялась.

– А где твоё кладбище? – живо спросила она, вытаскивая из кармана вторую варежку.

– Ну, конечно же, не тут! – обиделся Кеша. – За кого ты меня принимаешь? Или я похож на плебея?

– Тогда уходи. На своё! – велела она, насупившись снова и глядя ему под ноги из-под тяжёлых, недетских век.

– К сожалению, туда далеко ехать.

Однако девочка решительно натянула варежку на красную руку и замахала, будто старуха:

– На своё ступай. Щас же!.. У-у, пустоброд непутный. Ходит!.. Иди, у себя ходи, пустоброд.

Она перестала ворчать, нагнулась, быстро слепила снежок и замахнулась им на Кешу. Но задумалась вдруг о чём-то. Снежок, выпавший из опущенной детской руки, шлёпнулся к её ногам. И крошечная девочка не заметила этого в своём глубоком и сосредоточенном размышлении.

Сильно обидевшись, Кеша приготовился поругаться с ней самым суровым образом. Но тут же спохватился:

– А не подскажешь ли ты… – искал он её глазами. – Девочка! Не подскажешь ли ты случайно, как мне добраться… до грейдера?

Её уже нигде не было. Стоявшая только что в зелёном пальто на тропе, она исчезла меж тёмных вековых стволов мгновенно, будто растворилась в белом сумрачном дне – в шуме ветвей, в шелесте венков, в страшноватом шорохе кладбищенской позёмки. И только отзвук её голоса – «Уходи!.. На своё!..» – ещё витал в пасмурном воздухе, меж заснеженных белых могил, и не рассеивался в пространстве. Кеша напрягся было, сопротивляясь ему, – и попятился, и подчинился этому минувшему детскому повелению, как настоящему.

За спиной его часто и дробно зазвонил церковный колокол. И стая тёмных безмолвных птиц поднялась над куполом в белое, облачное небо.

[[[* * *]]]

Впрочем, уже через несколько шагов Кеша забыл про девочку, с живостью представив, как где-то здесь, под землёй, рядом с корнями дубов, лежит сейчас в своём гробу, хитро скосив глаза в сторону, румяный и рыжий амбал с закрученными усами.

– Велика честь – лежать бок о бок с колхозником, – ворчал Кеша, боязливо прочитывая надгробные надписи. – Вот так состаришься в глуши, безвестно. И отбросишь коньки в полном бесславии, как пресловутый какой-нибудь…

Фамилии «Кочкин» на ближайших крестах не было.

Потом девочкин клетчатый платок возник у него перед глазами снова, сам собою, – клетки были коричневые и белые, – и не пропадал долго, хотя Кеша смаргивал и даже тряс головой, выйдя с кладбища.

Вскоре он замешкался, напрочь потеряв дорогу к дому. И зашагал, в конце концов, наобум, по колее. И тут, глядя под ноги, он почувствовал приступ сильнейшего и горького восторга.

– Мне снился сон… – забормотал Кеша на ходу, хватаясь за голову. – Гениально!… Мне снился сон, что дядя Петя… Что за пресловутый дядя Петя? Впрочем, неважно, я его всё равно увековечу. И прославлю в веках, да… Мне снился сон… Нет, Хрумкин бы опять сказал, что я – абсолютный Такубоку! Мозаичность моего сознания, это вам не баран чихнул! Она достигается только с тяжелейшего похмелья, по ходу жизни…

И стихотворение завершилось. Оно получилось коротким, таинственным и таким проникновенным, что у Кеши защипало в носу от большого и высокого чувства.

<s>«Мне снился сон,

<s>Что дядя Петя

<s>Построил домик из воды!..»

Обрадовавшись, Кеша с удовольствием высморкался в чистый, поглаженный платок и быстро зашагал по мосту.

«Мне снился сон!..» – успел повторить он с сильным выражением. И услышал внезапно, как за спиной его взревела, отчаянно засигналила летящая на бешеной скорости машина. Кеша резко прыгнул в сторону…

Он летел на дно оврага, хватая руками воздух. Последнее, что видел Кеша, сорвавшись с моста, – это широкое, доброе лицо огромного мужика в фуфайке, который гудел, отчаянно сигналил и усердно крутил на бегу воображаемый руль… «Я же искал! Что-то главное! Что-то я искал на этом свете, давно… Но что? Что?.. Поздно…» – промелькнуло у него в голове.

[[[* * *]]]

Миня-дурачок, сбегающий с моста, рулил и вилял из стороны в сторону, там, в радужном сиянии, высоко-высоко. Сияние это быстро становилось всё более оранжевым, потом – красным, потом – багровым.

В багрово-чёрном пятне бежал, виляя, круто рулил и стремительно уменьшался маленький глупый человек, счастливый от отсутствия цели. Дурачок уменьшался, пятно сгущалось – до тех пор, пока не погасло всё.

Вдруг, в последней запоздалой надежде, душа Кеши резко рванулась из темноты. «Брошу! Всю дурь! Честно, брошу! Я всё устрою, только пусть я останусь жить! Жить буду – чисто! Чисто! Чисто!!! Я стану другим человеком, совсем другим!» – взмолился он уже из вязкого беспамятства, не произнося этих слов. Он успел выбросить их, не звучащие, как выбрасывают белый флаг, в одном сильном, отчаянном стремлении – уцелеть: «Теперь – клянусь: по-другому!.. Только – жить!»

Кажется, в каком-то тёмном коридоре он судорожно нашаривал вслепую, искал за бесконечными поворотами, в кромешной тьме, дверь, обитую дерматином, за которой, он знал, был свет, и огромный куст «Ваньки мокрого», буйно цветущий среди зимы сплошным алым цветом. Кеша тянул, тянул руки к недосягаемой уже двери, за которой был когда-то запах тёплых духов, женский говор, негромкий смех… И нашарил. И открыл глаза.

Высоко над оврагом завывал сухой, холодный ветер, срывая со склонов и сбрасывая вниз мелкий снег. Снежная пыль долго вилась на лету и редела. Потом, почти уже незримая, она попадала в глаза, таяла на лице. Влага тихо стекала к ушам. И Кеше было покойно лежать в снегу, будто в глубокой колыбели – или в холодной перине, послушно принявшей точные очертания его тела.

«Всё будет по-другому… Совсем по-другому…» – беззвучно плакал Кеша на дне оврага, понимая, что жив, и был счастлив спокойным и кротким счастьем, пока не почувствовал, как зябнет затылок.

«Пр-р-роклятье. А шапка где?.. – внезапно обеспокоился он. – Она же совсем как новая была! Псих её в своей больнице почти не износил… Да, судя по шапке, прогулки там случались весьма редко…»

Кеша сел, ощупал себя. И удивился оттого, что нигде ничего не болело. Вязаная шапка его отлетела недалеко – она валялась на расстоянии вытянутой руки жалким комом, похожая на подбитую ворону. Чёрная, с бурой полоской. Он долго вытряхивал из неё снег, прежде чем натянуть по самые брови.

Потом Кеша опять посмотрел вверх – и понял с тоской, что выбраться из оврага невозможно.

[[[* * *]]]

Синие отвесные тени спускались ко дну, где сидел он в глубоком снегу. Зловещие сумерки сгущались вверху, над землёй. Тут, в безлюдьи, кричи, не кричи… От явной безысходности ему захотелось забыться: зарыться в снег поглубже, где теплее, и отдохнуть, не думая ни о чём.

Утомлённый переживаниями, Кеша нервно зевнул. И почувствовал на себе остановившийся дикий, звериный взгляд. Он быстро оглянулся в страхе и смятении. Рыжий кот, замерший, взъерошенный, сидел в заснеженном бурьяне и смотрел сквозь Кешу дремучим прозрачным взглядом.

– Кис, кис, кис… – зачем-то позвал его Кеша.

Кот не шелохнулся.

–…Кис! Кис, кис! – звал Кеша вкрадчиво и осторожно.

Но вот зверь дёрнул ухом раз, другой. Потом встряхнулся – и пошёл прочь, со дна оврага. Наверх. Кеша напряжённо следил за ним. Выбирая путь, кот неторопливо двигался по отлогим мелким проплешинам. Он огибал отвесные обрывы и занесённые снегом глубокие, провальные впадины.

Вдруг Кеша испугался, что кот исчезнет из виду. Торопливо поднявшись, Кеша двинулся за ним следом, но тут же увяз в снегу по пояс. Он выбирался, в спешке помогая себе руками, барахтался и почти полз. Зверь остановился на узком возвышении, с которого ветром смело почти весь снежный покров, и будто ждал теперь человека под отвесной глинистой стеной.

Наконец Кеша выбрался на кошачий путь. Теперь ноги чувствовали опору. А бурьян по склонам крепко держал его, цепляющегося за высохшие, заиндевевшие вершины. Впрочем, они до странности были похожи на вздыбленные корни – будто растения росли вверх ногами и, может быть, цвели там, под землёй, тайно, долгими зимами, вбирая с поверхности своими корнями хмурый свет холодных небес, будто пасмурную воду.

«Парадокс в голову влез!» – Кеша быстро сморгнул с ресниц странное мысленное видение. И понял: это – от психовой шапки. Сдерживая дыхание, он лез за зверем…

Больше всего на свете он опасался теперь спугнуть кота и часто поднимал голову вверх, торопливо запоминая все извивы его замысловатого продвижения. Но рыжий кот останавливался. Зверь отрешённо смотрел на выбирающегося человека некоторое время, не давая, однако, ему возможности приблизиться слишком. Глаза кота вспыхивали в тени обрыва жёлто и неприязненно, и тут же гасли – кот шёл наверх.

Когда голова Кеши показалась из оврага, кот уже стоял понуро на огромном пустыре, поодаль, полуобернувшись. Зверь, неопрятно взъерошенный, будто отощал теперь на ветру и обессилел враз. И в том, как он наблюдал за человеком, Кеше почудилась тоскливая и презрительная отчуждённость.

– Вывел… – не веря себе, восторженно бормотал Кеша, выбираясь из оврага окончательно, ноги его дрожали.

Однако прокашлялся он вполне солидно:

– Хм. Конечно, зверь чует, кого выводить, а кого – не обязательно.

Мгновенный закатный луч выбился из облаков у самого края небес. Рыжая шерсть ярко вспыхнула вдруг в снежной синеве – и померкла. Кот исчез бесследно.

[[[* * *]]]

Потом Кеша отряхивался на ветру, приходя в себя. Он решительно не понимал, куда мог подеваться этот огненно-рыжий кот среди огромного и открытого заснеженного пространства, быстро темнеющего перед ночью.

Но уже включался свет в окнах домов. Они казались совсем близкими. И Кеше было, было, куда идти – к теплу, к заботе, положенной ему по праву.

И, наконец, всё происшедшее стало казаться ему только глупым недоразумением – не больше.

– Ну, дер-р-ревня… – бодро вышагивая, поражался он недавним своим переживаниям. – Чокнешься – запросто, доходишься тут в чужой шапке… А что? Начнёшь ещё сам наказывать себя. Как псих пресловутый. За неправильный ход мыслей!.. Ну, не-е-ет. Я же всё-таки не кретин какой-нибудь, правильно? Это же за версту видно!..

Однако на душе у него было неспокойно. Звериный дремучий взгляд чудился ему за спиной. Кеша оборачивался, смотрел на замершее пустынное поле, на поднимающуюся над тёмным бором бледную луну – и не обнаруживал никого.

– Всходит, как будто ничего не случилось… Светит… – неприятно поражало его бесстрастное ночное светило, следующее над снежной равниной своим извечным путём. – А если б я погиб?!. Безобразие. Посильнее бы долбанулся – и к утру был бы не живее памятника самому себе… Нет, я же вполне мог окоченеть!!! Как пресловутый Кочкин какой-нибудь. Или… Или…

Ему тут же вспомнилась замёрзшая курица с выклеванными глазами, неподвижно стоявшая возле навозной кучи на одной ноге. И холодок пробежал по его позвоночнику, а голова неприятно втянулась в плечи. Вдруг взвыла в бурьяне, заводясь, машина – без мотора, без кузова, без колёс. Слабый её, тёмный силуэт был едва различим на косогоре. Переключились скорости. И она понеслась, недвижная, под луною, по несуществующим буеракам, и задребезжала, загрохотала на неведомых колдобинах, будто везла кровельное железо. Остановившийся было, Кеша долго матерился на краю поля.

Но, шагая уже вдоль улицы, он осмелел снова.

– Подумаешь – с моста навернулся! По ходу жизни, – заносчиво повторял он одно и то же под скрип шагов, пытаясь переспорить то ли самого себя, то ли кого-то ещё. – Делов-то.

– Обычный парадокс! Без единой царапины, между прочим, выполз… Нет: вознёсся! Из глубин падения. И… если я тут нарисовался, – презрительно сплёвывал он, – меня хрен сотрёшь!..

[[[* * *]]]

На вечерней улице не было ни души. Только впереди, по узкой тропе, протоптанной в снегу, медленно плелась сгорбленная старуха в длинном чёрном пальто, с клюкой, и держалась за поясницу. Он нагонял её довольно быстро. Однако чёрная старуха вдруг суетливо качнулась прямо перед ним, словно собираясь завалиться на бок, но сделала неожиданно широкий шаг в сторону, к низкому освещённому окну совсем небольшой избёнки. И Кеша уставился на комнатный свет во все глаза, поверх замершей у стены старухи – окно было приотворено на улицу, словно летом.

–…Что высишися, о убогий человече? – доносилось оттуда чьё-то заунывное, распевное чтение. – Кал сый, и гной. Что дмешися и выше облак высишися? Помысли состав свой. Яко земля еси, и паки в землю пойдеши…

Вдоль окна, то ли на лавке, то ли на стульях, лежал прямо перед ними старый, сосредоточенный покойник в гробу. Мучнистое лицо его в чёрном бумажном венце, испещрённом белыми буквами, было совсем рядом. Вокруг гроба сидели, должно быть – не первый день, усталые дремлющие старушонки, в пуховых шалях и в фуфайках. И какая-то одна, невидимая, читала монотонные, усыпляющие слова писания, борясь с зевотой:

–…Богатый, благородный, сильный, гордый, напрасный, во един час овцы кротче ляжешь, и отыдешь как не являвшийся. И держащий – держим будешь, и рождённый аки не родився, и ведущий – ведом аки осуженник…

Между тем чёрная старуха, приникшая к завалинке, уже тихонько продвигала по подоконнику свою клюку, щурясь подслеповато, но прицельно. И вдруг ткнула ею гроб точно и коротко, будто бильярдным кием. Гроб дрогнул на мгновенье.

– Как вы… посмели?!! – выдохнул с улицы потрясённый Кеша прямо в окно.

Чёрная старуха, обернувшись, широко улыбалась в тёмное пространство беззубым ртом и не видела чужого человека вовсе. Она поплелась дальше со своей клюкой, держась за поясницу и бормоча что-то себе под нос. И Кеша увидел в тесной раме яркого окна вскочивших разом людей. Потом услышал чей-то страшный, бессмысленный вой. Затем хлынули из избы крики и торопливые причитания. Захлопали где-то двери.

На улицу, одна за другой, выбегали из калитки старушки в фуфайках и суетливый домашний люд.

– Чегой-то было? – тревожно кричали все одновременно. – Чегой-то было? А?

– Да чуть из гроба не выпрыгнул, Данила-то!.. Как ворохнулся!..

– А сказал что ль чего? Иль молчком ожил?

– Да я и не расслыхала.

– Спросил он! – зазвенел в темноте тревожный и уверенный девичий голос. – «Как вы… поели?!!» спросил!

Остолбеневший было, Кеша понял, что лучше убраться отсюда подобру-поздорову. Встревоженный люд в ту минуту притих у калитки. И кто-то произнёс в ночи с пониманием:

– …Беспокоится, значит, Данила. Как бы людей плохо не накормили.

– Во-о-он оно что… Отец! Придётся, наверно, хорошую рыбу-то из погреба всю доставать.

– Чего же, достанем, – ответил озадаченный мужской голос.

– Ты погляди! Данила-то – умер-умер, а сам про рыбу, которая в погребе, не забыл. Из гроба инда дочери-то напомнил, с того света… Вскочил, не поленился… – переговаривались у калитки.

– Да. Уж как привык при жизни за всех радеть, обо всех печалиться, так после смерти и не остановится никак.

– Радетель!

…Неторопливо бредущую чёрную старуху Кеша обогнал, поравнявшись с колонкой.

– Бабушка! Старая, а озоруете, – поругал он её на ходу, ещё не успев толком придти в себя.

Она не обратила на него никакого внимания. Только ворчала за его спиной, двигаясь с горы потихоньку и мирно поскрипывая по снегу тяжёлыми валенками и клюкой:

– По полотенчику-то, небось, все возьмут, не откажутся… Дремлют, курицы… Их молиться позвали: спят, как на насесте… Вот, пускай, встрепенутся маленько, проветрятся! Курицы сонные. Наладились возле покойников дремать… Побойчей теперь молиться-то будут с перепугу! За Данилу-то за Михеича за нашего… А то разоспалися на стульях, как барыни!.. Какие это молельщицы? Пришли к покойнику носами клевать… А по полотенчику – возьмут!..

– Жуть во мраке, – оглядывался Кеша на неё, бредущую с горы в морозном, лунном свете. – Жуть! Жуть!

Старуха в чёрном плюшевом пальто услышала его. И ответила из-под звёзд внятно и отрешённо, опершись на клюку подбородком:

– Ты. Мало. Хоронил. Лебедик.

[[[* * *]]]

Бронислава была ещё на работе. В доме стояла гулкая неуютная тишина. Кеша, не раздеваясь, взял ковш, зачерпнул из фляги, со дна, жидкое месиво, пахнущее перекисшим тестом. Выпил с отвращением, редкими глотками – и зачерпнул ещё.

Жизнь стала медленно налаживаться в её прежнем виде. Он нашёл на плите тёплую тушёную говядину с картошкой, поел из кастрюли, стоя.

– Преследование судьбы! – заключил Кеша, разглядывая пустую ложку. – Нет ходу настоящему таланту. Давит бездар-р-рность! Давит.

Он кинул ложку в кастрюлю, сел за стол и попытался заплакать – легко и чисто, как плакалось в овраге. Однако у него ничего не получилось. И тогда он, проглотив жижи ещё с полковша, начал жалеть себя.

– Собачья жизнь! – с тоскою выкрикнул он, сжимая виски. – Рыжие путеводные коты… Девчонки хуже старух, старухи хуже девчонок. Эх, Викентий! И куда же ты попал!.. А молодухи?! Все – без признаков половой активности… Только та, что в синих гамашах, была ничего. И плотная, и гуманная. Весьма гуманная по женской части, наверно… А так!.. Дикая дрёма, бесконечная, везде, до скончанья веков, одна и та же монотонность существованья… Кругом – невежество. Туалет – и тот на улице!

Но сердцу не хватало ещё какой-то горькой обиды, и тогда он встал посредине избы, перед старинным настенным зеркалом с пожелтевшим стеклом, и зарычал с угрозой и презреньем:

– Ты что же думаешь? Захоботала интеллигента? Купила?! Вам всем нужно одно: денег мне дать как можно меньше – чтобы как можно дешевле меня купить… Как же, меня легко купить! У меня нет ни-че-го. Если мне не изменяет память, у меня нет даже коровы. Нет сарая и дома. А потому меня может купить всякая… Но не-е-ет! Врёте! Не захоботала! Вам всем только кажется, что вы меня покупаете! Ха-ха-ха! … Ха!!. Вам всем только так кажется!..

Он похохотал ещё – зловещим, раскатистым, торжествующим смехом, слушая себя. И резко воздел руки к потолку:

– А я – свободнее вас всех. Да!.. Если человек продал себя кому-то одному… чему-то одному, он – …раб. Презренный, жалкий раб!.. Но если он продаёт себя всем и каждому, то не принадлежит уже никому в отдельности! Он – свободен!.. На самом деле это я, я каждый раз заставляю вас служить моей свободе! – колотил он себя в грудь. – И, может, самая высокая цель ваших бесцветных, бессмысленных, бытовых судеб – это кратковременное служение мне!.. Иначе бы вы всю жизнь служили только своим пресловутым домам, сараям и коровам… Да, вы все – послужили мне! По ходу жизни. И в этом было ваше короткое счастье. И высший смысл ваших бездар-р-рных судеб!

Он замолчал, необычайно довольный собою и взволнованный, подумал ещё немного – и закричал вновь, вглядываясь в себя, туманно-желтоватого, потрескавшегося, будто сухая глянцевая глина:

– Захоботала?! Хха-хха-хха! Сколько вас, таких, думало подобным образом!.. И – если бы вы служили мне бескорыстно? Это бы вас как-то извиняло… Но нет! Вы служили в расчёте на то, что я впрягусь, и начну батрачить на вас, жалких тыквозадых особей! Что – отработаю: вот в чём парадокс!.. Ах, как мне вас жаль: вы просчитались, все до единой! Ведь вам-то у меня взять было – нечего! Вам нечего было у меня отобрать – ни-ког-да! Вы рассчитывали на отдачу, а я… Я же – парил, как орёл, не отягощённый деньгами и обязательствами! И всегда презирал и без того презренный металл! Да, вы были не властны надо мной… Гадство, жалко, Хрумкин меня не слышит. Он бы оценил. По достоинству. У него даже прадед был – оценщик-ювелир. Не то, что у некоторых…

Подбоченясь, Кеша гордо поворачивал вскинутую голову влево, вправо. Затем в деревянной оправе зеркала он принял вид грозный и беспощадный:

– Хотела, чтобы я снизил свой полёт? Вот – твоя низкая цель… – рокотал он и щурился разоблачительно. – На работу гнала – зачем? В первый же день совместной жизни – в свадебный день?!. Чтобы мужик на тебя пахал? Ха-ха-ха! Привыкла выворачивать мужнины карманы?! Выгребать всё до копейки?! Сделала моё положение безвыходным? Загнала в угол? Прикормила?!. Да, жалок мой сегодняшний удел. Я бьюсь в четырёх стенах, ур-р-родуя кр-р-рылья. Но я вырвусь из твоей колхозной западни! Пусть – голым, пусть – обобранным интеллектуально…

Потом он начал расхаживать по комнате, сбивая половики и пробуя зарыдать вслух в припадке бессилия и горького восторга, но кроме непродолжительного воя, которого он сам же и устыдился, у Кеши ничего не вышло.

– Ах ты, скотина… – услышал он вдруг. – Это когда и что я отбирала? И у кого? У тебя, что ли?

Он быстро взглянул на Брониславу – та стояла у порога. Губы её вздрагивали от обиды. Кеша сжался от непонятного страха.

– …У меня! У меня, может, заначка в носке была! – неожиданно для себя закуражился он. – Может, у меня сторублёвка в подкладке завалялась? Куда она пропала? Из куртки! А?.. Мои сто рублей – где?

Бронислава меж тем, деловито раздеваясь, тихонько бормотала:

– Ну, погоди. Я самого Кочкина два раза лупила, он пятьдесят шестой размер носил. А тебя-то… брюхо да ручки. Пингвин.

В руках у Брониславы мигом оказался круглый резиновый шланг от стиральной машины «Киргизия». Согнувшись, она дёрнула домотканый пупырчатый половик из-под Кешиных ног. Потолок и пол в его глазах неожиданно поменялись местами.

– Ты что-о-о?! – успел выкрикнуть он на лету. – Совсем уже того?

– А не что!!! – крикнула Бронислава гораздо громче Кеши, огрев его шлангом по спине. – А не того!!!

Потом Бронислава хлестала, не останавливаясь, с размаха, размеренно и больно. Его, так неожиданно рухнувшего – и барахтающегося. Прячущего лицо в половики и быстро отползающего.

Кеша пытался увернуться и что-то прокричать под ударами. Но не успевал.

– Моп-поп… моп-поп… – вырывалось только сквозь его стиснутые зубы. – Моп!!! Поп-поп…

Но удар следовал за ударом. И взмах следовал за взмахом.

Наконец, измучившись, она швырнула шланг в сторону, подхватила Кешу и с трудом водрузила на кровать, кинув поверх него его куртку.

– …Я же люблю тебя! – слабо возмущался, бился и плакал под «болонькой» Кеша. – …Козябра!

– Спи, алкаш, – почти ласково сказала Бронислава.

Она сидела у кухонного стола и успокоено смотрела перед собой, не поправляя выбившихся волос. Кеша затихал, постанывая всё глуше.

[[[* * *]]]

«Вот. Дожилася… – горевала Бронислава. – Связалася… Из-за него и в гости никто не приходит. Ни Колюня Струков, ни Мишаня Нечаев… Все дорожку сюда позабыли. Даже Гришенька Летунов с Варварой… И все-то меня позабросили теперь. Одна Зинка через забор подглядывает, растрюха, следит за мной всю жизнь незнай кого. Подозревает изо всех сил, не устаёт…».

Она вспоминала обстоятельных друзей покойного мужа. Мало и скучно разговаривали они теперь с нею при встречах. И не спрашивали ни о чём, и не звали в гости, а торопились, торопились по своим неотложным делам. Борова паяльной лампой палить. Утопленное ведро из колодца кошкой доставать. Или баню срочно топить… А она, подкрашенная, как для клуба, и даже напудренная в будни, всё стояла посреди разных буянных улиц, и там – и сям, и всё глядела им в спины, подолгу.

«Вы зачем такие то? – каждый раз хотелось ей прокричать вслед. – Ну – замуж за городского вышла! Что ж теперь? Раз городской, значит бросовый? И теперь я тоже в бросовые попала, да?.. Удавить, что ль, меня за это надо, как несознательную?.. Разве же можно плохому сразу верить, а не хорошему? Разве же можно – сразу душой на плохое-то поддаваться?! А?.. Да что же это шеи-то у вас теперь в мою сторону не ворочаются, как у волков? Не бирюки вы всё же, люди!.. Ведь вон, Лида Погода с фронта какого себе привезла – чужого-расчужого, аж псковского, да на деревянной ноге, изувеченного, и что? Её вы капли не корили. А он тоже рюмку мимо рта не проносил, между прочим! Не за ворот лил, псковский-то…»

И перед Брониславой снова появились, как живые, они, бредущие внаклон, на почту, против жаркого пыльного ветра, уцепившиеся друг за дружку. Красивая, но темнолицая Лида Погода – и страшный Семён Война. Такой страшный, что от него шарахались собаки…

Лида отвоевала связисткой, а потом заведовала метеостанцией – передавала из конторы по чёрному большому стенному телефону различные цифры, соответственные замерам. А Семён Война справлялся на почте, пришли или нет сообщения по розыску его псковских родных.

– Не было! Завтра, Семён, приходи – завтра день тоже почтовый! Не пустой! – кричали ему заранее.

Он вытирал уцелевшей рукой рваные, всегда влажные, веки и отходил к жене, говорящей в трубку. Конторские переставали щёлкать счётами, смотрели на её военную выгоревшую юбку, потом на неё саму, разминающую у аппарата папиросу «Беломор», и почтительно шептали:

– На фронте головой повредилася. От позвоночного ранения.

– А ведь на учительницу совсем было выучилася. На литературную. Ученье-то всё зазря пропало.

И снова все мелко посматривали на Семёна – не прямо, а урывками: из вежливости. Потому что неловко было каждому здоровому человеку открыто видеть синие страшные оспины по всему лицу – от порохового ожога, и пустой правый рукав его, заправленный в карман пыльного кителя.

– Война… – вздыхали конторские над бумагами.

Все цифры с листа Погода прочитывала отрывисто и хрипло. Она говорила потом:

– Конец связи!

С клацаньем повесив трубку, Погода подхватывала своего Войну под уцелевшую руку, и они уходили, широко раскачиваясь.

«Курлы, курлы», – скрипела Семёнова деревянная нога и стучала по конторским половицам, как колотушка.

Они отправлялись к себе – то под пыльным вихрем, то под вьюгой, то под секущими дождями. И ветер всегда дул им в лицо. А маленькая Бронислава нагоняла их с толпой ребят, чтобы обязательно избить того, кто примется передразнивать Семёна за его спиной – ковылять, припадая на одну ногу, будто стала она тоже деревянная, как у Войны, и скрипуче приговаривать:

– Курлы, курлы. Курлы, курлы.

И если Брониславе удавалось избить насмешника сильно, она бывала довольна собой и горда. А если не очень, то печалилась – будто кто-то там, наверху, видел её слабую, никудышную драку и мог поставить ей за это двойку…

Иногда мальчики не отставали от фронтовиков до самого казённого дома при метеостанции, в котором жили нелюдимо Погода и Война. Он и она сидели там за столом, у окошка, и напряжённо молчали друг перед другом. Между ними зеленела бутылка водки, всегда – полная, будто одна и та же. И летом, при открытом окне, можно было услышать с улицы только один разговор, суровый и короткий.

– Нет Бога! – говорил неподвижный Война.

– Есть Бог! – отвечала Погода хрипло, через время. – Найдутся.

Рядом, на огромном огороженном поле, возносились к небу на столбах две дощатые сквозные будки, похожие на скворечницы, и одно алюминиевое ведро. Погода взбиралась на лесенки по утрам. Она сидела на верхних ступенях и курила, глядя в небо. И определяла состояние послевоенных облаков прищуренным взглядом. А движение мирного воздуха перепроверяла по направлению папиросного дыма. Туманные пряди расходились от неё на четыре стороны света, поочерёдно, покачиваясь и истаивая. Погода понимающе качала повреждённой головой, следя за ними пристально и напряжённо.

Потом в её работе получился сбой. Она не пришла в контору со своим Войной день, и другой. На третий же повезла, простоволосая, на больших санках для дров, по рыхлому и тёмному весеннему снегу, дощатый ящик из-под приборов. В нём лежал в сером всегдашнем кителе Семён Война, положив тоскующую руку на грудь. Левая, никак не встречающая другой, дотягивалась зато до ордена, совсем нового, будто не надёванного ни разу.

И медали фронтовика позвякивали недоумённо, когда Погода, одетая в пальто из шинельного сукна, рывком дёргала санки. Деревянные полозья присасывала снежная, чавкающая кашица, не отпуская их. А влажный ветер играл концом шали, которой Погода закутала ноги Войны, деревянную и обыкновенную, и трепал прядь её непокрытых волос, выбившуюся из-под гребёнки.

Буянские сами выбегали из домов и тревожно кричали друг другу на широком, сквозном ветру, по всем улицам:

– Айдате бегом! Там Погода Войну в одиночку хоронит!

– Ой, повредилася. Зовите старушонок скорей. А в Пскове-то – не знают, поди, про сердешного-то нашего?

– Некому-у-у! Знать!..

И много, много народа сбежалось тогда проводить его. И жарко пылали в дневном сумраке, над Семеновой свежей могилой, свитые высокие свечи в десятки фитилей – как ни над какой другой. Потому что старухи принесли второпях не правильные, а пасхальные – праздничные свечи. Но никто не понимал этой ошибки…

Только Погоды уже не было рядом, среди почтительно молчащих буянских, одетых в спешке кое-как и прикрывающих нестерпимо яркие свечи от промозглого ветра руками и плечами Она сразу отправилась курить «Беломор» – на высокую лестницу, под самое алюминиевое ведро, уставившись глазами в переменчивое небо, как в судьбу.

Малые ребята спорили, просидит простоволосая Погода на лестнице до утра или зазябнет без похороненного головного своего платка и уйдёт спать в тепло. Они остались в сырых кустах, возле метеостанции, чтобы узнать незаметно, кто оказался прав. А Бронислава вернулась домой. Весь тот вечер она писала на черновике левой рукой, не переставая, без ужина.

Утром её вызвали к доске и продиктовали предложение.

–…Броня! Разве ты левша? – спросила её озадаченная учительница.

– Я так выучилася, – хмуро ответила она от доски, не переставая стучать мелом.

– Зачем?!

– Чтобы я умела писать, если мне правую руку на войне оторвёт, – ответила Бронислава.

И велела учительнице:

– Диктуйте дальше.

[[[* * *]]]

От мороза, окрепшего к ночи, что-то треснуло в бревенчатой стене.

– Батюшки-светы! – вздрогнула Бронислава за кухонным столом.

Потом загудел с посвистом над крышей ночной ледяной ветер. И кто-то свой, древний, родной, но совсем, совсем незнакомый, начал твердить ей с высоты, как маленькой – из глубины насторожённых, прошлых времён, давно взлетевших в небо и уже не видимых с земли: «Думе на счастье – не поддавайся… Думе на счастье – не поддавайся».

Она быстро подняла взгляд на тёмную икону, стоящую высоко, на угольнике, и зашторенную теперь кружевной нарядной занавеской, белой словно иней. Суровый Бог Саваоф не видел её, потому что видел всех людей на земле сразу: бывших, настоящих, будущих и даже безвинно умерщвлённых матерями во чреве: не открывших глаза на свет и не окрещённых никем. А она не видела теперь Лика сквозь снежные кружева, потому что сама зашторила занавеску наглухо семь дней назад… Так, с занавеской, получалось скромнее – живёт она с Кешей, но не по-наглому всё же: не на глазах у иконы пока что живёт… А то ведь замуж за Кочкина этой иконой Брониславу благословляли. Не ещё за кого…

Не за городского! Ой, не за этого благословляли… И как ведь быстро он, образованный, к некультурной бражке-то привык! Быстрей, чем к Брониславе.

– Тьфу, перекисшим тестом весь пропах… – косилась она в сторону Кеши. – Разве от наших мужиков такой дух, нечистый, идёт? Нет, от наших – чистый. От Макарушки – особенно… Даже никакого сравнения… Наши – работой пахнут, баней, веником берёзовым. А у этого – организм застоялся давно уж. Заплесневел, что ли, изнутри?.. Ну, не с тем жила, не за того опять вышла. Что ж теперь?..

Бронислава совсем опечалилась, потому что вспомнила, как с ней, с шестиклассницей, пошёл однажды в церковь после уроков председатель пионерского отряда Макарушка Макаров, самый красивый из всех круглых отличников. Креститься председатель умел, молиться – тоже. Но в церкви он научился от Брониславы целовать иконы, хотя была она всего лишь троечница, а в красавицы не попадала никак – из-за широких плеч, слишком крепких ног и небольшого роста…

Это уже в доярках Брониславу погнало ввысь до головокружения и до чёрных мушек в глазах, так, что за зиму она вытянулась на двадцать три сантиметра и стала ходить на ферму в материнской одежде. Потом уж, когда заработала, оделась, как люди: в новую фуфайку, в полушалок магазинный, и в новые валенки с калошами обулась.

А нарядное ей справили попозже. Чтоб нарядное до свадьбы она вдрызг не износила бы. А то всё на ней горело! Истлевало мигом от телесного, здорового и чистого, жара. Никакого тут сатина не напасёшься. Не говоря про ситчик, конечно…

В церковном полумраке Макарушка целовал иконы ещё старательней, чем Бронислава. Он прикладывался к каждой, придерживая концы красного галстука на груди. И так переходил от одной к другой, пока не поцеловал доску плана пожарной эвакуации, висевшую у выхода.

Смеяться над Макарушкой в церкви Бронислава не стала. Только побежала скорей домой, через кладбище, напрямки, зажимая ладонью весёлый рот. И никому она не рассказала потом про план. Зато привыкла с тех пор думать о Макарушке в одиночку, дерзко и смешливо. Из-за этого она полюбила его нечаянно совсем уж чудной любовью – сквозной, отрешённой и не подходящей для жизни, но пригодной для тайной радости и тайной тоски.

Про такую свою любовь люди не рассказывают никому, потому что сказать о ней – нечего. Находится она гораздо выше судьбы, и летает там, и живёт сама по себе, на полной, вечной свободе; такая любовь не умеет опускаться из мечты вниз, для продолжения в действительности, на земле…

Но Макарушка тоже, один, не смеялся над ней в седьмом классе, когда она, от непомерности тайного чувства, вдруг выщипала брови по ранней весне – так старательно и усердно, что остались от них только две жалкие запятые, похожие на пиявки. Красная от смущения, Бронислава тайком оглядывалась на красивого, чубатого Макарушку, сидящего за партой неподалёку. И он тут же показывал пальцами на своих бровях два крошечных отрезка. И сильно таращил глаза, чтобы Бронислава немного развеселилась.

Так, весь месяц, спасал он её от печали, пока пробивались, щетинились и росли новые её брови! Хотя на него в это время глядела во все глаза дочка председателя сельпо, ещё не ставшая фельдшерицей. Со всяческим ревнивым прищуром глядела. И капроновые диковинные банты всеми пальцами надменно поправляла!.. А Бронислава только перекидывала свою тяжёлую косу на спину, да и всё. И отворачивалась сразу к раскрытому весеннему окну. В него влетал зелёный быстрый ветер-сквозняк, пахнущий первой травой, полой водой, мокрыми щепками, и уносился ветер в школьные коридоры, громко хлопая всеми дверьми поочерёдно…

Апрельский ветер хорошо студил безбровое лицо. Очень хорошо. Студил.

[[[* * *]]]

Перед своею свадьбой юная Бронислава нарядилась и поняла: любовь, которая пониже, проще и легче. При ней можно плясать, и ругаться, и на своём стоять – можно. И капризничать без меры, без опаски… Всё равно она остаётся надёжной, как январский толстый речной лёд под стопой. Пока не поскользнёшься, конечно, на ней, рано ли – поздно ль…

Оказалось, что и такая, холодная, основательная любовь не терпит чужого глаза и слуха, особенно – соседского: Зинкиного. Кочкин разлюбил Брониславу по её же вине. И замёрз нарочно, из принципа, – чтобы не жить с ней больше, с нелюбой…

– Вот, и баню достраивать ему поэтому расхотелося, и ружьё новое покупать, – качала головой Бронислава, разглаживая кухонную клеёнку на столе без всякой на то нужды. – А нечего мне было трещать без умолку перед Зинкой: «Он меня на руках носит! Пылинки с меня все кряду сдувает! И я ему во всём угождаю! Стараюся!»

Так она выставляла себя перед ней и перед всеми людьми. А сама, как лапшу наливать, так нарочно – шею куриную в тарелку ему клала, из глупого озорства… И он криком уже кричал, из себя выходил: «Я этих шей при тебе обглодал столько, что по длине они земной шар два раза обогнули! Ну – ещё раз положишь хоть одну, ты меня больше – не увидишь».

А она и не верила! А она и в другой раз – опять: бултых из половника! Не крыло, не ножку… Вот, от куриных шей он и сбежал на тот свет. Сживала она Кочкина, со света сживала, выходит. Да ещё твердила везде: «Я у него на первом месте! И он у меня!»

Как ведь останавливала Брониславу мать её, Парасковья Ивановна: «Таись, если ладно живётся! Гляди, развеешь счастье по ветру! Размелешь его языком, как балаболка! Останешься со словами вместо мужа!»

– Да, уж если приврал человек, приукрасился перед другими – всё: пиши, пропало! – суровым шёпотом рассуждала теперь Бронислава сама с собою. – Молчать надо было в тряпочку.

– …Нельзя бахвалиться! – сильно била она себя кулаком по колену – для науки и запоминания. – Нельзя!.. А у меня сроду язык вперёд головы работает: вот я какая – необыкновенная самая!..

Тут припомнила Бронислава, как Митряс-электрик Нюроньке Зайцевой молодой опротивел. Преследовал, как козёл душной. Да и пустил от отчаяния такой слух, что промеж них всё сладилось! И слова везде отпускал разные – со смыслом скользким, смачным. Мол, кто знает, тот поймёт. А сам – врал на ровном месте!..

И вот, хуже горькой редьки он ей стал, Митряс. Аж пиджаки мужские Нюронька видеть не могла. Как в магазине на тот отдел глянет, как обернётся на костюмы невзначай, так рвёт её посреди торгового зала! Такое отвращенье жестокое ко всему мужскому сословью у неё развилось… А что? Думе на счастье поддался Митряс. И в думу свою, как в правду, поверил раньше время! Вот и омерзел до тошноты…

И бедной Нюроньке – хоть из загса, с работы, увольняйся. Ну, на каждом свадебном марше её мутило, как в самолёте! И после каждого штампа экзема начиналась по всей руке, и на спину переходила до самой ягодицы. Вот какое отвратительное ей всё замужество сделалось. И если б не бабка Струкова!..

А она – что, бабка? Желтки крутые на вязальную спицу нанизывала и над свечой их топила с молитвой. Маслице желтковое по капле в банку собирала. Нюронька-то им экзему свою на ночь и мазала. Только это помогло! А то бы и за Зайцева она не вышла, без бабки-то Струковой.

– Вот и я. Приукрашивала много. И про Кешу… И про Кочкина, – корила Бронислава себя. – И сама в это верила. А что оно и не сходилося, мне ведь было – трын-трава!

Да, понимала теперь Бронислава: вымолвленная, любовь перетекает в слова, как в кадушку без дна. И человек тогда остаётся один на один с тем, что выговорил, потеряв того, кого он любит, навечно. Потом неосторожная душа долго остаётся растерянной, пока не сделается совсем пустой и незапертой для всякого пыльного, горячего, дурного вихря…

[[[* * *]]]

В стене, меж брёвнами, охнуло и треснуло ещё раз.

– Батюшки-светы!

И ночной ветер понёсся над крышей так, словно сорвало с места само ночное безбрежное небо. И снова предостерёг её из прошлых, напряжённых времён кто-то, переживающий за неё, свой и справедливый: «Думе на счастье – не поддавайся!.. В думе такой слабнет человек. Теряет себя, теряет других – всё тонет навечно в думе о счастье!.. Не поддавайся».

– Из-за этого я не нужная теперь никому, – поняла Бронислава и удручённо покивала себе. – Что поддаюся. Вот, до старости дожила, а всё не образумилась.

И как ведь обидно ей Кочкин перед смертью всю правду в лицо высказал! Говорит: «Никогда я тебя не любил! Никогда!.. А хотел только я, чтоб родила ты девочку, в точность на тебя похожую. И чтоб видал я каждый день, как она сызмала растёт! И каждый вечер, и каждое утро чтоб смотрел бы на неё. Потому что не в одной избе мы с тобой с рожденья жили, и много чего из твоей жизни, Бронь, я пропустил, не понял в тебе из-за этого… Вот чего мне в жизни жалко!.. А любить – не любил. Врал нарочно! Не любил и не люблю… И Нину ты родила – нарочно вылитую Парасковью Ивановну вторую: тёщу! Мне назло! А не себя, маленькую, ты мне родила!»

Да с этими словами кинул шею недоглоданную в тарелку – и уехал. И не вернулся уж домой после этого. А внесли его озёркинские незнакомые люди.

И лежал он потом в дому, как живой. Будто поглядывал всё на Брониславу с лавки и следил за ней неотрывно – такие несомкнутые веки у него были. Хоть и умер, а сам наблюдал все три дня, как тут Бронислава без него, живого, ходит; плачет или нет? И как в день она живёт, среди пришлых сродственников, и как – в утро, и как в ночь – тоже. До последнего мига он её вприщур, мёртвый, видал, пока крышкой гробовой его не закрыли!

А Бронислава даже на могиле мужниной не разрыдалась! Дома, правда, за кухонной занавеской глаза луком натирала. Чтоб люди за беспечальность не корили. А то ведь – стыдоба! Слёз у неё – капли нету, и всё тут! Как заколодило…

– … И думе на счастье поддалась опять, как дурочка… И вот – расписанная во второй раз, а хуже блудницы я для всех что-то получаюся…

А третья-то любовь – она ведь кургузенькая совсем. И не летает она, а так – суетится, как куропатка в некосях. Жалельная она, третья-то любовь, тусклая… Что же, и такое счастье себе забирать, выходит, нельзя? То счастье случайное, поспешное, которое плохо лежит?..

Бронислава ждала ответа насторожённо и долго, пока не устала слушать глухую комнатную тишину, в которой летали только, оторвавшись от её мыслей, самые последние, подуманные вслух, слова: «Плохо… Плохо… Плохо… Лежит…»

Она оглянулась на Кешу. Тот спал, словно в обмороке, с широко разинутым ртом.

– У того глаза не закрывались, а у этого… – вздохнула она, сравнив мужей невольно. – Вот и нового, городского излупила. Интеллигентного отколошматила. Не удержалася… Эх, жизнь!

Распахнув дверь, она подождала, пока морозный воздух, пробежав по дому, не выветрил чужие запахи, неприметно обосновавшиеся в жилище. Были они бесприютные, вокзальные, порченые… Но скоро вымелись без следа. И от свежести уличной в голове у Брониславы наступила полная бодрая ясность.

– …А ведь талант-то какой! – решительно и громко подумала она про Кешу.

Пошарив под клеёнкой, Бронислава вытащила помятую, но расправленную бумажку, исписанную прыгающим Кешиным почерком, которую берегла и хранила для себя. Буковки были пузатые, полупечатные, и каждая стояла врозь, как сирота.

<s>«Мы встретились тайком

<s>Тем дивным вечерком.

<s>Смеялись от любви

<s>Хрусталики твои…» –

медленным полушёпотом прочитала она в который раз.

– Складно как… – снова поразилась Бронислава. – Разве же я ему пара? У меня и говорить-то по его не получается… Ох, разве ему такая нужна?!

Кеша слабо всхлипывал во сне и изредка дёргал ногами в городских рябых носках.

– Лысеет. Вон, волосёнки-то, как прополотые. А всё тычется кругом без толку, – раскачивалась и пришёптывала Бронислава, поёживаясь от холода в доме. – Как ему одному жить? Старится уже… Это по молодости хорошо – скакать туда, сюда. А теперь… Пропадёт ведь без меня. Сгинет он со свету!

Кеша что-то быстро, невнятно сказал, взмахивая руками. Куртка мягко шлёпнулась на пол.

– Дожился. И одеть-то его по-людски некому. Так весь век, неухоженный, проходит. И холодный, и голодный…

Бронислава смотрела на упавшую куртку, часто утирая кухонным полотенцем выступающие слёзы:

– Нету у него приюта в жизни – и в душе уюта нет. И зацепиться ему не за что… Вот и несёт его по свету, несёт: Россия – она ведь вон какая… Просторная, без конца – без края. Как раскатишься по ней, так уж и не остановишься… И вот, катится он по разным местам, как кубарик… То там его стукнут, то там. И всё – разные люди кругом, всё – разные… Другие, новые… Да как тут не пить, с бесприютной-то душой? На сквозняках-то на широких – на широченных-то? Ох, батюшки-светы, батюшки-светы…

Бронислава вздохнула, открыла старый шифоньер, порылась в тряпье, сложенном как попало. Наконец вытащила огромный, добротный полушубок Кочкина. Моль совсем не тронула рыжего меха внутри – Бронислава догадалась засунуть в карманы узелки с нафталином.

– Перекрою, пускай носит, – бормотала она, размечая сухим обмылком, где надо распороть и срезать.

Вдруг обмылок замер в её руке, на весу.

– А Витюшка с Ксенечкой если поженятся? Внуки-то в кого уродятся?

«Вот! В меня да в Макарушку», – с робостью поняла она, стоя на коленях.

И покраснела густо, до гула в ушах:

– Ты погляди, как чудно на свете устроено…

Бронислава раскачивалась, улыбалась сквозь горячие, стыдливые слёзы, пришёптывала:

– Внуки-то в нас ведь, в меня да в Макарушку, уродятся! Всё равно – в нас с ним!.. И муж у меня свой есть: не плохой он, не злой. Обтешется маленько – и ничего. Дурной-то гонор в Буяне быстро собъётся!.. И все, все рядом будем… Как жить-то хорошо…

Но строгий взгляд с тёмной иконы достиг её сквозь кружева. И Бронислава, спохватившись, оробела.

– …А, если и в фельдшерицу уродятся! – согласно махнула она рукой и поскорей отёрла лицо с покорностью. – Ничего, ничего. Я стерплю, не облезу я! Ничего… Ещё красивше тогда будут. Детки. Что ж теперь!..

И соглашалась – то ли сама с собою, то ли с кем ещё, всхлипывая легко и радостно:

– Ладно. Всё ладно на свете!.. А мы вот и не понимаем сразу. После время разве что. Всё злимся кого-то. Дерёмся. Зачем?.. Ох, и чудные же мы у Господа нашего! Чудные-чудные, не знаю какие прям.

[[[* * *]]]

В сенях стукнуло, хлопнула дверь, по полу прошла, клубясь, волна холода. Вошёл зять Антон и стал смотреть, как Бронислава ползает на четвереньках вокруг полушубка.

– А Нина где? – спросила Бронислава, не поднимая головы.

– Идёт. В погребе она. За банками полезла.

– Вот, думаю, перекрою! – показала Бронислава на полушубок. – А то вас с Витьком после отца донашивать не больно-то заставишь. Вам ведь новое одно подавай. А старое-то – не больно.

– Да ты и не предлагала. Полушубок этот, – без удивления сказал Антон. – Ни мне, ни Витьку. В простынку с нафталином замотала – и спрятала сразу.

– Нечего было и предлагать! А то я вас не знаю…

Клубы холода снова прошли по полу.

– Корове сена давала? – недовольно спросила Нина с порога. И поставила в холодильник трёхлитровую банку с солёным сырым мясом, уложенным под металлической крышкой ровными розовыми кусками.

– Накормила, – ответила Бронислава, переползая от рукава к вороту. – Да ведро баланды ей споила. Тёплой. С аржаной мучкой. Щепотку соли ей туда кинула. Она, Майка, любит, чтоб с солью маленько… Ставь кашу на плиту, разогревай, Нин. Что, на собрании-то много народу было?

Брониславе никто не ответил.

– …Небось, весь элеватор ходил?

И опять – ни слова ей в ответ. Антон подхватил из-под умывальника переполненное ведро, пошёл выносить. Нина разделась, стала возиться у плиты, бросив на угли пару берёзовых поленьев. Дома сразу стало веселей – от их потрескивания и от лёгкого запаха чистого дымка из засиявшего поддувала.

– Вот, всё же крышки-то мы – удачные купили, Нин! – заговорила тогда про хорошее Бронислава нарочно весёлым, бойким голосом. – Мясо-то у нас в банках, прямо как вчера закололи.

Дочь промолчала.

– …А Иван-то Коробейников из города – уж такие чудные Зинаиде привёз! Никудышные. Новомодные, – вспомнила Бронислава, тяжело вставая с пола. – И как у них мясо под ними сохранилося? Под резиновыми? Под толстыми?.. Даже не знаю.

Нина не оборачивалась. Только гремела тарелками громче обычного.

– Резиновые, говорю, крышки для банок, Иван-то купил!.. Толстые! – прокричала она Нине, как глухой, усаживась за стол поосновательней.

Та по-прежнему не слышала её и нарочно не встречалась с матерью взглядом. Только кинула ложки на стол. Они продребезжали коротко и резко.

– Зинаида ему велела железных купить! Как у нас. Ивану своему! Велела!.. Слышишь, Нин?.. А он…

– И что? – наконец буркнула Нина, недовольно поправив на животе цветастый фартук.

– Да она их парила, парила! Крышки-то новомодные эти. А они и на банки не налазят! Тяжеленные, резиновые… Толстые, коричневые – и калошем пахнут.

– Ну? – Нина уставилась на Брониславу требовательным, беспощадным взглядом.

– А вот и гну!.. Замучилась она их, распаренные, на банки напяливать, говорю. Зинаида! – рассердилась Бронислава. – Резиновые-то… Расстраивалась. Кричала на всю улицу: «Ты что мне привёз? Их двумя руками на хрен не натянешь»!..

– На что-о-о?! – строго и протяжно переспросила Нина.

– …Нет ни на что! – поджала губы Бронислава. – Только штокать и научились. Все такие умные стали! Одна только мать у вас – дура… Вот, такая я! Дура, да! Вот, что хотите, то со мной и делайте! Учителя. Изверги…

[[[* * *]]]

Вернувшийся со двора, Антон стоял посредине комнаты и ничего не понимал:

– Что за крик? Из-за чего это вы схватились? – тревожно моргал он. – Стряслось, что ль, чего?

– Да из-за крышек! Провались они пропадом все! В тартарары!!! И железные, и резиновые! – в сердцах выкрикнула Бронислава, схватила хлеб и принялась его резать на доске со стуком и крупно. – Мне уже и слова тут сказать никакого нельзя! Всё не так – всё не правильно! Не угодишь ни на кого в своём же дому!

Нина и Антон смотрели на неё сначала в полной немоте и неподвижности. Потом Антон выругался удивлённо:

– Ну! Еппония, страна косоглазых…

– Ни на какой козе ведь ни к кому не подъедешь! – размахивала Бронислава ножом. – Все только уросить горазды. Уросить да купоросничать. И дуются, и дуются! А ты – бегай за всеми, да в глаза всем заглядывай. Да вникай только, успевай. У-у, нервомоты!..

Она замолчала было, но тут же решила окончательно:

– Нет уж. Всё!.. Больше никакого мяса на зиму – закатывать не буду!.. И не просите – и вы от меня его не дождётесь. Ешьте, чего придётся! А я и возиться с мясом теперь не стану. И помидоры с огурцами не буду мариновать! Хватит! Навозилася. На свою голову… Что я перед вами всеми в лепёшку расшибаюсь?! Всё равно никому не угожу.

Кинув нож на стол, Бронислава села и отвернулась от всех к окну.

– Ну. Нашла виноватых, – холодно усмехнулась Нина. – Наконец-то. И долго искала?

– Эхх, Еппония… – снова сказал Антон, от расстройства вымыв руки с хозяйственным мылом, а не с хвойным. – Ладно. Разберёмся. Со временем, конечно. Где полотенце-то?.. Две бабы в доме, а полотенца ни одного нету.

– Вон оно! – закричала вдруг Нина на Антона, выходя из себя. – С гвоздя упало! Разуй глаза-то! Без помощников найти ничего не может. Технолог, называется! А сам…

Она рывком сняла фартук и кинула его на холодильник.

– Ну, разул, разул, – примирительно сказал ей Антон. – Вижу. А ты-то, Нин, с чего взвилась? Надо же… Сроду такого шума у нас не было.

Однако скандал метался и гулял под их крышей – он перескакивал с одного на другое и никак не терял своей силы.

– Не жилось нам спокойно! – бушевала теперь Нина, стуча ложкой о край чугунка. – Был дом как дом – нет: дурдома кому-то захотелось! На старости-то лет! С крашеными бровями кому-то жить понадобилось, а не по-спокойному.

Она раскладывала горячую гречневую кашу по тарелкам и заливала её холодным топлёным молоком из горшка. А закаменевший Антон с поднятым полотенцем в руках стоял и ждал, когда она выговорится.

– Всё вверх дном теперь летит! – никак не могла остыть Нина. – Все тычутся в разные стороны, как кошки без мозжечка! Кому чего делать в дому надо, никто уже капли не соображает!

– …Не знаешь, чего делать? – сдержанно переспросил Антон жену.

Он повесил полотенце на гвоздь мокрыми руками, расправил. И посоветовал с расстановкой:

– Прежде всего – не о-ра-ть!

[[[* * *]]]

Ели втроём, устало и спокойно, не глядя друг на друга. Сначала розоватое сало – с солёными помидорами, с репчатым луком и с ржаным свежим хлебом. Потом – кашу. Нина уже отрезала ровные блестящие круги от домашнего масла, лежащего на тарелке солнечным колобом, и раскладывала их на куски белого домашнего хлеба – к чаю, когда Антон сказал Брониславе:

– Всем миром на собрании решали, как Буян защищать. Законы идут на нас такие, что скоро сами себе мы хозяевами не будем, на своей-то земле.

– Умора, конечно, – кивнула Бронислава сдержанно. – Вон, Макарушка-то говорил: загранице она вся подчиняется, власть. Повсеместно.

– Она, ради дурных денег, сельский народ живьём пожирает, – хмуро согласился Антон. – Как солитёр.

– Ну, вечно: только сядешь за стол, так и разговоры не знаю, про что… – поморщилась Нина. – То про навоз, то про глистов… Прямо тошнит.

– А что? Не правда, что ли?! – возмутился вдруг Антон, стукнув кулаком по столу. – Век от века он изнутри Россию подсасывал, глист ползучий, а нами теперь правит в открытую. Цепень. Солитёр!

И светлые глаза его побелели от гнева.

– Час от часу не легче, – вздохнув, Нина отодвинула от себя чай. – Фу. Кусок в горло не идёт… Не гляди-ка ты на меня так! Глаза-то по-страшному на меня не вытараскивай!

– Как? Не глядеть?

– Как мороженый судак. Вот как.

– За какого замуж вышла, такого и терпи… Хорошо ещё, совнархоз у нас крепкий был! – продолжал Антон. – Электростанция с тех пор своя, не общая. И МТС. И элеватор. Консервный завод – свой, маслозавод – тоже. Закольцованный цикл, в общем. А то и в Буянном районе разор бы один был, как везде! Разор, да голод, да холод, да слёзы.

Бронислава смотрела на него с оторопью:

– Антон! Что-то я не слыхала, чтобы ты когда так шумел. Валенок валенком сроду был, а тут – на себя не похожий. Это Макарушка – тот всегда с речами! С умными!.. А ты-то чего раскричался? Вот, на-ка: мёдом поверх масла хлеб намажь. Сладко тебе станет. Ешь лучше. Давай…

Она пододвинула было к зятю деревянную кубышку, но тут же сама взялась за ложку и стала вытягивать, перевивать и переносить ложкой янтарный, тягучий, густой жгут на новый ломоть. Уложив его кольцами, без всякого масла, Бронислава полюбовалась душистым медовым вензелем:

– Ешь, подобреешь. А то ведь голодный человек – он злой человек. Вот власть-то достукается, что пощады ей не будет! – рассмеялась она. – Долебезится она перед заграницей-то. Доёрзается на доходах на своих.

И рассудила:

– Ну, нам что голода бояться? Буянские, мы сами собой сроду командовали. Вот оно и сохранилося, всё своё у нас. Мы себя прокормим… А решили-то чего?

– Людей в графики на год записывали. На дежурство, – буркнул Антон. – На круглосуточное.

– Сторожить всё придётся, чтоб чужие электростанцию нам не взорвали. И элеватор, – пояснила Нина. – Вредительство везде идёт, повсеместно. Вот, про охрану границы района говорили. Вахтовым способом.

– От азеров, что ли? – поняла Бронислава.

– От всех крутых. А то продадут нас кому ни на то, и будем потом чужим, как шерстобитовские, дань платить. Если их впустим.

– Не в них дело, конечно. Не в азерах этих, иль кто они там… В деньгах дело! – поднял палец Антон. – Весь мир деньгам теперь подчинили. Такие законы вышли. А деньги – они грязные. Больших денег – чистых не бывает. На наркоте накопленные, на воровстве. На труде таких денег не бывает… У афериста деньги – у мошенника приезжего! И он всё скупит, всех подкупит. Аферист нас себе, при таких законах, через деньги подчиняет. Не азер, так другой. Какая разница?.. Где начальство им за деньги продалось, там народу через кровь только освобождаться. А где не продалось – через оборону. Вот, в оборону и уходим. Чтоб кровь потом ничью не проливать.

– Ну, насчёт обороны мне Макарушка-то Макаров, небось, всё подробно разъяснил! – похвасталась Бронислава и помолодела. – Точь-в-точь, как ты, Антон, через клумбу он всё говорил. Доходчиво. Но только поумней, конечно.

– Ты дурака из меня не делай, – сосредоточился Антон. – Чего поумнее-то?

– А то. Коли есть, говорит, голова – будет и булава! А если нет головы, то и булавы не будет никакой. Не отыщется она в нужный миг. Вот чего поумнее… У этих шерстобитовских да у ключевских сроду таких начальников не было, как Макарушка да как Ильшин у нас, – гордилась Бронислава. – И булавам в Ключах взяться неоткуда, значит, было. Сами они там виноватые… Вот погодите: ещё Витёк наш из армии вернётся! Роту здесь дружинную наберёт. Для народной обороны. Ничего. Уцелеем. И в батраки – не пойдём.

Антон кивнул:

– Насчёт головы – правильно. Ильшин с Макаровым и с юристами остались разбираться. Как законы свои выдвинуть, чтобы пришельцы обойти их не сумели… А начальники в Ключах, конечно, другие. Продажные – это они и есть: безголовые. Им лишь бы кусок схватить… Да там ведь всё присланное – начальство! Чужому начальству местных людишек не жалко… А у нас – всегда оно своё было, наше. Там – временные, у нас – постоянные: защитники, значит, общего, своего…

Все согласно помолчали.

– …Он-то чего без ужина лёг? – спросила Нина, показав на кровать. – Старший-то защитник в дому? Защитник Отечества?.. Уже и до спальни не дошёл, Город-то.

Бронислава не отзвалась ни как.

– …Держишь ты его, мать, как девку на выданье, – покосился Антон на спящего Кешу. – Так любая девка – она хоть полы помоет. А Город… На чужом горбу ездить привык.

И на это ничегошеньки не ответила Бронислава, ни слова – ни полслова не проронив. Только налила всем чаю, пахнущего зверобоем и душицей.

– Мужик называется, – продолжал Антон, придвигая стакан. – За неделю ни разу навоз из сарая не вычистил.

Нина вздохнула:

– Опять сорок пять. Не дадут мне сегодня чаю выпить… Это ты нарочно, что ли, Антон? Про навоз?.. Хоть за стол не садись.

Бронислава засмеялась:

– Ладно тебе брезговать-то, Нин. Вся ты нынче наизнанку вывернулась… Навоз – он чистый. Чистый он!

Однако Антон их не слышал:

– Ведь пальцем о палец в доме не стукнул! – говорил он про Кешу, удивляясь безмерно. – Видит же – все на работе, приладил бы одно да другое. Разве дел по хозяйству мало?.. Зато как за стол – так за семерых пашет. Знал бы, как мы на элеваторе пластаемся… Нынче вон все конторские деревянными лопатами целую смену отмахали.

– Зерно, что ль, у нас там горит? – насторожилась Бронислава.

– Гореть не горит. А вентиляция слабая. Как бы не задохнулось понизу… Нет, зерно хорошее.

– Сухим засыпали, – успокоилась Бронислава. – Мука слёглым духом отдавать будет, если не перелопатить-то лишний разок… Ну, в городах из слёглой хлеб едят, привыкли. А нам… Нам такого не надо, конечно.

Все трое посмотрели на Кешу, громко всхрапнувшего было, но смолкшего вдруг на самой высокой, задушевной ноте. Мгновенье проходило за мгновеньем – Кеша не дышал. В мёртвой тишине размеренно стучал над кухонным столом кварцевый механизм настенных часов…

«Расступись, земля сыра-а-ая!» – коротко и сильно пропел за окнами Иван. Потом от Коробейниковых донёсся морозный скрип открываемой калитки. Пролаяла собака… И наконец Кеша выдохнул, словно спустилась велосипедная шина. Антон и Нина переглянулись, усмехаясь.

– …У него аппетит хороший, – согласилась Бронислава. – А элеваторов он что – не видал что ли? Он тут без году неделя. Нет, вам бы сразу, чтоб человек одной рукой бы расписался, а другой лопату бы схватил. И на элеватор из загса бегом бы побёг… Его работа другая – ручкой по бумаге водить. Вот какая его работа. Он без нас, может, пишет чего. Не подумали? Эх, вы…

И заторопилась втолковать им то, чего они никак не понимали:

– Непривычный он к нашей жизни. Они же там, в городах, другие. С них толку в сараях – нету. Он, вон, всю жизнь около творчества крутился. Всё стремился, хотел… А с творчества-то навару, видать, не больно много. Вот из-за этого судьбу свою и ломает. И живёт кое-как, холодный да голодный. День промыкался – и ладно, где упал – там и новоселье.

Она выпила весь чай из стакана, не сладким и сразу, а потом пригорюнилась:

– Наладился уж он так смолоду: судьбу свою ломать… Ругать – охотников много. А понять – некому. Он и не прибьётся ни к чему. А дали бы ему в руки дело подходящее, письменное, тогда бы и поглядели.

Нина покраснела от возмущения, резко, пятнами, но кашлянула – и сдержалась. Однако Антон сказал по-хорошему:

– Да что ты, мать, выгораживаешь его? Если он мужик, а не пустобрёх какой, пускай он тебя выгораживает, не ты его!.. А если его выгораживать приходится, то кто он такой?.. Не видишь – лодырь. За бабий счёт живёт.

Бронислава оглянулась на тонко всхрапывающего Кешу с осторожностью:

– …Может, он и жены-то путёвой не видал. Вот и мотался, – понизила всё же она голос. – У него раньше кто был? Ой, Антон! Одни «керосинки» да «мотыги». А ни с одной и не жил толком. Не знает он, как семьёй живут! Разучились ведь они семьёй-то жить, в городах! Там всё больше на перекладных перебиваются! Расходятся, сходятся…Он мне говорил, что любит, – призналась Бронислава.

И спохватилась – зря сказала: нехорошо так.

– Небось, всем одно-одинаковое говорит, – с жалостью посмотрела на мать Нина. – Смотри! Замотает он тебя. За неделю на что похожа стала – страх глядеть. Исхудала. Вон, взъерошенная вся, как на ветру… Расписались незнай зачем. Гони ты его!

– «Гони!», – усмехнулась Бронислава. – Хох, ты! Человек он всё же. И как сказать-то можно на человека – «гони»?!. Он что, пёс шелудивый для вас? Разве же на человека так, Нина, говорят?

– Это – человек? – спросил Антон. – Который людей дурит? Вот, живёт на свете – и дурит. Видишь, наловчился? Присосётся, как клещ… Насосался, отвалился, дальше ползёт. Пока опять не проголодается. А там вцепится в то, что поближе, в то, что потолще. Ему – разница не велика… «Любит!..» Эх, была бы в дому моя воля! Я бы ему влепил. В лобешник… Из двух стволов, дублетом! С дорогой душой.

Нина насторожилась и стала похожа на встревоженную птицу, которая улавливает дальние, невнятные шорохи; обвела взглядом стены, остановилась взглядом на ружье, висящем в простенке, однако сразу же подняла глаза на часы.

– …Ладно тебе! – оборвала она вдруг Антона. – Срубим свой дом на огороде – там твоя воля будет. А пока что – погоди. Распоряжаться-то. Командовать всеми! Материн тут порядок. Вот пускай Витёк приедет, поглядит. Он и влепит, если надо. А ты – прижмись и сиди! Хозяин… Ты тут – нет никто.

Антон не знал, обижаться ему или нет.

– Ну, бабы… – покачал он головой. – Точно: никакого покоя в доме не стало. Ты-то, Нин, с чего опять вскинулась?

– А ни с чего! Тебе лесом за год заплатили? Заплатили. Брёвна с лесопилки выписали? Выписали. Вот, об машине хлопочи, чтобы они за лето на солнышке вылежались. Как раз Витёк из армии вернётся… А то в августе нам и сруб ставить не из чего пока что. Пускай у тебя об этом голова болит, не об другом… Раскомандовался тут. И нечего на ружьё поглядывать! А то: «В лобешник!..» Будешь поглядывать, я сама тебе в лобешник половником стукну!.. Стрельнет он.

– Да я уж договорился! И в стайке место приготовил. Забыла? А брус через месяц обещали… Привезти осталось! И всё!

Бронислава тоже ничего не понимала:

– И что это у нас нервы-то ходуном расходилися? – хмурилась она. – Зинка, что ль, Коробейничиха на ветер нам чего нашептала? Или сор под стопу мне кинула, изловчилась?.. Без меня она в дом, часом, не заходила?

Молодые молчали.

– Чего у нас творится нынче, даже не пойму, – поёжилась Бронислава. – Скандал за скандалом идёт… Святой водой надо будет везде всё окропить. Бесов разогнать… И пучок пустырника с подловки достать. Веничек один… В чай будем заваривать. Слышишь, Нин? Для спокойствия. Всем нам надо. Я тебе, Антон, про горбыль для предбанника даже не напоминаю. Лишь бы спокой в доме был.

– Ты, мать, ещё в бражку пустырника насыпь, – посоветовал Антон, усмехаясь. – Ему – поможет. Тестю новому… Чем больше выпьет, тем дольше спать будет. Только на ужин и на обед посильней будильник заводи. Чтоб он вес не терял. Вот и наступит всё его полное счастье. И твоё тоже. Счастье спокойное. Про горбыль буду помнить – я, а он пускай бражку с пустырником пьёт.

Тогда Бронислава развернулась к зятю основательно.

– Нет, Антон. Ты его с лёту не кори. Он в нашу жизнь сразу-то ведь не войдёт, – сказала Бронислава про Кешу. – Ему обвыкнуть надо. Обвык бы, тогда бы и поглядели… Вот к делу он пристроится – в деле-то себя и покажет. Может, ещё и незаменимый сделается! Что, разве книжного ума у него мало? Вон, как от него отрывки-то книжные во все стороны летят! Прямо от зубов отскакивают.

И получилось это так, будто она оправдывается.

– Сам он – отрывок, – ворчал Антон. – Кешка Город. Прозвище тут ему прилепили. Слыхала?

– Пускай прилепили! А вы его – не трогайте! – вспылила тогда Бронислава, рассердившись окончательно. – За меня бояться вам нечего! Ест он много… Ну и что? Пускай ест. Хоть в три горла! Я не парализованная какая. Не хромая, не горбатая. Зарабатываю ещё! На двух работах. И не трогайте мне его!.. Поглядите на них, забоялись они за меня. Моё дело! Не ваше.

– Ну, Еппония, – выругался Антон. – Пошли, Нин. Нечего без толку воду в ступе толочь.

– Со стола-то приберёшь? – спросила Нина.

Она медлила уходить в свою комнату и всё смотрела на неприбранную кухню, на мать, на вывернутый отцовский полушубок, широко раскинутый крестом по полу – рыжим мехом вверх.

Бронислава ей покивала:

– Иди. Отдыхай. Я сама… Ты только не бойся, Нин! И не осуждай, сразу – никогда никого не осуждай!.. Что ж теперь. Живому – живое.

[[[* * *]]]

Бронислава снова опустилась на колени перед полушубком, выворачивая его, разглядывая свои метки по вороту, по рукавам.

– И когда от них чего было хорошее? От пришлых? – всё не уходила к себе Нина. – Ты про это – думала?.

И вздыхала, стоя над Брониславой:

– Вон, дяденька у Мишани Нечаева – из-за приезжего ведь в тюрьму-то сел. На ровном месте.

– Ну, этому случаю – сто лет в обед. Вспомнила! Тебя тогда и рождённой не было… А зачем же он, Нечай, ему графином по голове стал стучать? Что, раз председатель чужой, приезжий, так и стучи по нему полным графином всяк, кому не лень? – стоя на коленях, всплеснула руками Бронислава. – Сам – сопляк был, десятый класс толком не закончил, а уже – по председателям по партийным графинами колотить наладился… Ладно, пришёл ты в контору – за тёткину золовку заступаться. А графин-то зачем в руки хватать? Что, кулаков у него не было?! У Нечая?.. Ученик, называется. Вот, до сих пор из тюрьмы и не вылазит. То на химии порядок наведёт, то в зоне. Нечай этот. Куролесит по всей стране… Его уж тут и не помнит никто.

– А дядя Стёпа Кормачов? – подсказала Нина. – Он чего доказал? Этому, который приезжал? Который голосовать-то всем велел, чтоб мы по-иностранному жили? «Тут народ, сам веками править не способный», и «о вечно бабьем в русской душе» нам внушал. Со сцены.

– Ну, этого за дело мужики-то избили. Агитатора, – подпарывала Бронислава рукав и сильно щурилась. – Этот – жизнь нам ломать приехал, партию какую-то свою внедрять. А партии – они нам сроду не по нраву… Степана жалко: он – кум наш. Первый, видишь, ударил, как только про «вечно бабье» услыхал. «Вот тебе за вечно бабье!» – крикнул. Остальные только подхватили: «А теперь лови вечно мужичье! Получай!»… А чего делать было, Нин?

Дочь включила настольную лампу и поставила её рядом с полушубком, на пол – чтобы Брониславе стало светлее.

– Хаять-то как всё наше стал! Дохаялся, – продолжала Бронислава рассуждать про агитатора, занимаясь рукавом. – За границей тебе хорошо? Туда езжай и сам за ней живи: не лезь к нам оттудова, не комиссарь тут. Нет, влез, росомаха… Старики говорили: так только в гражданскую они к нам лезли, агитаторы. Тоже про мракобесие дремучее, наше, талдычили. И щас – опять то же самое талдычат, опять лезут. На рожон-то… Мёдом им, что ль, здесь намазано? Правильно Степан его в клубе окоротил: «Тут – мы буесловим! Свои! А ты, чужой, погоди. В свою местность поезжай, там просвещённый запад себе устраивай».

И ещё покивала:

– Этот сам, конечно, нарвался… «Вам без варягов никуда»! Выпросил… А варяги, они кто? Мордва или чуваши?

Нина нахмурилась, припоминая.

– А! Чухонцы, – догадалась она. – Помнишь? Говорили: Эля чухонка тут в ссылке жила… Вот. Они.

– Значит, он за чухонцев, что ль, глотку-то драл? Чтоб они над нами были?… Да ведь Эля-то белобрысая была. И степенная, простая. Статная она… А за которого он глотку драл – у того на плакатике спина корытом, как у беса… Нет, Эля чухонка, она прямая была! И не плохая. На беса-то капли не похожая. Что, разве я Элю не помню?!.

Нина тоже запуталась в разговоре. Но разобралась довольно быстро:

– Это приватизаторы, евреи, про самих себя думают, что они – чухонцы. Над нами, значит… Они ведь в Москве чего устроили! Как только Россию приватизировали, так всех ограбленных под землю загнали. В метро! Сашка Летунов там летом был, говорит: наши-то в Москве – шибко пришибленные. Пообносилися, говорит. В ремках, в старье, сгорбатятся и бегут. Вот их в подземелье и спрятали. Чтоб они приятную картину жизни не портили бы наверху. А сами эти… приватизаторы поверху, нарядные, по Москве разъезжают. В лимузинах разных. В заграничных. И всех так жить учат, чтоб самим ещё больше богатеть. Не иначе.

– Батюшки-светы! Чего ж Москва-то им совсем поддалася? – поразилась Бронислава. – В норах ездит, под землю, гляди-ка, забилася.

– Боится Москва. А то засудят они, не за одно, так за другое. В тюрьме заживо сгноят. Или так всё устроют, что ходу честному человеку не будет. У них никому пощады нету. Сашка всё разузнал.

Женщины посмотрели в угол – туда, где стояла икона Саваофа, одновременно и вопросительно.

– Может, им какое вразумленье придёт? – боязливо предположила Нина.

– Не придёт, – сказала Бронислава, махнув рукой. – Если у них бог другой… У них бог – деньги… У мексиканцев.

– У каких мексиканцев? – удивилась Нина.

– У таких. Которым столицы подчиняются. Мне про них Кеша говорил.

– А разве в Москве – мексиканцы?.. Не мексиканцы они! Евреи там теперь!

– Какая разница? – рассердилась Бронислава. – У кого бог деньги, те там и командуют!.. Ну, нам, в Буяне, ещё жить можно! Мы не подневольные тут.

– Нам – конечно…

[[[* * *]]]

Нина накинула на плечи старую шалёнку, прижалась к тёплому боку печи. Нет, хорошо в доме, позёвывала она. Стены кругом крепкие, подоконники крашеные. Двери – ладно подогнанные. А входная – обитая с двух сторон, дерматином… И чердак тёплый. Отец с Антоном все старые опилки оттуда вычистили в позапрошлом году. Новых, сухих, с лесопилки целых три машины привезли и в полметра засыпали! Оттого воздух в доме держится тёплый и лёгкий – сосновый.

Вот только чужой никчёмный человек лежит за перегородкой, и похрапывает, как у себя дома… Зачем он, залётный, здесь, морщилась Нина. Ни для какого дела не годный…

– Ещё не хватало, чтоб и в Буяне под землю нас загнали! – всё бормотала Бронислава, возмущаясь. – Нет, мы – не крысы, по норам-то сновать.

– А ты бы не храбрилась, – остановила её Нина. – Что, мало народа они после революции под землю засунули, на смерть, в шахты да в рудники? Агитаторы? И теперь засунут…

– Ты погляди, росомаха, с чем он к нам тогда заявился, – качала головой Бронислава, снова вспомнив агитатора. – Оккупант хренов. Хотел, значит, чтоб и тут нас бы поверх земли не осталося, как в Москве!.. «Будет и у вас цивилизованный мир!» Разгрозился. Со слабой-то височной костью… Кость эта самая, височная, у него такая тонкая, Нин, оказалася, как бумажка! Вынули там, на суде, снимок рентгеновский. Затребовали из проявки. А на нём – череп его с костями. И правда, говорят, треснутый как ночной горшок – череп-то… И зачем они, с такими височными костями никудышными, под наши кулаки лезут, Нин? Уж сидели бы, где сидят. По городам. Виски бы себе наращивали. Горе с ними!

Нина только фыркнула:

– Так ему, росомахе-то, что? Череп-то треснутый, говорят, и не его на снимке был. Он этот снимок вроде за триста рублей у доктора купил. Почти что задарма. А наш дядя Стёпа Кормачов за всех, один, в тюрьму ушёл!.. А сам только один раз и стукнул. За «народ, веками править не способный».

– Да нет, говорю же – за «вечно бабье» он агитатора приложил! Я хорошо слушала… Ну, первым, видишь, ударил. И агитаторова родня городского суда запросила. Наш бы суд по-другому рассудил.

– Вот, до суда доводить не надо было. Приехал, да и уехал бы, целёхонький, как завуч! – рассуждала Нина про агитатора и расстраивалась. – И наплевать бы на него. Нет, избили. Да не в потёмках, на дворе, а на виду у всех: на собрании! Нашли, где меры принимать.

– А чтоб не ездили тут, порчу бы не разносили… – ползала Бронислава вокруг полушубка, приставляя к нему школьную старую линейку. – Чтоб другим ездить неповадно было. Это уж – так надо, Нин. Что ж теперь!.. А волю им только один раз дай – всё: их с шеи-то ведь потом не скинешь… Нет, если чужие с хорошими посулами или с взятками заявляются – большая кровь за ними на детей, на внуков потом упадёт! Без большой крови, Нин, уж так и знай, не обойдётся… Напёрсток что-то никак не найду. Обыскалась прям… Она сроду и была везде потом, большая кровь, где пришлых-то впускали. Гражданская война так и получалась. Что в Шерстобитове, что в Ключах… А наши, буянские – нет: не впускали. И старики старые у нас как ведь сроду говорили? «Чужой, хоть и добрый будь человек, а всё лучше – повесить!»… Стычки потом не миновать. Одного чужого впустишь, тыщу своих из-за него похоронишь! Это – с исстари счёт такой идёт. Веками проверено.

– Вот! Ты же и сказала! Сама знаешь, чего из-за них выходит. Из-за чужих… Смертоубийство да тюрьма, – оглянулась Нина на Кешин храп, прерывающийся временами. –

Я же поэтому говорила: «гони ты его». Не ещё почему… От людей уже стыдно. Куда ни зайдёшь, про него одного везде толкуют. И смеются: «Город сказал, Город ораторствовал, Город приходил, Город в магазине кого-то митинговал…» Отправь ты его, откуда он приехал! А то как бы и у нас беда в доме не стряслась… Ой, стукнет его Витёк – и сядет… Ты что, тюрьмы своему сыну хочешь? Витёк его терпеть не станет, точно говорю!.. Гони! Пока не поздно!

Нина смолкла и теперь сосредоточенно размышляла о чём-то, стоя над матерью. Та, ползая на четвереньках, уже срезала лезвием полоску меха с гладкой стороны, по намыленной тонкой черте, и задерживала дыхание от усердия – чтобы пальцы не дрогнули невзначай.

– А ты не бойся, Нин, – успокоила её Бронислава, разводя разрезанную кожу в стороны и легко разнимая мех. – Оно же по-разному бывает. Вон, парень-то у Зуевых, без всяких приезжих в тюрьму сел. В город как уехал, так полгорода там вдребезги разнёс. Сколько богатых магазинов раскурочил! И кто ему теперь виноватый, что он сел? Зуеву нашему?..

– Так он же для кого грабил? – села Нина на половик, у печки. – Он, Зуй, у богатых забирал, в бедные дворы узлы с одеждой по ночам кидал. Деньги-то по карманам в одежду эту рассовывал. Для людей для бедных. Справедливость Зуй наводил! Все говорят.

– Ну и сам, передают, не плохо поживал, – отмахнулась Бронислава. – По ресторанам-то как гулял! С песнями да с плясками-трясками! Не больно праведник большой… А дедушке его кто виноватый был? Кто?!. Сроду варнаки – эти Зуевы. Что Зуевы, что Тетёркины – каторжаны были. Из века в век… С большой дороги вернутся, отсидятся – ага: щас опять верёвками подпояшутся. Ножики за пазуху и айда на большие дороги. Ты уж наших тоже лишнего-то не защищай. По ним, по дорогам, не одни ведь только виноватые ездят. А и не виноватые ни в чём, ни перед кем, небось, под ножи тоже попадают.

– Ну, своих-то здесь на тыщу вёрст никто не трогал. Никогда! – возразила Нина с обидой. – А чужие – пускай боятся. И десятой дорогой нас объезжают. Мы же целей будем.

Бронислава тем временем взяла приготовленную иглу с коричневой ниткой. Но вскрикнула на первом же стежке.

– Батюшки-светы! Гляди-ка, под ноготь ушко-то себе загнала, – разглядывала она большой палец с наливающейся алой каплей. – Больно что-то, ломит прямо до локтя.

– …Нет, хоть как, а тулку я от Антона – спрячу! От греха подальше. Пока этот здесь, – решила Нина, не сводя взгляда с капли. – За Антона я что-то боюсь. Как бы он правда не пальнул. По Городу-то. Из двух стволов… Возмущается сильно Антон. Каждый день.

– А и спрячь! – охотно согласилась Бронислава, посасывая палец, чтоб скорее зажил. – Он спокойный-то спокойный, Антон. Да мало ли? Все они у нас спокойные. Пока не схлестнутся… Наша тулка, старая, в сундуке спрятана, в чулане, он про неё не знает. А эту, кормачовскую, спрячь, конечно. Что ж теперь!.. Под сено вон засунь. Под низ самый. Небось и под сеном не испортится. Смажь только получше, из маслёнки отцовой. Да не разбирай ружьё-то! Ты его потом сама – и не соберёшь. А так: прям в дырки прыскай. Как из клизмочки. Там дырки есть, с блошиный глазок. В них… Оно, масло, само потом по суставам-то по железным разойдётся.

Они помолчали.

– А то гляди – сама бы я смазала! – подняла голову Бронислава. – Без Антона разобрала бы вон, на кухонном столе. Да собрала бы. Там хитрого нету.

– Смажу как-нибудь, – повеселела Нина. – Отец меня, маленькую, хорошо учил, да тётка Матрёна. Я помню, как… Ещё в газету оберну, тулку. Вон, в «Советскую Россию». И в одеяло старое… Правда что, спрячу от греха. А то прямо сердце жмёт, и всё тут! Схватятся, думаю, не сегодня-завтра. На ровном месте.

Бронислава тоже села на половик, вытянула уставшие ноги. Часы громко стучали в тишине.

– Ничего, он – без зла. Викентий… Он с норовом, да боязливый, уж я это вижу… У него в голове мир вывернулся только по-западному, наизнанку. И мысли от этого шиворот-навыворот скачут, – говорила Бронислава с улыбкой. – А вот как пообвыкнет, прямой разум к нему тогда и вернётся… Притрётся он, никуда не денется. Может, и не хуже наших станет. Город-то наш.

Они обе посмотрели на притихшего Кешу.

– Незнай-незнай, – со вздохом ответила Нина. – Слабо верится что-то…

[[[* * *]]]

Утром Кеша примерял перешитый полушубок. Долго, с любопытством, изучал себя в зеркале:

– Хм, вполне. Теплынь! На мне вообще-то всё хорошо выглядит, – и оглянулся.

Бронислава сидела на кровати, смотрела на Кешу с улыбкой. Глаза у Брониславы были покрасневшие – шить она закончила только под утро. Кеша смутился, глядя на её состарившееся лицо, подошёл, не зная, что и как сказать, погладил её неприбранные волосы, уже седеющие с висков.

Она опустила голову ниже, глядя в пол покорно и грустно и пряча за спину правую руку. Большой палец был некрасиво исколот иглой. Он опух и болел. А куда подевался напёрсток, она так и не вспомнила ночью.

Кеша тоже чего-то застеснялся, сердито прокашлялся.

– Снег почищу. Лопата в сенях? – спросил он, отворачиваясь и хмурясь.

Потом Бронислава резала на деревянном кружке морковь для борща, громко стучала ножом, выглядывала в окошко, и ей было смешно и хорошо видеть, как он вырубает широкой деревянной лопатой снежные кубы и неумело, с натугой, откидывает их в сторону.

Половицы в сенях тяжело заскрипели, кто-то несильно ударил кулаком в дверь.

– Заходи, не бойся! – крикнула Бронислава. – Без стеснения давай!

Появилась Зина в наспех завязанном шерстяном платке.

– Ух, уморилася, – поёжилась она с мороза. – Настиралася, устала. А жарко у вас! Ну, натопили… Крым что-то крымский развели.

– Грейся, садись.

– Гляди-ка, фатеран твой чего делает! – засмеялась Зина, махнув рукой в сторону окна. – Прям бульдозер без бензину.

– Расписались мы, – похвалилась Бронислава.

– С фатераном-то? Слыхала. Ох, намучилась я с ними в позапрошлом году! Помнишь, восьмерых-то из СПТУ пускала? Им зимой за восемь километров ходить сюда из Озёрок далеко было. И веришь-нет? Ночью впотьмах бывало до ветру не доберуся. Куда ни ступлю, фатеран лежит. И то один под ногой охнет, то другой под ногой крякнет… А на длинного-то самого ночью как упала – запуталась в длинном-то, везде он по полу распластался, как удав какой, что ль, не знаю. Так лбы у нас и треснулись друг об дружку, Броньк! Как два яйца на пасху. Вот, сидим утром оба с шишками, с фатераном-то с этим, за одним столом. Он, как моя копия – и я, как его копия… Копия с Прокопия. Породнилися… Так ты, значит, у нас взаправди замужем? Что-то больно скоро сошлись.

– А иначе удачи не видать! – с вызовом ответила Бронислава. И нарочно сильно и весело постучала по доске, сбрасывая в кипящую кастрюлю нарезанную морковь.

Зинаида уселась на табурет, откинула платок. Сказала скучным голосом:

– Слышь, Броньк, чего Козин-то говорит?

– Это приезжий, что ль? – насторожилась Бронислава. – Который в клубе работает?

– Ну, в ДэКа. Он этого… твоего-то, оказывается, ещё по городу знает. Всем там, говорит, твой-то – известный… Говорит, забулдыга забулдыгой! У пивной, говорит, всё по двадцать копеек сшибал. Сроду, говорит, неодетый, небритый. А на работу его нигде не берут – руками-ногами от него отпихиваются, да. Вот, истину говорю, слово в слово!..

Бронислава смотрела в Зинино лицо, расплывающееся в улыбке, и молчала.

– Козин-то знаешь, чего пророчит? Обдерёт он её – это тебя, значит, как волк кобылу. И оставит он, говорит, от неё – хвост да гриву! – вдохновенно излагала Зина. – …Всё, говорит, пьяненький везде мотался, с воротником поднятым. Шаромыга! Его, говорит, ни одна баба не держала… А я говорю, может, и прибьётся к одному месту, да и жить будут. Оно же как на свете-то? Всё бывает: и жук мычит – и бык летает.

– Это ты Козину сказала? Про «жук мычит»? Иль кому?.. Про «бык-то летает»?

– Н-нет… Я с ним, Броньк, разговоры никакие не разговаривала, врать не буду. А народ – всё слыхал!.. Это я сама себе так говорю: может, мол, прибьётся.

– Пришла-то чего? – беспечно спросила Бронислава.

– …А-а?

– Пришла-то чего, говорю?

– А уж и забыла… Дык, вот! Думаю – скажу! – растерялась Зина.

– Чего, Зинка, где услышишь, всё мне передавай! Поняла? – приободрила соседку Бронислава.

– Ага! – развернулась к выходу Зина. – Скажу. Я скажу! Я всё, Броньк, скажу. Ты даже капли не переживай.

Зина ушла, не прикрыв, как следует, дверь.

– Говори-говори, – пробормотала Бронислава и хлопнула отошедшей дверью как следует. – Кочерыжка пакостная.

[[[* * *]]]

Она снова встала у окна, прислонившись лбом к влажному от тепла стеклу. Зинаида уже разговаривала с Кешей, размахивая руками и воровато оглядываясь на окна. Бронислава погрозила ей в окно кулаком. Потом походила по комнате – и выскочила во двор, не переобувшись, в тапочках на босу ногу.

– Ну, до свиданьица, пошла я, – заторопилась Зина. – Вот, всё толковала с ним, с фатераном-то с твоим. Спрашивала: и когда этот мороз кончится? А он и не понимает про морозы-то никого! Прям, пенёк с глазами, Город-то твой… Ну, мы, может, тоже кой в чём дураки. Бывает! Жук да бык… Да…

Бронислава смолчала. Она смотрела вслед зининым торопливым шажкам и, разгорячённая, не мёрзла в лёгком своём халате, плохо сходившемся на груди.

Кеша выдернул лопату из снега, поставил её к стене. Оглядел Брониславу как постороннюю, с недобрым мужским любопытством. Бронислава не шевелилась на ледяном ветру.

– К Козину схожу, – помрачнев, сказал он.

– Иди, – кивнула Бронислава и отвернулась.

Он обошёл её, стоящую на тропе, через сугроб, глубоко проваливаясь в снег, потом зашагал, кособоко вздёрнув одно плечо.

«Ты зачем такой-то? – хотела крикнуть ему вслед Бронислава. – Разве же можно впускать в душу плохое?! Да с плохим в душе – как жить-то тогда?.. Нельзя же!» И не крикнула.

«…Не зовёт. Один ушёл», – тревожно думала она.

И всё ждала, что Кеша обернётся. Рукой бы, что ль, хоть махнул?.. Но Кеша свернул в макаров переулок и скрылся из глаз.

Теперь улица была пустая. Над низким прозябшим селом двигались облака, плотные, сизые, как ночные сугробы, и сливались с дальним пасмурным полем. Меняясь, облака пропускали иногда на землю слабое пятно жёлтого зыбкого света. Но оно быстро затягивалось на морозе, будто небесная случайная прорубь, из которой только сильнее и пронзительней дуло сверху. А потом всё стихало ненадолго, пока не возникала в быстром движении облаков новая прореха, изчезающая сразу. Тогда жёлтый свет угасал на снегах. Синие мертвенные тени резко проступали на волнистых перекатах сугробов. И замирало вокруг всякое дуновенье – прерывалось дыханье всего живого…

И давний страх стал охватывать Брониславу, застывшую в одиночестве: что обомрёт она здесь, среди больших снегов, в полный свой рост, с головы до пят, заледенеет под тяжестью облаков и уже не очнётся – быстрые, они вот-вот остановятся над ней навсегда, как вечные сугробы… Только страх теперь был не пугающий, а манящий.

И сердце её остужалось. Оно переставало болеть и уже томилось кроткой тоской, покорной и страшной, – и само хотело покоя холодного, вечного.

– …Дура! – вдруг крикнула на себя Бронислава – и вздрогнула. – Дура стоеросовая!

Она вбежала в избу, потеряв за порогом тапочки. «Оденусь, догоню», – решила она, торопливо снимая с вешалки пальто и босиком подбегая к зеркалу.

«Скажет, вот, старая, пристала. Шагу ступить не дает…» – передумала она и положила пальто на кровать.

«А чего же не догнать-то? Небось, законный, не чужой!», – снова схватилась за пальто Бронислава.

«Вот, скажет: не верит мне. Следит… Нашёл, скажет, себе хомут на шею».

Бронислава достала со шкафа картонную коробку с катушками, вдела нитку и стала пришивать пуговицы – они держались кое-как. Она давно собиралась закрепить их, ещё три года назад, когда принесла пальто из магазина, да так и не удосужилась.

– Ну – пришивают! – укоризненно качала она головой, сидя на кровати, поджимая босые ноги и посасывая исколотый иглою палец. – Батюшки-светы! За нитку потянешь – и готово: пуговица отлетела… Всё – не держится. Всё – кое-как… Всё – некрепко!

И она вдруг ужасно расстроилась от этого.

«Да что же я сижу?! Вот, чудная. Прямо чуда в перьях какая-то… – беспокойно подумала она. – Так, чего доброго, и без мужа законного останешься. Если сиднем-то сидеть, с больным-то пальцем всё кряду шить… Да мало ли что?!»

Она сделала несколько торопливых стежков, морщась от боли. Потом наскоро перекусила нитку. Вскочив, Бронислава кинула иголку в коробку. И, уже совсем на бегу, оделась.

По дороге Бронислава почувствовала, что валенки обуты на босу ногу. Однако не огорчилась:

– Разуваться нигде не буду.

Она проверила свой кошелёк – деньги были на месте. Но не все.

– Паразит. Вот паразит!.. Как раз на бутылку отсчитал, – вслух сказала она. – И когда успел, паразит?

Она побежала быстрее, приспустив шаль на лоб и затянув её потуже – в лицо дуло.

[[[* * *]]]

Двор Козиных был сплошь занесён снегом. Плохо протоптанная кривая тропинка вела к дому. В сугробе валялись на боку детские санки, поодаль торчало красное игрушечное ведро. Рядом с ним блестела по-рыбьи большая столовая ложка, будто выпрыгнувшая из снежной волны.

Бронислава долго взбиралась по обледенелому высокому крыльцу.

– Это что же у городских за мода за такая? – ругалась она, поскальзываясь то и дело и отъезжая вниз. – Как приедут, так в дом у них не влезешь… Не голову расшибёшь, так ноги растянешь. И снег не сметают, и лёд не срубают. Вот безрукие-то! Калеки, что ли…

На веранде Бронислава остановилась перед необитой, густо заиндевевшей дверью. «На весь вольный свет топят! – посокрушалась она. – Ну, зимуют!» Сдвинув шаль со лба, Бронислава быстро взбила волосы – для красоты, и, не постучавшись, шагнула за порог.

Она долго путалась в повешенном на дверь тяжёлом одеяле. В доме неистово орал магнитофон. Низкий женский голос выкрикивал под гром инструментов: «Ла батейя! О! Ла батейа! А!» И кто-то там, в ансамбле, оглушительно свистел в такт песне, причем так ловко, что казалось, будто свистит сама певица. В дальней комнате заходился в плаче маленький ребёнок, а другой, постарше, что-то радостно кричал и смеялся. Но в прихожей никого не было.

Бронислава отёрла с мороза лицо. Кешин полушубок висел рядом, на рожке, вместе с чьей-то одеждой. И скомканная вязаная шапка торчала из кармана, будто вылезала из последних сил на волю, но потом изнемогла от этого и обвисла.

Не разуваясь, Бронислава прошла к приотворенной двери слева и заглянула тихонько. Кухня была большая, с огромной русской печью. По стенам висели полки – с посудой, с кастрюлями и с толстыми книгами. За кухонным столом сидели только двое: Козин и Кеша. Они держали в руках рюмки, но не пили, а про что-то говорили друг другу громко и без устали.

– …А ты представляешь, каких высот я достиг? – с трудом перекрикивал музыку Кеша. – Ну вот, кто был мой дед Егорша? Прикинь? По сравнению со мной, полный недоумок, между прочим. Какую-то Книгу Книг искал. Она с неба должна была рухнуть, но только перед тем, кто в пути. Большая книга: метров пять будет. В ней – про всё: что из чего произошло и зачем. Представляешь? Один раз в неё посмотрел – и всю премудрость усвоил. Без всякого ученья.

Козин поднял палец вверх:

– Непонятно, Шальин! Но – бодрит.

– И тесть деду Егорше прямо на свадьбе сказал: «Книгу Книг – не ищи: прокляну. Нам Библия с неба упала – её читай и на заводе тут, в Исетске, спокойно работай». А дед Егорша: «Нет! У меня в Библии Старый завет с Новым не сходится. Не та книга на Россию упала! Подменная!»… Бабка, вообще-то, его только два раза в своей жизни видала. Он сразу, наутро после свадьбы, из Исетска на прииски подался – высшие смыслы искать. И перед смертью домой случайно завернул. По ходу жизни. Ему по пути как раз было. На пороге, с двумя фингалами, перед бабкой нарисовался – хрен сотрёшь.

– Хм… Бодрит! Весьма.

– И бабушка его перед смертью спрашивает: «Ну? Нашёл? Книгу? Настоящую?» Дед Егорша говорит: «Да! Это – Маркс. Я лично по всей Сибири книгу «Капитал» наганом внедрил! По ходу жизни! Только меня, на вокзале уже, узнал и избил за это один несознательный элемент. Он мне отбил почки и печёнку». Сказал – и геройски умер… И мой отец тоже сначала так считал, пока атеистом в Политпросе работал: что правильно книгой «Капитал» Россию накрыло, и что это – с небес. А как его из атеистов выгнали, запил над Марксом – подмена: там Бога нет! А если она не от Бога, книга, то, значит, от кого?.. Парадокс: опять всё не сходится. Не та книга, и всё тут!

– Непонятно! Хоть и бодрит. Продолжай, Викентий.

– Тогда отец, выгнанный из атеизма, что предпринимает? Отгадай!.. Фанерный чемодан в руки – и только его и видали. Бегал по России с выпученными глазами: искал по шабашкам смысл жизни. То в составе трясунов, то в составе хлыстов. Потом в одиночку… А нашёл его, смысл, дома. В вине, между прочим. Под старость, с выбитыми зубами, на пороге нарисовался – хрен сотрёшь! Выпьем за это. За найденный смысл! За вновь обретённый!

– Погоди, погоди, – остановил его Козин. – А что же твои предки к святым отцам за истиной не шли? А? Тогда многие так делали.

Кеша поразмышлял, почёсывая шрам на голове.

– Так ведь тех, которые ходили, всех… укокошили! Вместе с обретённой истиной, между прочим, – сделал он вывод, неожиданный для самого себя. – Мой дед Егорша как раз и кокошил. Из нагана. Не покладая рук! Тем более, что от святых отцов Россию тогда уже очистили.

– М-да, Непонятно, – крякнул Козин над рюмкой. – … Но – бодрит! А к чему ты всё это говоришь? Восстанови нить разговора.

– Поясняю для особо тупых. Ты рассуди: кем были они – и кем стал я? Я познаю жизнь совсем с другим, с научным багажом! Разве можно сравнить их поиск – и мой?!. Ты думаешь, мне не хотелось, чтобы передо мной пятиметровая Книга Книг упала? Но я у одного кореша на полке увидал старика Хэма … И понял: вот Книга Книг – Хэм! Она на Россию упала. Вместе с Ремарком. Они вдвоём нас прибили просто к земле – другими, свободными идеалами. Это же совсем иной уровень образования! Западный! За Хэма.

– За Хэма! – чокнулся с ним Козин. – И за Бодлера: «…И зачумлённого не принесёт плода»!

[[[* * *]]]

Бронислава, поглядывая в распахнутую дверь, всё стояла в полутёмном коридоре и переминалась с ноги на ногу. «Что-то долго пустое говорят, – озабоченно хмурилась она. – А про дело никак не начнут…»

– …А вчера я, поэт, художник и всё такое, в овраг навернулся. И в свободном полёте думаю: а может, Хэм с Ремарком – тоже подмена?! – продолжал Кеша. – А мы за ними бежим, как дурачки – рулим в свободу нравов, без всякого руля? Когда навернёшься, вообще – всё с ног на голову переворачивается… Но вот когда из-под меня Бронька, эта козябра пресловутая, половик выдернула, тут во мне в третий раз всё вверх тормашками перекинулось: настоящую Книгу надо искать!

– Глубинную! – подсказал Козин.

– Вот-вот. Такое меня жестокое прозренье на полу охватило – просто парадокс! Прямо живот свело. Я даже зарыдал. От грандиозности мысли! Как дитя!..

– Да её, вроде, нашли, Глубинную, – опять чокнулся Козин с Кешей.

И, предостерегая, тут же поднял палец вверх:

– Но – тоже подменную! Там поздних наслоений полно!.. Настоящая – она падала. Только в древности. Она жила потом на земле в устном предании, старик! Но мы с тобой этого сокровенного дара небесной мудрости уже не узнаем. И никто не узнает. Всё утеряли, всё забыли, всё!.. Ладно: не важно, что хворала, важно, что померла… Шальин! Выпьем с горя для ясности. А то без водки эта ясность не наступает, хоть тресни.

– Нет, старик! Той книги, настоящей, с небес, вообще никогда ещё на земле не было. Подменные книги – да, падали. Как подстреленные. А эта – она должна! Должна упасть! – спорил раскрасневшийся Кеша и размахивал руками. – Но где? Когда? Здесь, в Буянном районе, или в соседнем?.. Истина – она открывается только в пути, вот что верно! В вечном поиске нам двигаться предстоит, Козин! Двигаться – с котомкой за плечами. В старомодном ветхом шушуне. С парой заветных строк в кармане. И – искать. Искать высший, новый смысл всего!.. Искать, как эти… Тьфу. Ну, которые босиком по лесу бегают и в небо всей толпой кричат: «Порфирий Иваныч, пошли нам счастье! Порфирий Иваныч, пошли нам счастье!»…

– Непонятно, – мотал головой Козин. – Однако, бодрит!

– Чего тебе непонятно? – обиделся вдруг Кеша. – Представь, что будет, если вся Россия так забегает? Босиком, нагишом? По снегам и вьюгам? Какая картина!.. Мы же на подножном корму тогда выживем! Без всякой работы. На голом вдохновении. Новая порода людей будет сыта одним воздухом! Безденежная, звериная. Неистребимая!

– А вокруг Буянного района примерно это уже и творится, – согласился Козин. – Россия безропотно переходит от биологической формы существования – к психо-энергетической. Пережигает себя в дух!.. Водкой – в нечистый дух, а молитвой – в чистый.

– Жуть во мраке, конечно… – передёрнулся Кеша. – Но они же без одежды, без пищи уже вполне спокойно обходятся, эти, первопроходцы. Которые «Порфирий Иваныч, пошли нам здоровье!» просят. Вот что замечательно! На всём природном свободно живут. Как снежные люди!

Именно этого мы с тобой тоже должны достичь, старик! И знаешь, ради чего? Единственно, ради полной независимости от баб… Лучше бы, конечно, слямзить чего-нибудь и на Запад свалить. Но если здесь оставаться, то… другого выхода для творческого, например, человека теперь в России нет! Либо-либо. Западный путь развития – украсть чего-нибудь и свалить. А восточный – одичать до полного совершенства!

Кеша озадачился – и выпил. Козин – тоже.

– Да, пусть! – снова встрепенулся Кеша. – Пусть такие, как мы с тобой, не прорвались на Запад. Что ж! Тогда мы гурьбой оволосеем на морозах. Принципиально! Но к истине, худые как скелеты, в конце концов прибежим однажды! И – остановимся перед нею нагишом! Как вкопанные! И остолбенеем, свободные, независимые! Обросшие, как медведи!.. Нарисуемся – хрен сотрёшь. Такова наша с тобой участь. Нам остаётся её – принять!

– Н-н-нет… Не желаю! – мотнул головой Козин.

– А я – желаю и всё тут! И ты меня, Козин, не остановишь. Или Запад – или «Порфирий Иваныч»! Среднего нам нынче не дано. Но ты, вообще-то, можешь, держаться за бабью юбку. Отстаивать здесь, вместе с буянскими, их кондовую самобытность. Пожалуйста. Хочешь закоснеть в тупике истории? Хочешь? Косней! Разрешаю… Я двинусь в неизбежное будущее – один! Как перст!

– А тогда зачем ты женился? – не понимал Козин – Да ещё – на буянской? Какой же бегущий человек на здешней женится? Здесь, брат ты мой, цветы – без запаха. А птицы, брат ты мой…

– …без голоса, женщины – без сердца. Козе понятно.

Козин поморщился едва приметно. Музыка в ту минуту стала звучать совсем тихо – кто-то в дальней комнате резко убавил громкость. И дети угомонились. Бронислава затаила дыхание.

– Женился ты здесь – для чего?! – настаивал Козин.

– Парадокс! – объяснил Кеша, хлопнув себя ладонью по лбу. – Расписался, дурак! Осчастливил неосмотрительно первую попавшуюся деревенскую вдову… А сегодня утром её соседка – представляешь, её родная соседка! – мне говорит: «Что вы наделали? Вы же образованный человек, за версту видно! И как только вы могли, жениться на женщине такого не тяжёлого поведения?! Её несерьёзность известна всей округе!»

– А ты что, сразу не мог догадаться, кто она такая? – хмыкнул Козин. – Я вот, например, женился на женщине самого нелёгкого поведения. Ты думаешь, просто мне было в городе такую отыскать? А потом ещё с ней же и жить?!. Но кто знал, что она – буянская? Влипли мы, брат, короче. Оба влипли.

В комнате наступила внушительная тишина – такая глубокая, будто в доме никто не жил.

[[[* * *]]]

– …А-а, – махнул рукой Кеша. – Да знал я. Всё знал про Броньку с самого начала! Если женщина сразу к себе повела!.. Это же яснее ясного. Нет, в первый раз меня видит – и впускает к себе без звука, представляешь? Безобразие… Конечно, её можно понять, я – практически неотразим: нарисовался – хрен сотрёшь! Но… разве порядочная женьшень так поступила бы? Порядочная женьшень всегда говорит «нет»! Невзирая на мороз. И только после этого – говорит: «да». А не наоборот… А непорядочная – сначала «да», потом «нет». Парадокс!

– Ну, а зачем тогда расписывался? – никак не мог уяснить Козин.

– А вот, ломаю теперь голову: и на хрена козе баян, когда коза – не хулиган?

– Тьфу, пошлость какая: да что у тебя всё козы на уме?! – лениво возмутился Козин. – Заладил. Мы же про женщин всё-таки говорим. При чём здесь козы, не понимаю…

Тут Бронислава решила было войти. Она вздохнула поглубже, сжала кулаки и поискала глазами чего-нибудь навроде кочерги. Но Козин, выпив и поморщившись, заговорил снова:

– Впрочем, ты ведь, старик, ничего не потерял. Поедешь опять к Зойке. Зойка же тебя не выгонит.

– Зойка? – глубоко задумался Кеша, налил в рюмки из бутылки и поморгал напряжённо. – Зойка – выгонит.

– Брось ты! Скажешь: «Люблю, жить без тебя не буду. Старался забыть. Пытался бежать от любви на край света!

Но… не могу без тебя. Не получается! И если ты не хочешь, чтобы я порезал себе вены…» Ну, не мне же тебя учить, старичок. Они на такие слова все слабые. Даже те, которые не чета твоим… Кстати, они – чем умней, тем на слова – слабее. Ты это учти.

Кеша прикидывал что-то в уме и держал свою рюмку наотлёте.

– …Всё равно выгонит! – огорчившись, сделал он прежний вывод и резко выпил.

А потом пояснил:

– Я же прошлый раз к ней Хрумкина привёл. Кретина из филармонии. Помнишь, длинный, в кирзовых сапогах? Ноги тонкие – а сапоги широкие. Болтаются. Хлоп! Хлоп! Хлоп!.. Он ещё на блок-флейте учился играть. Часа четыре дудит, на дырки перед собой изо всех сил двумя глазами смотрит – чтоб не сбиться, которую пальцами нажимать надо. И так в кирзовых сапогах надудится, со сведёнными к носу глазами, что они у него потом никак не разойдутся. Косой от блок-флейты встаёт, и косой на улицу в своих широких сапогах идёт. На все заборы лбом натыкается: хлоп, хлоп! Ты его знаешь…

– Ну, знаю.

У Брониславы уже ломило в висках – от чужого воздуха и от мужского дурного разговора, в котором не нашлось о ней одного-разъединого доброго словечка. «Батюшки-светы! Вон они какие – городские-то… Предатели все. Предатели они предательские! И не переделает их никто, – понимала теперь она в коридоре. – Никто. Никогда».

– В общем, пока Зойки не было, мы с этим лабухом после его училища весь холодильник сожрали.

Кеша взял маринованную кильку двумя пальцами за хвост, покачал её и уложил на кусок хлеба.

– Продолжай, Викентий! – велел Козин. – Ты опять потерял нить!

– …И он, главное, эта косая бездарность, на свой нос смотрит двумя глазами и гундит всё время возле зойкиного холодильника: «Я – малоежка, я – малоежка». А сам не останавливается: уминает и уминает… Козин! Запомни навечно: как только человек тебе скажет: «Я мало ем!» – значит, всё один сожрёт! Непременно. По ходу жизни… С «малоежками» надо ухо держать востро!.. Ну, и «марочное» разыскали Зойкино, подарочное, в белье, на антресолях. Тоже выпили. А такое – не прощают, старик… Она нам и протрезветь не дала. На пинках нас выкинула. У Хрумкина даже глаза от пинка сразу разошлись: на место в подъезде встали. Представляешь? Как будто и на блок-флейте никогда не играл… Интересно, нотная грамота у него в голове при таком пинке уцелела? Или вылетела и утеряна теперь безвозвратно? Забыл спросить… Вообще-то Зоянда, она не плохая: на базе работает. Плешивая, правда. Местами… Но зато – буфера! Я те дам. Ну, ты же помнишь!

– Я?.. Буфера?.. – Козин в задумчивости возвёл глаза к потолку. Потом сделал обеими руками уверенное округлое движение – и кивнул утвердительно: – Я – помню, конечно.

[[[* * *]]]

Уже не прячась, Бронислава прислонилась к косяку, однако её за полуоткрытой дверью так и не замечали. «Удавиться, что ли?» – скучно думала она, тоже глядя в давно небелёный, незнакомый потолок. В углу уютно сидел в паутине то ли не выросший, то ли усохший от старости паук, похожий на серый цветок, и трогал лапой редкую сеть. Она отзывалась дрожью, потом затихала.

«А кого делать-то? Удавиться только с таким замужем и осталося!», – пожаловалась вверх Бронислава. И едва не расплакалась в голос. Оттого, что даже этого ей было нельзя.

«Нет… Нина корову испортит тогда… – молча тосковала Бронислава, стараясь не всхлипывать от обиды. – У Нины нашей за спиной стоять надо, когда она доит… Конечно, соски у Майки тугие. Что тугие, то тугие. Но всё равно – молоко-то оставлять разве хорошо? Оно же перегорать начнёт, без меня… Нет. Измучит Нина Майку одна. Изведёт Майку нашу!..»

И от жалости к корове, уже – будто заброшенной, уже – будто хворающей безмолвно, с раздутым воспалённым выменем, слёзы щекотно побежали по щекам, солоно затекая в углы губ. Они стекали дальше, под шаль. Бронислава чесала шею и вытирала слёзы варежкой до самых ключиц: чтобы шаль оставалась сухая. И паук замер в своей паутине, словно засох окончательно.

– …Ты прикинь: чем хороша эта Зойка? – живо рассуждал, между тем, Кеша. – Поначалу меня сходу отшила. Отпрянула после первого же поцелуя.

– И единственным на свете человеком, от которого она отпрянула, был ты…

– Не перебивай!.. Отшатнулась: «Ах! От вас пахнет шампанским с редькой!». Это раз… У нас же денег только на три редьки тогда хватило. А кто без закуски шампанское пьёт?! Оно без закуски горло распирает, правильно? В нём же – га-зы! Газы, Козин!… А у Хрумкина пресловутого зуб передний болел, он жевать не мог. Так я ещё и ему его редьку по-братски нажёвывал – с руки кормил, посреди базара, как больную птицу, этого беззубого гада… Сам наелся и ещё нажевался редьки за двоих – до нескончаемой отрыжки. А Зойка: «Фи, от вас так дурно пахнет!» Понял? И прекратила целоваться. Хотя я уже снял штаны, как для порки! И, тем не менее… Значит, отшила сразу – это плюс! С работы возвращается всегда с полной сумкой. То есть, Зойка – полноценная, высококачественная несушка: уже два плюса. И – драться не умеет: три!.. Царапается только, как баба. А хорошего удара выполнить не может. У неё не кулаки, а булки.

– Научится! – успокоил его Козин. – С тобой – научится.

«…Ой, да не пропадёт без меня корова!», – вдруг окончательно решила Бронислава в чужом коридоре. И оглянулась в отчаянии на рыжий Кешин полушубок – как уже на чужой, как на оставленный в этом мире без её пригляда. «Она же – первотёлка, Майка… – шептала Бронислава, словно в полушубке стоял за нею какой-то безгласный человек, ждущий её объяснения. – Раздоится ещё… Проживут без меня, ничего… А Витюшке в армию пускай не пишут пока. Не расстраивают. Дослужит Витёк спокойно. Потом к могилке моей придёт, посидит возле меня, рядом, на солнышке. Возле меня, возле отца. И хорошо… Что ж теперь! Мне другой дороги никакой уже нету… Не осталося в жизни дороги для меня… Ни одной, даже кривенькой. Кончились они…».

И кивала, кивала, соглашаясь с собою: «Ничего. Не пропадут. А чем так жить!..»

Она шелохнулась, чтобы уйти отсюда и больше ничего уже не слышать из плохого, что есть на этом свете. Как вдруг белоголовый мальчик лет двух, в душегрейке и в меховых ладных башмачках, выбежал в коридор из дальних комнат – и застыл. Он держал во рту грецкий орех, кругло обхватив его блестящими губами, и разглядывал Брониславу снизу во все глаза.

Она кивнула и ему – всё с тою же покорной грустью: «Ничего, ничего…» Тогда мальчик кивнул ей тоже – охотно и весело. А потом вытащил орех изо рта, положил его в руку Брониславе и убежал. И Бронислава печально сунула тёплый, мокрый орех себе в рот.

Она спохватилась тут же – «Дура! Ну – дура!!!» – и убрала орех в карман. Улыбаясь убежавшему мальчику долгой безрадостной улыбкой – «Ох, знал бы ты, какая тётка-то – дурища! Батюшки-светы…» – она сжимала тёплый орех в кармане с благодарностью.

[[[* * *]]]

– …Зачем же хороших-то терять? – не понимал Козин. – Таких, как Зойка? Товароведша – это же не женщина, а целые закрома! Да такая женщина, она десятерых Шальиных прокормить может!

– Она мне обещала баян купить, – хмуро вспомнил Кеша. – Зоянда пресловутая. Приманила возможностью беспрепятственной виртуозной игры на баяне. А сама – выпнула за порог. По ходу жизни… Лягается она сильно. Чрезмерно сильно, понимаешь? Только в этом всё и дело.

– Зачем тебе баян?

– Играть. И даже петь при этом. «Глобус крутится, вертится». «И мелькают города и страны»… Не купила. Зоянда.

Кеша сморгнул от душевной глубокой обиды и поник.

– Нет, всё равно: неосмотрительно ты поступил. Оставил Зойку одну, без пригляда, – размышлял между тем Козин. – Её же любой свободный художник себе захватит как идеальную стартовую площадку! Для творческого взлёта. Пока ты тут сидишь.

– Да будь женщина хоть какая хорошая, а всё равно как-то… – крутился, томился и мучился Кеша, пытаясь выразиться поточнее. – Оскомина!.. Как-то вот… оскомину набиваешь! И быстро, между прочим. Чем лучше женщина, тем быстрей – оскомина. Парадокс!

– Ничего. Уговоришь. Чтобы ты – да не уговорил?!. И наплюй ты на её плешь. Не обращай внимания. В женщине главное – не голова. В женщине главное – совсем другое место: квартира. Городская! Ну какой из тебя сельский труженик?! Или из меня?!.. А этой, своей сожительнице местной, скажи…

– Так она ж теперь как раз не сожительница. Это Зойка получается – сожительница. Ты, Козин, вникни только в страш-ш-шный парадокс, который приключился со мной! Если уж на ком и жениться надо было через загс, то – на Зойке!!! Там – и стол, там – и дом. Вечный хлеб! И за пазухой два астраханских арбуза… Понимаешь, Козин, во что я вляпался с этой здешней никчёмной женитьбой? Хрумкин припал к Зойкиному холодильнику, а я потерял личную жизнь в городе! Он же надудится – и решительно не понимает разницы, как все мессианцы, между своим и чужим!

Какое-то время они молчали. Вдруг Козин выругался тихо и грязно.

– В моём доме ничего плохого про Хрумкина чтобы я не слышал! – вскричал он затем, как ужаленный, и стукнул по столу вилкой. – Это пошло, в конце концов! Дурной тон! Ругать Хрумкина… У него же – связи железные в управлении, идиот!.. Или ты хочешь, чтобы передо мной все двери отечественной культуры оказались закрытыми напрочь?!. Похоронить себя в Буяне я не намерен, учти! У меня другие планы!

– Извини, старик, – растерялся Кеша. – Пожалуйста, извини за Хрумкина. Я перебрал! Ты же знаешь, мы с ним – друзья… Ну, хочешь, я на коленях прощенья за Хрумкина у тебя попрошу? И даже стихотворение одно тебе прочитаю, которое Хрумкину нравилось! Про царицу по фамилии Савская. Я ему всё время это читаю, старик! Он его ценит. И тебе около Пегаски читал, ты забыл просто!

Кеша торопливо выбросил руку вперёд:

<s>«И часто плакал от испуга,

<s>Умом царицы ослеплён,

<s>Великолепный Соломон!..»

– Вот, вот. Великолепный Соломон, – с нажимом повторил Козин. – То-то же. Между прочим, Хрумкин – человек с беспроигрышной, потрясающей родословной! Не скажу точно, с какой, но… Поверь: он, он – наш рулевой в искусстве. И нам, безвестным лапотникам, остаётся только бежать за его блок-флейтой, усердно петлять косым хрумкинским путём, понял? Или сидеть без всякого продвижения на буянской печке: законсервироваться, то есть, напрочь. Погибнуть заживо в своих дремучих нетях и весях. Третьего не дано.

Кеша смотрел на Козина с ужасом:

– …Как же ты прав! Ну, извини ещё раз…Полагаешь, мой лучший друг Хрумкин может вытащить меня из этой глухомани в сферы искусства? Нет, старик, я же ничего не знал про его связи. Я этого пресловутого Хрумкина… Я лично – с собственной руки его редькой вскормил! Как младенца! Бескорыстно… Он меня шампанским вспоил, как младенца, а я… Ты знаешь, как он мне доверял? В пьяном виде кричал даже и бахвалился всячески, что его настоящая фамилия раньше Фрумкин была. Впал в манию величия? Или… Может и врал. Но на него непохоже.

– Погоди, Фрумкин, говоришь? – насторожился Козин.

Он снял, не вставая с места, красную толстую книгу с полки, отодвинув кастрюлю, и стал листать на столе, рядом с тарелкой кильки.

– Непонятно, но бодрит… – бормотал он.

[[[* * *]]]

Брониславу клонило в сон, в равнодушье, в безразличие. Выяснять было больше нечего и незачем. Она устала переступать с ноги на ногу и разулась. А потом уселась босиком, в коридорной полутьме, на низкий табурет для обуви, под полу рыжего полушубка. От него пахло теплом, домом и нафталином.

«Вот и кончилось всё, – думала она. – Вот и кончилось… Домой бы пойти, да сил нету. Ничего уже нет. Позор один вышел. И всё…»

– Фрумкин, Фрумкин, – меж тем листал страницы Козин. – Так. Революционер… Ссылка… Канск, Абакан… В Красноярске работал в губкоме… «Пробыв несколько дней в Екатеринбурге, я отправился в Москву». Погоди, а как он там оказался именно в дни расстрела царской семьи? А потом сразу стал заместителем наркома финансов?

– Не врал, значит, беззубый гад, флейтист! – восхитился Кеша. – Что у него предок – революционный шишкарь был. Который их в Сибири бросил! То-то я гляжу – всякого замшелого антиквариата у Хрумкина полно. Ты был в его квартире? Ты был?

– Нет, но… Теперь – почту за честь! – выпалил Козин с готовностью. – Погоди, а у тебя-то фамилия… Что-то знакомое, как будто, я где-то встречал. На этой, кажется, странице…

– Ну, нас то Шалиными записывали, то Шальиными, – с неохотой отвечал Кеша. – Исетск – хоть и город, а невежества там хватало… В общем, ничего особенного. Я от этого дикого места на земле давно отмежевался. Забыл, как дурной сон… Неужели по мне не видно? Что я давно взлетел над своей средой!

– А сегодня разве среда? – удивился Козин.

– Суббота, – не сразу вспомнил Кеша. – Но я и над субботой взлетел.

И снова Бронислава слышала сквозь дремоту шелест страниц. «Посижу ещё чуток, – подвигала Бронислава пальцами ног на чужом холодном половике. – И уйду. Век в одиночку доживать. Всё равно уж теперь».

– …Точно! В убийстве царской семьи… – читал Козин. – Отряд красноармейцев, в который входили… Так, так, так. Ага! Егор Шалин!.. А не шестёркой ли он у хрумкинского деда был? А? У фрумкинского, то есть? Твой дед Егорша?

– Да ты что? – вскричал Кеша, не веря своему счастью. – Дай глянуть… Нет, я знал, конечно. И Хрумкин мне навязчиво внушал и даже плевался: «Между нами много общего!.. Таинственным образом связаны мы навеки, хотим этого или не хотим! Я и ты – мы обречены на гадский, роковой, нерасторжимый союз». Но чтобы в книжке то же самое пропечатали? На уровне предков? Невероятно…

Снова наступила долгая, висячая тишина.

– …А у нас почему ни у кого в Исетске антиквариата нет? – требовательно спросил Кеша. – А у нас почему в кармане – вечно вошь на аркане, блоха на цепи?.. Почему?

– А я откуда знаю? – рассеянно ответил Козин.

– …Погоди. Неужто ваши с Хрумкиным легендарные деды… – снова заговорил он через время, потирая лицо ладонями. – Бок о бок. Великие дела творили?!. Хм, очень даже может быть… Да, братцы, в таком случае – измельчали вы. Оба.

– Но-но! – вдруг заносчиво вскричал Кеша. – Ты – что угодно можешь говорить обо мне лично, но про Хрумкина!.. Изволь извиниться. Сейчас же.

– Да я… Извини, конечно. Я же – ничего! – растерялся Козин. – Он – славный парень, совсем простой. Ну что, на колени мне перед тобой встать? Да я… Я встану! Я даже запомнил. То, что ему нравится. «И часто плакал от испуга…»

– «Умом царицы ослеплён!» – поучал Козина Кеша.

– «Великолепный Соломон!» – с готовностью подхватил Козин, тяжело рухнув на колени. – Извини ещё раз… Соломон! Соломон! Соломон!!!

– Вот именно: Соломон. В моём присутствии – не позволю! Потому что Хрумкин для меня! И я – для него… Да, именно – я! Я!.. Ослеплён! Ослеплён! Ослеплён!!!

Затем рюмка звякнула о рюмку.

– А ведь, хорошо, – выпив, медленно проговорил Козин, удивившись своим каким-то тихим мыслям.

– Что именно?

– Хорошо всё складывается. Вовремя ты на меня выскочил. А жён… Мало ли у тебя законных жён было? – рассудил он и вдруг заметно повеселел. – Жена не стена, можно и подвинуть!

Кеша тоже выпил и теперь внимательно следил за козинским лицом.

– Ты ей вот что скажи, своей очередной законной! – окончательно решил Козин. – Скажи своей великовозрастной колхознице: редактор из Шерстобитова на работу к себе позвал. Скажи: «Устроюсь – приеду за тобой». Ну и всякое такое: я же, мол, не могу жить, нигде не работая, там квартиру обещают!.. А сам – к Зойке. Только так можно распутать твой несуразный клубок… И – держись за Хрумкина, старик! Ты ему скормил Зойкин холодильник, а взамен получишь – творческую судьбу. Будешь скоро сидеть в самом высшем городском обществе! В качестве русского болвана. Они всегда одного или даже двоих таких рядом с собой сажают, для контраста… И меня отсюда вытащишь!.. А ты – ловок, брат. Везёт же дуракам на связи… Значит, едешь? К Зойке? К Хрумкину?

– О-о-о! Замётано. Блестящий выход, – торжествовал Кеша. – Ты, старик, гений. Второй Хэм!.. Нет, ты – третий Бодлер. Ты… – просто четвёртый Фейхтвангер какой-то, старик! Правда, Фейхтвангер вылитый. В анфас – Бодлер, а в профиль – Фейхтвангер. И, если мне не изменяет память…

– А она тебе – изменяет! – весело уточнил Козин. – И – часто!.. Ой, счастливчик! Да я бы на твоём месте этим знакомством так воспользовался!.. Как же я Хрумкина-то возле Пегаски прошляпил? Чокался со всякой шпаной… Да если бы я с ним вовремя скорешился, разве бы я сейчас в Буяне сидел?! Старик, я бы пустяком был доволен, крошечной рекомендацией. Я место бы тогда в городе сходу получил!..

– Короче, ты – пятый Эрих! И всё тут, – продолжал ликовать Кеша. – И даже пятая Мария, разумеется. Одновременно. В общем, пятая Ремарк ты, короче.

– Короче, скажешь своей жене, как я сказал. А там и я подъеду. Выпьем втроём, разок, другой, у Хрумкина. Расходы беру на себя… Ну? Вперёд! В большую, мировую культуру! Срочно!.. Перед тобой дверь туда открыта настежь, а ты, балда, ушами хлопаешь!..

– Ослеплён! Ослеплён! – жмурясь от везенья, махал Кеша руками. – Ух, как ослеплён, благодаря тебе, Козин!..

– Не забыл, что надо сказать жене?

[[[* * *]]]

Бронислава резко отёрла с лица дремоту, встала с табуретки и распахнула дверь во всю ширь.

– А зачем мне говорить-то? Уж и так всё сказали! – вежливо крикнула она.

Козин повернул к Брониславе длинное красивое лицо и смотрел ничего не выражающими белёсыми глазами. С его вилки на пол неслышно упала килька.

– Непонятно, но… бодрит, – уставился он сначала на пальто, а потом – на её босые ноги.

Кеша недовольно хмыкнул.

– Да вы садитесь, – спохватился Козин, неловко поднимаясь со стула. – Я тапочки вам принесу.

– Тапочек чужих мне не надо. Не люблю я чужие. Пальто снимать не буду. А сесть – сяду. И выпить – выпью! – согласилась Бронислава.

Не глядя на Кешу, она тут же прошлёпала к столу.

Козин открыл шкаф, достал мутную рюмку, поискал, чем протереть. Но не нашёл и налил так. Бронислава, не церемонясь, выпила. Рюмку поставила крепко.

«И под кухней подпол не утепляли, и щели в полу не заделывали», – думала она про Козиных неодобрительно, поджимая ноги, покрасневшие от холода.

– Я тут про деда как раз рассказывал! – бодро начал Кеша, уводя глаза в сторону. – Про героя гражданской войны. Исключительно про деда Егоршу.

– Это про плешивого, что ль? – спросила Бронислава с усмешечкой.

– Про него! – нашёлся Кеша. – Как ты догадалась? Он, между прочим, собственноручно шестьсот шестьдесят шесть человек белых на тот свет отправил! …А уже отец мой, насильственно лишённый атеизма, дал зарок: выпить ровно шестьсот шестьдесят шесть бутылок водки. Не больше и не меньше. По бутылке – на помин души каждого, дедом Егоршей убиенного… Он, конечно, и больше бы их перебил, дед Егорша, если б золотишко с них, с белых, не стягивал. А он стягивал, так, по мелочи: для него главное было не золото, а идея!.. А потом скрывался. От наград… Не знал, чем наградят. Маленький был, дед Егорша, и шустрый: ему затеряться в толпах – как нечего делать. Ну, и растерял всё. По толпам. По торгсинам. И только после этого нарисовался перед бабкой…

Бронислава хотела было заговорить. Но Козин опередил её с большим проворством:

– Так твой дед Егорша, вроде, на приисках золото мыл?! Ты же сам говорил. На приисках, а не на расстрелах добывал. Так?

– Он на золотых приисках его, конечно, мыл, – завздыхал и заворочался Кеша. – До блеска. Но недолго. Там же – холодно, мокро, тяжело. Драги одни кругом дрожат. А с помощью Карла Маркса дед Егорша понял внезапно: революции – это же самые доходные прииски! И главное, технология вся расписана. Они, профессиональные революционеры, кровью врага – пуды золота намывали!.. Реформаторы – полпудами, а революционеры – пудами. Ну, профессиональные – были другие, дед Егорша им только помогал, разумеется. Профессиональным… Революции, реформы – это же всё грабёж безостановочный. А главное – лёгкий, быстрый!.. Нет, Козин: революции с золотыми приисками даже не сравнить. Совсем другой масштаб обогащения! Главное – высокоидейный!.. Это мне пьяный Хрумкин всё подробно объяснял и к одобрению этого метода, революционного, склонял. В бытовом смысле. Когда закусывал с вырванным зубом.

Козин грозно взглянул на Кешу – и тот поперхнулся.

– Нет, про Хрумкина – либо хорошо, либо ничего. Я же с полным восторгом о нём, а не в укор! – стал оправдываться Кеша. – Ему без зуба даже играть удобней стало. Свистучая такая дыра образовалась… Мы быстро выяснили, что в неё блок-флейту удобно вставлять. Она гораздо лучше во рту держаться стала! И на еде эта дыра в худшую сторону не отразилась. «Мы с тобой, – Хрумкин тогда, на кухне, мне говорил, – потомственные революционеры, по ходу жизни! И потому должны производить экспроприацию – везде и всегда! Где только можно, а особенно – где нельзя. В данном случае, из холодильника!» И экспроприировал без зуба так, как другой со всеми зубами за год не наэкспроприирует. И ещё политически обосновывать всё успевал. Выполнял с блеском свою руководящую роль, пока Зой…

Козин выразительно крякнул, и Кеша принялся искать себе закуску.

– Ну и когда ты ехать собрался? – спросила Бронислава Кешу. – И на какие шиши? На его, что ль?

Кеша нахмурился на мгновенье, сосредоточился – и отвернулся от неё, говоря теперь только Козину:

– …А вот уже отец мой – тот всю свою жизнь на поминки употребил. Тогда многие так делали: белых выперли и спокойно запили. Загуляли на просторе… Так вот, я тебе не договорил. Выпил, значит, мой отец ровно шестьсот шестьдесят шесть бутылок, – помянул то есть, всех до единого, геройским дедом Егоршей убиенных, – и пьяный в стельку умер. Справился с поставленной перед собой задачей! Представляешь? С помощью профсоюза, конечно… Мать на пекарне профсоюзом командовала, а он ей членские взносы помогал считать… Он меня, между прочим, пьяным заделал. А вот видишь, – Кеша, хвастаясь, постучал себя по темени, – на мне не сказалось. Парадокс!

Козин согласно кивнул – и указал Брониславе на Кешу вилкой:

– Нет, Кешка – он гений! «…И зачумлённого не принесёт плода»!

[[[* * *]]]

Все снова помолчали. Бронислава смотрела в кухонное окно безучастно. А Козин вздыхал отчего-то, то и дело оборачиваясь на дверь.

– …А что? – заносчиво спросил Кеша. – Жестокое время было! Тогда никто никого не щадил. Не мы бы их, тогда бы – они нас! …Если б какой-нибудь пресловутый беляк убил бы шестьсот шестьдесят шесть человек красных, и в их числе – моего деда Егоршу? Разве лучше было бы?! А?

– Конечно, хуже! – с готовностью поддержал его Козин. – Тогда бы у беляка внуки дураками народились. А так…

– Ну, это же козе понятно!

– Викентий! Зачем ты опять про коз?!

– Гадство! Про Хрумкина – нельзя, про коз – нельзя! – в конец расстроился Кеша. – А про кого мне – можно?

– Про меня можно. И про план ваш городской, – громко сказала Бронислава, запахиваясь потуже. – Надо нам его втроём принять. Вместе. Небось, и я тут не лишняя – помогу, чем смогу. Проголосую прямо щас, если что.

– …А здесь такая глушь, что и революций никаких не было! – вдруг сообщил ей Козин сокрушённо. – Представляете, что сторож в ДэКа мне про то время поведал? Да, сначала, говорит, приезжали какие-то, митинговали – называли буянских «господа мужики!» И сразу – в город, поскорей. А потом прискакали другие – называли буянских «товарищи мужики!» И тоже – в город галопом. Всех в бедные записали, чтоб с буянскими не связываться, на самоуправление всё здесь спихнули… А не запиши-ка? Когда каждый – с топором за поясом? А до города – путь тяжёлый. Никакого грейдера не было… Да, гиблое тут место, дорогие мои. Ой, гиблое! Практически недоступное для прогресса. А вы, Броня, как считаете?

– Какие уж тут революции, в глухомани нашей? – отмахнулась Бронислава. – У нас и богатых-то сроду не было. Бедных, правда, тоже. А староста выборный – он себе больше других никогда не брал, говорят. Не положено это у нас было… Нет. Одним гуртом жили – всем всё поровну делили: разве среди своих бедные-богатые бывают? Жребий!.. Колхоз – он колхоз сроду и был. Мы к нему привыкшие, не ещё к чему.

– Вот оно: община! Извечная коммуна! Первобытный коммунизм! – повернулся к ней восхищённый Козин. – Я всё понял. Идея коммунизма победила в России потому, что Россия была коммунистической изначально – и всегда! Только так она выживала по глухим местам.

– А кого это она у нас победила? – не поверила ему Бронислава и фыркнула. – Никого она здесь не победила, идея эта. У нас как всё было, так и осталось. И всегда так будет… Баловство-то мы любое тут пересидим: хоть коммунизм, хоть демократию. Нам без разницы… А коммунизм тот – он и не наш, он заграничный был. Поэтому не удержался… Ну, хватит про то, что и так у нас все знают. Я для другого разговора села.

– Почему же – заграничный? – с повышенным вниманием спросил Козин.

– А всё, что без Бога, то и заграничное. Не наше значит, – косилась на Козина Бронислава. – Он, правда что, без Бога, коммунизм. С трупом только.

– С трупом Ульянова!.. Или – с трупом Маркса?

Однако Бронислава снова отмахнулась от Козина:

– Да там полно трупов этих, и не один что-то не воскрес. Чем их только не натирают, а никто не воскрес – никто не вознёсся. Охота вам про пустое молоть… Когда едешь-то? – снова спросила она у Кеши. – Давай вот здесь, при нём, при завклубе этом своём, решай. Раз на людях ты всё решать начал – на людях давай и закончим. Ну, что?

Кеша в тот миг будто уснул с открытыми глазами и не шевелился.

– Куда? – вдруг удивился Козин. – Это же трёп был! Пьяный трёп!

– Едешь, говорю, когда! – прикрикнула Бронислава на Кешу, теряя терпение.

Он встрепенулся. И начал сосредоточенно обводить пальцем клетчатый узор на чужой клеёнке.

– Да я же к Козину на работу пришёл проситься! – вдруг возмутился Кеша. – Художником! А он говорит: штатной единицы нет. Одни нули у них в штате. Круглые.

– Завтра поедешь, – с нажимом сказала Бронислава. – А то автобуса десять дней потом не будет. До следующего тебе терпеть невмоготу, небось? Устанешь ещё рейса-то ждать, чего доброго. Измучаешься.

– …Так, работы же всё равно нет! Не берут! – возмутился Кеша.

И закричал, ударяя себя в грудь кулаком:

– А без работы я кто? Дармоед? Я, художник, поэт и всё такое, для твоего зятя недоразвитого, какого-то пресловутого, вообще, оказывается, недочеловек! Руку здороваться тяну, а он мимо глядит. Бездар-р-рность!.. А эта дочь твоя? Глазами всего изъела, как каустическая сода. У тебя, между прочим, дочь – фашисткой выросла. Я, между прочим, тоже слыхал кое-что. Ночью!.. Это не дочь у неё, Козин, а дойч какая-то! Натуральная дойч! Судя по разговорам.

Бронислава побледнела и встала было со стула. Однако взяла себя в руки.

– Фашистка! Фашистка – дойч твоя! – возмущался Кеша. – Отъявленная, между прочим.

– Дочь – не трогай. У неё оба деда с фашистами воевали. Ты мне её под законы-то новые не подводи!.. Не при чём она. И про зятя – чтоб я больше слова плохого не слыхала. А работа везде есть. Скажи только, искать её надо.

– Нет, на птичник, что ли, мне идти?! – взвился Кеша, налил только себе и выпил махом. – С моим легендарным происхождением? Хрумкина смешить.

Потом пожаловался Козину:

– Представляешь, куда она меня пристроить хотела? Дерьмо куриное выметать. Нет, ты представляешь, Козин?! Безобр-р-разие. Я – и дерьмо. Парадокс!

– А на птичнике что – не люди работают? – удивилась Бронислава. – Не хуже тебя, небось. Может, и почище будут. Лучше метлой дерьмо-то мести, чем языком ты его метёшь.

Кеша только презрительно хмыкнул.

– Ну, ты к этой работе непривычный, – миролюбиво заключила Бронислава. – Поезжай. От меня, плохой. В городе ещё раз поживи. У этой. У хорошей-то своей. На гостиницу денег не дам. У Зои богатой и остановишься. Накормленный будешь, в тепле. Постирать есть кому. А на работу устроишься, квартиру частную снимешь – напишешь, я к тебе и приеду. Не брошу!.. Или меня, старуху, в город не повезёшь, постесняешься? Там ведь все расфуфыренные. Ну, так я, Кеш, в парикмахерскую городскую схожу. Кудрей полно навью. И румяна там, в магазине – всем кряду, небось, отвешивают. Хоть килограммами. Ох, умора… Ты, Кеш, только дай знать. Я тебя, где хочешь, найду! – с весёлой угрозой закончила Бронислава.

Козин недовольно рассмеялся.

– Ты извини, я уведу твою жену на минутку, – вяло взяв Брониславу под руку, сказал он.

– Уводи! – махнул рукой Кеша и стал наливать себе из бутылки. – Я разрешаю! Уводи, по ходу жизни, в светлое будущее! Оно ей одной наперёд известно… Что примечательно, буянское светлое прошлое ничем не отличимо от буянского светлого будущего. А будущее – от прошлого. Никакого движения вперёд, к мировой катастрофе! Поразительное душевное спокойствие. Практически, непробиваемое.

– Идёмте, Броня.

– …Не могу же я, в самом деле, работать на птичнике! – приходя в себя и капризничая, кричал Кеша им вслед. – Особенно теперь!.. Птичник отпадает полностью. С чистки куриного дерьма начинать свой трудовой путь в вашем дремучем Буяне?!. Ха-ха-ха! Гребите сами это добро. Ха-ха-ха! Благодарю за оказанное высокое доверие… Ха. Ха. И ещё раз – ха!..

[[[* * *]]]

Козин завёл Брониславу в тесную боковую комнатёнку, усадил на диван, отодвинув несвежую простыню в сторону. Сел рядом, близко. И положил руку ей на плечо:

– А пальто в гостях ты никогда не снимаешь? Так и ходишь в нём, босиком?

– Ничего. Не лето красное у вас, – запахнулась она потуже и поджала губы. – А ноги потерпят. На коврике на вашем. Не хочу я в чужую обувь их совать. Не люблю.

– А ты молодо выглядишь. Свежо! Вон какая… крепкая, – осторожно сжал он её плечо и сразу отпустил.

Бронислава посмотрела в линялые козинские глаза. Ей стало неприятно оттого, что она ему нравится. И тогда она принялась внимательно оглядывать обои. Они были яркие – в оранжевых хвостатых петухах с раскрытыми клювами и в огромных красных маках, с жёлтыми и зелёными листьями.

– Тебе нравится здесь? – спросил Козин. – В моей комнате?

– Ничего сидим. Как у хохлушки под подолом, – сдержанно похвалила Бронислава обои.

Козин прокашлялся.

– Я Кешку Шальина давно знаю. Он там, в городе, около нашей пивной, на углу, всё время околачивался. Возле Пегаски. Всё правильно: от него лучше избавиться… Ты когда дома одна бываешь? Если тебе станет скучно, то я мог бы …

– А ты там, около пивной, кого делал? – засмеялась Бронислава. – Порядки, что ль, на углу наводил?

– Хм, нет, конечно… Просто – была молодость, видишь ли. А около этой пивной всегда собирались вольномыслящие поэты! Потом заваливались туда… Она же рядом с филармонией – Пегаска. И от Союза художников недалеко, от Института культуры… Глупая молодость. Погоня за жизненными впечатлениями. Страстная погоня, Броня!

– Может, и у него погоня была.

– Что ты… Он же алкаш. Опустившийся человек. Он бездарен, милая Броня. Доверчивая Броня....

– А ты нет, что ли? – усмехнулась она. – Сам-то полгода назад какой обтёрханный к нам приехал? Забыл? Только здесь, на буянских харчах, и выправился.

– Ну уж, извини! – обиделся Козин и убрал руку с её плеча. – Во-первых, я всегда знаю, где надо остановиться. И когда надо сказать себе «нет». А во-вторых, что касается моего собственного таланта…

Он деловито пошарил на тумбочке среди бумаг, вытянул исписанный листок и, с сомнением взглянув на Брониславу, сказал:

– Слушай. Из последнего:

<s>«Распляшется бешеный ветер,

<s>Закружат скупые снега,

<s>Застонут промёрзшие ветви

<s>И замертво рухнут к ногам!»…

Козин помолчал немного, словно ещё слышал отголоски своего чтения.

– Вот где поэзия! – расчувствовавшись, наконец сказал он.

– Да, жалко… – рассеянно отозвалась Бронислава.

– Кого? – насторожился Козин.

– Да что ветки-то отпадут. У Кеши тоже про такое есть, он мне один раз ночью читал. Только у него про яблоки. И тоже – жалко, сил нет. Яблоки там у него кто-то крупно нарезал. Напополам. И все их – повыкидывал… Про яблоки мне даже жальче. Выкидывать-то зачем? Их посушить можно.

Козин уставился на неё. Потом сказал назидательно:

– В поэзии бродят высшие смыслы, Броня! Не практические… Да.

– И правда что, лучше бы на вино они перебродили. Яблоки эти… Смыслы, конечно, смыслами. А когда в них, в смыслах, добро портится да рушится всё кругом – хоть как: неприятно. Не люблю я что-то, когда про порченое пишут. Что не люблю, то не люблю.

Козин рассердился. Но тут же заговорил сочувственно и тихо:

– Милая женщина, если бы вы только представляли, с кем вы связались… А знаете, на кого вы сейчас похожи? Вот так, в полупрофиль? В полутени? Видели вы когда-нибудь Венеру Боттичелли? Смотрите же! Вот репродукция! – широким жестом он показал на магазинную картину, висящую над тумбочкой на кривом гвозде. – Сколько прелести в её совершенной наготе!

– А вот это ты брось. И даже мне не начинай! – решительно перебила его Бронислава. – А то у меня рука – тяжёлая… Я на свою мать родную похожа! На Парасковью Ивановну, царство ей небесное. А не на этих. На всяких. Которых без трусов рисуют.

Козин отошёл к окну, занавешенному чудной, полосатой как матрац, шторой. Задёрнул её поплотнее, до зеленоватого сумрака в комнате.

– Непонятно, но – бодрит… Вы, Броня, телевизор-то смотрите хотя бы? – вздохнул он, заметно поскучнев.

– Зачем? – удивилась она. – В нём нерусское всё. Как при Кочкине сломался, так тёмный и стоит… Я вон к Зинаиде зашла – там одно и то же. Или мужики врут, или девки гарцуют. А из одёжи-то на них, на девках – так: уздечка одна… Прикидываются все только, что русские. И вот ведь не устают, бедные, притворяться-то без конца… Умора!

– Не знаю, как насчёт уздечек, а уж вы-то, точно, поставили на тёмную лошадку… Эх, Броня, Броня. Думаете, чем он там сейчас занимается? Ваш избранник? Перед бутылкой? Чем? – участливо твердил Козин и качал головой то ли с укором, то ли с огорчением. – С Кешей у вас ничего не сложится. Никакого толку не будет, Броня, дорогая. Нет…

– Чегой-то не будет? – покосилась на Козина Бронислава. – Он пока что не уехал ещё. А и уедет – десять дней как раз в городе помыкается да и вернётся. Ему там и приткнуться негде.

– Вполне может не вернуться, – вздохнул Козин. – Если пристроится, конечно… Этот человек, Броня, не знает чувства привязанности и чувства благодарности. Он, Броня, так…

– Вей-ветерок, что ли? – подсказала Бронислава.

– Вот-вот: Кешка – ветерок. Веющий необязательный ветерок. Разве можно этого не видеть?

Козин опять кашлянул, подсел ближе и положил руку на её колено. Туманный, размытый, неопределённый вопрос плавал в его глазах.

– …Вернётся, – мрачно усмехнулась Бронислава, не отодвигаясь. – Я слово такое знаю.

– Что за слово?

– Так, одно слово. Не веришь, что ль? – засмеялась она. И с угрозой сказала: – Ну, слушай, если не веришь! Только отвернись. Не гляди на меня!

Она прикрыла глаза – и скороговоркой предупредила:

– Целиком не расскажу – целиком чужим знать не положено. А когда не целиком, оно недействительно.

И заговорила нараспев:

<s>« …На море, на океяне,

<s>На острове Буяне,

<s>Там сидит чёрный ворон

<s>Без ног, без ясных очей.

<s>По мосту-по мосточку

<s>Шли три девицы,

<s>Три родные сестрицы.

<s>Они не учились

<s>Ни ткать, ни прясть –

<s>Только русый, чёрный волос…»

Вдруг Козин отодвинулся с поспешностью. В дверях стояла высокая, глазастая женщина. Она куталась в оранжевую шаль и смотрела на Брониславу, щурясь, будто сквозь дым.

– …Русый волос, чёрный волос выговаривать, – не видя Брониславы, тихо продолжила женщина. И ушла.

Проводив её взглядом, Бронислава усмехнулась.

– …Вот видишь, и она дальше при тебе не сказала! Чтоб это слово силы для чужих не имело: не положено! – торжествуя, заметила она.

– Жена, – буркнул Козин и затомился. – Ну-у… Сейчас начнутся припадки ревности. Да, Броня: приступы беспричинной ревности, и так – каждый день: я на это обречён. Женщины не хотят делить ни с кем того, кем они дорожат.

Бронислава оглядела Козина с презреньем:

– Ох, не похоже что-то. Врёшь ты всё про неё!.. Чего ж это ты грязноротый такой, а? Грязноротый у нас тот называется, кто с женщиной намилуется, а потом про неё чего-нибудь обскажет. А хоть бы и хорошее! – пояснила она. – Хорошее – оно ведь тоже: любую испачкать может. Поэтому наши-то мужики про своих краль – молчат, крепко-накрепко. А тебя вот сразу и видать: что не наш… Грязноротый!

Козин заметно побледнел.

– …Красивая она, жена твоя, – продолжала Бронислава сочувственно. – Не тебе ровня. Только худая. Ну, это оттого, что гордая. Гордые, они ведь все худые. Как хворые они, гордые-то, живут… Видишь, и слово знает, а не наговаривает… Я, правда, тоже сама никогда ни на кого не наговаривала. Даже на Макарушку… Потому что грех это страшный! Грех большущий, громадный на душу ложится, если насильно человека к себе привяжешь. И душа твоя никогда уж не взлетит больше. А придавленная к земле всю жизнь будет: ой, тяжёлая станет душа! Низкая, как у червяка поганого… А жена твоя не наговаривает – не поэтому. А знаешь, почему? Потому, что – не нужен ты ей!

– Так уж и не нужен! – возмутился Козин. – Да кто её возьмёт?! С моими детьми?

– Возьмёт. Всё знаю. И к гадалке не ходи… Тебя-то уже с ней – нету.

– Что за чушь, в самом деле! – заёрзал Козин. – С чего ты решила?

– А по глазам вижу. В глазах у неё тебя – нет. Давно нет. Одинокие они, глаза. Далёкие… Вот посмотришь, в них другой появится. Они для другого открытые уже – не для тебя!

Козин вскочил, снова взял с тумбочки исписанный какой-то листок и принялся было читать, отвернувшись, но тут же с треском разодрал его в мелкие клочья.

– Так значит, с этого твоего белого стиха Кешка может вернуться? – пытался успокоиться Козин и криво усмехался.

– Если с него вернётся, толку в этом мало, а зла много. Он ведь тоже – как невольник тогда со мной будет: как мертвец – он будет со мной. И тепло – оно уж никогда к нам не вернётся… Если не наговаривать, то тепло – возвращается, даже через много лет, хоть расходись, хоть разъезжайся. А если наговаривать, то уж никогда. И будешь ты не человек, а колдун! Или колдунья, – поправилась она. – Сгорбатишься раньше время. И двадцать лет потом любая твоя молитва не примется, вот какой это грех. Двадцать лет без всякой помощи будешь ты по земле не ходить, а ползать только, как змей иль змеючка!.. Да, как гадина распоследняя. И каяться замучишься, и прощенья устанешь просить, пока сроки не выйдут… А если помрёшь в это время? Прямо в ад и ухнешь. А нам ведь – на небушко положено. Да.

Бронислава опустила голову и задумалась. Но вдруг выпрямилась.

– А вот доводить нас до греха – не надо. Понял?! – погрозила она Козину кулаком. – Раз довёл кого до греха, значит – сам ты ещё больше согрешил. И тебя – сильней, чем меня, придавит, если что!

– Так ты – православная?

– А то! – с гордостью подтвердила Бронислава.

– А как же ты, грешница буянская, языческие тексты тогда проговариваешь?

– А нам так путь лёг. От них – к Сыну Божьему. А от Сына Божьего – к Богу триединому: к всея твари Содетелю, – степенно рассудила Бронислава. И повторила: – Уж такой путь нам лёг. Что ж теперь.

Козин завздыхал:

– Есть у меня знакомый священник, Броня. Он бы тебя сильно сейчас поругал! Ведь произносить даже нельзя то, что ты читала. Это ведь, милая женщина, обращение к тёмным силам. К тем, которые оставляют человека всегда – с битыми горшками. С пустотой оставляют, Броня! С пус-то-той!

– А я что? Взаправди, что ль? – непонятно усмехнулась Бронислава. – Ты сам-то, может, и без стишка всякого, больше моего тем силам служишь. Вот, при пустоте, значит, скорей меня останешься… Да ты при пустоте давно, поди-ка, и живёшь!

– Чудные вы здесь, – стыло улыбался Козин. – Что – ты, что – жена… Она местная тоже. Ваша.

– Не больно-то она и наша, – поджала губы Бронислава. – Её девчонкой сопливой отсюда увезли. Они всей семьёй когда ещё в город переехали!.. Недавно она после учёбы-то вернулась. Её и не помнит здесь никто, жену твою.

– Зато она – помнит… – уныло ворчал и озирался по сторонам Козин. – Перетянула. В глухомань. Где жить культурному человеку невозможно. Тут вам – и птицы без голоса, тут вам – и женщины без сердца… И Кешку, надо же, тоже сюда закинуло, бедолагу. Вот не ожидал, признаться.

– С сердцем мы или без сердца, а всё равно: здесь он останется! До самой смерти своей! Вот поглядишь! – засмеялась Бронислава, не слушая Козина.

– Ой, как сурово! – не поверил ей Козин.

– Ему теперь другой дороги нет, если на меня нарвался. А кто мне пакостить будет!.. – Бронислава встала, подбоченилась и прищурилась. – Я ведь и килу посажу. Ох-х, как пить дать – посажу!

В дверях она обернулась и решительно добавила, погрозив кулаком:

– Такую килу, уж такую грыжищу здоровенную, что в могилу человека утянуть может. И ни один врач не вылечит! Ни врач не вылечит, ни старуха не разговорит. Вот!.. – топнула она пяткой.

[[[* * *]]]

Уже в полутёмной прихожей Бронислава замешкалась, будто искала чего на вешалке. Сама же перекрестилась поскорее с усердием и, оправдываясь, прошептала в потолок скороговоркой: «Ну, опять не удержалася… Пугнула! Батюшки-светы. Да что же это у меня с языка-то всё слетает? Прямо беда… Ну вот чего с меня, с дурочки, возьмёшь? Накажи меня, Господи, за это – поскорей, зато не сильно! Отведи беду большую – нашли маленькую. Сильной-то уж – не карай».

И ещё рассуждала, отыскивая валенки и обуваясь: «Я же – кого? Я – вся перед тобой, Господи, открытая! Не подлая ведь какая…»

В тот миг, задетая Брониславой, Кешина вязаная шапка выпала из кармана полушубка на пол. Бронислава оглянулась на неё – и не успела поднять: чёрная, с бурой полосой, шапка осталась валяться на полу, похожая до странности на изнемогшую ворону. А за спиной Брониславы торопливо прошёл на кухню Козин.

Тогда Бронислава отодвинула с двери стёганое тяжёлое одеяло, прибитое поверху гвоздями. И помедлила ещё перед дверью.

– Знаешь что? – возбуждённо говорил Козин Кеше в полный голос. – В доме своём не хочу видеть ни тебя, ни этой твоей толстощёкой заразы. Мне тут и своей, бледной, достаточно: вечно не знаешь, чего у неё на уме!.. А я-то про жену свою думаю: что такое?! Как глянет исподлобья, так у меня ноги отнимаются! Никакой свободы… На бабу чужую обернёшься – тут же за углом собака тебе палец прокусит. А по мелочи обманешь – либо молоток на ногу уронишь, будто кто под руку тебя толкнул, либо сквозняком спину тебе до радикулита прохватит. Мошоночной грыжи ещё мне только не хватало. От твоей буянской супруги… Извини, старик: вставай. Двигай отсюда! Мне и так никакой жизни тут нет, в этом Буяне. Весь неодушевлённый Буян, и тот против меня! То молоток, то ветер… Одевайся!

– Погоди, что за суеверия? Мы же – образованные люди, говорили про Бодлера! При чём тут твоя мошоночная грыжа?! Нет, давай разберёмся. Нашу образованность, её за версту видно!.. А как же заветный Хрумкин? Ты что, с ума сошёл? Совсем уже – того?

– Планы планами, только жизнь моя мне дороже…

Препирательство обещало быть долгим. И остального Бронислава уже не слышала. Ей удалось, не упав, съехать на валенках с высокого обледенелого крыльца. Столовую ложку она вынула из сугроба и положила на перила. А грецкий орех Бронислава деловито расколола тут же, на выходе со двора – он слабо хрустнул, вставленный в створку калитки.

Про скорлупу Бронислава сказала, рассеянно пережёвывая свежее, терпкое ядро:

– Гляди-ка, как лодчонки две…

Она глубоко вдохнула морозный до синевы воздух – так, что закружилась голова, и спрятала створки в карман: на память.

– Эх, какой мороз крепкий ударил! – удивилась она. – К ночи градусов на пятьдесят пять жахнет, не меньше… Хо-ро-шо! Хо-ро-шо! Приходи, солдат, ишшо!..

[[[* * *]]]

Приспустив платок на лоб, она двинулась было к дому поскорее. Однако по дороге раздумалась: вот нагнал бы её сейчас кто-нибудь из буянских мужиков! Покрасивше который. А лучше бы всего – Макарушка Макаров. Тогда бы она остановилась с ним, засияла бы вся нарочно, подпустила бы свету в глаза! И разговаривала бы громко, и смеялась бы на всю улицу. Пускай тогда Кеша вьётся без толку, вокруг них двоих, а она бы его – не замечала.

И тут за её спиной послышались торопливые шаги, как по заказу. Она обернулась, улыбаясь заранее. Брониславу споро нагонял старик Струков – в залатанной фуфайке и в облезлой шапке.

– Кудай-то ты разлетелся, дядь Паш? Бежишь, ровно угорелый, – разочарованно спросила его Бронислава. – И чего тебе на печке не сидится? В тепле? Мотаешься по холоду, как молоденький.

– Колюня у нас женится! – выпалил старик, приостанавливаясь. – Домой вот из невестиного дома бегу. Стужа торопит, холод подгоняет!

– А я гляжу: батюшки-светы: сам на пенсии, а торопится, как на птичник, думаю…

Бронислава с надеждой оглянулась, не идёт ли кто ещё: уж если с кем смеяться, то лучше бы не с дядей Пашей, конечно. Однако старик уже забыл про спешку и поправлял дужки толстых очков, обмотанных медной проволокой:

– Чего говоришь?

– Ты, дядь Паш, получше бы оделся, для невестиного дома. У тебя же куртка цигейковая есть! – заметила Бронислава неодобрительно. – Ну, иди, иди. А то совсем замёрзнешь. В фуфайчонке-то в нарошинской.

– Чего?!. Не слышу ведь я теперь, Бронь. Как пенёк, глухой я стал! – громко похвастался старик, – Чью берём, что ль?

– Ну и чью? – поглядывала по сторонам Бронислава.

– Долго Колюня-то выбирал, беда! Скольких перебрал! Не пересчитать. И девок, и баб! – рассудительно кричал старик Струков на всю улицу, размахивая руками.

– Ладно, дядь Паш. Чего ж теперь, – сократила разговор Бронислава, поглядывая через плечо на калитку Козиных. – Ты не забыл, куда бежал?

Но старик не унимался и кричал всё громче и охотней:

– …Уж как выбирал! И та не по нём, и та не по нём! То велика, то мала, то лохмата, то гола! Горе, Бронь… А уж теперь конец: напоролся, видать, и он – на трескучу траву, наш Колюнюшка, раскрасавец-то наш. Прям гора с плеч – дождалися: напоролся!.. Свадьба на той неделе, Бронь! А ты приходи! Без тебя что за гулянка? Приходи, дочка.

– Ладно… Я, может, с мужем приду, – рассеянно пообещала Бронислава.

– А ничего, что одна! – широко улыбнулся Струков беззубым ртом. – Вот одна и придёшь!

Он посмотрел ещё со старческой лаской, как Бронислава кивает ему, потом пробежал трусцой несколько шагов. Однако обернулся и добавил, радостно показывая на уши обеими рукавицами:

– Совсем не слышу!.. Во сне только – слух весь открывается. Петушки вроде молоденькие всю ночь поют. Слушаю… А так – глухарь я теперь, Бронь! Ну, чего Витюшка-то ваш пишет? Как служит? Хорошо?.. Мы ведь, буянские, ох! Удальцы! Мы – завсегда, везде в первых… Он как, уж при награде? Иль обещают ему?.. Чего говоришь?

Бронислава рассмеялась и махнула рукой:

– …Ступай, дядя Паш!

– А и ладно, – охотно согласился старик.

Он двинулся дальше мелкой трусцой, оставляя на припорошенной дороге следы подшитых валенок. И Бронислава, постояв, пошла за ним потихоньку, глядя на отпечатки стариковских подошв.

Был бы хоть старик не глухой… Она бы сейчас стояла и рассказывала бы про своего Витька долго-долго!..

Нет, всё-таки, лучше Макарушке бы рассказала! А Кеша, поравнявшись с ними, ждал бы на морозе, пока не посинел, представляла она. И пускай бы слушал волей-неволей! Про то, как остригли наголо Витька, и как сидел он, значит, первый раз в солдатской столовке, вот бы про что она речь непременно завела!.. Старшак там один зашёл, одетый – весь не по уставу. И с воротом расстёгнутым, и с бляхой, которая висит, не знай прям, на каком переднем месте. И вот этот старшак за спинами молоденьких солдатиков, значит, проходит, и всем кручёные щелбаны в стриженые затылки кряду лепит: весело ему! Новички-то – слёзы глотают, а терпят: куда деваться? А как только этот самый старшак Витька щёлкнул, тут и кашу огненную, в алюминиевых мисках, подали.

Ладно… Сел, значит, старшак за другой стол, раскорячился – довольный! А Витёк к нему со своей кашей подошёл да всю полную миску на голову старшаку и надел!.. Уж как тот прыгал по столовке, в каше в горячей весь, весь слепой! Уж как плевался да грозился! И «ты у меня живой не будешь!», и «убью, порешу!» Вот так он скакал, пока столы сослепу не разнёс. А над старшаком-то все – смеются… И уж больше Витька капли никто не трогал никогда, в части ихой. Буянских ведь – только тронь. Небо-то с овчинку покажется…

«Обо мне, мама, не беспокойся, – писал Витёк совсем недавно. – Ты всё спрашиваешь, как старшак, облез или нет? Сообщаю: нет, хотя в районе ушей обшелушился. И в районе бровей – частично… Но мы с ним давно друзья стали. А за слабых я заступаюсь. Ещё разок с ним только, со старшаком, помахались. Цапнулись из-за татарина одного, кликуха – Гололобый. Старшак у него пакет с курагой отобрал, а потом объеденными косточками в татарина стрелял. И опять, конечно, моя горка вышла…»

Макарушка про это услыхал бы – небось, посмеялся. А Кеша тогда, небось, живо на ус-то бы намотал! Поприжался бы сразу… Он что же думает? Бронислава, она ведь не безродная какая! И Антон, это он без Витька Кешу терпит. А с Витьком они вдвоём – ого! Живо под микитки-то натычут. С ними ведь, с двоими, шутки-то плохие… Вот вернётся Витёк, и всё: живи по путёвому, друг ты разлюбезный. А не нравится – вот порог. Ступай к своим керосинкам.

Однако мысли её не понравились вскоре ей же самой.

– Да что же я сама-то? – вслух сказала она себе, опомнившись. – Немощная, что ль, какая? Да у меня Кочкин пятьдесят шестой размер носил, и то пятый угол вон как два раза искал!.. А тут – не справлюся, что ли?

Оглянувшись на козинский дом ещё раз, она прищурилась и поразмышляла, приплясывая от мороза, подождать ей Кешу или не надо. И тут же поняла: нет. Не обязательно! И хорошо, что про Витька она никому при Кеше не рассказывала. А то напугала бы раньше время!.. Так оно даже лучше, конечно.

– Привыкай, привыкай пока, – бормотала она. – Ничего! Поглядим ещё, какая тебе дороже будет: городская кошёлка, всякой всячиной набитая, или кто.

[[[* * *]]]

Там, где улица разделялась на две – к вокзалу и к мосту, – Бронислава, прихватив свежего снега с обочины, утёрлась им крепко-накрепко. И её даже передёрнуло.

– Это что у меня сколько сору в голове? После разговоров дурных, в козинском-то дому?.. Даже в груди тошнёхонько.

А когда проморгалась от талой воды, то увидала, что воздух кругом стал ещё синей от мороза. Ранетки и облепиховые кусты за заборами стояли тихие и напыженные, будто в накрахмаленных жёстких кружевах. И всё бело было кругом, всё – в колючем инее: и ворота, и столбы, и провода.

– Гляди-ка, зима-то – разневестилась! – ахнула Бронислава. – Ой, чисто, бело на свете! Батюшки-светы, праздник кругом.

Только новенький городской киоск, появившийся на развилке два дня назад, чернел перед нею – он был закопчён до неузнаваемости и уже не работал. Огромный амбарный замок висел на щите, опущенном на окно. Какая-то торопливая крупная надпись белела на боковой его стенке. И Бронислава не поленилась: зашла с той стороны – посмотреть. Там белая краска переходила в серую – «Не жги киоск! Зайди к хозяину!!!!!» И ещё, помельче, было приписано: «В гастиницу».

– Щас, – рассмеялась она. – Так он и разбежался. Тот, который подожёг. Нашли дурака. Ну, умора.

Облокотившись на штакетник, из соседнего двора, через улицу, на надпись смотрела Любаня, в белом полушубке и в цветастом платке.

– Собралась, что ль, куда? – спросила её Бронислава.

– Да так. Гостей провожала.

– Не Ивана Коробейникова, поди?

– Не Ивана, – покачала головой Любаня. – Ивану что? Ему бы только песни со мной на два голоса петь да с мальчишками чужими возиться. У самих-то – девчоночка одна… Ну, посидел разок да другой. По два дня кряду. Передохнул от Зинки в выходные, а вертаться надо. Девчоночка там больно махонькая, Бронь. Беленькая… Хватит уж ему людей-то смешить..

– Батюшки-светы! А я считала, он к тебе от Зинаиды по-правдышному ходит. Ты прости, я про тебя так ведь думала: не больно-то хорошо.

– Ничего, не ты одна, Бронь. Прощаю.

– Ой! – вскрикнула Бронислава, догадавшись, и прикрыла рот варежкой. – Не от тебя ли дядя Паша-то сейчас бёг?

– Ага. Все Струковы были. Впятером.

– Так ты – за Колюню, значит…

Любаня покивала.

– А про моего-то слыхала? – осведомилась Бронислава. – Про городского?

– Ну…

Чтоб не сглазить чужое, неокрепшее, счастье, Любаня ни слова не сказала больше Брониславе про её замужество. А Бронислава, из признательности, не стала расспрашивать про любанину свадьбу, тоже – чтоб не сглазить. Поэтому заговорили они обе про постороннее.

– Эти-то – совсем безголовые, – махнула Бронислава на закопчённый киоск. – Нашли, куда соваться!.. А кто же это их к нам впустил?

– Да говорят, власти в крае так распорядилися. Велели, чтоб они торговали здесь, мужик один да баба, в гостинице которые живут…

– Пизтнесмен с пизтнесменкой, значит, – понимающе кивнула Бронислава. – Пристроилися. К нам пробрались.

Любаня хохотнула. И поправила:

– Они на букву «б» по-грамотному называются.

Бронислава нахмурилась было, соображая, но сразу согласилась:

– И на «б» для них тоже ругачка подходящая. А Ильшин-то чего?

– А Ильшин сказал: пускай начнут, всё равно не удержатся. А и удержатся, говорит, мы их не под один закон закроем, так под другой со свистом подведём. Зато они потом всем чужим в городе расскажут – чтоб другие не совалися. Как понёс их по кочкам! Беда…

– Чем торговали-то хоть?

– А ничем! – коротко зевнула Любаня. – Ой, не выспалася… Вчера прилавок раскрыли с привозным-то добром. Люди наши поглядели да посмеялися. А брать не стали… Поговорили чуток: вот, отравы нам заграничной привезли, чтоб мы потихоньку бы с неё перемёрли да землю бы от себя для заграницы освободили.

– А смеялись чего?

– Да про бананы сначала смеялись. Ждали, кто первый обезьянью еду глотать начнёт. Как макака. Дяденька Летунов баб всё пугал. Наказывал им, чтоб со шкуркой только бананы-то ели. А которая без шкурки съест, та от облупленного обрюхатится сразу, от банана. Охальничал! Срамник.

– Ну, дяденька Летунов, он если день не схулиганит, то ночью не уснёт! – поджала губы Бронислава. – Умора одна с ним.

– А потом про остальное тут смеялись. Миню дурачка уговаривали, чтоб он резинку себе в рот совал. Жевательную. Пристали: «Как городской дурачок тогда будешь! С резиной в роте ходить». Привязалися: «Для таких, как ты, её привезли. Она сахаром для этого обмазанная»… Ему продавец бесплатно их давал, аж две штуки, в подарок. А Миня не взял, заплакал… Обиделся он сильно.

– Нет, ты погляди, какие люди! Миню до слёз довели, – возмутилась Бронислава. – Вот им грех за эту резинку будет. Он что, бык что ль, серку жевать? Разве же можно из человека скотину делать? Бесстыдники.

– А я, правда, капли не выспалася! – зевала Любаня. – У меня ещё и со стола не убрано. Пойду домой. Уж свежим воздухом надышалася я. Настоялася досыта – хватит.

– А кто подожёг-то? – снова оглянулась Бронислава на киоск.

– Да дети, наверно, – скучно ответила Любаня, потягиваясь. – Кто же ещё? Играют… Не в своих палят. Оно уж так ведётся, ничего…

– Платок у тебя, никак, новый Любань. Цвет, гляди-ка, лазоревый!

– Хорошие, Бронь, платки к нам поступили, томские. Ты бы зашла на склад-то! А в магазине, там с жёлтыми цветами один лежит, красавец прям. Купавками, купавками весь. По синему полю они рассыпанные. Ты бы на себя прикинула.

– Ладно! Прикину. Ступай, спи.

Брониславе стало намного веселее – шагать, и поглядывать по сторонам, и думать про платок: как она в нём будет везде ходить, нарядная, и со всеми раскланиваться по дороге. А ещё – на собрании по обороне тоже в нём обязательно появится. Вот, Макарушка увидит платок-то, небось! Всё в глазах-то порадостней ему от цветков жёлтеньких станет. От купавок. А то у него одни банды в голове. А дома у Макарушки – что?… Ох. И дочка бледная, как макарона. И жена лекарством пахнет…

[[[* * *]]]

Кеша нагнал Брониславу уже на мосту.

– Безобразие! Что ты наговорила Козину? – забегая вперёд, спрашивал он и злился. – Он там по дому носится, как ошпаренный… Что?!

Бронислава удивилась: вот, хотела забыть про него понарошке, а получилось – взаправду. Но он выскочил здесь, прежний, и она растерялась.

– Нет, что ты наговорила, я спрашиваю? – подпрыгивал Кеша. – Ты, всего лишь местная женщина, самому Козину! Образованному человеку!.. Оскорбила? Отвечай!

– Подумаешь! – пожала плечами Бронислава. – Стишки он мне начал читать. А мы свои стишки знаем. Только молчим. Знаем, не проболтаемся… Пусть ещё радуется, что я ему про Индрик-зверя рассказывать не начала! У него и мозги бы тогда перегорели, как в лампочке волоски. У образованного-то… Это у вас в городе он – образованный. А у нас – нет никто: смех на палке…

– Ах ты… Что ты себе позволяешь?! Козин – человек искусства, это же за версту видно. Он Институт культуры закончил! С третьего захода. Восемь лет учился!.. Какие у него могут быть волоски в голове?!. И что это ещё за Индрик-зверь? Просвещённому интеллектуалу ты посмела городить всякую деревенскую чушь! Кто тебя просил заходить к Козиным?! – Кеша задохнулся от возмущения. – Индрик-зверь какой-то… Безобразие.

Бронислава остановилась и теперь разглядывала его миролюбиво – как незнакомого, занятного человека.

– Индрик – кто?!. А это сроду все знают. Да звериный отец он! То видимый, то невидимый, – с улыбкой объяснила она. – За всем в лесу наблюдает, порядок земной сторожит. И заяц, и не заяц. Кот – и не кот. А сказка такая, да и всё… Ну, любая сказка – она ведь нам для науки посылается. Творцу подчиняется. Ему служит – всякая по-своему. Только мы не всё разумеем… А что же ты дёрганый такой сделался? Застеснялся ты меня, что ль, перед ним? Перед грязноротым-то перед этим? Перед Козиным своим?

И тут же Бронислава поскучнела, отвернулась, не дожидаясь ответа:

– Ну, раз ты ему, Козину, так уж поддался, и так уж ты перед ним стелешься весь, Кеш, то по его и сделаешь: в город свой съездишь. Оно и правильно. А там, после всего, поглядим: его ты умом будешь жить – или свой у тебя образуется. Только тогда гляди: по всей строгости жить с тобой начнём! А щас… Съездий. Что ж теперь, – зевнула она непритворно. – Вон, в магазине-то, говорят: платки выкинули! Нарядные! Глянуть мне надо будет в понедельник. Обязательно. А то что-то и руки до себя самой не доходят.

– Но моё место там, где цивилизация! – надувшись, заявил Кеша. – Где новейшие достижения! И, если мне не изменяет память… А она мне – изменяет… И – часто…

Он запутался в словах, смолк, а потом спросил подозрительно:

– Ты хоть понимаешь, кто тебе достался в мужья?!

– Нет, – от неожиданности сказала Бронислава.

– Я так и думал! Может, ты вообразила, что я – человек-губка? Который способен жить лишь тем, что он поглощает из услышанного, без всякого разбора?! Может, ты считаешь меня только пресловутой, ходячей пустотой?!

– Пустота – это бес! – нравоучительно сказала Бронислава. – Бес, который ходит по земле в виде человека. Тётка Матрёна недавно говорила: в конце времён, говорит, будут бесы на земле в виде людей ходить. Пустые люди… Чего ж, тебя бесом, что ль, родили?

– А ты догадываешься, от кого я произошёл?.. – Кеша снова сделался надменным. – Я – человек будущего, между прочим!.. Скоро все такие на земле будут. И не дорожить мною я никому не позволю. Так легко расставаться с начитанным человеком… Нет! Ты должна что-то изменить в себе! Чтобы соответствовать. Соответствовать мне!..

Кеша собрался тут же поведать ей про себя много важного и нового. Но невесть откуда взявшаяся крошечная грязно-белая собачонка вилась уже у него под ногами и злобно рычала, обнажая игольчатые зубы. Он отпихивал её то одной ногой, то другой, со страхом поглядывая на край моста.

– Да отгони ты её! – вскричал Кеша, пытаясь пнуть собачонку как следует.

– Ну, вот: ещё сук я от тебя не отгоняла, – спокойно отвернулась от него Бронислава, обмахиваясь варежкой, словно от жары. – Прямо умора!

Она пошла себе дальше, как ни в чём не бывало, отряхивая пальто: не от пылинок, а просто так – для красоты. И вздыхала по пути:

– Ох! Прохлаждаюсь я что-то, в валенках да без чулок. Бездельничаю, как в девках глупых, да безмятежничаю. А у самой дома дел полно. И половики на снегу не выбитые, и поддувало нынче не белёное…

Уже дома, за ужином, Кеша снова принялся было рассказывать ей про своего деда Егоршу, про лучшего друга Хрумкина и про себя, как про человека мирового неизбежного прогресса, широко размахивая ложкой. Но Бронислава ела быстро и охотно, совсем не глядя на него. А потом, разрумянившись от сытости, сказала тягуче:

– Уф. Ну и жарища у нас! Топить, что ль, поменьше надо?.. Что-то разморило прям.

Она потёрла глаза – и ушла спать, хотя до ночи было ещё далеко.

[[[* * *]]]

Бронислава уснула мгновенно – так крепко, как не спала ни разу за последний год. А Кеша ещё бродил по дому. И сидел в тёмной комнате, под невыцветшим квадратом на стене, оставшемся от унесённого портрета. Мороз усиливался, должно быть. В стенах потрескивало. И непонятно где раздавался то и дело слабый шорох – словно осыпалась откуда-то сверху невидимая пыль. Потом всё стихало.

«Я – и здесь? Парадокс!» – не понимал Кеша своего присутствия и своего назначения в странном этом месте, живущем своей тайной, невидимой жизнью. И сам он всё уменьшался в ней, а она – разрасталась во тьме. Чей-то сильный взгляд давил на него ощутимо. Он быстро обернулся на белое пятно в переднем углу. Кружевная занавеска скрывала тёмный лик иконы, однако Кеша вскочил и кинулся опрометью из комнаты.

В пустой и тёмной кухне ему стало спокойней. Он пил из пузатого чайника тёплую воду, но часто прерывал это занятие. И прислушивался, приглядывался. Тень недвижных ветвей лежала на полу, словно разросшаяся огромная паутина. Он сел в середину тёмного узора, на половик, и сделался таким крошечным и незаметным, что оказался в полной безопасности.

Но рядом начинали прогибаться, поскрипывать половицы под чьими-то размеренными тяжёлыми шагами, и тогда сильнее кружилась голова. А потом шаги замирали.

– Цыц! – шёпотом покрикивал на кого-то Кеша, сидящий на полу. – Цыц, сказал! Я атеист!.. Потомственный, между прочим… В привидения я не верю. В призраки тоже… Руки прочь от атеиста!

И снова шуршало, осыпалось, перемещалось в тёмном пространстве нечто невидимое, отчего остатки хмеля рассеивались быстро.

Кеша вскочил, включил свет везде, пристально оглядел углы. И обрадовался:

– Ну вот! Я снова вышел победителем из жестокой внутренней борьбы с мракобесием… Это для меня так: семечки.

Он запел вполголоса «Глобус крутится, вертится». И даже наведался в комнату к молодым, покашляв сначала и постучавшись.

– Слава юной семье! Чем могу быть полезен? В свободное от умственной работы время? – спросил он через порог и расшаркался картинно.

В оранжевом свете настольной лампы хитро улыбался рыжий амбал с закрученными вверх усами. Он искоса поглядывал на Кешу со стены…

Антон перестал вязать бредень и тоже смотрел на Кешу – с остроносым металлическим челноком в руке, сделанным из твёрдой проволоки. А Нина наматывала капроновую нить на другой, деревянный. Ловко поворачивая его так и эдак, она не подняла головы.

– Что? К весне готовимся? – всё ещё рассчитывал Кеша услышать в доме живой человеческий голос.

– Протрезвей сначала, – неуважительно сказал Антон, возвращаясь к своему занятию. Он попробовал, прочно ли сетчатый край закреплён за блестящую каретку кровати, провёл челнок в ячейку, захлестнул новый узел и потянул на себя для крепкости.

– Я не против, если надо помочь… В хозяйственных делах… Не сейчас, а вообще! – пригладил Кеша волосы на лысеющей своей макушке. – Сейчас я пытаюсь определить фронт работ – заранее. На далёкое светлое будущее.

– Эх, Еппония, страна косоглазых!.. Ну, золу надо на чердак поднимать, – неохотно отозвался всё же Антон. – Подсыпать в углах, где опилки осели. Для тепла.

– Что ж. Не устроюсь в городе – вернусь и перетаскаю. Без меня не начинайте! – распорядился Кеша. – Кстати, как вы относитесь к переезду? В город? Это же всё можно продать. Мешающее свободному передвижению человека в пространстве.

Нина стала наматывать нить гораздо быстрее, и огромная катушка на полу застучала, задёргалась и нервно заплясала.

– Продать – всё можно, – вывязал новую ячейку и неторопливо затянул новый узел Антон. – Да продавать-то ведь любит тот, кто сам не наживал… А ты про это лучше у Витька спроси. Витёк из армии приедет, он тебе всё про продажу объяснит. Популярно.

И остриё металлического челнока в его руках неприятно блеснуло в Кешину сторону.

Ещё Кеша услышал, выходя из комнаты, как Нина внятно произнесла ему в спину слово непонятное и, может быть, очень обидное:

– Ну, мотовило!

А Антон вздохнул сокрушённо:

– Ну, Еппония… Шарашится без дела, постоялец…

Однако Кешин комнатный тёмный страх уже развеялся от разговора. Сбегав по нужде, он постоял во дворе. Звёзд на небе почти не было, а те, которые всё же светили из небесной глубины, сияли игольчато и неприятно.

Надо объяснить Брониславе, и построже, что её жизнь отныне должна быть целиком подчинена одному – раскрытию его таланта, решил Кеша. Пусть выбирает – или-или. В ту минуту во дворе у Корбейниковых коротко взвыла, словно зевнула, цепная собака.

– Цыц! – прикрикнул на неё из-за забора Кеша. – Цыц! Изволь замолчать!

И тут зловещая волна протяжного собачьего воя взлетела над тихим селом и зависла в морозной вышине на долгой нескончаемой ноте.

– …Бобик! Ты что это? – озабоченно спросил за забором невидимый Иван Коробейников.

А Зинаидин голос ответил откуда-то из кромешной темноты:

– Да он не во двор воет. Со двора. Не на нас. На кого-то другого…

Потом соседское крыльцо осветилось электричеством. Звякнуло ведро. И Кеша удивился тому, что не догадался раньше сойтись с соседями поближе. Он быстро запахнул «болоньку» на животе и трусцой выбежал на улицу прямо в калошах.

– Ариша-а-а, – протяжно и тоскливо звала Зинаида с крыльца. – Ариш?.. Ну, что за наказанье? Домой не загонишь. Ночь на дворе!.. Мороз-то какой, аж лицо сводит.

И голос Ивана отвечал ей со двора добродушно:

– Так дети же!.. Играют, поди.

На улице Кеша замешкался, пытаясь разглядеть в темноте тропку, протоптанную к Коробейниковым. Как вдруг прямо перед ним прогрохотал оглушительный выстрел. И что-то ощутимо пролетело над ухом.

Кеша резко вскинул голову. На лавочке, у калитки Коробейниковых, в полосе рассеянного света, падающего из сеней, смирно сидела девочка в зелёном пальто, закутанная большим клетчатым платком, с самодельным пистолетом в руках, направленным на Кешу, и безмятежно качала ногами в коротких валенках. Из ствола, примотанного проволокой к деревянному струганному ложу, шёл едва заметный дымок.

– Аришка! – закричала Зинаида с тёмного двора гораздо резче. – Опять?!. Ты же к тётке Матрёне книжки старые читать ходишь! Икону над своей кроватью повесить заставила, а сама? Вот я тебе сейчас…

– Не бушуй, – снова раздался в темноте мирный голос Ивана. – Дети же. Пошаливают. Бывает…

– Какие это дети? Это бандиты, а не дети! – не унималась Зинаида.

– …Может, они веру нашу защищать готовятся, откуда мы знаем? – негромко рассудил Иван по ту сторону забора. – Ничего мы про них наперёд не знаем. Кому какие пути лягут…

– Ну-ну, защищай их, гуляка! Гуляка, полуночник, – привычно шумела во дворе Зинаида. – Аришка, марш домой, сказала!

Девочка нехотя слезла со скамейки, засунула пистолет за пазуху, под платок, и стала толкать калитку, налегая плечом. А Кеша тут же передумал идти к Коробейниковым. Он резко повернул назад, оглядываясь на девочку с досадой.

– …Зачем ты это делаешь? – спросил он её всё же издали.

Но девочкин клетчатый платок – клетки были коричневые и белые – мелькнул в проёме калитки и пропал. «Они спят все!» – словно донеслось до него с кладбища. «…Иди на своё!»

– Бр-р… Дикари, – передёрнулся Кеша. – Неуправляемая стихия подрастающих отсталых деревенских масс. С этим необходимо покончить. Надо будет подсказать директору школы. При случае, конечно.

Но девочкин голос прозвенел вскоре – чисто и безбоязненно, с соседского крыльца:

– Мам! Я горохом… А картечь у папы не брала ни разу ещё.

– Отдай, сказала… Это кто тебя научил? Лёха научил?

– Он всех научил.

– Что за наказанье! Все матери замучились пистолеты в огороды кидать!

– Он ещё нам сделает.

А Иван рассмеялся:

– Ничего, кидай, Зина! К осени из них пулемёты вырастут…

Кеша почесал шрам под шапкой. Идти домой ему не хотелось.

– Есть же, в конце концов, соседи справа! – догадался он. – Почему бы не познакомиться с ними? В самом деле. Чтобы скоротать безразмерный деревенский досуг, в этой глуши непременно следует отыскать единомышленника. А лучше – двух…

[[[* * *]]]

Он бойко пробежал по узкой тропинке к другой избе, наступая всё время на собственную длинную тень.

– Давно пора, давно пора, – бормотал он. – Сейчас. Нарисуюсь – хрен сотрёшь…

Калитка оказалась незапертой. И собаки во дворе, кажется, не было. На чисто выметенном высоком крыльце лежал голик – обметать снег с обуви. Кеша перешагнул через него и толкнул дверь в сени. Ничего не разглядев в темноте, он неожиданно легко наткнулся на ещё одну дверь, обитую пухло и мягко.

– Слава гостеприимным соседям! – поприветствовал он с порога здорового мужика в клетчатой байковой рубахе. – Мороз там, я те дам! Х-х-холод – страшный.

Тот сидел возле печи, держа в одной руке полено, а в другой – короткий, но широкий нож.

– Кого надо? – спросил мужик угрюмо.

– Я – ваш новый сосед, – представился Кеша. – По имени Викентий, между прочим. Как насчёт того, чтоб сообразить?

– А какой праздник нынче? – задумался мужик.

В этой своей задумчивости он спокойно поставил полено на металлический лист, прибитый к полу, и принялся щепать лучины для растопки, словно Кеши тут не было.

– Без праздника, но… Исключительно ради знакомства. Во взаимных познавательных целях.

– Кто по будням-то пьёт? – пытался уяснить мужик, трудясь над поленом и не поднимая головы.

– А есть ещё мужчины в вашем доме? – надеялся на лучшее Кеша, обводя взглядом стол, накрытый яркой клеёнкой, и самодельную полку с посудой. – Стосковавшиеся по общению с лучшими умами современности – имеются?

Вдруг сбоку, из цветных штор, вышла огромная беременная женщина в высоко подвязанном переднике. Она поставила на стол широкий поднос с крошечными пельменями и упёрла руки в бока.

– Это каких ещё мужиков ты здесь ищешь? – спокойно спросила она. – У нас вон только дед один в горнице.

– Но почему бы нам, с вашим дедушкой… Исключительно ради знакомства… Почему бы не посидеть? За дружеской беседой? Не вспомнить доблестное прошлое?

– Гляди-ка, Город к дедушке к нашему заявился! – всплеснула руками женщина. – Товарищ нашёлся. Друг – сосновы лапти.

А потом накинулась на Кешу с яростью:

– Какой тебе дед? Спит он давно! И зубы на полку сложил. Вон! Дедова мельница на ночь остановилася. Не видишь?

Она выкинула руку вперёд. Кеша пугливо сморгнул, глянув в указанном направлении. Розовые дёсны с зубами, лежащие на белой тряпице, неприятно скалились на него с полки в зловещей, застывшей улыбке – без человека.

Он попятился к порогу, растерянно бормоча:

– И это всё, что осталось на кухне от вашего многоуважаемого дедушки? Жаль. Я рассчитывал увидеть его целиком. Но если вы возражаете, миг встречи можно, разумеется, отложить…

– Ступай, ступай! Пока не повадился, – замахала на него беременная женщина, как на курицу. – Тут тебе не кабак! Ишь ты, знакомщик какой. С одной вон, с Бронькой, познакомился – и хватит с тебя.

– Бессердечные люди! – попытался пристыдить её Кеша. – Птицы без сердца! По законам гостеприимства, между прочим…

Но тут он осёкся. Потому что хмуро и коротко на него глянул мужик – с поленом и ножом в руках.

Вылетев в сени, Кеша остановился внезапно – в полосе света распяленная шкура убитого зверя, вывернутая наизнанку, белела со стены прямо перед ним. «Волк!» – понял он, резко повернув вправо. С громким хлопком дверь прищемила полоску света и перекрыла её совсем.

Кеша успел ещё услышать за собою, как женщина кричала там, в избе:

– У-у! Пустоброд беспутный… Ходит, шляется, Город!.. Ишь: бессердечные мы! Нашёл сердечную, одну на весь Буян, и радуйся!.. Нет, баба как баба была, Бронька-то, за Кочкиным всю жизнь. А без него, погляди-ка чего – в один год сшалавилася! Связалася, незнай с кем. Сморчка себе приезжего нашла! Ну, я его научу, как по чужим избам без дела мотаться, бутылки к нам таскать!..

– Ах, если бы, если бы… – выбравшись на чужое крыльцо, с тоской подумал Кеша о бутылке, которой, увы, не было, и почесал шрам под шапкой. – Рассчитывал, между прочим, на соседскую взаимопомощь. И вот… Парадокс!

[[[* * *]]]

Обратной дороги он не заметил вовсе. Уже задвигая засов, Кеша вспомнил, что чему-то собирался научить Брониславу. Чтобы её жизнь была подчинена…

– Именно, раскрытию моего таланта! – оживился он, устремляясь из холода в тепло. – И тогда, продав свою внушительную долю из всего этого громоздкого, обременительного хозяйства, она сможет быть полезной мне в городе. Если постарается, разумеется.

Он быстро улёгся рядом с Брониславой и возбуждённо говорил ей потом в темноте про их городское приятное будущее, не умолкая ни на минуту.

– …Полному расцвету поэтического дара необходимы жертвы, жертвы! И ты, Брошка, сможешь их принести в полном объёме. Я верю в твоё предназначение – быть преданной подругой такого потрясающего человека, как я! Да, именно – потрясающего основы, фундаменты, платформы… Надеюсь, ты не усомнишься…

Наконец, разглядев при свете появившейся в окне полной луны, что Бронислава его не слышит. Он несколько раз окликал её. Позже нетерпеливо тряс Брониславу за плечи. И даже в досаде растопыривал ей веки пальцами. Но она только слабо смеялась во сне – и не просыпалась. И женский этот сонный смех в лунном свете, и само смеющееся в жёлтом полумраке спящее лицо – всё, всё было странным… Странным, жутким, непонятным.

– Тьфу ты! Вот наказанье… Уж эти мне цветы без сердца, – громко проворчал Кеша. – Женщины без голоса…

Обидевшись, он укрылся с головой и затих.

А Брониславе снился совсем несуразный сон. Будто распахнула она дверь на стук, а перед нею стоит мать, Парасковья Ивановна, в длинном брезентовом зелёном плаще, ещё не умершая, а совсем молодая и недовольная. И держит она будто на ремённом поводке смирную и скромную свинью, с чёрными пятнами по бокам.

– Мама! Как давно я тебя не видала!.. Зачем же ты, маманя, со свиньёй-то к нам приехала? – смеялась Бронислава. – За стол, что ли, вас вместе сажать? Ну, проходите обе, раз так. Милости просим! Располагайтеся.

Свинья, опустив толстую голову, кротко моргала белыми, мучнистыми ресницами. А Парасковья Ивановна смотрела на покорное животное сочувственно и с любовью, не обращая на Брониславу никакого внимания, и всё не снимала с себя брезентового своего плаща, ещё не пожелтевшего нисколько от времени и от дождей.

– Устала она. От самого автовокзала пешком шла, а ножки-то – коротенькие… – объясняла мать про свинью. – Думала вам мяса привезти, в гостинец. Да уж больно издалёка я ехала, Бронь! Мясом-то как тяжело её нести! А я думаю, чем поклажу на горбу своём тащить, пускай она сама, поклажа, рядом со мной идёт. Своими ногами. А они, видишь, какие…

Свинья, поводя влажным чутким пятаком и похрюкивая, обошла углы, прошагала в спальню и легла там на пупырчатый половик, завалившись на бок.

– Ну вот, и приехала свинья! – стояла над нею Парасковья Ивановна, умиляясь. – Находилася… Сама тяжёлая, а ножки-то… Замучилась, всю дорогу пешком, со мной рядом, бежать. Вон, как месту рада, путешественница.

Свинья похрюкивала ей в ответ, подёргивая хвостом.

– Мамань! А в дому-то она мне зачем? Скотина нечистая? Ты бы ещё с собакой на поводу приехала! Грех-то какой! Это ведь всё равно, что собаку нечистую в избу запустить, под иконы: нехорошо! – спохватилась Бронислава. – Она что, живёт здесь теперь? Или гостит? Свинья? Не пойму я никак.

– Так, я же её зарезать привезла! – напомнила Парасковья Ивановна. – Не долго ей жить осталось… Ну, пускай отдохнёт. Выспится. Ты уж ей не мешай, Бронь. Она ведь долго по вокзалам да по дорогам моталася.

– Да у нас её, без Кочкина, и резать некому. Это у Струковых нож есть длинный, тонкий. Он до свиного сердца сразу достаёт, как шило. А Антон-то своим ножом и не достанет! Всю свинью измучит он им… Антоновым ножом только по горлу и пилить. Кровью весь двор зальёт… Ну, ты удумала! И чего теперь делать нам с ней? С попутчицей твоей?

Свинья меж тем сомкнула короткие ресницы в сытой дрёме.

– Пускай, пускай спит. Не буди! Вон как сморило её с дороги, – не слышала Брониславы Парасковья Ивановна. – Устала как… Ножки-то – коротенькие!

[[[* * *]]]

Проснувшись от домашнего тепла и от раннего утра, едва высветившего замёрзшее окно спальни, Кеша не сразу вспомнил, где теперь живёт. Какое-то время он с удивлением разглядывал кружевную полосу на наволочке, у щеки, как незнакомую.

– М-да. И мелькают города и страны, – в недоумении помотал он головой, тяжёлой и, по ощущениям, огромной, будто школьный глобус. – Мелькают… Причём, довольно быстро. Пестрят, аж в глазах рябит.

Цепь событий Кеша восстанавливал постепенно, начиная с Пегаски.

– Так: шампанское с редькой. Пиво, «Столичная». Зойкино марочное… Где же я потом нарисовался?.. Бутылка красненького, на автовокзале, – загибал он пальцы. – И, если мне не изменяет память… А она мне – изменяет. И часто…

Но сознание вдруг прояснилось, когда он внезапно увидел Витька с автоматом, наведённым на кровать поверх настенного календаря; фотография была воткнута меж картонкой и стеною. Тогда всё сразу оказалось на своих местах: и колючие, словно щупальца зелёного осьминога, стебли столетника, раскинувшегося в раме окна, и стол, покрытый скатертью, похожей на попону, и половик, сотканный из разноцветных мягких тряпиц.

– …Проходите, проходите! Старички румяненькие. Вон, как мороз вам щёки исщипал. Батюшки-светы! Аж докрасна, – радостно выпевала Бронислава где-то на кухне. – Что, холодно, тётка Матрён? Садитесь с дедушкой, погрейте кишочки. А у нас ватрушка горячая, с ванилью, да чайник поспел как раз. Заваренный только. Щас налью погуще… Намёрзлися. Ноги-то, небось, околели?

– Нетрог мёрзнут. Наплевать на них! – бодрился за стеною старик. – Чурки и чурки! Старые-то ноги. Они и на печке не согреваются, дочка. Как из автомата мне по ним полоснули! Мы в голом небушке висим, а немец снизу строчит! Нас поливает!..

– Ну. Завёл свою песню на два часа, – перебила его та самая дородная старуха, которую Кеша видел в магазине. – Хватит, дед! В собачьих чулках, в собачьем поясе, пушистый весь, как утёнок, живёшь. И всё ты мёрзнешь, незнай кого.

– А я…

– Молчи!!!

Потом заскрипели стулья, застучала посуда.

– Вот, службу вчера отстояли, – донёсся степенный и строгий голос тётки Матрёны. – За Парасковью Ивановну помолилася, царство ей небесное, мамане твоей. Годины ей нынче. Поминать-то собираешься, иль уж забыла? С новой-то с жизней со своей?

Последовало долгое и неловкое молчанье.

– …Милостинкой раздам, – виновато проговорила Бронислава. – Конфетков детям рассую. Не подушечков, а шоколадных… Да старушонкам матерьялу оторву. По кусочку. Ситчик у меня синенький есть, как раз – старушечий. Рябенький. Метров двадцать я брала… Ещё бязь в сундуке давно без дела лежит.

– А я думаю: зайду, напомню ей. Про Парасковью-то Ивановну нашу. А то люди сильно говорят: по-модному ты теперь живёшь. По-новому закрутилася. И брови, говорят, сажей какой-то стала мазать до ушей. Я уж перепугалась. И раздумалася: да чтой-то она – как бес, что ль, теперь ходит? С бровями-то в саже? Крестница-то моя?

– Да нет, по-старому всё, тётка Матрён! – оправдывалась Бронислава. – Я и молебен по мамане закажу. Собираюся. Она мне нынче снилася, уж так чудно! Будто приехала не одна. И свинья у нас в дому спит.

– Да я уж заказала! Отслужили… А за тебя, Агафию, помолилася. Перед «Взысканием погибших». Ты сама по Святцам-то ведь Агафия выходишь. Не забыла?.. А это отец твой с ума сошёл. Сосипатр Петрович, царство ему небесное. Его, как тракториста, на войне-то в танк посадили. И этот танк у них в бою сгорел. Они на Урале новый получали, с завода. Он всё и толковал после войны: «Наша мощь – с Урала». Ну и про тебя сказал: «Какая она Агашка? Брониславой запишите!». «Я, говорит, без танка, может, убитый был бы давно. А так – как в консервной банке, в броне стальной до Берлина самого догромыхал, до победы – до нашей славы! Контуженный только стал, хотя – не полностью. Вот она и родилася! Девчонка крепкая: Бронислава». Ну, мы с Парасковьей Ивановной тебя всё равно Агафией окрестили, по-старому. А ему, как контуженому да не полностью, перечить не стали. Это по-советскому ты у нас только записана – Бронислава. А по старорежимному ты…

– Что ж теперь! – легко соглашалась Бронислава. – А мне хоть как пойдёт. Я и не отказываюся. Ни от того имя, ни от другого.

– Именно что! – подтверждала тётка Матрёна. – Раз мужик сказал, бабье дело – выполнять: пускай Бронислава младенец будет. А поступать-то всё равно – по-разумному надо, по старорежимному: Агафия.

– Как в армии, точно так в дому всё должно быть! – оживился старик. – А Сосипатр? Он в тэ-тридцать-четвёрке, Сосипатр, заживо за Родину горел! Ну, нас, буянских, не больно сожгёшь. От нас святая сила огонь отводит! Завсегда! Из автомата-то по нас, по небу, строчат, а оно – по мякоти! По мякоти всё. Кость-то мне и не задело. И на ренгене…

– Погоди, дед! Опять заладил… Слыхали мы про это, тыщу раз, – отмахнулась тётка Матрёна. – И вот я за тебя, Бронь, за здравие-то подаю: за здравие, за вразумленье. А батюшка уж знает: «А, за Агафию? За Добрую, значит. А где она сама, Добрая-то наша, ходит, по каким таким делам важным шлёндает? И с кем?» Спрашивал про тебя.

Тётка Матрёна, видимо, принялась пить чай, однако тут же скучно заметила:

– Ну, оно, доброй-то быть, тоже – не всегда хорошо. А девке – никак даже нельзя! Особенно вдове… Распутницами их, больно добрых-то, скорёхонько делают. Бы-ы-ыстро!..

– Ты про что это, тётка Матрён? – насторожилась Бронислава.

– А вот про что. Батюшка-то чего нам наказывал? «Люби ближнего, как себя», говорит. Не больше! Слышишь, нет? Больше, чем себя, другого любить не положено. Грех, значит… А за врагов молиться только велел, и то – за своих. А если он враг не твой, а враг детей твоих да людей родных…

– Бей сразу наповал! – охотно подхватил старик, зябко потягивая носом. – Мы за своих – и под пули, и под штыки! И хорошо, кость на одной ноге только царапнуло, а жилу перешибло… Мы в небе, немец – в земле! И все бошки у него там в железе, а мы – кого? Открытые, в небушке… А чья победа вышла? Наша!

Тут чихнул он сильно и утвердительно, но глухо – должно быть, в большой платок. И забыл оттого, о чём говорил только что.

– … Дочк! Твой-то где, говоришь, служил? Хозяин-то новый? – выправил старик своё замешательство.

– Да спит он… Что, тётка Матрён, в стакан глядишь? Не пьёшь? – встревожилась вдруг Бронислава. – Густой, что ль, больно?

– Да-а-а… С такого чая – запоёшь, – неодобрительно протянула старуха. – Дёгтю одного налила… А что же он спит, как парень молодой, неженатый? Или вчера уж все дела по дому переделал? Устал больно, в работе наломался да поздно лёг?.. Дом – не велик, а лежать – не велит! Нам ведь это завещано, не другое.

– А я разбавлю! Пожиже тебе сделаю, тётка Матрён. Чтоб ты с густого не спьянела, – не услышала старухиного вопроса Бронислава. – Так тебе не круто? Пойдёт?.. Сливками свежими не забелить ли?..

[[[* * *]]]

Никто не торопил Кешу, не собирал его в город. И вчерашний тяжёлый разговор про отъезд уже казался ему не действительным.

– Парадокс! – облегчённо сказал он, улёгшись на другой бок. – Я – и во тьме веков! Вдали от настоящей жизни, проклятье.

Он подумал ещё, прислушиваясь к разговору на кухне, и решил:

– Чуждый мне мир! Совершенно пресловутый к тому же… В котором я обречён на полное непонимание. Впрочем, всякий большой художник обречён на одиночество и непонимание. По ходу жизни. Я знал это с четвёртого класса.

И действительно, в четвёртом классе он спрятался под парту, чтобы не отвечать урока. Ему хорошо было сидеть там одному, отдельно от старательно пишущих и читающих, пока учительница, уставшая выкрикивать его фамилию, не принесла ведро воды и не плеснула под парту. Мокрый, он выскочил на середину класса.

– Вы меня облили, а я – не родной! – прокричал тогда Кеша неожиданно для себя.

Учительница замерла с ведром, принесённым от уборщицы.

– Кому ты не родной, Шальин? – осторожно спросила она. – Матери? Или отцу?

Он промолчал так многозначительно, что всё получилось гораздо правдивей правды, и больше уже никогда не получал он двоек. Теперь маленького Шальина жалели все и даже баловали, если он делал особо хмурое лицо. Отличники давали ему списывать. Хулиганы стали защищать. И вскоре его из жалости поцеловала самая красивая девочка в классе, а за нею следом перецеловали все остальные, даже страшные. На переменах они запирали дверь класса на ножку стула, чтобы гладить Кешу без помех по стриженой макушке, прижимать к себе наперебой, вытирать ему запачканное лицо платочками, наслюнявленными для большей чистоты.

– Бедненький, – тискали его даже старшеклассницы и называли кузей.

Потом, во взрослой жизни, это выручало почти всегда, в самых разных отношениях и в самых трудных случаях жизни: «Я – не родной, вообще-то. Мне всегда не хватало чисто человеческого тепла, между прочим». Но помогало почему-то временно…

– Какая же это ложь? – рассуждал теперь сам с собою Кеша, обхватив кружевную подушку. – Просто я с глубокого детства осознавал себя особенным, не похожим на других! Таков удел талантливого человека. Для меня, как и для Хрумкина, это не составляет тайны. О, только он меня и понимал! Остальные, сволочи, выгоняли на улицу рано или поздно. Плебеи…

Кеша, в который раз, потосковал о том, что флейтист теперь очень далеко, и, укрывшись с головой мягким одеялом, заснул снова с большим удовольствием. Однако во сне он сразу стал понимать: такое ещё никогда не снилось ему – потому что не могло сниться прежде.

В безмерном удивлении он обнаружил себя на пасмурном весеннем холме, совсем безлюдном. Кеша стоял в дырявой, чужой обуви, глядя себе под ноги. И одежда на нём была не его. Из коротких рукавов фуфайки, прожжённой в нескольких местах, неприятно торчали его оголённые едва не по локоть руки. Они казались огромными и чужими.

Рядом с ним зеленела тихая весна его детства. Татарник ещё не выпустил ножку и лежал на земле, плоский, распластав зубчатые листья вокруг себя. Но редкие одуванчики уже нежно желтели тут и там.

Вдруг Кеша вспомнил, что поезд на запад может уйти без него, и страшно заторопился. Расчёсанные и прибитые весенними дождями, серые космы старого пырея спускались с холма. Сходить по ним было неудобно, словно по изморози или по свежей пороше.

– Скли-и-изко! – говорил ему в спину какой-то знакомый, тоскующий женский голос. – Ой, склизко!

Однако Кеша не останавливался. Он только подтягивал короткие рукава фуфайки пониже и переступал в дырявых чужих башмаках, спускаясь по холму лесенкой довольно ловко.

Вдруг, уже в низине, тёмный овраг распахнулся перед ним, похожий на пропасть. Кеша заглянул в него боязливо. Там, на глубоком дне, утонули в далёком и дымном зелёном свете давно умершие, свалившиеся от старости деревья. И зелёный этот лесной свет втягивал в себя Кешу ощутимо – как влечёт любопытного человека вода, мерцающая на самом дне глубокого колодца.

Кеша попятился в страхе и стал искать другой путь. Он увидел плохо наезженную дорогу, которая шла непонятными, странными кругами, приминая луг. Потом дорога уходила беспутно вверх, на тот же самый холм с листьями татарника, и взлетала в небо с вершины. «Приехали!» – сказал Кеша во сне так громко и недовольно, что почти проснулся.

Однако поезд уже шёл, в котором ехал, кажется, и он, не видящий себя. И всё сбылось, и всё свершилось самым радостным образом. И колёса мчали Кешу именно туда, куда он хотел. И даже выстукивали неустанно, нарочно для него: «Запад. Запад. Цивилизация, запад, Бодлер… Хэм! Хэм! Хэм!» Поезд уносил его из этой пресловутой жизни, в которой он так ужасно завяз, в иную! В настоящую. Навечно.

Но за вагонным окном, меж тёмных дубовых стволов, ещё ходили кругами тёмные тени, и прятались, пропадали в свежей зелени молодых листьев. И Кеша боялся, что эти тени вот-вот выхватят его из поезда и уже не отпустят никуда. Он крепче вцеплялся в оконный металлический стержень, на котором болталась занавеска, и вжимался в угол купе всем телом. Только лёгкая душа его не понимала, что вагонное стекло отделяет Кешу от воли и весны. Не чувствуя никакого препятствия, она летела рядом с поездом, над оврагами.

Душа взмывала над холмами. Потом долго мчалась вдоль бледных песчаных дорог, над ландышами, цветущими по обочинам, и над красноватыми вершинами маленьких клёнов. И это неуправляемое поведение души не нравилось Кешиному телу, трясущемуся в вагоне одиноко.

Должно быть, дождь прошёл совсем недавно. Потому что бросался в глаза то и дело нестерпимый блеск мелькающих в окне зеркальных лужиц. Кажущиеся совсем тёмными и глубокими, они вдруг вспыхивали сильным мгновенным светом – и гасли. И самовольная душа, летящая за окном состава, никак не возвращалась в вагонное душное тепло.

Но поезд шёл и шёл. И тело ехало и ликовало уже само по себе. И колёса выстукивали – «скорей, скорей, скорей»…

Там, за вагонным окном, на жёлтой от одуванчиков незнакомой околице, стоял одиноко старый фронтовик на протезе, с непокрытой головой. Он смотрел неотрывно на этот поезд, уходящий на запад, уронив бессильно тяжёлые изработанные руки. Далеко, за его спиной, привязанная верёвкой к колышку, паслась на лугу белая бородатая коза, про которую забыл старик в своей неподвижности. На сером и старом пиджаке его блеснул какой-то орден на затёртой георгиевской ленте. А поезд с Кешей уходил и уходил от фронтовика, глядящего вслед из-под нависших, тяжёлых век. Поезд мчался, весело стуча колёсами – туда, туда, туда.

– Наконец-то позади вся эта жуть, чтоб она… – облегчённо вздохнул Кеша – и проснулся, не договорив.

На кухне разговаривали по-прежнему. Но странный сон не отпускал Кешу от себя и потому беспокоил. Холм с дорогой, улетающей в небеса, одинокий фронтовик на протезе… Красные беспомощные клёны, белые грустные ландыши… И даже бородатая коза на верёвке – всё это стояло перед глазами и что-то насильно объясняло ему, не отпуская сознания.

– Процесс диффузии! – рассердился на сон Кеша.

Он ощупал себя с тревогой, бормоча:

– Хм. Чуждый мне мир проник даже в меня. Безобразие! Нахватался я тут всякой пресловутости…

И он почувствовал давно и хорошо знакомое волнение, почти сладостное, блудливое, которое быстро перерастало всегда в один и тот же неодолимый порыв: сбежать незаметно, всё равно куда.

«Хм. Если человека долго не выгонять, он… уедет сам! – понял Кеша. – Надо будет записать».

Он прислушался было к голосам на кухне, однако ещё одна блестящая мысль поразила его:

– Всё, что сложно, того не существует! – сказал он себе. – Нет, я прямо Фейхтвангер какой-то сегодня, на самом деле…Значит, пора.

– …Подзадержался я у Броньки, конечно, – потягивался и позёвывал Кеша. – На женщинах творческому человеку вообще задерживаться нельзя. Я ведь не намерен, как художник, терять свою свободу?! В конце-то концов?!. Да я и права такого не имею. Талант обязывает быть в пути. Иначе придушит художника всяческая бездарность! Задавит, как толстуха. Приспит, будто ребёнка, жалеючи…

Нет уж. Вперёд! Вперёд! К неизведанному, новому…

[[[* * *]]]

Чтобы отвлечься от всяких умных собственных мыслей, он повернулся на другой бок и принялся слушать размеренный разговор, долетавший из кухни через большую комнату.

– …Батюшки-светы! А что же, говорят, Старый-то Завет от Нового отличается? – спрашивала на кухне Бронислава.

– Да как – отличается?! – с неудовольствием возражала тётка Матрёна. – …Не отличается он.

И говорила затем кротко, веско и разумно:

– Дело как вышло? Мир надо было спасать. А куда Сына Божьего к людям во спасенье посылать? Где грехов больше – туда… И вот, какой там народ был, весь он – по Старому Завету жил. И религия у него была такая: в какой-нибудь Египет войдёт один, Иосиф их, прекрасный какой-нибудь, щас же пробьётся к трону. А за ним – вся родня в правительство египтово садится. И по их религии, по Старому Завету, они из каждого Египта – всё вывозят: и злато-серебро, и парчу, и всё-всё. И вывозят, и вывозят – пудами. Покудова каждый Египет не разорят. И с поклажей они в другой, в новый Египет переходят… Дед, молчи! Погоди… Сын-то Божий с чем к ним пришёл? Чтоб они больше так не делали. Новый Завет им принёс: хватит вам Египты обирать – запрет вам на это дело налагается. И теперь уж в услуженье всем народам вы – идите. Смиряйтесь теперь перед ними всеми каждый день. А к тронам – не лезьте больше, хватит: идите в пустыни, кайтеся там. А деньги, которые вы в Египте в новом набрали, бедным раздайте назад – у кого брали взаймы да без отдачи. И другим народам ноги мойте, как Христос своим ученикам их мыл. Он вам такой пример показал, не ещё кому, чтоб вы спаслися. А то конец света настанет, Армагеддон. А они и говорят Спасителю: «Нет. Пускай лучше весь мир перед нами смирится, как Христос. Мы этим миром всем владать хотим. Нам невтерпёж». А им и было сказано: «Как хотите. Но добьётесь вы этим – плохого!»

– А я как раз? – начал было старик про своё. – Когда оккупация-то была! На подступах к матушке к Волге…

– Лыко, мочало, начинай сначала. Дед! Не вводи во грех. Я ведь причастилася.

– Тётка Матрён! А чего они добьются-то? Отступники?

– А добьются они того, что православный мир да мусульманы – объединятся. И будут отступники от Христова учения тогда биты, смертным боем, православными да мусульманами: за то, что по пути Спасителя не пошли. В Палестине – там будет Армагеддон весь этот. Битва-то с ними. Вот чего они этим добьются… И Старый Завет – это по которому они жили и других людей обирали: разрешалось им тогда. А Новый Завет это дело плохое им уж запретил. И открыл – как они после этого жить должны: по-другому. Им-то путь указан был – мир через смирение своё спасать. А они отказалися. Бес в них взыграл. И бес ими стал тогда править. И будет править ими, пока они не смирятся. Перед всеми людями.

– А может, они уж опомнились, а мы – не знаем? Сидим тут, чай с ватрушкой пьём, а они, может, смирилися давно? Отступники? Мы как про это поймём?

– Поймём, – степенно толковала тётка Матрёна. – Сразу поймём. Как только они богатство накопленное всё бедным назад отдадут, да как в пустыни молиться да каяться уйдут, значит – смирилися. И спасутся они сами – через послушание Христу, когда скажут друг дружке: «Эх! Велел нам Новый-то Завет другим народам ноги идти мыть, как Христос нас всех научил, а мы кого же воропятим? Мы что же против небушка-то идём и Христа во все века, до сего время, распинаем? Простите нас, все народы! Для нашего же спасения». И всем народам, на все четыре стороны когда они поклонятся…

– Он, Христос, для этого в иху землю приходил! А не ещё в чью! – важно заметил старик. – Если б он нас хотел сначала смирить, он к нам бы пришёл к первым. А он черёд-то какой показал?

– Именно, что так! – подтвердила Матрёна, согласившись наконец-то со своим стариком. – И вы думаете, случайно, что ль, учеников-то из одних израильтян Он набрал? Нет. Одних только израильтян он учил, как ноги-то они должны мыть… Не ещё кого учил. Их всех, именно… А когда весь свой народ вы, израильтяне, этому выучите – вот тогда только другие народы так же делать пускай станут. За вами. Следом. По вашему примеру. А не наперёд вас!.. Такой черёд-то Христос на земле установил. А не другой – черёд… Случайного в Писании нету. И менять нам его нельзя.

Какое-то время там, на кухне, все осмысливали, должно быть, сказанное тёткой Матрёной.

– …Так, Армагеддон, он будет? Или нет? – никак не понимала Бронислава.

И снова мирно журчал наливаемый ею чай.

– А как же не будет? Будет, Бронь. Будет, дочка. Если они, отступники, не опомнятся – биты будут! Вот что есть Армагеддон! А если половина их, отступников, опомнится – отодвинется Армагеддон.

– А ну, как все они с понедельника раскаются да в пустыни без богатства-то без награбленного сами уйдут? По всей земле если они так, по-святому, сделают?

– А вот тогда, Броня, лев с ягнёнком рядом, на травке, лягет. А змей голубя сберегать будет. Вот как! Тогда и получится, что уж нет ни эллина, ни иудея, в царстве-то в Христовом. А чего Господь всем велел – то на земле и настало. И весь мир уж другой сделался, значит, как по Христову слову стал жить, – с удовольствием посасывала сахар тётка Матрёна. – Эллин да иудей – они есть, пока Христово ученье на всей земле не победило!.. А как победит, то и смерть из мира сама уйдёт. Зло-то потарахтит, погрохочет, землю потрясёт да в преисподнюю и провалится. А антихрист-то глянет: «И чтой-то мне никто не служит? Эх, я без войска своего остался, что ль? Оно куда всё подевалося? Православные все – тут, мусульманы – тут, а моё-то войско где? Потерял ведь я его!.. Ага! Вон что! К Спасителю оно от меня перешло – и спаслося!» Да как завоет! И слёзы, и сопли – гужом. И на карачках на гору полезет. Да и удавится с воем. На осине… А нутро у него – просядет. И вывалится всё нутро его – в пыль! В грязюку! Шлёпнется прям… И серой от нутра запахнет, страх! Вонь-то по свету сильная какая разойдётся, о-о-ой-ёй! Паром жёлтым аж небо закроет всё! Клубами, клубами… Ну, её, серу, ветерком всю раздует. Как и не было, право слово…

– Да уж Иуда вроде так удавился, тётка Матрён! На осине-то! – вспомнила Бронислава. – Тоже как Иуда, что ль, он удавится?

Старуха озадаченно молчала, прихлёбывая чай с блюдца.

– …Ну, что ты мне опять какой чёрный чаище налила! – возмутилась она, спустя время. – Плесни-ка мне в него молока топлёного! Язык вяжет твоя заварка… Иудина смерть, конечно, настигнет – того, кто по-иудски живёт. Какая же ещё она будет, за иудские-то дела?..

[[[* * *]]]

Кеша вертелся, мучился, морщился за стеной, в спальне.

– Тьфу ты. То Индрик-зверь, то Армагеддон, – тяжко вздыхал он. – Вот, пр-р-роклятье. Приросли они там к стульям. Будут пить чаи, пока не лопнут… Кому нужны эти бесполезные родственные связи? Их следует устранить. Кому бы это подсказать? Впрочем, Хрумкин прояснит. У него связи.

– …А в церкви-то кого видали? – спрашивала Бронислава стариков. – Народу много, что ль, было?

Тётка Матрёна промедлила с ответом.

– Там – служба! Как у военных! – похвастался дед. – Батюшка наш, буянский, он ведь – ого! Суровый. Старый-то который. Нас с матерью на исповеди уж больно хорошо пробрал! Грехи-то наши, как хворостинки из веничка, щас же все растеребил, растрепал… Распушил! Мигом!

Сноровистый батюшка наш, куда с добром… Как заново мы народилися.

Матрёна заворочалась. И пожаловалась под скрип стула:

– Ну, день ведь без греха не проживёшь, Бронь. Через неделю-то на себя глянешь: ба! Опять вся в грехах, как овца в репьях. Да и летишь в церковь-то, сломя голову: «Батюшка, своевольница ведь я!»… Это вот через деда я всё угли-то себе на голову сыплю. Гневаюся, как дура, на старенького-то на моего, на гоженького…

Старуха ещё повздыхала сокрушённо.

– Вон, он у меня гоженький, чистый какой сидит, – дрогнувшим голосом продолжила она, запинаясь. – В мягком, вязаном, в шерстяном. Как утёнок, пушистый. Старичок мой… Да, ниточка с иголочкой мы ведь с ним. Не ещё с кем. Вот друг за дружкой и ходим.

– Бог простит, Матрёнушка… – тихо, проникновенно сказал старик, всхлипнув от большого чувства. – Ты уж меня прости только. Куда я без тебя? Без тебя я – кого?.. Нет я без тебя никого.

Бронислава погромыхивала посудой. Всхлипнула чуток, совсем коротко, и тётка Матрёна. Размеренно стучали часы. Громко щёлкнуло и стрельнуло в печи горящее полено. Пламя гудело в печи ровно и напевно, как гудит жаркий пчелиный рой, зависший над цветущим лугом.

– Да, много хорошего на свете… – рассеянно, будто из сна, проговорила Бронислава. – Ой, много…

Лежать под тёплым одеялом стало жарко до невозможности. Кеша откинул его к ногам и заложил руки за голову. «А может, так и жить надо?» – неожиданно подумал он. Но тут же зевнул: скучно. Большому кораблю необходимо большое плаванье. И потом – глобус, он же крутится. Вертится туда-сюда…

– …А я-то кого? Уж через месяц после свадьбы его ведь скамеечкой маленькой ударила. По голове треснула, – виноватилась тётка Матрёна. – Напополам скамеечка-то раскололась.

– Ну, оно ведь помогло, Матрёнушка, – засмеялся старик тихо и счастливо. – Оно ведь – за дело было. Ой, за дело.

– А у тебя скамеечка-то есть? – озаботилась старуха так, что под нею опять заскрипел стул. – У тебя, у Доброй?

– Есть, есть, – откликнулась Бронислава.

– Вот: хорошо. А то вам, добрым-то, без скамеечки подавно нельзя, – успокоилась тётка Матрёна. – Без неё до беды недалёко. А она – помогает… Он сам потом и починит, мужичок твой. Как мой чинил. И тебе же в пояс поклонится, когда состарится: благодарю, скажет, что не избаловался я. Не испаскудился, да… Гляди, а то бы я свою дала, чинёную. На память.

– Зачем?! Есть у нас! – отказывалась от старухиной скамейки Бронислава. – Целая пока что. И для чего хорошие скамейки за худые дела об головы дурные ломать? Что, кулаков, что ль, нету? Они, кулаки, сами заживают, безо всякой починки. Небось, проверено. Не один раз…

Кто-то на кухне давно и задумчиво размешивал чай в стакане, постукивая ложкой по кругу.

– Миня уж больно горько на паперти плакал! – расстроилась тётка Матрёна, и стук оборвался. – Жаловался.

– Батюшки-светы! На что? – встревожилась Бронислава.

– Его около ларька городского кто-то дураком обозвал.

– Да кто? Дядька Летунов, охальник! – объяснила Бронислава старухе. – Все говорят.

– Вот Миня-то на паперти и плакал: «Не дурак я», – уважительно рассказывала тётка Матрёна. – Я уж его уговаривала: «Какой ты дурак? Миня? Да ты что?.. Нет. Ты у нас – умный самый! Ты у нас – боярин!» Ну и мать-то его, Дуся, тоже – тут стоит, поддакивает: «Умный! Боярин он у нас! Боярин. Конечно!»… Боярин-то вчера свечку съел. Не знай уж как теперь верёвочка-то – выйдет? Или нет? Беспокоилась, Дуся… Вот, Миню все за это и жалели. Пирогов ему мно-о-ого надавали. На милость.

– Ну, она медком пахнет, свечечка, – поняла Бронислава. – Он понюхал да и съел с аппетитом… Медку, наверно, хочет, боярин. Надо будет Дусе отнести… А вот захвати-ка им, тётка Матрён. Липовый. Тебе по пути как раз. А у меня ещё банка есть.

– Давай. А то плачет больно, Миня-то. Говорит: его резинку в роте держать заставляли и её попусту жевать, без конца, как скотина серку жуёт. Вот как издевались. Охальники… Разве же можно его так обижать? Он ведь наказанье на себе несёт за весь Буян! Так-то за грехи наши она, глупость, на нас, на всех, помаленьку бы раскинулась: в наказанье, на каждого. А Миня всю её, глупость, на себя одного ведь собрал. Взвалил ношу-то какую – на весь свой век взвалил! И несёт он её один, бедняжечка, нашу глупость, всю: целиком. И его же – обижают…

– Да, – вздохнула Бронислава. – И несёт, и везёт. Вон как рулит. Нагонит всё, да как бибикнет за спиной! Чтоб мы про глупость свою вспомнили, от которой избавилися… Прямо душа в пятки уйдёт. А он, бедненький, обгонит – и дальше тарахтит, свой груз везёт, в котором все, все мы виноватые…

[[[* * *]]]

Недовольный гостями, Кеша устал ворочиться в постели с бока на бок и затих.

– Дурдом, – проговорил он в подушку.

Но выходить к гостям ему отчего-то не хотелось. И будто колёса опять постукивали в его голове: «уезжать, уезжать, уезжать…»

Наконец, старики распрощались и ушли. И в дверях спальни тут же появилась улыбающаяся Бронислава.

– Ты вставать-то, Кеш, думаешь, нет? – поправляла она цветную косынку на голове то так, то эдак, поглядывая в сторону настольного круглого зеркала. – Спишь, как на каникулах. А я вот, с утра пораньше, лапши сварила. Тебе. Торопилася.

– Я слышал! Как там кипела работа. Безостановочная, – проворчал Кеша с постели, однако оживился. – Лапша – на каком бульоне? Надеюсь, на мясном?

– Ой, у нас, в селе, кого сваришь? У нас по-простому…

– С чем? – привстал Кеша. – Лапша с чем?!.

– С петушиными потрохами. Похлебаешь в дорогу. Горячего. Да ватрушка у меня нынче с ванилью. Нина-то с Антоном вот по такому куску умяли! И старички тоже, без зубов, а хорошо приложилися… Пораньше я подсуетилась. А то как ты, голодный, поедешь?

Бронислава успела разгладить ладонью скатерть на столе. Привстав на цыпочки, она озабоченно заглядывала теперь на полку со старыми учебниками; не накопилась ли там поверху пыль.

– Ох! Прохлаждаюся, а тут и не протёрто.

Кеша вскочил, накинул на себя рубаху и вдруг удивился:

– Куда ещё мне ехать?! Ни свет, ни заря? Что за глупость? …Ну не сегодня же, в конце концов!

Бронислава засмеялась.

– Собирайся давай!.. Откладывать-то зачем? Я уж и деньги тебе приготовила. Вон, к рубашке твоей карман тряпичный пришила, – показала она пальцем. – Понизу. Синенький. А то… как бы ворьё их не вытащило. Из верхних-то карманов.

– Какое ворьё? Откуда? Бред…

Разглядывая на себе низ рубахи, Кеша озадаченно почёсывал шрам на затылке. Потом выглянул в окно:

– А если метель разыграется? Зачем же я, как дурак, подамся в такую непогоду?

– Какая тебе метель? – удивилась Бронислава. – Ветер-то разве на гнилой угол нынче дует?

– В смысле? – строго переспросил её Кеша.

– А без смысла без всякого, – отмахнулась Бронислава. – У избы какой угол вперёд других гниёт? Тот, на который ветром дождик надувает и снег… А корову я доить поднимала? Она мордой-то куда лежала? Думаешь, куда?.. К морозу она лежала, не к снегу.

– Ну, хорошо, хорошо! – торопливо согласился Кеша, рывком натягивая брюки. – Я и сам понимаю, что мне давно пора в высший свет! Пр-р-роклятье, карман какой-то дурацкий… Ну, вот посмотрит на него Хрумкин, и что он скажет?!. Эх, и до чего же я дожил. Вылитый деревенский остолоп… Нет, пора, пора исправляться. Лапша где?

– Да на плите, Кеш. Где же ей быть? Умывайся, иди… Ступай! Я тебе уж большую тарелку налила. Чтоб не обжёгся. И шею куриную положила…

[[[* * *]]]

Поел он и собрался довольно быстро. Уже через час, прихлопывая руками в коротких перчатках, Кеша стоял на автобусной остановке. Уплотнённая толпа стремилась войти в только что подошедший автобус – в старый жёлтый Паз. И Кеше расхотелось присоединяться к озабоченным людям. Он морщился, недовольно поглядывая на сутолоку.

– Давай сдадим билет! – сердито говорил он Брониславе, уже подумывая с завистью, как она вернётся в тепло, как польёт широко разросшийся столетник, похожий на зелёного живого осьминога, и как станет расхаживать босиком по чистым половикам, сотканным из пёстрых мягких тряпиц, тогда как он, Кеша, будет трястись день-деньской в холодном тесном автобусе, вдалеке от кухонного стола и горячей плиты…

Бронислава, напудренная и подкрашенная, но только чуть-чуть, стояла рядом и смотрела на него с жалостью.

– …С чего ты взяла, что мне в самом деле ехать необходимо? – брюзжал Кеша. – Мало ли какие фантазии приходят за рюмкой в головы мужчин? И что? Каждую – претворять в жизнь? Парадокс какой-то…

– Надо! – разводила руками Бронислава. – Едь-едь, раз Козин тебе велел! Ты же с ним советовался, не со мной. А я вам подчиняюся… Что ж теперь! Раз мужики так задумали, бабье дело: выполнять… Только к этим, к азерам разным, там, в городе, не приставай. С ними, кому надо, пускай те разберутся. А ты не нарывайся пока что. Ещё ножиком пырнут.

Кеша усмехнулся снисходительно:

– Дикие, горные люди? С кинжалами?.. Они около Пегаски не кучкуются. Что им делать среди таких образованных людей, как я?

– Как, что? А пиво вам продавать? Им ведь всё равно, с кого деньги-то лупить. Для них человека нет, а есть его карман. Вот не расплатишься, и пырнут, – тревожилась она.

– Нас теперь много таких стало, неплательщиков. Всех не перепыряешь.

– Всё равно. Не связывайся. И правды в городе – никому не говори. Даже под пыткой. Город ой как правды не любит! Старики ведь предупреждают, не ещё кто: скажешь правду – потеряешь дружбу! Молчи там больше. В тряпочку… Носовой платок я тебе в карман положила, нет? Проверь…

Автовокзальные улицы расходились от Кеши и Брониславы в три разные стороны. Одна огибала высокий холм и подбиралась к серой, скучной коробке элеватора. Другая поднималась к кирпичному кубу электростанции у самого бора. Третья надолго пропадала в низине, а потом возникала снова. Она прижималась к огороженному квадрату кладбища. Среди мощных заснеженных деревьев сияло там, вдали, жёлтое солнце церковного купола.

Люди с поклажей всё подходили – и от элеватора, и от электростанции, и от реки. Очередь у кассовых окон росла.

– Давай вернёмся! – говорил Кеша сердито. – В магазин по пути заглянем. Обмоем возвращение.

– Разве поездку твою я придумала? – посмеивалась Бронислава. – Ты да Козин… Нет уж, нет уж! Решили – значит, решили. Так тому и быть!..

Печи в Буяне протопили все спозаранку, и дым не поднимался над кирпичными трубами… Теперь Кеше оставалось бросить на глухое таёжное село последний, прощальный взгляд и подняться в автобус, чтобы всё это скрылось за железной крашеной дверцей навеки. И ничего ему не было жаль, однако это «навеки» пугало немного и заставляло медлить.

– Зойка мизинца твоего не стоит, – ворчал он, поглядывая на Брониславу искоса. – И потом… В её распоряжении столько алчущих грузчиков. Хотя они не в её вкусе. У них с начитанностью неважно, в последнее время… Впрочем, если я нарисуюсь… Ты же понимаешь!..

Бронислава с готовностью кивала знакомым из-за его плеча и улыбалась каждому, придерживая свою тяжёлую сумку, поставленную на казённую скамью:

– Доброго здоровьица! Доброго здоровьица!.. Никак, провожаете кого? Далёко ли?

И то пугала Кешу:

– Вот нынче не уедешь, а завтра затоскуешь у меня. Нервничать начнёшь. Да злиться на весь Буян. А зачем злиться-то, Кеш? По-моему оно и нехорошо.

А потом успокаивала его со смехом:

– Ничего. За десять дней обернёшься. Для бешеной собаки семь вёрст не крюк. Вернёшься зато – насовсем! По-надёжному… Нет, как тебе в полушубке в этом хорошо! Кеш, ты в нём – не как купчик, правда, а всё ж – как богатенький мужичок. Правда, правда!..

Она осматривала его с гордостью. Он же прятал подбородок в огромный рыжий ворот и морщился:

– Что за женская глупость, пьяные мужские слова принимать за чистую монету? Я и про Зойку, может, придумал. От обиды… Это меня твоя подружка Зинаида расстроила, между прочим! Она любую, самую крепкую, семью способна разбить! По ходу жизни. Неужели не понятно?!.

Но Бронислава вдруг посуровела:

– Коробейничиху не трогай. Не при чём тут она. Зинка, хоть и гадина, а соседка нам. Напакостить она, конечно, напакостит. Зато и пожалеть первая придёт!.. Она придёт – не ещё кто.

– А ты видела, как она девчонку воспитала?.. – доказывал своё Кеша. – Я бы ночью с такой дочуркой под общей крышей глаза бы сомкнуть побоялся. Пока бы все ножи от неё не попрятал. И вилки, кстати, тоже: два удара – восемь дырок…

– А вон она, Аришка, куда-то на лыжонках бежит, – показала Бронислава в сторону бора. – И пальто верёвкой что-то подпоясала. Бельевой… Батюшки-светы, все подпоясанные!

Кеша глянул в сторону мельком, без интереса. Там, вдалеке, деловито лезла в гору ватага мальцов на лыжах. И крошечный мальчик с салазками бежал за ними, поскальзываясь и падая.

– И что у детей за мода теперь пошла? Подпоясываться? Даже не знаю… – удивлялась Бронислава. – Маленький, и тот верёвкой, как варнак, обмотался. По пузику… Ох, Кеш! Щас девчонки – ровно мальчишки стали. Даже хуже. Старики-то вон говорят: вроде, перед войной только такие нарождаются. Девчонки, – озаботилась она.

И завздыхала:

– Хоть бы уж отмолили, старики-то: чтоб война не разыгралася. Чтоб наши кругом без войны из рабства-нужды вышли бы – по правде да по закону.

– Из какого ещё рабства? – подозрительно покосился на неё Кеша.

– Это, Кеш, мы в Буяне – вольные осталися. А другие-то так не умеют. Послабже они. В других местах… Так обнищали, что чужим нациям прислуживают и на другие нации везде батрачат. Ты мне даже про это и не говори! Люди – они зря болтать не станут. Ну, чего стоишь? – толкнула она Кешу локтем. – Иди. Адрес её я себе записала. Несушки-то твоей, городской… Я его у тебя ещё в первую ночь из болоньки вытащила. А ты и не заметил… Давай иди!

Кеша упирался.

– Хочешь сказать, что интернационал опрокинулся на Россию и истребляет русский народ?!. Нации тут вообще не при чём, – буркнул он, не довольный разговором. – Они уже стёрты культурой, разве по мне не видно? Тебе, между прочим, есть смысл слушать меня, а не дочь! Не дочь подозрительную с каким-то зятем. С пресловутым, между прочим.

– Ой, нет, Кеш. Всякий народ для своего народа живёт. Один наш, русский, для всех жить устал. А оно ведь и не нам прописано – другим-то народам ноги мыть. И что мы не за своё дело взялися? Черёд мы нарушили, вот что… Не нами он, черёд, прописан. И не нам его изменять!.. Правильно тётка Матрёна везде говорит: подождать нашим-то надо было, когда отступники перед другими смирятся! Потом уж так-то жить: по святому-то, для всех… А пока что нам смиряться – между своими только можно. А не ещё перед кем!

Стоящие неподалёку с рюкзаком и бидонами, два парня в меховых куртках и женщина в тулупе вдруг обернулись разом.

– Да нашего-то мужичка уж все на свете, вокруг нас, себе подчинили! – замахала на Кешу женщина широкими и длинными тулупными рукавами. – Из него скоро дух вон, а ему всё: «кайся» да «терпи». «Кайся да терпи!» Мы же, вроде, и провинилися… Это ведь тот, кто на нас верхом едет, каяться-то нам всё велит: антихрист сам! Наездник! Сказано: будет антихрист сначала, как вроде Христос он, тому же вроде учить. А сам – не Христос, а наездник. И кто этого наездника на своей шее из последних сил везёт, тот не Христу служит: антихристу. Это уж всем у нас известно!

Но один парень усмехнулся, а другой сказал:

– В Буяне бы так попробовали. На наших шеях ездить. Небось, быстро бы зареклись.

– На нас, где сядешь, там и слезешь, – переговаривались парни, толкаясь друг с другом, чтоб не мёрзнуть. – Здесь хозяева все. А батраков не бывает!..

Вокруг одобрительно смеялись. Кешу, однако, всё это заметно раздражало. И он, отвернувшись от прочих, нарочно встал между толпою и Брониславой.

– …Ну, меня же вот никто себе не подчинил, правильно? Хотя я – городской человек, это за версту видно, – с важностью заметил он. – Так что, всё от самого человека зависит. Не хочешь быть рабом, не будь! Мне же это удаётся. Почему бы всем так не жить? Не понимаю…

– Витёк когда возвращается, тёть Бронь? – спросил один из парней, не замечая Кешу совсем.

– Скоро! Весной этой.. А вы чьи же теперь будете? – отступила Бронислава от Кеши в сторону.

– Касаткины мы, – с достоинством ответила женщина в тулупе. – Тех Касаткиных, которые на курмыше живут. А не тех, которые у родников.

– Вон чьих, значит… А это у вас, что ль, медведь пасеку разворотил? В позапрошлом-то году?

– У нас! У нас! – обрадовалась женщина, – У деверя. А медведя этого той зимой муж мой завалил. Мой! – неловко тыкала она себя в грудь длинным, свисающим рукавом.

И показывала потом на парней:

– Ихний вот отец. Димитрий Николаич. Касаткин… А Николай Николаич, деверь-то, того медведя – ранил. Из двенадцатого калибра. Жаканом.

– Слыхала, как же. Знаю я Николай-то Николаича. Он же Коробейниковым дом ставил!.. А вам куда? – нараспев, обстоятельно спрашивала Бронислава.

– Не далёко! На озёркинский автобус, – ответила женщина. – Вот, сыновья меня к сватьям провожают. Крестины у нас. Мальчик там наш народился. На четыре двести шестьдесят вытянул. Тоже, Димитрий Николаич назвали.

– Ой, муромец какой! Батюшки-светы… В Озёрках, значит?

– В Озёрках!.. Ну, доброго здоровьица.

Женщина и парни засуетились и двинулись к белому уазику, подхватив два тяжёлых бидона и огромный, неприподъёмный рюкзак.

– И вам не хворать! – крикнула им вслед Бронислава. – …Димитрия Николаича, значит, она жена. Которая в девках родила. Вон того, наверно. Старшего. С чубчиком… Редкий случай какой. До армии друг с дружкой нагулялись, а не расписалися. И вот, гляди, всё равно он её, Касаткин, взял! Не ещё какую, а свою, прежнюю. Из армии вернулся – на новых-то девок не польстился… А парни-то вымахали! Один лучше другого. Ой! Что уродились, то уродилися.

– Не понимаю, о чём можно говорить? С этим убожеством, – тихо бушевал Кеша, отворачиваясь от Брониславы.

Ему не нравилось, что она не понимает всей важности его отъезда.

– Да как же я с людями не поговорю? – обиделась Бронислава. – Что я, халда какая, что ли, городская? От людей нос воротить?! Ну, чудной… Ты зачем такой-то?!

Вдруг Бронислава деловито обняла Кешу, поцеловала и сказала:

– Вон шофёр городской из столовки прошёл. Поел как хорошо: щами от него за версту пахнет. Тронется, значит, скоро… Приезжай, Кеш, скорей! Дорога назад – она тебе никогда не закрытая. И не сомневайся ни капли. Уж я тебя, Город ты наш, ни за что не оставлю. И не надейся.

Она крепко стукнула его кулаком в спину:

– Иди давай!.. Кенгуру ты моё несчастное.

– Эй! Потише. Ну и рука у тебя, – проворчал Кеша, однако подчинился.

Потом Бронислава смотрела на тоскливо вытянутое Кешино лицо за стеклом разворачивающегося автобуса, махала ему варежкой и приговаривала, улыбаясь:

– Съездий, съездий. Чтоб больше не тянуло. Что ж теперь… Так надо, Кеш. И черёд теперь – такой… Черёд-то менять, оказывается, гре-е-ех!..

[[[* * *]]]

С посадочной площадки Бронислава собиралась отправиться к Зайцевой – отдать сначала две банки кручёной смородины, а потом рассказать ей про Кешу всё-всё. И про Козина – особенно: чтоб все знали, какой он, клубщик этот. Однако, подхватив свою тяжёлую сумку, она пошла в подсобку, к уборщице автовокзала, погреться в помещении. Добираться до Зайцевой по холоду было долго, а так с разговором получалось скорее.

– Давно не видалися! – сказала она тщедушной своей бывшей однокласснице, хлопочущей в тесноте, среди швабр и развешенных мокрых тряпок. – Думаю: что же мимо-то пройду, а Таечку не проведаю? И как она там, думаю, кума-то наша, в своей пиндюрке одна-одинёшенька топчется? Ой, Тай, чего расскажу! Щас ты на месте на этом упадёшь. Упадёшь вот тут, вдоль батарейки, и не встанешь… А уж темно-то у тебя! Вся ты от света закрытая. Дай-ка, я шторки-то раздвину. А то что же мы будем с тобой сидеть, как две татарские невесты? Занавешенные? Оно и нехорошо… Вот, так-то повеселей будет.

Свет из окошка упал прямо на уборщицу. И синие глаза её расцвели на бледном лице и помолодели.

– А я только-только убралася везде! Чаю тебе, Бронь, поставлю. Садись. Попьёшь. У меня гляди-ка плитка какая – не плитка: мартена прям! – радовалась она.

– А кто её тебе, такую, делал?

– А дядька Летунов взял да сделал.

Плитка была сооружена из двух красных кирпичей с продолбленной витиеватой бороздкой. И толстая спираль лежала в ней по-змеиному. Она будто дремала без тепла, но ожила сразу, едва её двуязыкий штепсель, похожий на чёрную голову, впился в розетку. И раскалилась, мгновенно и радостно, до огненно-белого цвета, как алчное существо, пьющее огонь из стены. А потом зашипела под днищем мокрого чайника. Металлическая змея не терпела воды.

– Дверь, погоди, на замок запру…

– Зачем? – устраивалась поудобней Бронислава, снимая пуховый платок. – А я сроду люблю – нараспашку. Вот чтоб везде полы намыть, водой их дочиста нахлестать, и все окна-двери – настежь растворить!.. Когда свежий ветер по чистым полам гуляет – так я люблю.

– Тут нельзя – на виду. Меня ведь за эту мартену администратор, знаешь, как жучит! – объясняла Таечка. – Пожару что-то боится.

– Ну, он заика! – рассмеялась Бронислава. – А вспыхнет мартена твоя – ему же лучше: напугается – сразу вылечится. Через огонь-то в себя придёт. Заговорит по-правильному, ты его не остановишь. Худо – оно, Таечка, не без добра. А добро – не без худа… Худом ведь много чего выправляется!

– Ох, Бронь, не скажи, – испуганно замахала руками Таечка. – От Степана что-то писем давно нету. Наш молодой батюшка буянский, монах-то который, по зонам ездил, наших там всех проведал. Вот он сказал: «Не бойся ты, раба, ничего; молись». Молюся, не перестаю, а писем уж три месяца нету.

И, оглядываясь на светлое окно, призналась:

– Ночами я, Бронь, капли ведь не сплю. Как припадочная, вскидываюсь вся.

– А-а-а… – изумилась Бронислава. – Батюшки-светы! Чего ж теперь будет?

– Не знаю, чего будет, – тревожилась Таечка. – Вот и разбери, где худо, где добро.

Она вздрогнула – оттого, что крышка на чайнике задребезжала и запрыгала. А Бронислава свела брови, прикидывая что-то сосредоточенно.

– …Ну, если Степан из острога убёг – он к тебе не скоро придёт. Побережёт тебя, жену. И Наташечку, пуще того, побережёт. Дочь есть дочь. Не вскидывайся, слышь? – успокоила Таечку Бронислава. – Может, и заглянет к кому из наших. Но не к тебе, Таисья: не жди. А ко мне.

– И я так тоже думаю. Они ведь с Кочкиным твоим – пятиюродные. Да кумовья.

– Ну!.. Ко мне постучится, не иначе! К близкой родне ему тогда заявляться нельзя.

– Ты уж, Бронь, если что… Крупы да сахару… Да из одёжи. Я потом отдам.

– Ты, Таечка, даже не сомневайся! После Кочкина моего сундук одёжи даром лежит. И Антон её – не носит. Она ему нафталином пахнет. Оденем. Накормим. Поможем, конечно. А то и спрячем. У нас чулан тёмный за печкой пустует, в нём ухваты да тазы. И подпол чистый, высокий. Вот, надо в тёплой стайке перегородку поставить, на всякий случай… Да наша милиция – она разве лютовать станет? Не-е-ет уж! Не-е-ет…

– Добеги, если что. Мне сразу скажи. Я бы к вам потемну подлетела. Мы бы повидалися… Участковый-то чего? Зашёл: «Кормачова! Подпиши бумагу, что ты Степана не видала. А если увидишь – только чтоб не на виду он был! И не признавайся тогда, не говори никому». Строжится. А зачем бумага – не сказал.

Бронислава откусывала сахар, замирала от удивления – и прихлёбывала из стакана.

– Правильно строжится… А ведь как твой Степан хорошо в школе учился! Лучше всех! – вспомнила она Таечкиного мужа. – Распрекрасно у него голова-то варила – всё знал, всё читал. Учителя на него все прям дивилися. И вот тебе: восемь лет припаяли. А он только один раз и ударил. За всех, один, страдать пошёл. И весь общий грех он на себя, на одного, взвалил!.. Я думаю, Таисья, он святой за это в тюрьме сделался: вот. Зато мы – не бедуем. В нашем районе. От разора зато избавилися.

Они обе замолчали, думая о грустном: об огромной заснеженной разорённой России, которая лежала вокруг Буяна… О заброшенных, тоскующих полях, замерших меж лесами и долами в безнадёжном сне, похожем на смерть. О миллионах бедных людей, изгнанных со своих уже не дышащих заводов. О юных нерожающих женщинах, предлагающих себя вдоль бесконечных российских дорог первому встречному, и об искалеченных нескончаемой войною парнях, тянущих руки за подаянием с инвалидных своих колясок…

– А ведь Стёпа, он ему, агитатору, по-хорошему сначала доказывал. На собрании. Что нам ихних порядков таких, заморских-то, даром не надо. Чёрная лошадь сивому не ко двору, – покорно рассуждала Таечка, вытирая слёзы полотенцем. – А то, что его, присланного, сюда не звал никто, на суде не считается. Вот что оказалось!

Бронислава с жалостью смотрела на куму:

– Совсем ты дошла, Таисья, – накинула она шаль на себя. – Погоди-ка, вот я тебя вылечу маленько. Буфет-то ваш как? На станции? Вроде, работает…

Таечка рассеянно кивнула и пошла отпирать дверь.

[[[* * *]]]

В буфете пахло пирожками с мясом и с картошкой, а ещё жареными судаками. «На прошлогоднем, что ли, масле жарят? Не на свежем, вроде», – подумала Бронислава, нарочно принюхиваясь с подозрением, чтобы не хотелось есть. Она подождала, пока народу у прилавка станет меньше. Потом склонилась к продавщице:

– Дай-ка, Оня, мне чекушечку в долг. Вон ту. С пузечком.

– Ты что, тёть Бронь? Без копейки совсем осталася? – удивилась молоденькая буфетчица. – На двух зарплатах – и не хватает?

– Давай, давай. Занесу я, никуда не денуся! Через две недели, с получки, – успокоила её Бронислава. – Я у Таечки сижу… И конфетков мне взвесь. Граммов двести.

– Тебе каких? Шоколадных, что ль?

– Ну, конечно, не подушечков! – приосанилась Бронислава.

– …Чего Витёк-то пишет?

– Пишет – служит! – спрятала Бронислава чекушку под шаль. – Привет от тебя передавать? Иль погодить?

– Не надо, – отмахнулась буфетчица, следя за стрелкой весов с печалью.

Она вздохнула, протягивая шуршащий пакет с конфетами:

– И так меня мой-то к нему ревнует. Говорит: «Он у тебя в глазах круглые сутки сиднем сидит! Я вижу». Теперь про Витька и думать не думаю, тёть Бронь… Как оно там поётся? Наколола ноженьку, да не больно. Об острыю травоньку – о полынку.

– Ох, правильно, Онь, поётся, – согласилась Бронислава поспешно, разглядывая конфеты. – Анисовые, что ль?.. Наколола ноженьку, да не больно, любил меня миленький, да недолго… Ты на бумажку себе запиши, должок-то. Напомнишь потом.

– Я не забуду, – грустно проговорила буфетчица. – Всё я помню. Всё-всё!

Бронислава приостановилась, окинула её быстрым примерочным взглядом. «Посправней Ксенечки Оня-то будет. Та уж больно тощая. Красивая, а бледная: в фельдшерицу». Но рассудила второпях: «Ладно, тощая да, считай, уж своя. А эта – мужняя».

Оня то ли шмыгала носом, то ли всхлипывала, отвернувшись к ящикам и читая на них этикетки.

«Эх, жалко, один у меня Витёк уродился! – жалела Бронислава на бегу. – На всех на хороших его не переженишь… А как же я Оньку-то проглядела? Это когда же они провожалися?.. Ну, Витёк, ну паразит. И когда успел, паразит?»

Она скорёхонько пересекла зал ожидания, кивая закутанным людям:

– Доброго здоровьица… И вам не хворать. И вам не хворать, – и постучала в дверь подсобки условным стуком.

[[[* * *]]]

Окно там было снова занавешено. Но Таечка прильнула к стеклу. Она разглядывала площадь перед автостанцией, отодвинув штору самую малость.

Бронислава крепко поставила чекушку на стол:

– Давай-ка печаль-то переломим! Вот мы её теперь оборвём, чтоб она за нами дальше не потянулася. Чтоб не волочилась… А то пристала к нам, как собака приблудная. Печаль.

– Давай, – улыбнулась Таечка и ополоснула стаканы.

Бронислава разлила сразу напополам. И сказала:

– За то, что у Наташи твоей ум – весь отцовский: сроду отличница! Вот на Кешу я тоже как погляжу на своего…

– Характер только мой, – вздохнула Таечка, потом отпила, морщась. – …На пятёрки учится, старается, все жилочки свои вытянула. От Сельхозуправления ей приплачивают, а она – всё равно… Работает ещё, в городе-то в этом. Пришлёт мне кой-какие рублики, а я в слёзы! Ведь другая-то сама бы лучше нарядилась, нафуфырилась. А моя – нет, об матери у ней душа болит. Ни кавалеров у ней, ни тамошних подруг, ни кого… Ну, какие кавалеры в городе? Обуза одна… К земле она прижатая, умница моя: отец в тюрьме сидит… Зато с образованием её ведь, Наташеньку, Ильшин на работу ждёт, не дождётся! Спрашивает про неё… А она – вот как старается! Старается, учится…

Таечка уже плакала в голос – от жалости к мужу, к дочери и к себе. Бронислава всхлипывала тоже.

– И слабенькая, а – красавица писаная! Твоя Наташа, – причитала Бронислава и утиралась вместе с Таечкой одним, общим, кухонным полотенцем, только другим концом. – А видишь, надрывается девчоночка-былиночка, себя не жалеет… Ох, износится раньше время Наташечка твоя, сколько же она на себя взвалила! Батюшки-светы… А ведь Степан-то в прорабах как хорошо зарабатывал! Нужды бы сейчас не знали. А оно, видишь, чего вышло.

– Ох, износится, подорвётся… – подносила к глазам другой край полотенца Таечка. – И не сирота, а в полусиротках доченька моя родная, умница оказалася…

И деловито спрашивала Брониславу, всхлипывая:

– Бронь, и каких пожаров нам тут бояться? Мы в любой час их бабьими нашими слезами зальём.

– Точно! Все пожары потопим! По всей земле! – решительно поддержала её Бронислава.

– Ох! Зальём. Все пожары мировые!.. – снова выпевала Таечка. – Слезами горючими…

– Зальём все, они нам и не страшно, – вторила ей Бронислава.

Они замолчали, чокнулись и допили. Опомнившись, Бронислава полезла в сумку:

– А я же смородины кручёной с собой прихватила. На-ка: эту баночку – тебе. А эту – для Наташи твоей. И что я с Кешей в город ей банку-то не отправила?! Не догадалася. Ну, умора… Ведь он бы как хорошо довёз! И довёз бы, и доставил.

Таечка завздыхала, принимая банки:

– Совсем у нас смородина не уродила в этом году. У кого огороды в низине.

– Так вода-то когда сошла!.. – всплеснула Бронислава руками. – Не зря тут раньше остров был всё время. Остров Буян… А теперь по весне только – вода кругом. Вот, давай утрёмся ещё разок, а то от слёз наших опять остров сделается!

– Оно бы, конечно, и к лучшему, – прерывисто вздохнула Таечка. – Стёпа только бы тут поскорей оказался, на острове. В безопасности нашей.

– Да мой бы вернулся! – вставила поскорей Бронислава. – Супружник законный. Пускай бы ему путь в города отрезаный был!

– Да водой бы мы ото всех опять и отгородилися! От агитаторов-то от разных… Жили бы, как до всяких времён.

– А что? Вот как наплачемся бабьим всем Буяном посильней, так оно само и случится! – пообещала Бронислава со смехом, отирая полотенцем мокрые щёки. – Отгородимся! Напрочь, Тай.

Потом они долго сидели, и пели на два грустных голоса, и раскачивались потихоньку, держась за края общего полотенца:

<s>«Развяжите мои кры-ы-ылья…

<s>Дайте вволю полета-а-ать…

<s>Я заброшенную до-о-олю…

<s>Полечу свою иска-а-ать…

<s>Полечу в страну родну-у-ую!..

<s>Там закончу свой полё-о-от…

<s>Расспрошу про мать родну-у-ую…

<s>Как она теперь живёт…»

[[[* * *]]]

Тяжёлые ветви скрежетали сверху по металлу, царапали и хлестали оконные стёкла. Маленький жёлтый автобус на лесной извилистой дороге подскакивал и громыхал так, словно был увешен снаружи пустыми консервными банками, кастрюлями и сковородами. И путников, вцепившихся в узлы, сумки и чемоданы, подкидывала вверх с вещами, мотала из стороны в сторону, сбрасывала с сидений и валила друг на друга жестокая дорожная тряска.

Кеша, взлетая вместе со всеми, силился сообщить водителю, что тот везёт не дрова. Однако только нечленораздельное, сердитое «моп-поп!..» вырывалось у него сквозь стиснутые зубы.

Но уже через три часа, оглушительно стреляя и кренясь, старый автобус взвыл – и выскочил всё же в решительном рывке на грейдер. Оставив в лощине сизые клубы дыма, он пошёл по слабо наезженному прямому пути, дрожа мелко, как в лихорадке.

Кеша вздохнул облегчённо. И наскоро поругал женщину, мелко трясущуюся рядом:

– С какой стати вы всё время водружали на моё плечо десятки килограммов вашего роскошного тела? Держите свои формы при себе. Безобразие!

Устроившись поудобней, он заснул через минуту.

Бесчисленная толпа людей с клетчатыми китайскими сумками – городскими, из дешёвого полиэтилена – переминалась в нерешительности на невспаханном, туманном поле. И в тряском автобусном сне расплывчатый Хрумкин, хлопая широкими голенищами кирзовых сапог, сразу же повёл народ походкой командора к каким-то очередным светлым вершинам всеобщего счастья. Но Кеша подозревал во сне: путь этот хорошо сочетался с тайным, личным, невиданным обогащением избранных – через безграничную власть над прочими, неизбранными. И, бегущий за Хрумкиным след в след, он не хотел отставать от него ни за что на свете. Большую резвость ему придавал, правда, весьма мелкий расчёт: если ты движешься к этим несуществующим вершинам, мороча головы всему человечеству, рядом с вдохновителем движения, то по пути непременно попадёшь на дармовую пьянку.

Влажный пожухлый бурьян хлестал по ногам идущих. Невспаханное поле цеплялось за одежду колючим чертополохом, кололось татарником. И утомлённый народ отстал вскоре – он затерялся в туманном поле со своей поклажей далеко позади. Кеша дёрнул Хрумкина за рукав и указал на дальнюю и давно не нужную никому межу:

– Я обнаружил отщепенцев! Твои подчинённые бессовестно уклоняются от предписанного им, западного пути! Безобразие…

И их, двоих, быстро понесла к меже какая-то невидимая сила.

Люди с клетчатыми сумками сидели там, в сыром бурьяне. Они глядели в серое небо, запрокинув серые усталые лица, будто ждали пришествия солнца. А их двоих, приближающихся неумолимо, не замечали вовсе.

– Может быть, они не понимают своего тяжёлого неизбежного счастья? Может быть, они не хотят прогресса? – спросил Кеша Хрумкина, остановившись в замешательстве. – Как ты считаешь?

– Я считаю – до шести, – внятно ответил тот. – Всегда – до шести!

– Сильно подозреваю, со свойственной мне проницательностью, что они тоскуют по утерянному социалистическому раю, – сказал Кеша. – Уйдём же отсюда! Им, отсталым, с нами не по пути.

– Сделайте милость… Сделайте милость… – завздыхало всё вокруг, хотя усталые люди оставались недвижными. – Провалитесь в свою преисподнюю… В преисподнюю…

И они вдвоём оказались вдруг в неприбранной холостяцкой хрумкинской квартире. Кеша узнал старинную колченогую мебель, источенную злым жучком, неустанно превращающим чьё-то изысканное, славное прошлое в мучнистую, скучную пыль. На потрескавшемся знакомом портрете обнаружил он и Хрумкина-старшего. Но почему-то заподозрил во сне, что тот никогда не был высокопоставленным Фрумкиным, как утверждал флейтист-внук во время своего пьяного бахвальства. И вообще – желание капризничать, требовать, подозревать и обвинять овладевало теперь Кешей неодолимо.

Волосы Хрумкина-патриарха торчали на портрете двумя небольшими рогами. И оттого он казался Кеше вылитым Вельзевулом. Меж рогами проступали на тёмно-багровом фоне странные водянистые знаки – в виде циркулей и мастерков.

– Хрумкин! А нет ли у тебя чего-нибудь почитать? По масонству? – изящно поддел Кеша флейтиста, отвернувшись от Вельзевула. – Мне ребята около Пегаски рассказывали про это что-то забавное. Что-то пресловутое такое… Но я же должен изучить всё сам! Досконально. Пока не пришли девицы… У меня как раз есть полчаса. Сам понимаешь, когда сюда завалятся расфуфыренные грудастые «кадры», нам будет не до изучения. Я же всё-таки бежал за тобой, потому что ты звал меня на «кадры»!

– Поздно. Изучать, – с присвистом ответил флейтист и принялся сосредоточенно вычищать грязь из-под ногтей серебряной вилкой, конфискованной у кого-то в начале прошлого века.

– Абсолютно поздно! – согласился с внуком портрет, шевельнув волосяными рогами как настоящими.

«Почему?» – хотел было спросить Кеша, однако не успел. Портрет, расхохотавшись, начал отвечать загодя.

– Потому что никому и ничего уже не изменить! Никогда! Историю вспять не раскручивают.

Этот изображённый маслом предок определённо наглел, и Кеша сощурился, обдумывая, каким бы доводом его ошарашить. Ветер гулял в неприбранной комнате. Глухо и торжествующе хохотал портрет над кривоногим столом. Древесная пыль была похожа на рассыпанную по полу муку.

– А если я придумаю программу антимасонства? – подбоченился Кеша, надменно вскинув подбородок. – Стоит мне только собрать хороших экономистов, и пресловутые масоны будут обыграны. Без сомненья.

– Собери! – одобрил идею флейтист. – Создай! А я эту программу возглавлю. Непременно. Сам. Лично.

И Кеша почувствовал приступ безграничной любви к младшему Хрумкину – такому незамысловатому, но бесконечно отзывчивому:

– Значит, разрешаешь? Ты… Ты – настоящий друг. Кто, кроме тебя, пускал меня переночевать? Скажи?! Кто ещё слушал меня, постигая загадку моей великой сумбурной души холодными ночами, по ходу жизни?.. Ты. Ты – великий, вечный мой друг, а вовсе не косая бездарность. И твоему, именно твоему ясному взору открыты истинные пути, по ходу жизни. Веди! Я всегда с тобой!

Он растрогался и поцеловал флейтисту руку с вычищенными ногтями. Вилка упала на стол и зазвенела.

– Тьфу! – плюнул вдруг на них с портрета Хрумкин-патриарх и отвернулся, сменив анфас на брезгливый и однорогий профиль. – Вы измельчали. Внуки революции, вы измельчали до размера древесных жучков. Вы только источили конфискованное нами.

Хрумкин-флейтист открыл от удивления рот с чёрной дырою на месте зуба. А потом возмутился.

– Ах, так?! – закричал он, затопал перед портретом. – Действительно, вы откусывали крупные куски. Вы были крупнее, но зато нас теперь стало очень много! В сумме мы истачиваем, изгрызаем и перемалываем всё вокруг себя в гораздо больших количествах, чем вы!

Но Кеше вдруг резко не понравились обобщения – все эти многозначительные «вы», «мы», и он постарался отмежеваться от обоих Хрумкиных сразу. На всякий случай.

– Я, вообще-то, тут мимоходом. И, если у вас нет никаких доброкачественных девушек и вин… Пятизвёздочных девушек и продажных вин… Пойду я, – попятился Кеша к двери, раскланиваясь на ходу. – Я везде – мимоходом. И потому я свободен. От всего, в чём нет для меня хотя бы мельчайшей выгоды.

– А куда тебе деться от нас? – Хрумкин на портрете принял прежний, двурогий, вид. – Ибо некуда деться от нас человеку без…

– Без родины в душе? – глумясь и кривляясь, подсказал флейтист.

– Зачем же так ставить вопрос? – донеслось с портрета. – Если у человека нет родины в душе, то и самой души у него – нет. Он – наш!

– Да, я существую свободным от условностей! – дерзко подтвердил тогда Кеша. – Да! А что?.. Будет ещё тут всякая рогатая бездарность разоблачать мои лучшие качества.

– Сам по себе никто не существует, – усмехнулся Хрумкин с портрета. – Либо человек со своей, с позволения сказать, родиной – либо он против своей, с позволения сказать, родины. То есть, с нами. Третьего не дано.

– Ну, меня, допустим, подчинить вообще невозможно! – нисколько уже не боялся рогатого портрета Кеша. – Прошу заметить: принадлежащий всем не принадлежит никому в отдельности. Даже родине – одной родине – меня запрячь никогда не удавалось! Особенно, во время осенних и весенних армейских призывов. Я от дедушки ушёл вполне успешно, я от бабушки ушёл, вообще-то, тоже. А свалить от вас – это для меня семечки. Навык есть навык!

– От бабушки? – словно эхо, переспросил портрет. И страшно возмутился: – Ушёл – от бабушки?!! Ты?!!

Знаки над его головой сотряслись снова. Но Кеша только презрительно дёрнул плечом и попытался шагнуть за порог. Тогда молодой Хрумкин вытащил из-за голенища сапога блок-флейту, быстро и привычно скосил глаза на дырочки и заиграл нечто заунывное, чарующее, влекущее – и невыразимо сладостное, мелко дребезжащее.

Кеша сделал сильный рывок, пытаясь вырваться из плена музыки на волю, однако споткнулся о приступок, шлёпнулся на живот. И пополз вдруг на звук флейты, извиваясь по-змеиному.

– Я летел сюда только для развлеченья! – протестовал Кеша с пола, пытаясь сопротивляться неуклонному продвижению собственного тела к флейте, по мучнистой древесной пыли. – Я рассчитывал встретить здесь девиц, между прочим!.. Хрумкин, друг, что ты делаешь со мной? Это же насилие над моей свободной личностью! А кому я редьку безвозмездно нажёвывал, как беззубому младенцу? Безобр-р-разие…

Однако флейтист Хрумкин дудел и дудел, не разводя глаз. А Кеша уже стоял перед ним на коленях, возле круглого кособокого cтола, извиваясь и раскачивая головою в такт мелодии, будто заворожённый.

– Будут тебе «кадры». Вино и девки – будут! – раскатисто пообещал Хрумкин с портрета, и водяные знаки, сотрясаясь, запрыгали над его головой: – Будет тебе всё, делающее тебя окончательной скотиной. Каждому – своё.

– Так вот где – фашизм!.. – растерялся Кеша, не переставая раскачиваться. – Суперфашизм… Вот где оно – настоящее человеконенавистничество… Сладкий Бухенвальд, пр-р-роклятье. Ловко!

Однако его сознание уже крепко и радостно ухватило обещанное – «будет тебе всё!»

Извиваясь в приторных волнах музыки, он успевал выжидательно поглядывать по сторонам; Кеша больше никуда не спешил.

Как вдруг он заметил то, чего в квартире флейтиста раньше не было никогда – а именно, три закрытые двери, подёрнутые густой шелковистой паутиной. Девушки, однако, всё не появлялись. «Обманул, суперфашист пресловутый, – огорчился Кеша и чуть не заплакал. – Надул, рогатый. Обещал же растлить, а сам…»

Но тут паутина дрогнула, затрепетала всюду, будто серая шелковистая кисея – двери начали открываться одна за одной с невероятным, пронзительным скрипом. И из каждой на звук блок-флейты выходило по нарядной странной женщине преклонного возраста! На первой раскачивались мерно шкуры мёртвых зверей. На второй глухо стучали частые бусы, выточенные из умершего дерева. На третьей были браслеты и ожерелья из костей покойных слонов.

И все они сжимали в руках медленно погибающие цветы, отрезанные от своих корней. И приторный запах корицы разлился в пыльном сквозняке… Седые как волки, женщины двигались к Кеше с пылающими глазами, колючими от старческого вожделения.

– Ну и девицы, гадство, – опешил коленопреклонённый Кеша. – Тоже мне, ночные бабочки. Да им… по сто лет в обед! Это… Это же гидры порока раннего палеолита! Конечно, я с древностью на «ты». Но не с такой же!

Он вскочил с пола, преодолев музыкальный плен в одно мгновенье. Потом попятился, заорал от ужаса и забился в тоске, упав спиною на шаткий стол. Тот затрясся под ним, словно был спиритическим. Кеша озирался ещё, отыскивая глазами флейтиста, и не находил его нигде.

– Хрумкин! Сволочь. Мы так не договаривались!.. – дрыгал он ногами. – Мне нужно всё – из того, что я хочу. Я! Я! А не ты. И не он! Твоему дедушке это всё, может, и подходит… Где ты?

Но только невидимая флейта всё играла и играла, подвывая сама себе. И три плотоядные седые старухи тянули скрюченные пальцы к Кешиной шее, приближаясь неотвратимо и клацая фарфоровыми ровными зубами.

– Цыц! Лярвы! – приказывал им Кеша, пытаясь спрятаться под стол и брыкаясь. – Свой детородный период я закрываю досрочно, на переучёт!.. Цыц, лярвы, цыц!

– А-а-а, – завопили женщины. – Будешь наказан! Будешь наказан! Не уйдёшь!

И все три вцепились в его плечи одновременно. Они затрясли, задёргали Кешу в разные стороны.

– Господа женщины! Остановитесь немедленно. Господа женщины, хук! – отбиваясь, кричал он. – Я вообще-то не родной… Тем не менее, согласен на всё. Как всегда, на всё. По ходу жизни. Только сначала… Давайте поговорим!

Он ещё сильно надеялся на какой-нибудь обманный манёвр в далёком будущем. Но флейта взвыла вдруг по-волчьи!.. Кеша вздрогнул, проснулся и расстегнул ворот полушубка трясущимися руками.

– …Ну, погулял, называется, – забормотал он в автобусе, не слыша своего голоса за гулом мотора. – Ну, Хрумкин:

привёл! К высшим идеалам, гадство… Всем лярвам лярвы – хрумкинские лярвы: чуть без наследства не оставили… А как ведь хорошо играл поначалу! Косая бездар-р-рность. К Хрумкину больше – ни ногой…

Он стряхнул с себя дурной сон, сердито оттолкнул женщину, теребившую его за рукав и что-то кричащую, и начал быстро рисовать ногтем на заиндевевшем окне автобуса клетки и углы, пряча подбородок в рыжий ворот полушубка. Из них получались многочисленные слепые домики. Они подтаивали немного от пальца – и подтаивали ещё сильнее, если Кеша на них дышал.

– …Эй! Мычишь и мычишь! – кричала женщина. – А чего мычишь-то? Рассказал бы, что ль. Ску-у-учно!

[[[* * *]]]

Долгое время Кеша посматривал на неё с опаской. И всё удивлялся тому, что женщина – не старая, хотя и плосколицая. В короткой куртке и в дешёвых синих джинсах, выглядела она даже по-молодёжному. И уверенно склоняла к нему голову в волосатом берете, и без смущения ложилась на плечо, и пронзительно сообщала всякую дребедень прямо в ухо – сначала про мужей, потом про свекровей, потом про золовок.

Он втыкал холодный влажный палец в ушную свою раковину и тряс, чтобы не так свербило. Но кивал женщине:

– Говорите, говорите. Я пытаюсь выяснить, что у вас в подсознании. Вы раскрываетесь по Фрейду!

Кеша снова рисовал ногтем на окне слепые, подтаивающие дома.

– Кому-у-у? Какому Пофрейду? Раскрываюсь? – не понимала женщина. И допытывалась: – Ты, что ль, Пофрейд? А по тебе не скажешь.

– Это псих такой один был, Фрейд! – перекрикивал он шум мотора. – Умер уже! По ходу жизни. Но я успел изучить его. Досконально!

– А-а-а, – понимающе кивала она.

Он пояснял ей, напрягая голос:

– Иностранец – Фрейд! Вы его не знаете.

– Они слабые. Иностранцы, – норовя сказать в самое Кешино ухо, женщина стукалась лбом в его скулу. – Наши психи крепче – наших даже связывают. Я санитаркой работала два месяца, знаю. У меня рабочий стаж есть – два месяца!..

– Зато иностранные психи умнее, судя по Фрейду. Женщина! Зачем вы всё время колотите меня своей головой? – отодвигался Кеша, трогая ушибленную скулу с осторожностью. – Почему вы стремитесь меня хоть чем-нибудь, да травмировать? Я же вас ничем не обижаю. Ни головой, ни руками.

– Не помрёшь, – смеялась женщина. – Нежный какой. А я говорю тебе: наши психи – умней! У нас один на Марсе даже кем-то работал. Большим кем-то.

– Ясно, – сказал Кеша.

– У него на Марсе свой коттедж остался. С огородом. Он и кур там развёл, на нервной почве. Голландских.

– Там кислород есть, – солидно покашлял Кеша.

– А он говорил, нету. На привозном там живут. Этот псих кислородом как раз там торговал. На тебя был точь-в-точь похожий. И думаешь, в какую санитарку он влюбился? Нет, в какую, в какую?

Кеша крякнул и не ответил. Отвернувшись, он тёр пальцем и царапал старые бороздки на окне, быстро затягивающиеся льдом, как туманом.

– В меня! Потому что у меня греческий нос! – охотно сообщила женщина. И пояснила: – Я в детстве гречки много ела. Видишь, повлияло… А ты каких женщин больше любишь?

– Глухонемых! – замахал руками Кеша, отодвигаясь. – Теперь – исключительно глухонемых.

Потом женщина насильно сообщила ему, что ещё полчаса – и автобус остановится «для нужды!» Как раз перед самым выездом из Буянного района. Недалеко от просеки: там – девочки налево, мальчики направо. Только поравняется с автобусом встречным – и остановится. Они всегда стоят там. Вместе! Автобусы! У границы двух районов! Долго! Минут пятнадцать стоят!..

«Пересесть, что ли, во встречный?» – думал Кеша, не отвечая ей совсем. И в задумчивости чесал шрам под шапкой. «А что? Довольно быстро осознал бессмысленность отъезда, – рассуждал он. – Быстрая сообразительность всегда была моей отличительной чертой. Отличительной от прочих. Вернулся навсегда, ибо!.. Ибо…»

И он ещё торопливей тёр пальцем и царапал ногтем старые бороздки на окне, быстро затягивающиеся льдом, будто туманом. И уже представлял, как перестанет пить совсем, и бриться – тоже, и как будет сидеть в кочегарке, работая там, в тепле, вместо Брониславы… Примется, бородатый, одиноко и печально читать перед печкой, ночами, в подрагивающем оранжево-розовом свете из поддувала, разные библиотечные книги, и выписывать умные мысли в толстую клетчатую тетрадь… Только в очень толстую – солидную. Хорошей авторучкой, ибо… Ибо…

И ещё толстую записную книжку заведёт, пожалуй, – для стихов. А третья, амбарная книга, будет лежать открытой на топчане. К концу тихой, задумчивой своей жизни он испишет её до последней страницы, еженощно, мелким почерком пролагая колхозному человечеству путь к счастью.

И однажды, ближе к рассвету, к нему в кочегарку придёт сутулый, седовласый редактор местной газеты – завернёт просто так, поговорить: «После той встречи с вами я расхаживаю по селу ночи напролёт, в дорогих своих ботинках. Мне не спится, ибо я недопонял вас когда-то». И удивится: «Да вы же образованный человек, это видно за версту!.. А мой зам – он мизинца вашего не стоит! Вечно в гараже торчит. Извините, я недооценил ваш научный багаж, как последний кретин. И только людская повсеместная молва о ваших удивительных способностях и фантастических знаниях…»

Но женщина в куртке мешала и мешала Кеше, и толкала его локтем. «Пристанут вечно со своей чепухой, как Евы с дурацкими своими яблоками. Надкуси да надкуси, – хмуро косился Кеша на женщину. – Думают, если Адама от правильных мыслей отвлекли, то и меня отвлекут. Он, бедняга, из-за них так ничего и не написал. Ни строчки. В отличие от меня… Ну, он старик был. А я – нет».

– …Почём теперь в городе дома, не знаешь? – надсадно кричала женщина сквозь шум двигателя. – Твои знакомые дом не покупают?

Он поморщился от резкости её голоса, потёр ухо, будто в него попала вода.

– Беда с этими вашими яблоками… Вы прямо уховёртка какая-то, а не женщина, – сказал он недовольно.

И протянул руку:

– Кеша. Поэт, художник. Актёр, широко известный в узком сценическом кругу. Практикующий журналист. И… всё такое. Знаю жизнь и законы сцены, ибо!..

Дорога пошла под гору, разговаривать стало легче.

– А мне нравится, когда меня Лялей называют, – обрадовалась женщина. – Не Лёлькой, как здесь… Я же из города сама! Недавно замуж в Шерстобитово переехала. Расписалась, не знаю зачем… Теперь после матери дом в городе остался, вот, продавать еду. Ну, в плохом районе. Со свалкой рядом… И домишко-то низкий, просто ужас. А всё же – деньги! Правильно, нет? И всё же он – на две половины! С пристройкой! Дом! Пустой стоит! В городе!..

Кеша слушал её внимательно, однако замешкался с ответом, потому что смотрел на мужиков, сидящих в проходе на узлах. Один из них наливал дешёвую водку из плавно раскачивающейся бутылки в подставленный пластмассовый раскачивающийся стакан.

– Ну, хрюкнем! – бодро говорил он каждый раз.

И ждал потом, чтобы налить в этот же стакан опять. При этом не проливалось ни капли.

Молодой монах на заднем сиденье старался не глядеть на них, разместившихся прямо у его ног, прикрытых рясой.

– Эй! Замёрз? – мужик, сочувствуя, протянул стакан с водкой и ему. – На, согрейся! Одёжа-то у тебя хоть и стёганая, парень, а всё не теплей туркменского халата. Прими! А чего? Не боись, потом замолишь. Ты же умеешь.

Монах покачал головой, отказываясь, и затянул бельевую верёвку, которой был подпоясан, потуже.

– …Дом продать вам надо? – вспомнил Кеша про Уховёртку.

Он вдруг поразился её бестолковости:

– Не понимаю, как можно так легкомысленно относиться к ответственному делу. Тут до парадокса один шаг! Вы же, как проницательный человек, должны знать: купля и продажа – занятие исключительно мужское! Сугубо.

Она не ответила, потому что нагнулась, чтобы подобрать оброненную варежку, и теперь пыталась нашарить её где-то под сиденьем.

– Эй, ты, шуба! – крикнул разливающий Кеше. – Примешь, нет? Сто грамм? На грудь?.. На, хрюкни.

Кеша подумал – и кивнул с достоинством:

– Безусловно хрюкну. По ходу жизни. Но лишь один раз… Видите-ли, с некоторых пор я решил… Я становлюсь лучше не по дням, а по часам, и только потому…

Женщина в ту минуту выпрямилась, увидела перед собой протянутый стакан и быстро цапнула его смуглыми пальцами с обломанными ногтями, ещё хранящими остатки вишнёвого лака. Водку она выпила одним махом и до дна. Кеша с неудовольствием кашлянул.

– Извини! Больше нету, – засмеялся разливавший, забирая пустой стакан. – Рогом долго шевелил.

– Каким рогом?! – возмутился Кеша. – Что вы этим хотели сказать?!.

Но автобус снова шёл в гору, мужики были заняты своим разговором, а женщина улыбалась Кеше, и чёрные круглые глаза её блестели из-под волосатого берета привлекательно и живо.

– Вот, бездар-р-рность! Сидит, понимаешь, всякое убожество, – пожаловался ей Кеша в сильном раздражении. – На всяких сумках, узлах… А я лично всегда презирал вещи. Если мне не изменяет память, вещи, деньги, собственность – это сор. Они не имеют для меня никакой ценности. Ни малейшей притягательности – вообще! Но местные куркули живут иначе, и склоняют каждого к ведению хозяйства!..

Он оглянулся на монаха, полагая, что тому понравились его слова. Монах всё слышал. Однако встречаться с Кешей взглядом не стал, а нахлобучил свою чёрную стёганую шапку поглубже и словно задремал.

– А я тоже так считаю! – обрадовалась женщина. – Чего мелочиться? Ну, чего их жалеть, эти деньги? Один раз живём… Уж если водку покупать, то ящиками, а если наливать кому, то гранёный. Дать так дать! Правильно?.. Плеснули, как куколке. Теперь сиди до автовокзала на нервной почве. Ни два, ни полтора. Там буфет, между прочим, дешёвый. Как доедем, так заглянем. Ладно?

Автобус стал притормаживать, поворачивать, и женщину сначала качнуло в сторону от Кеши, а потом наоборот.

– Проводишь в сторонку? – припала она. – За куст? А то я со всеми не могу. Нервничаю. Глаз чужих просто не выношу! Проводишь, да?

[[[* * *]]]

Вместе с Уховёрткой Кеша вышел на обледенелую дорогу – и сощурился от яркого солнца и резкого ледяного ветра. Встречный автобус, полупустой, стоял тут же, и оба водителя уже разговаривали о чём-то, опустив стёкла кабин и не выключая моторов. Кеша почесал шрам под шапкой.

– Ты знаешь, я в тот автобус пересаживаюсь, – хмуро сообщил он женщине. – Который обратно идёт. Так что, давай по-быстрому.

– А может, я по-быстрому не умею? – хохотнула она и побежала вперёд, двигаясь на стоптанных каблуках, похожих на стёртые копытца, значительно легче Брониславы. Однако на обочине дороги поскользнулась, взмахнула руками и упала, съехав с насыпи.

Кеша отряхивал с неё снег и приговаривал с досадой:

– Разве можно прыгать, как коза пресловутая, да ещё вертеть пустой головой по сторонам? Так вы можете погнуть свои ножки ещё больше.

Монах, шедший за ними следом, остановился на краю дороги. И женщина рассмеялась, потирая ушибленный локоть.

– Видишь? С нами не идёт, – громко сказала Уховёртка про монаха, оглядываясь то и дело. – Взрослый, а стесняется.

Монах будто не слышал её. Он рассеянно глядел в еловый могучий шумящий лес, размышляя о чём-то, и ветер колыхал полы его чёрной, выгоревшей от времени одежды.

– Ватки-то побольше надо было подстегать! Под балахон твой! – не унималась Уховёртка. – Женской рукой желательно…

Потом Кеша стоял в стороне, карауля её за кустами и не сразу отводя глаза в сторону. Она присела совсем рядом.

– А ты знаешь, за что здесь людей презирают? Эти кержаки местные? – спрашивала она между делом. – Орут сразу: «Она по всей пьёт! Она по всей пьёт!» Представляешь? Пальцем тычут… А монашек-то – ничего.

Сквозь ветки мелькнула в кустарнике ненароком её смуглая кожа – раз и другой. «Нет, не сорок… – посматривая мельком, думал Кеша про её возраст. – Тридцать пять… Хм, тридцать один».

Брюки она натягивала, не стесняясь, как это делают дети, и говорила, тягуче улыбаясь:

– А я думала, ты мне сумку до маминого дома донесёшь. Я сала с собой взяла, от свекрови. Солёного. С чесноком… А может, донесёшь? Зачем тебе назад возвращаться? А то я все руки в городе себе оборву. И так два ногтя обломала, аж больно.

Кеша немного удивился, когда понял, что молнию на куртке он застегивает ей сам. И глядит ей в глаза, и чуть-чуть шевелит бровями – для завлекательности:

– Сало с чесноком, говоришь?.. Придётся пересмотреть свои планы. Беги, а то замёрзнешь.

– Да, тебе хорошо, у тебя полушубок тёплый… – канючила она, поглаживая его рукав. – У меня такого нету.

– Нет, так будет. Ишь! Уховёртка… Иди-иди. Ты уже пококетничала, – спохватившись, нахмурился он, – А я ещё нет. Мне же тоже надо. Полушубок полушубком, но я… Как проницательный человек, ты должна понимать: у солидного мужчины может существовать жена и супружеская верность, между прочим. Обязанности и всё такое, – однако шлёпнул её по заду вдогон.

– Ой! – отзывчиво вскрикнула она, убыстряя весёлый шаг. – Значит, со мной едешь! Выходит, судьба?

– Ну! Спрашиваешь…

В ту минуту нечто рыжее, быстрое мелькнуло в стороне и исчезло за сугробом, как если бы пробежал меж стволов рыжий заяц. Кеша пригляделся в недоумении – и забыл про то сразу, провожая глазами женщину, взбирающуюся по откосу.

«…Тридцать четыре», подумал он, впадая в странную рассеянность.

[[[* * *]]]

Кеша отчего-то больше не торопился.

– Кочегарка, работа, дер-р-ревня, борода… – бормотал он, передёргивал плечами под замершей осиной и удивлялся себе. – Какой из меня истопник? Парадокс!.. Придёт же в голову, в самом деле… Когда я создан совсем для другой жизни. Я просвещённый человек! Это же за версту видно!

– …А дом вообще можно не продавать, – решил он через минуту. – Пустить в одну половину квартирантов. Брать с них плату. Вечный хлеб! И вечная водка, между прочим… Город, всё-таки. Цивилизация. Там же не такая мельтешит бездарность, как у Броньки! В лице злобной дочери и набрякшего зятя. Ещё Витёк вернётся неизбежно – и что? Опять парадокс?.. Не лучше ли туда, где Хрумкин с блок-флейтой? И Зойка. На скамейке запасных. Пока не купит баяна, пусть на меня не рассчитывает, Зоянда… А Уховёртка, она же припала ко мне, как к человеку, на которого можно положиться… И потом, разве сумеет слабая пресловутая женщина с поклажей одна всем этим распорядиться – всей своей недвижимостью!? Нервная, к тому же. Шаткая… Нет, тут нужна крепкая мужская рука, ибо…

Уже застёгиваясь, он вдруг явственно ощутил: из дальних заиндевевших зарослей, из-под низких кустов, на него смотрит зверь с остановившимся дремучим, диким взглядом. Кеша подался в ту сторону. Под мгновенным солнечным лучом рыжий блеск вспыхнул в кустах – и погас. Только что там сидел кот.

– Не может быть, чтоб тот самый, – не поверил себе Кеша. – Лёхин… Шатущий… Значит ли это, что я потерял свой блистательный рассудок?

Он сделал ещё несколько шагов по направлению к кустам. Но никакого кота и даже каких-либо звериных следов здесь не было и в помине. Только несколько красных листьев бересклета уцелело в гуще заснеженного кустарника. Они дрожали на холодном сильном ветру.

Рядом тяжело шумели и раскачивались траурные вершины бородатых елей. Небо быстро освобождалось от неспокойных мелких облаков. И запредельная, глубочайшая обнажённая синева страшно проглядывала из высот мирозданья сквозь полуголое земное небо. Но вот понизу опять мелькнул тревожный рыжий блик и спрятался за холмом.

– Да что за наважденье…

На всякий случай, проваливаясь в снег по колено, Кеша заглянул всё же подальше, за кусты и даже встал на широкий пень. Отсюда уже открывалась взгляду небольшая, но глубокая низина. На дне её рабочие люди, в фуфайках и шапках-ушанках, что-то ели возле чуть тлеющего костра, деловито разрывая пищу руками. Двое сидели на старом берёзовом бревне, а третий, молодой и коренастый, как бультерьер, стоял крепко и косолапо.

Запах жареного мяса донёсся мгновенно. Рядом с бревном блестело горлышко бутылки. За спиной у мужиков темнела огромная старая куча хвороста, запорошенная снегом поверху.

– Слава работникам леса! – прокричал им Кеша с пенька. – Пильщикам, и, соответственно, рубщикам!

Мужики переглянулись и не ответили. Но молодой, помедлив, коротко махнул рукой, приглашая к костру.

– Не могу! Тороплюсь! – сбивая снег с ботинок, колебался Кеша. – Разве только по быстрому плеснёте.

Мужики снова переглянулись.

– …Давай сюда! – донеслось от костра довольно глухо.

[[[* * *]]]

Кеша сбежал вниз по склону, слабо заснеженному, почти не проваливаясь, петляя меж густых молодых ёлок. Дальше пришлось лезть, утопая в снегу. Но около костра было притоптано. И неровная цепочка глубоких следов вела к хворосту, прилежно сложенному когда-то домиком, но уже разобранному с краю.

– Ладно, хрюкну! Только в темпе, мужики, – потирал он руки. – Я бабу там одну, между прочим, надыбал. Уховёртка – я те дам. Скрытая цыганка!

– Местный? – отрывисто спросил его с бревна невероятно длинный, измождённый человек, поправив ушанку. Глаза его, глубоко посаженные, горящие сильным нездоровым огнём, насторожённо глянули из-под нависшего и мощного лба.

– Какой местный?! – возмутился Кеша. – Я же – городской! Это за версту видно! Поражён вашей непроницательностью. Как можно заподозрить меня, художника, в том, что я…

Бутылка стояла непочатая, но мужики не торопились её открывать.

– Ты присаживайся, – вяловато хлопнул по бревну третий – жилистый, почти старик, с коричневым жёстким лицом и с впавшими тонкими губами. – Чего стоишь.

– Да там автобус, – немного нервничал Кеша. – Два! Два автобуса. Я здесь с вами сяду – ни в один не попаду. И так опаздываю, пр-р-роклятье… А, ладно, успею: я же без вещей. Скорей-скорей.

Но парень, кривоногий и кряжистый, обхватил вдруг Кешины плечи и, прижав к себе, внимательно заглянул в лицо:

– …Тебе что, корифан, за падлу – с нами рядом присесть? – негромко поинтересовался он. – Я что-то не понял. Ты зачем пришёл? Выпить хотел? Ну, нальём тебе, братан. В чём дело? Ты присядь сначала.

И парень дружелюбно хлопнул его по спине, а потом подтолкнул к бревну резко и небрежно.

– Я!.. Вы не знаете, с кем вы разговариваете! Я, между прочим…

Кеша осёкся, увидев вдруг, что все трое давно не бриты, и что землисто-серые лица их никак не похожи на обветренные, красные лица лесорубов. В замешательстве он принялся озираться по сторонам. И тут молодой ещё раз толкнул Кешу к бревну, теряя терпенье:

– Чудно дядино гумно! Тебя же приглашают вобще, козёл. Но если тебе в падлу, линяй отсюда.

Стало слышно, как на дороге, за деревьями, сильнее загудели моторы.

– Мужики! Опаздываю. В другой раз! – засуетился Кеша и развернулся было назад. – Всё! Побежал…

Но, будто невзначай, крепкий парень встал у него на пути.

– Слушай, шубёнка у тебя! – восхитился он, ухватив Кешу за рыжий ворот мёртвой хваткой. – Дай померить.

– Да вы что? Совсем уже? Того? – покрутил Кеша пальцем у виска, пытаясь вырваться. – Что вы себе позволяете?! Будет тут всякая бездар-р-рность командовать образованным человеком!…

– Следи за метлой, – сухо посоветовал ему с бревна жилистый старик и пожевал жёсткими впавшими губами. – Фильтруй базар, дешёвка. Присядь, тебе сказали.

– Безобразие!.. – вскричал Кеша, побледнел – и подчинился.

К нему тут же плотно подсел парень, взяв его под локоть. А длинный и лобастый человек снова глянул в Кешино лицо странным взглядом – нездоровым, горячечным и прожигающим до кишок. Кешу передёрнуло:

– Почему я должен здесь сидеть? На нервной почве? Зачем?!. Я же тороплюсь! По ходу жизни.

Тогда длинный неторопливо вытер руки о стёганые ватные штаны и поднялся с бревна. Вытянув шею, он стоял теперь лицом к дороге. В каком-то из автобусов засигналили. Кеша попытался вскочить.

– Эй, что за дела? – весело дёрнул парень Кешин меховой ворот, усаживая снова. – Пришёл, хамишь тут. У тебя шубу просят померить, а ты жмёшься, как сволочь. Я же лично с тобой – по-хорошему, правильно? Мне лично для тебя – не жалко: хочешь – на, мерь мой куртафан! Видишь, классный?.. Бери! Без вопросов. Я же вот не жмусь.

Он в самом деле начал было расстёгивать свою затёртую фуфайку, прожженную в нескольких местах, с короткими до смехотворности рукавами.

– Ты примерь, не стесняйся! Мой куртафан тебе в самый раз будет, – уговаривал парень, – Видишь, он модный, куртафан. И рукава почти целые. Насовсем бери, если нравится! Если тебе идёт, конечно. Я не против… А ты – за свой полупердон, что ли, переживаешь? Тебе что, жалко его, что ли?! – безмерно поразился он. – Вот эту вот лянгу рыжую тебе для человека жалко, да?!. Чудно дядино гумно. Ну, что, махнулись?

Было слышно, как один из автобусов отъехал.

– Погоди, Зуй, – сказал молодому коричневый старик, чутко прислушиваясь. – Человек выпить хотел. Кормач, налей ему, как надо. По марусин поясок.

В руках у Кеши оказался гранёный стакан, налитый до рубчика.

– Совсем другой разговор, – приободрился Кеша. – За мирное сосуществование верхов и низов! За наше с вами взаимопонимание, то есть.

Он глянул на старика мельком и выдохнул было «ху!», собравшись выпить, однако ради вежливости спросил непринуждённо:

– Так, где же ваши зубы?

Старик недовольно дёрнул рассечённой бровью.

– Где-где! – от души рассмеялся парень. И пояснил за старика, отворачиваясь: – У кума оставил…

– Пей, – брезгливо разрешил старик. – Тебе выпить надо было. Ты – выпей.

Кеша торопливо опрокинул в себя половину и не почувствовал вкуса водки.

– Всё. Я в автобус, – привстал он. – Один ещё стоит. Мне вообще-то всё равно, в какой. И туда, и сюда можно. Везде ждут, ждут…

– Ты допей сначала, чмо! Тебе же как человеку налили! – возмутился молодой. – Допьёшь и вали… Но если ты себя за полчеловека считаешь, вылей половину. Кто тебе мешает?

И добавил со странной проникновенностью:

– Дыши ровней, Капустин: помнём да и отпустим.

– Но… я абсолютно не Капустин. Ни в малейшей мере! Какой ещё Капустин?!. И разве по мне не видно… – Кеша вздохнул – и допил.

Стало слышно, как на дороге снова засигналил автобус. Если сейчас на склоне холма появится Уховёртка, то он на ней – женится. Загадав, Кеша обшаривал торопливым взглядом молодой ельник… И будет верен одной ей, этой самой пресловутой Уховёртке, до самого гроба, будь она неладна со своей малой нуждой… Да, именно: женится. Бесповоротно. Чего бы она потом не выкомаривала. С квартирантами. В своём доме, около городской свалки…

Он наскоро простил ей всё заранее, готовый страдать и терпеть, лишь бы Уховёртка выскочила сейчас из зарослей на своих стоптанных каблучках-копытцах!

Лишь бы заорала с холма, лишь бы замахала смуглой лапкой с обломанными, наполовину вишнёвыми, ногтями! Лишь бы крикнула людей из автобуса… Как пить дать, женится!

– Пускай теперь закусит, – вяловато сказал старик.

[[[* * *]]]

Автобус вдалеке просигналил ещё раз. Потом двинулся медленно, судя по звуку. И там, на грейдере, стихло всё. Старик с парнем деловито переглянулись. Но длинный прислушивался по-прежнему.

«Разве Бронька уехала бы? А этой… козьей ножке хоть бы хны», – тосковал Кеша, обидевшись на Уховёртку раз и навсегда.

И понял:

«Трясётся в автобусе, среди народа, пустой вязаной головой во все стороны вертит от счастья. К монаху безнаказанно пристаёт… Верь после этого попутным женщинам, ибо… Ибо…»

Умное слово, привязавшееся к нему ещё в автобусе, как банный лист, мешало Кеше. Оно снова застопорило все мысли напрочь. Но Кеша сморгнул его с ресниц усилием воли.

«Нет, только бы выбраться! Тогда – никаких женщин вообще. Клянусь!.. – в панике обещал он кому-то. – Ни на одну не гляну. Точно: начну тогда жить по-другому. С одной Бронькой только. Пешком до неё дойду, гадство. Похороню себя в Буяне навечно! Пропаду пропадом под их большими снегами и кедровыми крестами… Если только выскочу отсюда…»

Наконец и длинный перестал вглядываться в сторону грейдера. Он опустился на корточки перед костром и принялся подкладывать наломанный загодя хворост. Невысокий огонь ожил, заплясал, ясный воздух над ним задрожал прозрачно и трепетно.

– Всё, – сказал длинный старшему, грея руки над костром. – Там дорога чистая. Безлюдная… Теперь пускай топает.

– Рано, – отозвался старик. – Не видишь? Ботало. Вылезет на верх – уйти не успеем.

Тем временем парень достал из-за бревна костлявый куриный бок. Нахмурившись, он сдул с него пепел и даже сбил щелчком какой-то невидимый сор:

– Эй! Держи. Тут тебе и пососать, и понюхать хватит… На. Гуляй, Капустин! На всю катушку.

Только теперь Кеша заметил на снегу рыжие куриные перья, белёсый мелкий пух, колеблемый слабыми воздушными токами.

– Не хочу! – сказал Кеша про куриный бок. И отвернулся, заносчиво вздёрнув подбородок. – …Да сказал же вам – не хочу!!!

Парень вдруг оживился:

– Ну, детский сад! «Хочу-не хочу». Слушай, Капустин, тебя наверно в детстве мало ремнём пороли, а? Давай проверим – пороли, нет?

Обшаривая Кешины карманы, парень теребил его неприятно и жёстко.

– Ой, непоротый. Точно – непоротый!.. – приговаривал он почти про-себя. – Ишь, топырится… Не нравится, что ли, тебе? Капустин? А зачем же ты тогда пришёл? А, вонючка? Ты выпить за одно своё «спасибо», оказывается, пришёл! Так что ли?.. Гляди-ка, документы у него есть!

Теперь парень листал Кешин паспорт, нарочно слюнявя палец.

– Точно, городской, – отметил Зуй с удовольствием. – С пропиской!

Длинный поднялся над костром. Он глядел в огонь неотрывно и угрюмо.

– Ты каким местом расплачиваться собирался? – старый, будто по рассеянности, пнул Кешу по лодыжке, и тот взвыл от боли.

Длинный обернулся от костра.

– Нечай! – негромко сказал он. – Мы как договаривались?

Старик молчал, потирая бревно ладонями.

– До Стасовки двадцать километров, – хмурился длинный. – Пока пешком доберётся, пока настучит… В ночь за нами никто не кинется.

– Не скоро, конечно, доберётся. Если синеглазку на грейдере не поймает, – усмехнулся старик.

– Как он ещё к нам из автобуса гостей не навёл? – удивился парень. – Чуть назад с бугра не сквозанул. Вот бы растрезвонил.

Он засвистал что-то беззаботное и сунул паспорт в свой карман.

[[[* * *]]]

Нехотя поднявшись с бревна, старик побрёл вдруг в сторону, к хворосту. И длинный сразу двинулся за ним следом. Чутко прислушиваясь, Кеша смотрел, однако, себе под ноги.

– Лыж у нас пока нету. А без лыж, по снегам… – вполголоса рассуждал старик на ходу. – Далеко не уйдём. Накроют. Вынесла его нелёгкая… Верней было бы его…

– Попрощаюсь я тогда с вами, Нечай, – предупредил длинный, приостановившись.

Но старик был спокоен:

– Были бы лыжи. Пускай бы шёл. Со своей ксивой. На все четыре стороны…

Теперь они молчали оба. И чёрные вершины елей тяжело шумели над ними.

– Ой, плохо тебя зона учила, Степан! – с досадой заметил старик и завернул за кучу хвороста, к одинокой сосне.

– Самое гнилое дело – недобитки! – говорил он оттуда. – Сроду я их не оставлял. А оставлял бы, меня живого не было.

В это время Кеша препирался с парнем:

– Пр-р-роклятье! Что за конфискация? Я требую назад свои документы! Немедленно!

– Ну, были твои, стали мои. Какая разница, корифан? – дразнил его парень. – Ты же как друг пришёл, правильно?

– Хм… Разумеется, – с трудом согласился Кеша. – Нарисовался, пр-р-роклятье. По ходу жизни.

– Вот. Припёрся из автобуса, корешиться стал. Ну, ништяк! Значит, у нас всё общее… А ты? У тебя шубу погреться просили – зажал? – заботливо спрашивал Зуй. – Зажал. А с водки сам хорошо разогрелся, да?

– Пожалуйста! За водку? Если нужно заплатить… Со временем, конечно. Я не бедный человек! – обиделся Кеша, но вдруг пригнулся и зашептал: – Слышишь. Денег надо?.. Я тебе адрес ещё оставлю. Спаси меня! Я – человек высокого предназначенья, и ты должен…

– Я? Должен?! – удивился парень. – Пош-ш-шёл ты.

И пояснил задушевно:

– Я не беру, Капустин. Никогда! Я – от-би-ра-ю, понял? Всё твоё – моё будет! Без разрешенья, корифан! А спасать тебя… Размечтался. Волки мы! Санитары природы. Вот станешь ты, Капустин, тонуть. Так я тебя по башке стукну, чтоб дерьмо не всплывало. Жизнь тогда чище будет… Всё слабое – это дерьмо, Капустин. Дерьмо жизни!.. И оно не просто воняет. Оно других за руки хватает, ноги вяжет, за собой на дно тянет. Спасать дерьмо – себя губить, потому что оно – всплывает! Всегда!… А других – топит. Насовсем.

Казалось, он уже забыл про Кешу.

– Жалеть? – рассуждал парень сам с собой. – Детей жалеть надо. Инвалидов. Баб, стариков… А мужика жалеть – только портить. Никакой пощады мужику! Он злой должен быть! Волчара… Если его не злить, а жалеть, обабится и всем жизнь испортит. И бабе своей, и детям. Отвечаю… Вот, гляди, Капустин: чем мужик злее, тем баба – добрей. Замечал, нет? Но чем мужик добрей, тем баба злей становится: она противовес создаёт! Естественным образом. Выхода у неё другого нет… А злая баба – плохой знак, Капустин: к войне это.

– К какой войне? – не понимал Кеша.

– К такой! – заорал парень. – Значит, мужики обабились и всё просрали! На всех направлениях. А возвращать всё – как? С боями. С кровью… Просто так тебе ничего не вернут… Вот, паспорт я у тебя отнял. Попробуй, верни его себе!.. Ну, если ты мужик, ударь меня за это. Ударь! Докажи.

Кеша неуверенно сжал кулак, посмотрел на него и замахнулся. Потом замахнулся ещё раз, немного пошире.

– Ну? – играл парень желваками.

– Бить человека?! По лицу?! Я с детства, между прочим… Не особенно.

– Чудно дядино гумно, – терял терпение парень – Да хоть по чему бей! Мы тут – один на один… Разомнись!

Кеша спрятал руки в карманы.

– А потом? – пожал он плечами. – Я же в вашей власти. Это провокация! Подвергать себя риску может лишь полная бездар-р-рность. Если бы это было среди интеллигентных людей, а здесь… Дикость! Мы не равны с вами по происхождению! Я могу, конечно, но потом…

– А потом я стукну. Вгоню твою бестолковку в брюхо. И я тебя – не пожалею… А хочешь, «ласточку» устрою? Руки тебе свяжу и на сучок подвешу. И – по почкам, по печени, чтоб следов не оставалось. Мне же мусора устраивали. «Ласточку». Ничего. Даже не раскололи. Ну, кровью в парашу побрызгал с неделю, все дела. Выбирай!

– Ах, отстаньте! – вскричал Кеша. – Что вы тут себе позволяете? Безобразие…

Он не расслышал многого из того, о чём говорили те, двое, за хворостом. Но посматривал на длинного с надеждой – они возвращались. Парень же хохотал издевательски, дёргал Кешу за ворот полушубка и мешал слушать:

– Раз ксиву не отстоял, то и полупердон мой будет. А полупердон отдашь, и жизнёшку свою уступишь. По-другому не бывает, Капустин.

[[[* * *]]]

– …Может, мне выйти? К сосне? – спрашивал между тем длинный негромко. – Вдруг он её проглядел?

– А как её проглядишь? – тихо возражал старик, приближаясь. – Она там одна такая. Двуверхая… Ладно. Уговорил. Поманежим этого. Всё равно лыж дожидаться надо. Там видать будет.

Длинный кивнул и остановился у костра. А старик уселся на бревно, на прежнее своё место.

– Так, за что ты деньги-то мне предлагал? А, Капустин? Скажи при всех! – снова куражился парень. – Сначала денег посулил, потом кулачком замахивался без толку. Ты чего хотел-то?

Слабый шум легковой машины доносился теперь с грейдера, сливаясь с шумом ветра. Кеша вслушался – и приободрился. Пытаясь подбочениться свободной рукой, он закричал во весь голос, разоблачительно:

– Вы меня попрекали глотком! Сколько вы возьмёте с меня – за стакан вашей водки?! Извольте!!! Получите!!!

Однако крик его никого не испугал. Шум на грейдере спал, перешёл в шелест. Машина промчалась мимо. Старик на бревне усмехнулся, не поднимая век. Но Зуй, казалось, не заметил этого вовсе.

– …А что ты ёжишься, корёжишься, пощупать не даёшь, – деловито напевая, парень уже выдёргивал из Кешиных брюк рубаху с пришитым понизу синим лоскутом. – А будешь ёжиться-корёжиться, нещупаный уйдёшь!

Торжествуя, он извлёк деньги из тряпичного кармана и подкинул их на ладони.

– Что вы… Что вы делаете?! – вконец растерялся Кеша. – Но… позвольте!

– И где ты так глубоко их прятать научился? А, Капустин? Засунул – не долезешь… И главное, от кого? – бормотал парень, пряча деньги себе за пазуху. – От нас, что ли?!

– Это… не я! Я… не от вас.

– Ну, ты даёшь… – безмерно удивлялся Зуй. – Нет, дядька Нечай, первый раз я шарю, стараюсь – он молчит. Молчит, главное! А потом: «Сколько вы возьмёте?.. Я не бедный человек!..»

– Хреновый из тебя ширмач, Зуй, – добродушно заметил старик и отвернулся, пряча полуулыбку. – Истрепал его всего, как свинья веник.

– Да куда нам, писарям… – поскромничал парень с достоинством.

Длинный был недоволен всем происходящим и косился.

– Балуешь, Зуй, – негромко проговорил он от костра. – Зря ты. Верни.

Парень быстро взглянул на старика. Тот потёр лицо руками, будто спросонья, и поднялся с бревна, разминаясь. Тогда парень ответил длинному с безшабашным смехом:

– Ну вот, и пошутить нельзя… Она же между ног ему тёрла, сарга! Правильно, Капустин? При ходьбе мешала. А сейчас – видишь: ништяк. Опростался.

Успокаивая, он похлопал Кешу по плечу:

– Теперь хоть пляши. Слышь? Налегке танцевать будешь, Капустин, не хуже Маресьева: отвечаю!

Кеша, наконец, пришёл в себя.

– Какой-такой Капустин?! Возмутительно. Я, между прочим, популярный журналист! – вскричал он, задыхаясь от гнева. – Широко известный в узком кругу! И всё такое, между прочим… Верните сейчас же! Я вполне могу постоять за себя!.. Я тесно работаю с милицией! И со всеми правоохранительными и следственными органами прокуратуры, еженедельно! Это безобразие может для вас плохо кончиться, ибо!..

Все трое переглянулись снова.

– А я же говорил: подсевайло, – сказал парень. – За версту их чую…

Он почесал за ухом и стал насвистывать скучную мелодию, потеряв интерес к происходящему.

– Рамка у тебя? – рассеянно спросил его старик.

Тот кивнул.

[[[* * *]]]

Две вороны пролетели низко над кучей хвороста. Они опустились на снег неподалёку. И та, что была крупнее, внимательно посматривала теперь на Кешу быстрым ускользающим взглядом.

– Я буду кричать! – визгливо заявил Кеша, – Или я сейчас же уйду, или!.. Если бы вы держали тут какого-то местного дикаря, которого никто не будет искать, ваши действия сошли бы вам с рук. Но вы имеете дело не с рядовым каким-нибудь колхозником, а со мной! Что если я – человек особой крови? Мессианской? Прошу учесть!.. Предупреждаю: своими противоправными действиями вы восстановите против себя всю мировую общественность. В этом случае вам не будет пощады! – размахивал он руками. – Вас тогда достанут из-под земли! По ходу жизни! Изведут до седьмого колена, как это практикуется всюду!.. Учтите!..

– А давай проверим: как она, твоя кровь, течёт. Как у нас, или по-другому? – охотно кивнул Зуй.

В ту минуту рядом с Кешей что-то нежно клацнуло. Молодой зажал ему рот одной рукой, другую сунул под полушубок и прижал под ребро нечто острое. Кеша вытаращил глаза, замотал головой, соглашаясь на всё.

– Курить!.. Дайте покурить!!! – прокричал он сквозь чужие ненавистные пальцы, пахнущие скверным табаком и куриным мясом.

Вороны не испугались его крика и даже не отскочили, только подняли головы выше. Длинный человек, снова присев на корточки перед костром, поворошил угли прутом. Они были подёрнуты пеплом – таким же сизым, как колючие шишки репейника, торчащего из снега неподалёку.

– Покурить! – кричал Кеша, захлёбываясь каждым словом. – Дайте! Мне!

– Ну, угости его, – сказал старик с равнодушной тоскою в голосе.

Молодой нехотя убрал руки. При этом что-то легко клацнуло снова. Обернувшись на звук, Кеша увидел только, как он прячет в карман штуковину нестрашную и даже весёлую – наборную, в металлической оправе, размером с футляр для зубной щётки, и цветную, будто детский леденец…

Порывшись в карманах фуфайки, молодой неспешно достал пачку сигарет. Они торчали не фильтром наружу, а обратными концами, и были все – разные. Кеша выбрал ту, которая была длиннее прочих.

– Слушай, а ты, часом, не коммунист? Самую дорогую хватанул! – озадаченно заметил парень, оглядываясь на старика и давая Кеше прикурить от едва занявшегося прута, выхваченного из костра. – Носом только не дуй. На огонь носом не дуй, сказал!.. Гаснет.

– Я?!. – удивился Кеша, с достоинством выпустив клуб дыма. – Я… потомственный. Конечно. Мой дед – герой гражданской войны, между прочим. Непризнанный. Защищал интересы. В составе красной доблестной бригады, успешно. И я сам всегда на стороне…хм, всех угнетённых масс! В моих жилах… Извиняюсь.

Кеша закашлялся от скороговорки и поперхнулся.

– А если ты коммунист – кури, падла, «Приму»! – вдруг, перейдя на шёпот, вызверился старик. – Ты одну «Приму» должен курить, падла, если ты – коммунист! С народом ты, коммунист, во всём должен быть на равных. Хрен ли ты дорогую вытянул?

– Эй, Капустин! Забыл, что ли? – опять развеселился молодой. – Ты же всё лучшее простым людям обязан отдавать. А не себе загребать, кишка!.. Иначе какой же ты красный?

– Ну… Я вообще-то больше, конечно… У меня совсем иной уровень образования! И – запросы. Возросшие. Соответственно, – оправдывался Кеша, торопливо глотая дым. – Я давно перерос коммунизм! Парадокс, но… Западная культура, Бодлер… «И зачумлённого не принесёт плода»! Моя общественная антигосударственная деятельность… И, особенно, правозащитная!..

– А-а! Демократ, – вдруг шагнул к нему от костра длинный, словно обрадовался долгожданной встрече. – Народу, значит, служишь… Ах ты, крыса. Так служишь, что сирот полна Россия.

– Брось, Кормач. Охота вам тубанить, – не одобрял теперь серьёзного разговора парень. – Дядька Нечай! Вон, Кормач опять завёлся. Скажи ему! А то кровью изойдёт. Как в прошлый раз.

Старик, однако, молчал. Тогда парень встал и оттеснил от Кеши длинного:

– Тихо, Степан. Какой он демократ? Фуфло… Демократы в Москве сидят. Икру чёрную жрут да народ облапошивают. А этот – так, шестерит у них, на добровольных началах, безвозмездно. Задарма выслуживается, дешёвка.

– Грызуны! Из страны всё кряду тащат, сволочи… – оттеснённый к другой стороне костра, всё удивлялся длинный, стараясь успокоиться.

Однако нездоровый, жгущий взгляд его снова остановился на Кеше и лицо передёрнулось от сильнейшего омерзения:

– …Крысиное племя! Мужиков в зоны ни за что гонят – в туберкулёз, толпами. Без работы держат нарочно, чтобы воровать шли. И тогда сразу – за решётку их, за решётку! За кусок хлеба для детей – гонят срока мотать… На войну парней тыщами кидают: на убой. Этим бы парням как раз баб брюхатить, а их, как стадо, как бычков, под нож, под пули… Торопятся, крысы: чтобы русских меньше стало.

Из квартир за долги выкидывают, на помойки, подыхать… Если много нас будет, не справятся они с нами… Ну, демократ – ну, крыса! Вышли мы. Против вас – вышли…

Закашлявшись, длинный согнулся и резко сплюнул в снег кровью. Потом отёр рот тыльной стороной ладони.

– Вот, я же говорил, – вздохнул Зуй, огорчившись. – Заводиться тебе нельзя, Кормач.

– Всё… Ладно… Ничего…

Старик подождал, пока длинный прокашляется.

– Ты на кого силы тратишь? – брезгливо спросил он. – На фраера беспонтового? Мы тебя для этого из больнички вытаскивали? Сами в тубак к тебе залегли, бациллы глотать?

И повернулся к Кеше:

– А ты… Если демократом ты себя считаешь, то вообще – одну махру ты должен курить, паскуда. Махру! И жрать – говно, понял?! Понял-нет? Ответа не слышу.

Молодой, для большей громкости, сложил ладони рупором.

– …Говно одно ты должен жрать, если ты – демократ, едрёна сволочь, пока народ не станет лучше жить! – как глухому, проорал Кеше Зуй.

– А вы что, пасюки, делаете? – поигрывал старик спокойной, беспощадной улыбкой. – Нашу землю потрошите, галманы.

– Оборотни, – прерывисто и устало хрипел длинный. – То коммунистами прикинутся, то демократами… Всю кровь из народа выпили, паразиты, партийцы. Партийцы, сволочи.

– Ну, Кормач! Нашёл, кого уму-разуму учить, – не переставал удивляться парень. – Капустин-то тут при чём? Не видишь – долбодуй он с фасоном; два притопа – три прихлопа. Чего кипеш-то поднимать?.. Чудно дядино гумно.

– А тебя кто за язык тянул? – тут же накинулся он на Кешу. И передразнил: – «Западная культура», «общественный деятель»… Да тебя за одни эти слова, где хочешь, вверх тыквой подвесят. Ты же не в городе, правильно? Ты – в России.

Но, посматривая в сторону грейдера, Зуй думал о чём-то ещё. Он уже снова сидел на бревне, и посвистывал от скуки, и томился в непонятной, ленивой тревоге.

Длинный хотел что-то сказать, закашлялся ещё надсадней. Однако вспышка его уже прошла, она сменилась подавленностью. Старик тоже озабоченно поглядывал в сторону дороги:

– …Ты бы, правда, проверил, Степан. Может, он там, у сосны, топчется. Затягивается дело… Ступай. Утихнешь заодно.

Длинный кивнул и ответил глухо:

– Пойду, гляну, – однако медлил. – А вы тут… Зуй, слышишь? Мокрое начало… Нельзя нам… того, кто под руку подвернулся.

– Да кому он на хрен нужен?.. – коротко зевнув, откликнулся молодой. – Эх, Капустин, взять бы тебя с собой. В большой поход! Полы-то хорошо драишь? Носки бы нам стирал… Так ведь жратвы на тебя не напасёшься! Кишка ты, кишка! Проглот, брюхо наел… На, прикури. Погасла цигарка твоя.

Он ещё посмеялся, поднося и уводя тлеющий прут от Кеши, – так, что тот попусту тыкался и тыкался сигаретой в пустое пространство.

– Я, вообще-то, могу ничего не сказать. Не привлекать, по ходу жизни, правоохранительные органы, – заискивая, предложил Кеша парню и принял от него дымящийся прут уже без помех. – Только деньги мои тогда желательно… обратно получить. На попутку. А паспорт… Ладно. Я новый выпишу! Через месяц. Всё равно этот со штампом. Бракованный! Такой жирный штамп мне впиндюрили, что никакой хлоркой…

– Зуй, хрусты отдай ему, чтоб не базлал пока, – небрежно согласился старик. – Отдай, если хочешь. Нам чужого не надо… Степан! Всё тихо, ступай…

Кеша торопливо закивал. А парень, недовольно крякнув, полез в карман.

– Счастливый ты, Капустин… – ворчал он, однако ни денег, ни паспорта не вынимал. – Все за тебя заступаются. Особенно я. Ладно. Живи пока. Навязался ты на мою голову… Тебе чего в автобусе-то не сиделось, корифан? К нам-то зачем ты выскочил? Колобок? Дурья башка.

– Я… нарисовался! Я целиком на вашей стороне! – засуетился Кеша. – Я готов помогать. Потом! Из внешнего мира! По ходу жизни, так сказать. Всегда!.. Скажите ему! Как старший! Он не отдаёт…

– Глохни, гнида. Сиди теперь и молчи, – рявкнул на него старик.

Он хмуро глядел, как длинный, ступая по старым Кешиным следам, поднимается в гору меж молодых, частых ёлок. На самом выходе из лощины Кормачов свернул направо и скрылся за ветвями.

Кеша всё крутил головой, пытаясь понять, на кого ему теперь рассчитывать. Подумав, он вытащил изо рта дымящийся окурок и протянул его старику:

– Пожалуйста… Докуривайте. Я отдать могу. Вот, вам, как старшему. Лучшее. Не жалко… Не сразу понял, что это должно принадлежать вам, и потому… Но теперь, когда я целиком…

Коричневое лицо старика исказилось. И тут на Кешу грубо заорал молодой, вышибая сигарету на снег ударом снизу:

– Да кто после тебя хоть раз курнёт, козёл!? Парашник ты! Кто после тебя чего возьмёт, чмо поганое?

– Если я когда-нибудь окажусь у рычагов власти, что вполне возможно!.. – бодро лепетал Кеша.

– Возможно, возможно, – успокоил его старик. – Туда, к рычагам, из русских только таких берут… Зуй! Чтоб я его больше не видал… Не люблю, когда городские базлают.

[[[* * *]]]

С четверть часа Степан Кормачов стоял за двуверхой сосной на границе двух районов. Металлический крашеный щит рядом с ним обозначал красными буквами, что на линии кювета кончается земля Буянного. А сам грейдер пролегал уже по земле района другого, Шерстобитовского. И сразу за этим грейдером находилась та суетливая, угрюмая жизнь, из которой Кормачов наконец вырвался: с затхлым запахом канализационных труб, с дремлющими просёлками, с грязными пригородами. С изувеченными парнями в крапчатых беретах, хмуро глядящими из инвалидных колясок на рубли, с чумазыми белоглазыми беспризорниками, со злыми, резкими бабами и взъерошенными мужиками. Эта жизнь простиралась однообразно и угрюмо до самых клацающих красных, тяжёлых решёток, опускающихся за спиной человека, одна за другой, трижды. Надолго, а то и навсегда… Там слишком для многих заканчивалась жизнь последней тесной камерой – полиэтиленовым мешком на бездыханном теле, сброшенном в неглубокую яму.

Он заглянул зачем-то на шерстобитовскую сторону щита. Здесь, на облезлом белом, была оставлена случайным каким-то автобусным пассажиром тоскливая карандашная надпись:

<s>«Всё так дико и странно. И в стране как в говне.

<s>Что ж ты, меццо-сопрано, лезешь в душу ко мне?!»

Кормачов суеверно поёживался. Несколько шагов через кювет – и ты на чужой дороге: опять – не дома. Враждебный человеку мир, откуда они вернулись втроём, снова лежал перед Степаном, в опасной близости – он тускло и беспощадно холодно поблёскивал полированной наледью колеи.

Над грейдером широко, беспрепятственно летел равнодушный, посвистывающий ветер. И мрачные ели слушали его с двух сторон, будто живые, тяжело поводя тёмными ветвями. Бледное лицо монаха не мелькнуло нигде, нигде не зачернела разлетающаяся его длинная ряса.

Но Степан медлил покидать границу. Потому что хотелось ему смертельно вернуться бегом, немедленно, в тихую лощину – в безопасность родной своей местности, и превозмочь себя было трудно… Открыто, долго и холодно смотреть в чужой мир, словно в глаза судьбе, казалось теперь необходимым, будто и значило – сломить власть того мира над собою уже навсегда.

И поединок длился – под посвист широкого ветра над пустой блестящей дорогой, под траурный, суровый шум вековых дерев.

Однако тоска уже отпускала сердце на волю: высокая, нежданная песня синицы, лёгкая и короткая – звень-звень! – заставила человека улыбнуться. Он не спеша пошёл назад, к костру, отирая влагу с лица. Веки горели и жгли глаза – то ли от температуры, то ли оттого, что нахлестало их ветром до слезы.

У широкого пня он остановился, потирая грудь, и прислушался. Слабые женские голоса чудились ему. В шум ветра вплетались лёгкие слова из невероятной, поднебесной дали:

<s>«Развяжите мои крылья…

<s>Дайте вволю полета-а-а-ать…»

Вытянув шею, он прошёптывал их, знакомые, следом, сберегая дыханье:

<s>«Я заброшенную… до-о-олю…

<s>Полечу свою иска-а-ать…»

Голоса, однако, истаяли, погасли. И верховой ветер спал. Только красные сухие листья бересклета чуть трепетали поодаль, в голых заснеженных кустах.

[[[* * *]]]

…Старик и Зуй тем временем неторопливо пили стоя, у костра, прямо из бутылки. А Кеши не было видно нигде.

– …А по мне, так лучше рвануть нам отсюда вдвоём – назад, в города! Погулять бы на просторе, а, дядька? Там, в любом шалмане, мы – свои, – рассуждал парень, утираясь рукавом фуфайки. – А тут? Вяжет нас идеей Кормач. «Не убий!».. В очистительный пожар какой-то верит! Не понимает, что кровь всё очистит. Не разбегутся крысы от огня. Они его сами давно запалили, огонь… Эх! «Горит, горит село родное. Горит вся Родина моя…»

Старик его, кажется, не слушал. Водку он глотал медленно, со вкусом, прикрывая веки и потирая кадык. Молодой же перетаптывался неспокойно:

– Мы, мы горим! Такой огонь не пожарами тушится. Пока мы «не убий», они – крепнут!.. Нет, хоромы новые чего ж не пожечь? Охотники найдутся, только… Логика где? Вот, упёрся Кормач в огненную месть! А крови не терпит, ей путь преграждает. Поэтому она у него из горла хлещет, выхода не находит… Что дальше-то будет, дядька Нечай? Монаха к нам пристёгивает… Тесно мне от этого, рукам тесно! По Степановой указке вышагивать мне не улыбается.

– Раз автобусом не приехал, монах, то вряд ли приедет, – махнул рукой старик. – Может, и к лучшему… А ты не торопись, Зуй. Война план покажет. Преждевременный твой разговор. Степана не бросишь: свой. До места доставим. На нас забота.

– Нет! Зачем воровскую жизнь с идеей-то свивать, дядька Нечай? Не совьются они. Мечты одни, – презрительно сплюнул Зуй. – Так… Умственные испаренья.

– Ну, связать… Никто нас на воле не свяжет. Никакой идеей. Если сами её не примем, – покачал головой старик. – Только скучно, Зуй! Скучно без идеи на старости лет. Потому что воровского закона не осталось на земле… Сам знаешь, кого теперь коронуют. Мерки старые попадали. А новых нет… Скучно помирать без всякого правила, Зуй! Не может так человек. Скучно… А Кормач, он мало сидел. Мелко плавал Кормач. Душу себе рвёт, как баклан. Не постиг ещё ни рожна – про сохранение энергии не понял! Без толку сидел: главного не уяснил.

– Его чистый пожар – в башке у него пылает: температура… А я так считаю; гуляй пока гуляется! Бедного жалей, богатого потроши. А трепыхается – сажай на перо. И всё…

Он замолчал, вглядываясь в сторону грейдера. На верху качнулась еловая ветка раз и другой.

– Ты доживи сначала до моёво! – раздумчиво посоветовал старик, проследив за его взглядом. – Потом считать будешь. А пока – погоди.

– Идёт, никак…

[[[* * *]]]

Степан, стараясь не проваливаться в снег, хватался за кусты и тревожно озирался по сторонам, спускаясь в лощину.

– Капустина ищешь? – весело крикнул Зуй. – Не ищи! Мы его на волю отправили. Вон той дорогой.

Кормачов глянул на следы – и ничего не понял в них. Ворон, однако, поблизости не было.

Старик отпил и подал бутылку подошедшему Степану. Но тот протянул её парню и отпил уже последним. Потом сел на бревно, а там и вовсе – прилёг, подложив локоть под голову.

– Монах-то, говорю, не приехал! – заметил Зуй беспечально.

– Андроник он, – сказал Кормачов с бревна. – Отец Андроник. Мальчишкой его знал.

– Монах с возу… – пожал плечами Зуй. – Нечего было и сговариваться. Буянский-то он – буянский, свой, конечно. Шантрапы у нас не водится. Да если на мужике бабий подол… Чудно мне это!

– Нет, без них нам нельзя. Без них мы… – Кормачов покосился на хворост, однако не увидел там ничего подозрительного. – Подождать надо. Тут… не в лыжах только дело. Тут… смыслы пропадают. Без них.

– Чего ж не подождать? – кивнул старик. – Время есть.

Не обнаружив Кеши нигде поблизости, Кормачов внимательно посмотрел на старика. Тот отвернулся не сразу. Но Зуй, не выдержав, рассмеялся:

– Да не смарали мы его, не боись! Вон он! Капустин. Кемарит. Как тётка на вокзале. Куртизан, туды его в дышло.

Вдали, где от лощины начиналась просека, и в самом деле, сидел под тонкой осиной Кеша, будто в смирительной рубахе. Пуговицы на его полушубке были застёгнуты все до единой, а рукава затянуты за стволом. К тому же был он примотан к осине и завязан ещё на крупный узел длинным своим шарфом. Кажется, Кеша дремал, успокоившись совершенно.

– Отвели его подальше. Базлал сильно, – сказал старик, морщась. – Надоел… Не люблю, когда городские мельтешат. Много пустого орут, скоморохи.

Кормачов промолчал. После ходьбы и после выпитого ему стало хуже. Лицо его заострилось, неровные красные пятна проступили на скулах, а глаза затуманились. Он вытянулся на бревне поудобней.

Старик устроился у него в головах, на краю, Зуй – в ногах. Насвистывая, парень нашёл вскоре у себя в кармане какую-то бумажку.

– Гляди-ка, от Капустина ремки остались… Из паспорта, что ли, выпали? «Мне снился сон… что дядя Петя… построил домик из воды!» – медленно прочёл Зуй.

И спросил Кормачова в недоумении:

– Чой-то? Стихи, что ль, какие-то?

Кормачов усмехнулся, утирая крупный пот со лба:

– Точно, демократ. Раз «построил домик из воды». Это они любят. Иллюзионисты.

– Помолчал бы. Трясёт тебя! Давай, полушубком накрою, – предложил Зуй, кивнув в Кешину сторону. – А то млеет там всякое чмо в тепле, как вошь платяная… Да, посидел бы он у меня на колу, если б не ты, Кормач.

– Мне от костра жарко, – сонно ответил Степан, не поднимая головы. – Он в чём пришёл, в том на люди пусть выйдет. Так всем спокойней.

– А я бы лично сдёрнул; куртафан, что надо!.. Ему – не по чину. Под мышками у него подопреет!

Старик то ли задремал тоже, сидя на бревне, то ли глядел на огонь сквозь коричневые морщинистые веки, обхватив колени руками.

– А вот кино, «Калина красная», когда у нас в малолетке шло… – вспомнил вдруг он со слабой улыбкой. – Все стулья тогда разломали мы к едрене фене. Чуть стены не разнесли. А свист, крик был!.. Шукшин этот… Не сидел сам, волчара… Ну, все мы – волки, вобще-то! – закончил он примирительно. – Нет, раньше малолетка была как малолетка. Всё правильно тогда было. Не то что теперь. Там у нас – деньги силы не имели!

– Дядька Нечай! Расскажи, как ты в малолетке коробочки для цветных мелков клеил! – попросил Зуй, скалясь для хохота заранее. – На Меловых горках! А чего?

– Было там, кому клеить, – отмахнулся от воспоминаний старик.

– Или вот ещё! «Преступленье и наказанье»! – звонко рассмеялся молодой. – Достоевского! Эх, потешная писанина… Мы на пересылке, в Уральске, неделю вслух читали, вся камера от хохота в лёжку лежала. На каждой странице – ржали, как кони на заре!.. Да, весёлая книжечка была.

– Зря ты, Зуй. Достоевский каторжанин был, – с уважением заметил Кормачов, приходя в себя. – В Семске сидел. Этот знал, что писал.

Молодой и старик переглянулись с двух концов бревна, понимая друг друга.

– …Вот бы я какого козла замочил, а потом только бы про него и думал! – брезгливо заметил старик. – Ходил бы месяц – и одного этого козла в голове бы в своей держал, как в стойле… Да я бы на другой день не вспомнил, кто он был и как его звали.

Парень и старик посмотрели в Кешину сторону одновременно. Потом Зуй нашёл у себя в кармане ещё одну бумажку.

– На, читай, – протянул он её Кормачову.

– Давай сам, – отмахнулся Кормачов, заворочавшись на бревне.

– «Мы встретились тайком… Тем дивным вечерком… Смеялись от любви… Хрусталики твои!»

Все помолчали.

– …А может, я зря его? Трепал? – засомневался молодой.

– Не зря! – нахмурился старик.

[[[* * *]]]

Зуй подсел к костру. И стал не спеша сгребать палкой полуобгоревшие сучья в середину, а потом прилежно строить над ними островерхий шалаш из палок и веток. Старое, голубоватое и низкое, усталое пламя прилегло, зачадило. Из него выбился вскоре рыжий молодой огонёк. Он побежал вверх, по самым тонким веткам, лёгкий, трепетный. Потрескивая, костёр оживал понемногу, и новые блики уже золотили подтаявший снег.

– Дядька Нечай! А что зло – по-твоему?.. – вдруг спросил Зуй старика. – Вот, зло, оно – что?

Старик молчал.

– Когда вся сила в деньгах, зло! – ответил с бревна Кормачов, не поднимая головы. – В такой стране, где жизнь на деньгах установлена, русскому человеку жить невозможно. Или устройство меняй, против власти денежной поднимайся, или помирай. А жить – грешно. Невозможно нам.

– Да вот, и дядька Нечай говорил: закон раньше держался правильный, когда деньги силы не имели! – кивал от костра Зуй, потирая руки над огнём.

– Только один за них продаётся, а другой – нет, – сказал старик, пристально глядя в огонь с бревна. – Наши хапуги – зло, иудино семя. Им в семь глоток охота жрать… Вот кого выбивать надо. Чтобы порода крепкая на земле осталась, которая за своих верно стоит… В Рождество это как раз было: пять человек зарыли. В полиэтилене в землю опустили. Туберкулёзники все, сопляки. Нам, грешным, прокуренным, прочифирённым, ничего, а молодняк… Мрёт зона! Вдруг ночью снится: Архангел. Перед нарами стоит. Свет от него сильный… К чему?! Понял под утро: хватит зоне дохнуть. Как Михаил сбросил всю мразь с неба, так мы должны сбросить с земли всю мразь продажную. Чтоб Россия чистая от зла стала… Сволочи продажные – зло! Таких карать настала пора.

Кормачов привстал с бревна.

– А как ты понял, Нечай, что Архангел это был? – с сомнением спросил он. – Как понял, что – не талала?.. Святые силы, они ведь святым людям являются. А нам талала одна – неразбериха. Рябь да морок…

– А кто же ещё к нам придёт? – удивился старик. – Это к святым святые приходят. Постники – к постникам. Они сами всех прощают – и к ним приходят такие же: смиренники одни… А к нам – тот, который в битве всегда. Он! С мечом. И крыла сияют. Воин главный, который со злом в сражении вечном… Не простил же он нечисть ни разу, правильно? Значит, как мы. А прощал бы, неизвестно, чего на небе тогда произошло бы. Перестройка какая-нибудь. Беспредел.

Кормачов озадаченно помолчал и снова лёг. Старик же продолжал тем временем:

– …Тогда уразумел я: если сам Михаил Архангел за колючку явился, значит, кроме нас никто этого не сделает. Некому, значит, больше на воле – зло сбрасывать с земли. Не осталось там никого подходящего.

– Раз небо очищать войной пришлось, не миром, то и землю без войны не спасёшь, – легко согласился Зуй. – Всю её зло захватит и весь род наш изведёт. Это я кой-как понимаю. Что ратников на воле не сыскать больше, тоже понятно. Жидкие все вокруг Буяна стали. Только… чудно это!

– Тогда, Степан, я про тебя вспомнил, – выговаривал старик бесцветным голосом. – Может, Кормач наш верные речи ведёт? Хватит блатным для себя гулять, куролесить. Мстить за народ пора… Похоже, правда твоя, Степан: мелкими отрядами воевать придётся: сарынь, на кичку… После того сна я подумал: надо Кормача из больнички вытаскивать. Нам, значит, начинать. Чтобы вспомнили они там, на верху, про голь перекатную. Про слёзы вдовьи, сиротские… Ничего! Вспомнят наши туберкулёзы. Как только запылают их дворцы без пощады!.. И если Михаил Архангел к этому приснился, пусть так и будет: значит, хорошо со Степаном из больнички уйдём. А если не к этому, то не получится ничего… Зуя, думаю, к себе ещё подтянем: свой! Пускай ему туб какой-нибудь в спичечный коробок харкнёт, а с медичкой он там, у себя, всегда договорится.

– Да, с коек мы не плохо соскочили, конечно, – сказал Зуй, поправляя палкой костёр. – Ну, ты же и раньше хорошо отрывался, дядька Нечай! Без всякого святого сна. Нормально.

– То с химии было, – неохотно отозвался старик. – Какая на химии охрана? Общага. Смех… Всесоюзная комсомольская стройка – она вместе с нами под вышками вкалывала: тут – и овчарки для нас, и автоматы. И прожектора сверху лупят средь бела дня. Оттуда, с работы, не сильно разбежишься. А общага – так… Спецкомендатура ночью кемарит. Водяры им наши закинули, разок, другой. И все дела.

Кормачову надоело лежать на жёстком и он сел, упершись ладонями в бревно.

– Они – зло, – указал ему старик в Кешину сторону. – Когда враг по народу из Москвы бьёт, эти дешёвки удара не держат. Вихляются. На манки поддаются, себя продать наперегонки спешат… Он, народ, без толку на интеллигенцию надеется, порченая она… Надо – на себя.

– А про Архангела-то что я сейчас понял? – возбуждённо заговорил Кормачов, потирая лоб. – Вот мы, беглые, кто? Нас – на свете нет. Невидимые мы. Бесплотные. Беспаспортные, как ангелы… Народ на воле – пронумерованный, и слова он против своей гибели сказать не может: за колючкой окажется… А нам, беглым, всё можно! Потому что нас – нет!

– Ну-ну, – хмыкнул Зуй, отворачиваясь. – Это лихоманка тебя трясёт, она говорит. Не ты, Кормач.

– А ты попробуй, останови того, кому терять нечего? – старик выдавал слова медленно, будто из полусна. – Облезешь останавливать… Нет, пока человек не понял, что он – только мешок с костями, с мясом и дерьмом, он – слабак. За шкуру переживает сильно. Но если понял, то живёт он как после смерти своей. И вперёд – как после смерти идёт. Такого пулей не остановишь.

– Те управители хреновы весь народ сделали такой, что он смерть свою давно пережил, – почёсывал Кормачов горящие, пятнистые скулы. – Они думают, если обобрали, приморили человека за одно то, что он – русский, то истребили и душу его? Не-е-ет: велик умерший при жизни, человек! …Нет сильней того уничтоженного народа, который уже одной только голой душой живёт. А душа металла не боится.

Зуй, однако, уже посматривал на Кормачова насторожённо:

– Ты потише давай. Опять харкать начнёшь. Молчал бы, что ль, Кормач? Неймётся тебе.

Но тот не слушал его и продолжал ещё упрямей:

– …Неодолим человек, на собственной жизни крест поставивший и себя заживо похоронивший. Теперь он, властями похороненный, властями отпетый, всесильным стал, вот что.

– Не успеем крутых передушить, они всех передушат. Своими ценами-законами… – кивал старик. – Подходящая твоя идея, Кормач. За неё и в ящик сыграть не скучно.

Но Зуй слушал старших, ворошил угли прутом и усмехался в сторону:

– Ангелы мести, значит? Был ты блатарь, урка, а тут… крылья распустил, – прикидывал он, поигрывая огромной сосновой шишкой. – Не хило выходит. Только… чудно мне это!

Ему никто не ответил.

– Да нет, я вообще-то ничего, – бросил он шишку в огонь. Она схватилась пламенем сразу и стала распускаться на глазах в огненное алое соцветие. – Чем за колючкой дохнуть… Можно помечтать, конечно. Как по лесам штрафные роты соберутся. По степям… Чёрная масть, она одна, конечно, с крысами поквитается. Больше некому. А по-хорошему людишки добра не дождутся. Не для того у них добро это отбирали, чтоб назад отдавать… Только там – охрана, у крыс. Красная масть с винтарями их сегодня охраняет. С калашами. Офицерьё…

Оглядывая холм, Зуй насвистывал поначалу, а потом запел негромко:

«Горит, горит село родное… Горит вся Родина моя…»

Пел он хорошо, не на показ, хороня тихую тоску в себе и не выбрасывая её из души на людей нисколько. Но смолк быстро, с досадой то ли на себя, то ли на других, и задумался.

– А кто на мушке у своей же охраны? – сказал ему Кормачов беспокойно, протирая глаза, словно от пыли. – Зря вы – про офицеров. Спустят они однажды курки в толстые их затылки. Хотя… пока себе в виски стреляют больше, конечно. Наладились… А вот, когда, по указке тайного, своего, какого-нибудь военного профсоюза, да одновременно, в другие мишени прицелятся…

– Помечтать, чего же? Можно, – опять заухмылялся Зуй. – Умственное испаренье произвести!.. Откуда она – указка эта придёт? Скурвилась давно вся их верхушка!

– Ну, – не верил ему Кормачов, – не все там национальность свою на звёздочки променяли.

Но, коричневое и жёсткое, лицо старика напряглось от раздражения.

– Офицеры – красная масть, Кормач! Гнилой посох они для народа: где обопрёшься, там подломится, – презрительно морщился он. – Им приказ дадут в людишек стрелять, будут в своих палить. А в хозяев – нет… Псы они дрессированные, при миске с перловой кашей… Не сгонит крыс красная масть, а ещё и сторгуется с ними, рано или поздно… Одна чёрная масть Россию теперь спасёт! Если поднимется, конечно. И если только красной масти не поверит. Потому что красная масть завсегда обманет.

– Красные – они интернационалисты, мать иху в корень, – ругался Зуй. – Служаки! Всем народам сразу служат, кроме одного – кроме своего. У них командование такое, что за свой народ пойти – никогда приказа не даст. Офицерьё как обучено? Для защиты властей от населения… Ладно. Допустим. Чёрная масть очистила всё. Так потом снова красная масть наверху сядет! Обожрётся, добра нахапает. И опять народ Америке сдаст. Один раз сдала – и ещё раз сдаст. Крысы нынешние – они же из красных произошли. Демократ – он вчерашний коммунист, правильно? А сегодняшний коммунист – это тот же самый их кореш, которого демократы в долю не взяли. Не досталось ему ничего, он в коммунистах засиделся. А кинут сверху кусок – он в демократы выскочит! До своих дотянется!.. Разницы между ними мне в упор не видно! Им народ чморить выгодно – одинаково… Всех, обобранных властью, в зоны загоняют, сволочи; что те, что эти… Скоро на воле меньше народа останется, чем за решёткой… Дядька Нечай, верно я понимаю?

– Что понимать?.. Наше дело простое, грубое оно, – устало ответил старик. – Для чистых людей путь освободить. Без нас им хода на верх не дадут. Потом… пускай сами держатся, чистые, как сумеют. Или как Бог даст. А нам… Скучно на тот свет отправляться, когда крысы на всей нашей земле жировать остаются. Помирать тошно будет.

– Вот! Надо, чтоб чистый человек с нами шёл! Поэтому монах-то в больницу и прилетел, – восторженно улыбался Кормачов, глядя в небо, поверх тёмных елей. – Архангел сначала привиделся. Потом, сразу, монах – в ряске своей как с неба в зону упал: из Буяна ящик лука привёз, от цинги. «Мрёт Россия за колючкой», сказал. И: «Спасаться надо»… Без крови, без крови, значит.

Помолчав, Кормачов переспросил старика:

– Архангел, говоришь, всё-таки являлся тогда? Точно ли?

– При оружии, – обронил тот, отворачиваясь. – При холодном.

– …Мы есть – и нас нет, – повторил Кормачов рассеянно. – Летучие отряды будут возникать. Там, где их никто не ждёт.

Закашлявшись, он схватился за грудь, поднялся с бревна и густо сплюнул кровью. Потом отёр губы. Но Зуй всё улыбался непонятной своей витиеватой улыбкой, пытаясь натянуть короткие рукава фуфайки на запястья, широкие и красные от мороза:

– Да, Кормач, оттого красиво ты в больничке всё рассказывал, про месть без крови, что сам ни одного не смарал! А как смарал бы, тогда бы вот я на тебя поглядел. На опытного…

Однако, подумав, одобрил всё же:

– Сарынь на кичку – это я всегда «за». Но, извини, Степан, про религию твою я всё равно – то понимаю, то нет. «Изгнать торговцев бичом из храма – России!»… Мы и без тебя всю жизнь так делали. Только от этого у нас руки стали в краске… Мокрушники мы с дядькой Нечаем! А святые какие-то разговоры здесь ведём… Вот слушаю – и угораю. Чудно мне от этого. Сильно чудно дядино гумно!.. Глядите-ка! Он, что ли?

Зуй показывал пальцем на вершину.

Старик и Кормачов встали. Со склона в котловину летел на лыжах, огибая редкие ели, поджарый, высокий монах. Три пары лыж были привязаны к его спине и торчали подобием жёстких крыльев. А полы стёганой рясы развевались по ветру. И снежный белый вихрь вздымался и вился за его чёрной спиной.

– Точно, монах мчится… Шестикрылый! – обрадовался Кормачов. И вздохнул глубоко, хватаясь за грудь: – Андроник. Он. А то… Тяжело что-то, братцы. В душе булыжник лежит. Право слово.

[[[* * *]]]

Монах сделал крутой разворот около костра и снял рукавицы.

– А мы думали, зря ждём! – улыбался ему Кормачов.

– Всё – не зря! Никакого «зря» не бывает, – кивал монах. – Радуйтесь, радуйтесь, и ещё раз говорю вам: радуйтесь!.. Мне мимо вас на автобусе до Стасовки проехать пришлось. Там я и лыжи раздобыл, и припасы, глядите-ка.

Зуй развязывал лыжи на его спине, а сам монах уже раскрыл тяжёлую торбу, снятую с пояса. Он вынимал из неё каравай домашнего хлеба, огромную жестяную кружку и три лунообразных круга.

– Молоко замороженное, – деловито говорил монах, раскладывая всё на снегу и мешая тем Зую. – Отколем сейчас кусок да растопим в кружке хворому, на костерке-то вон. Попьёт… А тут – луковки. Ох, лучок! В походном деле без луковки никуда.

– Нам бы чаю лучше, – отвернулся Зуй. – Плиточного бы захватил. Побольше. Чтоб тоска не скрутила.

– Мы ведь чуть было с места этого вглубь не ушли, – всё изумлялся Кормачов. – От чужих глаз, подальше. И как же ты нас застал, отец Андроник?

– С помощью, – перекрестился монах, забрал у Зуя верёвку и подпоясался ею, сложив втрое. – Препояшем чресла на доброе дело.

– Да ты и так весь в верёвках! – веселился Зуй.

– А и правильная твоя критика, – охотно согласился тот, отошёл в сторону и прилежно высморкался, прижав сначала большим пальцем одну ноздрю, а потом другую. – Правильная.

Утёршись рукавом рясы, монах выхватил из-за голенища валенка короткий сапожный нож:

– Поделим вервие, братцы, – приговаривал он, разрезая другую верёвку на части. – Препояшемся. Всё за пазушку можно положить, препоясавшись. Луковки-то, луковки к телу спрячьте: не замёрзли бы луковки.

– Устал, чернец? – спросил его старик.

– Это тебе не кадилом махать! – с удовольствием заметил Зуй.

– Ничего. Километров десять только на лыжах гнал. Да вот, снежку поем. Посидим маленько и пойдём, – подвернув полы рясы, монах подсел к огню. – Я ведь и поесть в Стасовке у духовного лица успел. Про отлучение от сана он что-то нынче много толковал. И от самочинства остерегал. А к чему, не понял я пока, только слушал да слушал. В тепле да в сытости дремотной…

– В ответ чего сказал ему – или нет? – спросил Кормачёв заинтересованно.

– Сказа-а-ал! – с виноватой улыбкой отвечал монах. – Сказал: «Я брата своего возлюбил больше себя. А умно ли возлюбил или глупо, то неведомо мне, по неразвитости моей, по недостатку опыта»… Сами-то как?

– Ночами шли, – откликнулся Кормачов. – В заброшенных домах днём спали. Много порушенных изб на Руси нынче, полным полно. Вымираем, батюшка! Ещё в сторожке переночевали разок. Только двое последних суток тяжёлые были… Трясавица ко мне пристала, колотун бьёт. Всё вроде из огня – да в полымя попадаю… У, знобкая. А с ног не валит всё же.

– Ну и ладно, – кивнул монах, надкусывая снежок. – А толковали про что?

Все трое переглянулись. И Зуй усмехнулся от костра, устраивая на углях алюминиевую кружку с льдисто-лунными кусками:

– Да вот, говорили: «Эх, молочка бы с булочкой, да на печку с дурочкой!» Про это как раз.

– Балуешь, Зуй… – попрекнул его Кормачов.

Но старик сказал монаху серьёзно:

– Что есть зло! Разбирались.

– Разобрались? – спросил монах почтительно.

– Власть денег – зло! – кивнул старик. – И всякая продажная тварь на нашей земле потому – зло. Она изгнанью подлежит, уничтоженью. А ты что скажешь?

Монах заморгал и растерялся. Потом ответил неуверенно:

– Зло, оно… Оно есть ничто. Ибо не имеет состава. Действия же его таковы: разрушение, беспорядок, разделение… Производятся они душами, повреждёнными грехом. А про остальное мне неведомо, братья.

Все трое переглянулись. Старик же сосредоточился ещё больше.

– Борьба с разрушителем жизни – добро? – требовательно спросил он.

– Борьба с грехом своим – добро.

Зуй с досады запел в сторону, отвернувшись:

– «Горит. Горит. Село родное.

Горит. Вся Родина. Моя…»

Старик недовольно пожевал впавшими губами.

– А вот скажи ты мне, чернец, непутёвому: отчего ваш брат священник смирение несёт туда, где и без того народ всякой мразью опущен? – спросил он, щурясь от прозвучавшей песни, как от сильного света. – Вот, там он строит церкви и униженного, голодного утешает: «Терпи, смиряйся, кайся…» Что же он, священник, в цыганском таборе, где дурью торгуют, церковь не поднимает? Где дворцы новых князей стоят – отчего он в той церкви не учит правильно жить? Не обличит принародно и не проклянёт их на людях?! За стяжательство, за разор, за горе, ими причиняемое? Жалкую копеечку благотворительную лютый, сытый кинет, и уж вам он хорош! Тех, которые при власти, ласкаете вы и анафеме не предаёте… Что же священник все силы кладёт на то, чтобы страдающего, смирного ещё смирней, покладистей сделать, а злого и жадного – от смиренья-покаянья оберегает?..

– Оно и по-моему так выходит, – смущённо поддакнул Кормачов. – Куда народец ещё ниже-то гнуть да постами его, замученного, изводить? Некуда ему ниже, и так едва ползает он… В логово нечистое ступай, если ты воин Христов. Тех, кто нечистому служит, учи смирению – у нечистого их души отбивай! Чтобы злодей смирением зло в себе поборол бы. И не нёс бы его больше другим людям, не сеял бы зло вокруг.

– С носителями зла, монах, работать вам надо! – пояснил Зуй, скалясь непримиримо. – А вы всё – лёгкими путями, лёгкими путями. Туда, где и без вас смирения этого – чересчур…

Монах молчал. Он поднял прут и стал чертить им на снегу кресты.

– Да вот, я с вами же! – сказал он вдруг, но смутился. – Простите меня.

Молоко в кружке зашипело, стало подниматься пенкой, хотя растаяло не всё.

– …Читал я, помню, Евангелие, читал, – заговорил Зуй, отставляя кружку на снег. – А потом сомнения меня одолели. Христианство – оно же придумано, чтоб народ в узде держать. Так? Правильно, с одной стороны. А с другой – всё оно для нашего угнетения придумано. Тебя, христианина, облапошивают, жену твою по-всякому в углах гнут, детей обирают, наркотой накачивают, а ты смиряйся. Это как?

Монах, подсев к костру, прихватил кружку концом рясы и поставил её на угли снова. От кружки запахло вскоре прижаренной пенкой.

– Не по чину мне, вопросы сложные разрешать. Не знаю многого, – вздыхал монах. – Разумение слабое имею. Духовный возраст мой не великий.

– А разве не Никола Чудотворец Ария-то ударил?! – со значением поднял палец Кормачов. – Вот то-то и оно: не смирился, а – ударил! Вот где пример! Против зла – восставай. Не давай хода злу! А то ведь съест зло – и тебя самого, и жену, и детей твоих…

Старик кивнул:

– Если зло впускать в дом свой – не правильно это. Не противостоишь злу – значит, сам пособник зла ты стал! Хоть и молельщик. Так? Или нет?

– А неправый суд, скорый суд, человеческий, разве не то же зло? – поднял, наконец, монах голову.

Старик и Зуй отвернулись одновременно.

– Горит, горит село родное… – цедил сквозь зубы Зуй.

Но Кормачов сказал, разволновавшись:

– Я так понимаю, что мир нынче напополам разделился. Или ты со злом шагай в ногу, смиряйся с ним, – или сам обороняйся и ближнего от зла защищай. Сейчас третьего-то пути, для себя одного, не стало… Вот, в библиотеке я чего нашёл! Ведь как у Иоанна-то Златоустого в творении, в слове третьем к верующему отцу…

Монах опускал голову всё ниже и бледнел заметно.

– Чего нам большие задачи перед собой ставить, братья? Выбрались на волю, радуйтесь!.. На тебе молочка-то, с угольков. Пей, болезный, – придерживая алюминиевую ручку рясой, засуетился он возле Кормачова. – Помнишь ли чёрную речку возле сторожки-то вашей, кормачовской? Речка в одном месте пересохла, а мальков там осталося в запруде, в тупичке – видимо невидимо. И ты парнем здоровым был, а я во втором классе учился. Так мы вдвоём рубахой твоей мальков ловили, в таз да в ковш кованый.

Помнишь?.. Относили с тобой мальков в воду вольную весь день, до ночи. Ты – тазом таскал, я – ковшом. Да, выпускали их в воду вольную… Спинки-то у них просвечивали – как стеклянные, у рыбёшек крохотных, в вольной воде. Как хрустальные – спинки, аж позвонки видать. А и большие ведь попадались рыбёшки!.. Высохли бы все они, в запруде меленькой заключённые. Вымерли бы, от большой воды в озерке-то в гибельном отрезанные, в гниющем озерке мутном, да. А так… – поплыли! Ожили! Заходили!… И вы сейчас заходили. Ожили, значит. Вопросы сложные разбираете. Радуйтесь! Радуйтеся…

Старик же, слушавший его внимательно с бревна, сказал, хлопнув ладонью по своим коленям:

– Вот, монахи бы ваши мудрить, вилять перестали да за народ бы пошли. С ними вместе нам двигаться не западло. Монахи – чёрная масть: воины Христовы.

Монах погрустнел, сел на бревно тоже.

– Многие зовут нас, во всенародный-то подвиг вступать. Как Всесвятый и Праведный Никола чудотворче вступил, – вздохнул он. – Благословения ещё на это нет, а вы уж все зовёте нас, со всех областей, краёв торопите.

– А-а-а! Приказа нет! – засмеялся Зуй. – Как у красных… Ну, ждите, ждите. Те – приказа. Эти – благословения. Сколько там у нас по России за год-то народу вымирает? А?!. Горит вся Родина моя…

Край кружки обжигал, и Кормачов ждал, пока она остынет.

– Души теряют по монастырям: те, которые отворачиваются от людского плача, – сказал он, осторожно вдыхая пар. – Мне так кажется. Ну, ничего. Вступят скоро – в подвиг… Это испытание такое монахам, в наше время, положено: кто свою душу сейчас спасает – потеряет её. А кто за други своя пойдёт и на себя плюнет, тот только спасётся. Так мне что-то думается.

– Да ты пей, пей, – встревожился монах. – Остынет. Маленькие задачки выполняй. А большие есть Кому решать… Может, в единый миг так оно всё решится, что ахнем только!

– У меня ведь поначалу тоже это было… – прихлебнул Кормачов молоко, а потом выпил почти всё. – Думал:

ну, окажусь чудом на воле, сразу уйду в тайгу. И построю там часовню в память Николы Чудотворца! А потом сказал себе: «Нет, Степан. Ты от людского горя за спиной у Николы спрятаться решил. А он, Никола, к подвигу призывает – за поругание веры в бой вступать»… А что вокруг-то идёт, как не поругание веры нашей? Как не глумление над смирением русским, православным?

– Наступает время воинов Христовых, – кротко кивнул монах. – На окраинах так поговаривают. Те, которые веруют истово.

– Воины-то Христовы – воины, – заметил старик, растирая колени. – Да оружие, оно у армии всё. У красной масти. Мы про это говорили, чернец. А нам с красными нельзя… Вот, что Крест твой без оружия?

– А ты по другому погляди: что – Крест с оружием?! – обернулся к нему монах. – …Да, намолчалися вы, в темницах. На крестах закона распятые.

Зуй отвернулся, скучно насвистывая. Старик озадаченно тёр подбородок. Но Кормачов смотрел на монаха счастливыми, блестящими глазами и кивал:

– Хорошо! Хорошо всё! Вот выйдут монахи к красной масти да скажут построже: «Не звезде, служи Кресту честному!» И сорвёт тут с себя прежние погоны красная масть, и поцелует Крест, и вступит в воинство Христово, и пойдёт за Крестом в бой праведный! И так, с Честным Крестом впереди, никто наше воинство не одолеет… Вот бы до этого мне дожить, Андроник! А так… Архангелу-то к нам, в зону, пришлось идти. В смрад, в вонь человеческую. Вот за что я переживаю.

Коротко кашлянув, Кормачов сплюнул подальше, за бревно.

– С Крестом нам можно, со звездой нельзя, – твёрдо повторил старик.

– Ну, в войну-то отцы наши со звездой красной фашистов побеждали, – мягко окоротил старика Кормачов. – Что ж нам её хаять, дядька Нечай?.. Она кровью отцов наших на войне-то омылась. Молиться звезде не буду, но и сильно хаять её не стану. Прошло – и прошло…

– Вопреки знаку звезды побеждали! – повысил голос старик, взглянув на Кормачова исподлобья, по-волчьи. –

Много жизней из России она понапрасну унесла, звезда. И ещё унесёт. Пока Крестом её не исправим, будет русская кровь литься водицей… За Крестом пойдём! За звездой – нет.

– Чудно дядино гумно! – рассмеялся Зуй. – Мы – за Крестом… Дядька Нечай, да ты-то хоть окстись! Про что толкуем?!. Ну, у Степана горячка. Он звезду отвергает, а ругать её не хочет. Вот и философствует. Только ведь Кормач – он под кресты кладбищенские ни одного человека не отправил. А ты?..

– А кого в рай первого Христос определил? – живо спросил монах. – Разбойника!

– …Гляди-ка. Чёрную масть! – подивился старик. – Заранее, что ли, нам всё прописано?

– Дух святый витает, где хочет, – осторожно сказал монах. – Всевышний человеку – судья, а сам человек – судья себе плохонький… Пути нам наши по-настоящему и непонятны… Придёт пора страну подвигом очистить, препояшем чресла, возьмём мечи – и так поработаем Ему, ратниками. А миновала опасность, молиться станем, чтоб опять не пришла… Да уж и препоясался кое-кто.

Старик монаха поддержал, рассуждая неспешно:

– Страну подвигом своим очистит, кто смерти не боится. А смерти не боится, кто при жизни в зонах сдох: разбойник очистит! Разбойник с монахом, значит. Чернецы-то для жизни – мёртвые? Так?

– Оно ведь… и ребёнок смерти не боится. Не знает про неё. Потому детская сила самая большая, что чистая она, – сказал монах под непонимающими взглядами всех троих. – Будем как дети, не как мертвецы. Допивай молочко-то, допивай, болезный. Вкусное оно.

– Ладно. Поговорим ещё. Здесь мы у себя уже, – Кормачов сделал последний глоток, отёр кружку снегом и поставил её на угли прокалить. – Надо же, добрались! Домой попали, главное. Не верится никак… Здесь – свои все, здесь – подмога отовсюду будет. Дома мы. Дома…

Две вороны между тем, кружась, опустились на хворост. И все проследили взглядом за ними.

– Ну что, идти пора, – то ли спросил, то ли сказал монах, перекрестившись ещё раз. – До места вас провожу. Там поглядим, чего прислать вам. В чём нужда первая обнаружится. А зоной своей, братья, не гордитеся, не надо. Вся страна наша нынче – зона, и весь народ в ней человеческой жизни лишён. Уголовнику похлёбки плеснут. А в большом-то концлагере, в стране – значит, и этого народу не положено. Всех нас чёрной мастью история сделала. Всех, кто врагу не служит… Всем из запруды гниющей, где мы – узники, на волю выплывать придётся, пока души наши болото это не до конца сгноило…

Поднявшись, они стали разбирать лыжи – самодельные, с одним ремённым креплением, и потому подошедшие каждому.

– После Буяна ни разу ведь на них не вставал, – подивился старик, вспоминая. – Надо же. Почти вся жизнь без лыж прошла.

– А зато в Буяне сколько мы на них бегали? – беспечно отозвался Зуй. – С ветерком! Какие вензеля закручивали! На горах, в кедраче… Эх, где те вензеля?..

Из кучи хвороста они выбрали и обломали от сучьев палки, каждый – себе, и двинулись из лощины, выбираясь лесенкой.

До лесной сторожки, куда вёл всех Кормачов, было километров тридцать. А там валялись у него в подполе капканы, и бочонок крупной соли стоял в углу, и большой запас спичек имелся под притолокой. Патронов, правда, оставалось за топчаном, накрытым лоскутным стёганым одеялом, немного – одна коробка. Но капсюлей лежало коробок семь или восемь. И кусок свинца с баранью голову хранился под крыльцом, на всякий случай.

Оставалось только раздобыть ружьё. Жена писала ему два года назад, что пока отдала она его тулку куму: чтоб Кочкину не со старым ружьишком по лесу ходить. Выходит, придётся тулку забирать – у Брониславы. «Оно и к лучшему, – думал Степан Кормачов, не собиравшийся пока тревожить жену известием о своём появлении в здешних лесах. – Андроник, может, и заберёт».

[[[* * *]]]

Дыхания хватило ненадолго, и уже на холме Кормачов приостановился, поглядывая вверх, на новую вершину перед собою. Ему дали передохнуть.

– Ничего. С нутряного жира дикого всё затянется, – говорил Степану старик, не уставший нисколько. – Как снег сойдёт, сразу девясила нароем. Он после снега крепкий самый, корень. Я его по будыльям узнаю… С отвара, правда, лёгкие будет по началу клочками рвать. Ливер с кашлем полетит во все стороны. Зато с кровью вся дрянь наружу выскочит. Кровь – одна она всё очищает!.. Ничего. Здоровый будешь.

– Ну, Буян-то от чужих, если что, мы и без Кормача посторожим, – сказал Зуй. – А летом город потрясём: его почистим для начала. Да не пугайся ты, монах! Не для себя мы – для других. Для справедливости, короче.

– Есть там один такой, отец Сергий. Народ любит больше, чем душу свою. Вы уж советуйтеся там с ним. Сначала – посоветуйтеся. В городе. Оно не помешает, – проговорил монах и смолк, додумывая что-то.

Однако тут же кивнул, соглашаясь с самим собою:

– Он молитвой и постами хорошо укреплённый. Матёрый кормчий, батюшка-то Сергий! Как раз по вашим силам…Не ровня мне.

– Ладно! Пригодится твой Сергий. Шмотки богачёвские сиротам раздавать, – небрежно кивнул Зуй.

Монах вздохнул:

– А дойдём до места, о вразумлении все помолимся. Помолимся о вразумлении, как надо – тогда и поймём получше, что нам делать и как, – сказал он, отламывая с липы сухую ветку для Кормачова. – На-ка тебе, болезный. Эта палка полегче вон той, твоей, будет… Многие сейчас молятся о судьбе русского народа, братья, многие. Которых вы в бездействии упрекаете. А они молитвенный подвиг тяжёлый несут, денно и нощно. Вынесут подвиг на своих плечах – может, и крови на освобождение не потребуется…

Зуй стоял, прислонившись плечом к берёзе, и смотрел на монаха, поигрывая желваками.

– О судьбе народа? Молятся? Эх, мать честная! – недобро оскалился он. – А я ведь, вот так же, спросил одного, опущенного. Ради забавы… Смазливый такой, кроткий у нас появился! Голубоглазый… Уже через месяц враскоряку ходил, с капустой до колен: верзуха заживать не успевала. Так он нравился всем, особенно чучмекам!.. Спрашиваю его для смеха: «А ну скажи: что такое – зло, по-твоему?» А смазливый-то говорит, сквозь слёзы, правда: «Зло – это когда твою доброту принимают за слабость». Ишь, чего вывел?.. В часовню тюремную всё время ходил. Молился, плакал. А один педрило старый всё его потом утешал: «Ничего, петя: нас по-всякому, а мы крепнем!»… Но вот, с ним – в одно время, шкет белобрысый на зоне возник. Тощий, как лучина! Недокормленный. Доходной, из детдома. Его там один бык долго мучил, за ночь опустил. Так, днём этот шкет спёр где-то гантелю, у себя спрятал. И ночью бык – к нему, а он быка – гантелей смарал!.. Под суд пошёл, доходной. На крытку… Ну, так скажи, монах: вот про народ ты рассуждал. А кто правильно сделал – тот красивый, который враскоряку ходит, молится? Которого дрючат все, кому не лень, и дрючить – не перестанут? Или шкет белобрысый, который заповедь «не убий» нарушил? А?!. В часовне-то вашей как постоишь – получается, красивый прав, голубоглазый: покоряется-смиряется… А по-твоему как?

Монах долго смотрел в сторону.

– Крест он такой несёт, этот красивый. Мученически грехи свои, и родителей своих грехи, искупает. Родительских грехов на нас много навалилося. За безбожное-то время. Их избывать всем приходится.

– Так он же кайф приучается славливать, против своей воли, если уже не славливает вовсю! Грех-то – он и болит, и сладит, как леденец ворованный. Какое тут мученичество? – удивлялся Зуй. – И руки на себя ему нельзя наложить, в часовне не велели: грех… Вот ты бы, монах, как поступил?

– Тяжёлый вопрос, – вздохнул Андроник. – Я бы, по немощи своей, мучителя бы, конечно, убил. Потом бы покаялся, и кару бы принял, но – убил. Только ведь это – по немощи. А вот по полному праву убил бы, если бы заступался за ближнего своего, и если бы иного пути для защиты другого человека не оставалось бы. Ведь человек –

он подобие Божие. И как же ты, мучитель, собираешься Божие подобие осквернять?! Не допущу. Всеми средствами, и даже убийством, при случае-то безвыходном. Но молиться о прощении греха убийства буду. О прощении за то, что из испытания, свыше мне посланного, не нашёл другого выхода – по греховности своей.

Он подумал ещё. И кивнул сам себе, утвердительно:

– За други своя душу – клади. Оно не зазорно. А если други своя предаёшь, хотя бы бездействием и молчаньем, то душу теряешь, конечно.

– Так ты мокрушник, выходит? – коротко глянул на монаха старик.

– Когда война идёт… В войне мокрушников не бывает, – смирно покивал монах, но, спохватился. – У отца Сергия вы про это спрашивайте! Не по чину мне рассуждать про умное. Лишнее могу сказать. Простите.

– Ладно. Разберёмся. – улыбался Кормачов солнцу и ветвям. – Главное: дух святый витает где хочет! И мы для него – не закрытые.

Вдруг он обернулся к старику:

– Дядька Нечай. Пленного-то мы – не развязали.

– Ну, – кивнул тот. – А зачем?.. Небось, и сам растеребится как-нибудь. Со временем, конечно. Чем позже, тем лучше.

Монах смотрел на них, не понимая.

– Пленный там у нас, – объяснил Кормачов. – Городской, случайный… Связали мы его. Чтоб он на дорогу раньше времени не выскочил, да не донёс бы.

– Ботало! – засмеялся Зуй. – У этого вода в заднице не удержится.

Монах оглянулся на солнце, зависшее над дальними соснами.

–…Замёрзнет человек в ночь, – сказал он, и по лицу его заходили тени.

– Спущусь я, развяжу, – Кормачов двинулся было, оттолкнувшись палками.

– Куда?! – крикнул старик. – …Вон, Зуй помоложе. Он шустрей сбегает. И нас быстрей нагонит.

Монах и Кормачов смотрели друг на друга в нерешительности. Но Зуй, гикнув, уже скатывался вниз.

– Ступайте, я скоро! – кричал он, петляя меж стволами и чудом удерживая равновесие. – Эх, воля вольная! Жизнь раздольная… Гуляй-не хочу!..

И снежная пыль вилась за ним и весело искрилась на солнце.

– Зуй дело знает… – кивнул старик ему вслед со слабой улыбкой.

[[[* * *]]]

Не заметивший, как все ушли из лощины, Кеша спал под осиной. Он видел во сне Зойку, нарядную, поправляющую кружева на пышной груди и выкладывающую из двух сумок хорошую, обвитую цветными картинками, магазинную еду.

– …Хотел забыться, уехать на край света! – уже объяснял ей Кеша с выражением и рвал на себе рубаху для убедительности. – Глобус крутится, вертится, гадство. Но – не смог. Вернулся!.. Пр-р-роклятье. Зоянция, я не в состоянии без тебя жить! Ни минуты. Вот, парадокс!.. Старался всё перечеркнуть. Пытался бежать от любви – быстрее лани, Зоянда! И… не получается… Ничего у меня не вышло, Зоюндия! Ни с кем. Ни разу…

– Ни с кем?! – сдвинув низкие брови, она недоверчиво вглядывалась в Кешино лицо, приблизившись так, что ему стало вдруг душно. – Мне известно про тебя всё! Подлец.

Кеша прикинул во сне, бежать ли ему к Уховёртке сразу, в дом при мусорной свалке, или же оправдаться и остаться тут.

– Если б ты знала, от какой пресловутой сельской женщины мне пришлось отбиваться! – заговорил он торопливо и вдохновенно. – Едва избавился от неё, ценою штампа в паспорте! В диком месте, среди котов и кедров. Жуть! Жуть во мраке! Но… разве меня можно удержать штампом? Ха! Нет и нет… Меня можно удержать только баяном. Кстати, где мой баян? С малиновыми мехами?.. Ты же давно обещала купить мне баян! Что, зажала?!.

И Зойка ответила ему бесшабашным, ненавистным мужским голосом:

– Кончай ночевать, начинай чай пить.

Зуй развязывал узлы за его спиной. В лощине не было ни души. Только лыжи лежали совсем невдалеке, крест накрест.

Занемевшее тело выпрямлялось и радостно ныло от свободы. Но, едва вскочив и увидев парня прямо перед собой, Кеша всё понял.

– Я… Сейчас… – принялся он лихорадочно, неловко стягивать полушубок.

– Берите… У меня ещё деньги. Вот! – теребил он пустой синий карман на рубахе. – Отдаю! Вам!..

– Своему другу прокурору из этого кармана отдай, – посоветовал парень, матерясь тихо и деловито. – А мы из какого-нибудь другого кармана подлатаемся.

Он косолапо перетаптывался и бегло оглядывал ельник.

– Всё берите!!! – пронзительно закричал Кеша, бросив полушубок в сторону, на снег, и заплакал, раздетый.

– Всё! Всё!.. – рвал и рвал он с себя жёлто-зелёный галстук. Но, оттянутый в сторону, галстук подлетал и подлетал, взвиваясь, к его шее и щёлкал по кадыку жёстким кривым узлом.

– Ни-че-го не жал-ко! – рыдал Кеша вверх, в радостно разверстую синюю бездну. Она сияла над ним страшной ледяной пустотой, от которой стягивало и ломило затылок.

Он смолк внезапно, услышав знакомое металлическое клацанье за спиной. Обернуться Кеша уже не успел. Парень мягко, всем телом, приналёг на него сзади, обхватив обеими руками. В груди у Кеши хрустнуло, потом хрустнуло ещё поглубже – и медленно провернулось. Рыжая звериная улыбка качнулась прямо перед ним, в заснеженных ветвях могучей ели – и заплясала в глазах, а потом застыла. Парень плавно вытянул нож, тёмный от крови.

И Кеша упал лицом вперёд, с широко раскрытым ртом – упал, уже не понимая того и раздваиваясь. Жизнь рывками вытягивалась из его пищевода и ускользала вверх неотвратимо, захваченная невидимыми и цепкими звериными когтями.

Зуй перешагнул через дёргающееся тело, как перешагивают через трухлявое бревно.

– Не любит дядька Нечай, когда городские базлают! Ой, не любит, – поморщился он равнодушно и вытер снегом нож.

Под внимательными взглядами двух ворон парень переодел Кешу в свою фуфайку, прожжённую в нескольких местах, со смехотворно короткими рукавами. Руки и ноги были податливыми. Вязаную шапку Зуй оставил на Кеше. Только натянули её на лицо, до самого подбородка. В нагрудный карман рубахи он воткнул письмо от «заочницы», присланное на собственное имя всего месяц назад, и засунул тело под хворост.

Кровь парень забросал снегом. Её было немного. И рыжая шерсть брошенного на снег полушубка не забрызгалась нисколько… Однако то, что не было Кешиным телом, ещё качалось в цепких невидимых когтях рядом, неподалёку, и болело тупой болью, и воспринимало происходящее с невнятной животной тоской, как если бы слышало всё и видело без всякого, впрочем, пониманья.

– Ещё один подснежник будет мусорам весной, – осмотрел Зуй хворост, накинутый на Кешу, будто деревянное рыхлое одеяло. – …Ландыш! Первого мая привет.

Пустой гранёный стакан, вдруг подвернувшийся под ноги, парень пнул в сторону, ворча без особой досады:

– Видит же, люди в фуфайках околели. Отдал бы полушубок. Хрусты бы сам разделил, пополам. Посидел бы до темноты. добровольно, с пониманием. И свалил бы, как человек, в моём куртафане, спокойно. Нет! «Вся мировая общественность!..»

Надевая полушубок, Зуй бормотал себе под нос:

– Монах этот, конечно, по зонам летает, как на крыльях, в рясе своей. Беседы душевные ведёт: со злом сражается… Но глянул бы он, как тут Капустина без него смарали! Зло устранили… Небось, паруса-то чёрные у него – обвисли бы.

Он поискал глазами лыжи. И вздохнул:

– Им шухерно, конечно. С непривычки. Монахам… А то, что мы все под риском окажемся, едва он на грейдер вырвется, этот колобок, их, молельщиков, не колышет. Как будто мы и «не други своя». Чудно дядино гумно!.. Из-за одного мурла городского всем нам пропадать – не весело… Нет, врёшь, монах: не возлюбил ты нас, «братьев своих», больше, чем его, мурло это… А я – возлюбил.

Вороны тем временем переместились на ближайшую ель. Одна из них чистила бурый клюв.

Надев лыжи, Зуй посмотрел вверх, в синеву. Редкие, едва видимые остатки облаков дотаивали под сильным зимним солнцем по краю небес. Но и их, словно случайные перья, сгонял, сметал со свода стремительный небесный ветер, летящий из бездонного зенита. И они уносились к дальней кромке леса, распадаясь по пути в холодном пространстве и превращаясь в ничто. Шумели поблизости и качались вершины тёмных елей. Но тихо было в низине.

– Как в избе… – озирался Зуй. – Воля. Теперь – она: воля вольная… Вот только мертвяк в избе, а так – не хило.

Он поднял со снега палки, сощурился на солнце. Где-то вдалеке зазвенькала синица.

– Собирались по-чистому дойти, – усмехнулся Зуй и двинулся меж молодых ёлок, на верх. – …Кормач крови не хотел. А куда нам от неё деваться, от краски? Ну, чудной.

Парень убыстрял ход, насторожённо ловя лесные шорохи сквозь скрип снега под лыжами, сквозь дальний, сонный шум одинокой машины на грейдере.

– С тараканами, конечно, Кормач, – качал он головой. – Больной. Но свой, буянский… Про летучие отряды – чего ж, послушаем. Про праведный всенародный поход. Занятная будет историйка… Не знает он ещё, что наступит, когда дядьке Нечаю в его мечтания поигрывать надоест… Зато я – знаю.

Вдруг Зуй явственно ощутил: из дальних заиндевевших зарослей, из-под низких кустов, за ним следит зверь с остановившимся дремучим, диким взглядом. В ту же минуту нечто красноватое, быстрое мелькнуло в стороне и исчезло за сугробом, как если бы пробежал меж стволов рыжий заяц.

Зуй сморгнул с ресниц странное виденье. Но под мгновенным солнечным лучом рыжий блеск снова вспыхнул в кустах – и погас.

– Не понял, – насторожился Зуй. – Чудно дядино гумно… Лес, что ли, со мной шутит? Или кто?

[[[* * *]]]

Ушедших Зуй нагнал по лыжне уже через полчаса. Монах теперь шёл первым, а последним – Кормачов.

– Извини, я там Капустина пощипал, – повинился Зуй перед ним без особого раскаянья. – Зато мой куртафан ему достался! Да, хороший был куртафан… Я такого размера с седьмого класса на себя не напяливал.

Остановившись, все смотрели на него в неподвижности и молчанье. Только старик улыбнулся Зую вяло, словно из сна.

– Ну, что? Кормач наденет? – спросил Зуй про полушубок. – А то Степана трясовица колотит. Он – ничего-ничего, а потом зубами чечётку бьёт… Как, дядька Нечай?

Старик покачал головой:

– Не надо ему после… того. Слабый Степан сейчас. Да и я не в той уже силе… А тебе, молодому, ничего: можно. Не повлияет… Ты в рыжем прикиде этом, с чистой ксивой, теперь на люди будешь выходить.

– Плохое дело… – вздохнул монах и затомился. – Плохое то дело, которое с нарушения заповеди начинается.

– Какой заповеди? – спросили одновременно и Кормачов, и Зуй.

– Не укради, такой заповеди.

Кормачов отвернулся от Зуя и больше не встречался с ним взглядом.

– Чудно дядино гумно! – удивился Зуй. – Ему, значит, в тепле зимовать положено, а нам?!. Нет, монах, вот эта самая заповедь – она нам не подходит. Наша заповедь: у богатого возьми – бедному отдай! Здорового раздень – хворого одень. Потому как всё богатое – неправедное!.. А у тебя что за заповедь такая? Не по совести? Где ты её откопал?

– Не у меня. Свыше она дана, – потупился монах.

– Не свыше! – резко возразил Зуй. – Её кто пером записал? Люди? То-то… Они понапишут!.. Подсунули нам много чего, чтоб мы быстрей перемёрли. В пользу тех, у которых заповеди сочинены выгодные – такие, чтоб жить.

– Праведным трудом нажитое трогать нельзя. А неправедное отнять надо, – неожиданно возразил монаху Кормачов.

Тот, не поднимая головы, чертил палкой кресты на снегу и молчал.

Старик усмехнулся. Он пошёл в гору первым, остановив Зуя, рвавшегося вперёд:

– Успеешь. Твоя очередь – на низинах.

[[[* * *]]]

Их путь к сторожке пролегал через большие снега. Однако можно было ещё пробираться по верхам, через густой шатровый ельник, держащий снег на лапах как на крышах. С пригорка все спустились в небольшую ложбину и стали затем подниматься круто вверх.

Кормачов теперь оказался вторым. За ним взбирался на гору монах. И последним, замыкающим, легко двигался Зуй.

– Глядите! Кот! – вдруг крикнул он всем. – Нет, ну точно – кот, рыжий. Вон, с обрыва сиганул. И на обрыв!

В тот миг Кешино земное ощущение себя почти исчезло. Витавшая поверху бестелесная сущность его выпала из цепких невидимых лап. Она плавно опускалась теперь вниз, в серую невнятную, сгущающуюся мглу, по мере того, как люди поднимались…

– Вот даёт! – дивился молодой, теряя из виду рыжее яркое мельканье, скрывающееся в чёрной хвое, и ловя его взглядом снова.

На возгласы его никто не обернулся. Зимнее солнце уже склонилось к западу, пропуская сквозь черноту елового леса короткие красноватые лучи. И в игре этих пятен, мелькающих впереди, то ли чудился, то ли виделся Зую опережающий бег рыжего быстрого зверя.

– Глянь, Кормач! – не выдержал Зуй, легонько ударив своей палкой по его на повороте. – Видишь, нет? Кто впереди-то?

– Вижу, – негромко и счастливо отвечал Кормачов, обернувшись. – Давно вижу… Два старца как будто всё время перед нами идут. А третий, он первым перед нами появился и что-то этим двум наказал. Потом пропал. Я узнал его… Эти двое, которые нас ведут – не знаю, кто. Видно только, что черноризники. А того я узнал. Узнал всесвятого… Кого-то из отцов в проводники он нам прислал.

Зуй смотрел теперь на Кормачова ошарашено, через плечо остановившегося поневоле монаха:

– Жар у тебя, Кормач… Ничего, я потом за колёсами в аптеку на лыжах сгоняю… А стариков твоих впереди я что-то в упор не различаю. Говорю тебе, кот мелькает! Вон.

Монах стоял меж ними, понурясь, и то ли молился молча, то ли думал.

–…Да нет. Старцы там идут,– всмотревшись в дальний сосновый лес, показал Кормачов палкой. – По снегу как по суху. По вершинам…

– Про что ты, Степан? – спросил старик, поднявшийся уже выше всех.

– А погляди туда. Видишь? – указал Кормачов на гряду сосняка.

В предзакатных лучах стволы дальних сосен сияли нежным оранжевым светом.

– Эх ты! – изумился старик и остолбенел. – …Михаил Архангел над вершинами-то. В алом плаще. И копьё блестит. Вот, дела…

– Ну и клинит вас! – неодобрительно заметил Зуй.

Кормачов заморгал в недоумении.

– Не вижу Архангела, – признался он старику. – Только черноризников двух вижу всё время впереди. Сквозь ветки. То вижу, то нет.

Какие черноризники? Михаил.... – доказывал старик. – Андроник, что молчишь? Взгляни-ка ты. У тебя глаза-то, небось, не так износились.

– Не положено мне видеть, по греховности моей, ничего такого, – вздохнул монах. – Мало жил, многого не додумал. Да и грешил сверх меры. Никого не вижу, братья мои. Простите, не вижу… Лес там только, да небо, да ветер по вершинам летит. Дивную красоту мира земного созерцаю аз, недостойный созерцания. И всё.

[[[* * *]]]

Дальше все шли молча, глядя себе под ноги. Теперь петлять приходилось много, огибая валежник, частую молодую поросль. И серые лбы огромных валунов появлялись то и дело перед идущими.

Кашляя время от времени и отплёвываясь, Кормачов оставлял на снегу красные метки. Монах проходил мимо них, вздыхая. А Зуй замечал кровавые плевки и зачем-то прибрасывал их снегом, подкидывая его палкой.

– Мы встретились тайком… – повторял он с чувством, отставая временами. – Тем дивным вечерком… Смеялись от любви… Хрусталики твои… Мы встретились тайком. Тем дивным!.. Вечерком…

На половине подъёма все остановились снова – для краткого отдыха и для перестановки. Степана старик поставил теперь замыкающим, хотя Кормачов устал уже изрядно – он отвернулся от прочих, чтобы те не заметили по лицу его, что дело худо. Не принимая больше участия в разговоре, он собирал силы, глядя вниз.

Лощина, из которой они выбрались, оказалась теперь прямо под ними. Неправдоподобно близкая, она лежала небольшой чашей рядом, едва ли не под ногами, и была хорошо освещена низким солнцем. Вглядевшись получше, Степан увидел всё до мельчайших подробностей.

«Эффект линзы, – понял он, давно знакомый с этим явлением, известным каждому опытному охотнику. – Воздушная чистая сфера увеличивает и приближает…».

Сизый круг потухшего костра был окольцован человеческими глубокими следами, в которых скопились синеватые тени, будто талая тёмная вода. И пронзительный, острый, длинный луч бил в глаза из ложбины. Степан не сразу понял, моргая, что его отражает гранёный стакан. Чёрная, плотная стая ворон копошилась возле осины, на выходе к просеке, там, внизу. Жадно расклёвывая снег, вороны раскидывали его по сторонам. И снег этот был красным, будто подсвеченный закатом.

Кормачов неотрывно следил за птицами, напрягая зрение до предела. Однако ярко-красное пятно там, внизу, спутать было нельзя ни с чем. Разгребая его когтями, вороны стояли на кровавом поле, тесня друг друга. Они заглатывали льдистую кровь, дёргая шеями, будто питались закатным светом, который изливал запад на снега.

Всё же Кормачов шагнул на лыжах вниз, за ближайшую ель.

– Ничего, ничего, – сказал он остальным. – Сейчас я…

Потом отёр лицо снегом. Остальные трое молчали озадаченно, но думали каждый о своём, поглядывая не вниз, а вверх. Перевал надо было пройти по свету.

Наконец Степан выпрямился.

– Вот что, отец Андроник. Веди-ка ты людей в нашу сторожку без меня. Дорогу помнишь, поди. Через старицу веди, где мы мальков ловили… А я… Не дойду я с вами. В Стасовку может махну, к племяннику. Здесь близко. Отлежусь где-нибудь. Благослови меня.

– Да как же ты один-то пойдёшь? – озадачился Зуй. – Давай, я с тобой!

– Дойду. Идите… Так благословишь ты меня? – спросил он монаха в нетерпении.

Молодое лицо чернеца словно постарело разом. Пожилым мальчиком казался он, растерянно моргающий. Наконец тёмные тени спали с его лица. Перекрестил он Кормачова не сразу. Но сказал твёрдо:

– Ступай. Не бойся ничего.

Тогда Кормачов оттолкнулся сучковатой палкой и полетел вниз, петляя меж деревьями, забыв попрощаться и с дядькой Нечаем, и с Зуем.

– Радуйся! – тревожно и резко кричал ему вслед монах. – Радуйся! И… ещё раз говорю тебе: радуйся!..

Долгое, долгое эхо – «радуйся!» – заволновалось, заходило над лощиной. Оно угасло, ослабев, где-то на алом дне.

Трое двинулись своим путём.

– Погоди-ка, он говорил тебе про племянника? Дядька Нечай? – спросил Зуй. – Кормач – говорил?

– Нет, – спокойно ответил старик, не прерывая движения.

– И я не слыхал сроду. Что за племяш там у него отыскался? Чудно дядино гумно… Не знаю я, как думать.

– А ты не думай, – отозвался старик. – Он вольный теперь человек.

Они прошли ещё немного.

– Ну, а ты, раб Божий, как думаешь? – с нажимом спросил монах Зуя, остановившись неожиданно. – По-твоему, что есть зло?

Зуй уставился на монаха, шало поигрывая глазами.

–…Ты регалки мои, что ли, подглядел? – с вызовом спросил он. – Тебе какую показать? На, изучай! Хоть все. Если поймёшь, конечно. Мне лично не жалко.

Медленно засучив рукав полушубка, Зуй протянул монаху руку для прочтения – со скупым значком у большого пальца и с точечным выколотым перстнем на другом. Крупная кривая татуировка – з л о – синела у него на запястье.

Монах смотрел на слово и не спрашивал теперь ни о чём. Тогда Зуй хохотнул и, показывая на каждую букву в отдельности, пояснил старательно и дерзко:

– За всё – Лягавым – Отомщу: Зэ лэ о!.. Понял? Нет?

[[[* * *]]]

При стремительном спуске, перехватывающем дыхание, Кормачов отдохнул только раз, и то уже среди молодых ёлок, на обочине ложбины. Она лежала перед ним в красном тумане. И теперь расплывалось всё. Дрожал в горячем свете чёрный круг от костра, розовел снег повсюду, пылала без огня, не сгорая, огромная куча чёрного хвороста поодаль.

– Горит, горит село родное… – произнёс он бездумно и не услышал себя, потому что не знал толком, что будет делать дальше.

Идти к осине ему не понадобилось. По снегу было видно, как тело волоклось к хворосту. Сбросив лыжи, Кормачов стал раскидывать прутья в стороны. Ему казалось, что он разнимает, раздирает и разбрасывает жёсткую огромную паутину.

Чужой городской человек лежал под тонкими ветками с закрытым шапкою лицом. Но видны были сквозь красное марево синие тонкие губы, искривлённые то ли брезгливостью, то ли страданием. Откинутая рука с потемневшими ногтями оказалась холодной.

И Кормачов опустился на снег, не понимая, на что решиться ему – после того, как труп он забросает прутьями снова. Догнать попутчиков было уже невозможно, как невозможно одолеть нынче путь до перевала – в одиночку, где всё равно застигнет его приближающаяся студёная ночь.

Короткие рукава фуфайки не закрывали запястий убитого. И Кормачов ещё раз попытался нащупать пульс. Однако биение крови в собственных пальцах мешало ему определить что-либо. Он уронил чужую холодную руку, как вдруг убитый человек подтянул её к своему боку. Едва заметно разжав губы, человек выдохнул:

– Ы.

– Ну, вот и всё… – сказал Кормачов, не уразумев своих слов.

У него хватило сил примотать чуть живое тело к лыжам. Верёвку, снятую с пояса, он пропускал через ремни креплений, ворочая раненого, и морщился от боли, которую наверно причинял человеку. Потом он волок Кешу наверх, к грейдеру, ползком, сквозь частые молодые ёлки. Суетливо тащил мимо старого потрескавшегося пня, широкого, будто круглый стол, почти теряя сознание от спешки. Кормачов торопился вытащить городского туда – к гулу редких машин.

Передохнув возле заснеженных кустов бересклета с дрожащими на ветру яркими листками, Степан уцепился за верёвку снова. Но красные пятна листьев, расплывающиеся в его глазах, притянули взгляд снова – они были похожи на кровавые плевки. Тогда ему показалось, будто Кто-то великий и надземный, на кого надеются все на свете и в чью силу верят беззаветно, давно и сильно болен. И что движется вовсе не Степан, подтягивающий за собою тяжёлое городское туловище. Но Он идёт высоко над русскими лесами, увлекая куда-то их обоих. И эти красные меты на белом, в запутанных кустах бересклета, оставлены – Им…

«Довели… – проносились в его помутившемся сознании обрывки жалостливого, болезненного понимания. – Люди…»

И острое сострадание к Идущему над лесами рвало лёгкие на части сильнее и резче, чем разрывало и распирало их морозным, колючим воздухом:

– Люди… Люди… До чего же вы… До чего же мы… Его… Довели…

[[[* * *]]]

Он тянул тяжёлые лыжи короткими, упорными рывками, не утирая пот со лба, вслепую, уже не помня себя нисколько. Но чужое туловище вдруг завалилось на бок. Одна из лыж выскользнула – и понеслась вниз, в лощину, под тёмными шатрами могучих елей. И Кормачов пришёл в себя.

Чуть повыше желудка и чуть левее на фуфайке раненого проступило тёмное пятно. Раненый простонал, зашептал едва слышно:

– Нарисовался… Не сотрёшь… Меня… не сотрёшь…

– Вылечат, знамо дело, – выговорил Степан обречённо. – Погоди. Щас…

Норовя быть осторожным, он долго пытался примотать Кешу получше к одной единственной лыже неверными и слабыми движениями. Ладони, натёртые верёвкой, опухли и горели. Но пальцы всё же подчинялись ему:

– Терпи. Ещё чуток… Немного осталось…

Как вдруг вторая лыжа вывернулась и покатилась тоже, невообразимо быстро.

– Если я… – бормотал раненый. – Нарисовался…

– Щас я. Вздохну только, – обещал Кормачов кому-то, кого здесь не было.

Теперь Степан лежал на снегу и смотрел вниз. До первой лыжи было не так уж далеко. Она застряла в молодой ёлке, совсем крошечной. И около неё смирно стояла дочь его Наташа – ещё совсем маленькая, в ватном кокошнике, с нашитыми красными бусинами на белом. Новогодний утренник только начался. «Горит, горит село родное… – пела Наташа около ёлки тонким, поднебесным, беспечальным голосом, запрокинув бледное лицо. – Горит вся Родина моя…»

– Тая! – позвал он жену в жестокой тревоге. – Тая! Уведи её отсюда в дом. Здесь опасно!

И понял что бредит.

Он взгромоздил Кешу себе на спину и попытался встать. Его качало. Однако тут же Кормачов почувствовал, что заснеженная земля держит его. Скрестив Кешины руки у себя под кадыком, он нёс и нёс грузное, безвольное тело, согнув свою голову едва не до колен. И конца этому пути не было, потому что городское туловище вихлялось; оно тянуло вниз при каждом шаге. А чужие руки давили горло, душили и не давали вздохнуть. Но то ли вспоминалось Кормачову на ходу, то ли монотонно говорил ему кто-то милостивый сверху, отвлекая от боли: «…от четырёх ветров приди, дух, и дохни на этих убитых, и они оживут…», «…от четырёх ветров приди…», «…приди…».

Он зажмуривался, опасаясь бреда. В висках же стучало с прежней размеренностью: «…и они ожили, и встали на ноги свои – весьма, весьма великое полчище…»

Уже в самом кювете, где кончился Буянный район и где начинался другой, чужой, Шерстобитовский, Степан упал, поскользнувшись. И вдруг провалился, придавленный тяжело раненым человеком, в короткий, неодолимый сон. Под этой тяжестью он укреплялся теперь забытьём, для того, чтобы вытолкнуть Кешу на обочину – губительную для себя, спасительную для чужака.

Сейчас, сейчас, понимал он… Только бы очнуться. И влезть, и выйти на обледенелую, отполированную до тусклого, беспощадного блеска, колею. И опуститься там, на грейдере, в другом районе, на колени. И воздеть бы только руки повыше, чтоб увидали эти… Проезжающие…

Вот-вот он вытолкнет чужое туловище из кювета… Через минуту… И остановит первую же машину, поскальзываясь на разъезжающихся коленях и взмахивая обеими руками. И машина эта будет милицейской, видел он из своего напряжённого, строгого, укрепляющего сна…

Шум её уже приближался издалёка. Но благодатное забытьё ещё не кончалось. И улыбчивая мать его Авдотья Николаевна ещё поглядывала в весеннее утреннее окно, раздвинув тюлевые шторки и прилежно щурясь:

– Вон как клубничка мороза испугалась. Съёжилась. Что значит, до Миколы сажать!.. А кабачки-то? Все всходы помёрзли. Батюшки-светы!..

Потом она поправила белоснежный платок, завязанный под подбородком, и удобно подпёрла щёку кулаком.

– …Ну, у меня пять семечков ещё осталося. Кабачков, – сказала она Степану, глядя на него с ясной и безмятежной любовью. – Пять семечков всё же у меня есть! Намочу их да потыкаю… Взойдут!

[[[* * *]]]

Засидевшаяся у Таечки и наплакавшаяся, Бронислава шла в это время от автовокзала домой. Она успела рассказать куме про Кешу – всё-всё. И они вместе спели ещё два раза: «Ох! Развяжите мои крылья, дайте вволю полетать…» И поплакали снова. Из-за того, что рыжий Кочкин умер по своей бесшабашности, от бесстрашия, а ему бы жить да жить. Что Кеша уехал, как ненормальный, а ведь мог бы настоять на своём и остаться. Потом плакали, переживая, как он намыкается в городе, бездомный, неприкаянный. А потом – в надежде, что и он вернётся скоро, и Таечкин муж приедет по-хорошему: не беглым, а амнистированным, потому что такая, замечательная, произойдёт перемена на самых верхах по великому чуду. И представляли вдвоём, как они подружатся все, семья с семьёю, и как у них в домах будет ладно… Ладно, приветно.

– Это зачем я так наревелася! – шла и ругала себя Бронислава. – И что же как мне всех жалко?!. Дура. Вот уж дура.

Но на душе у Брониславы было хорошо и чисто, будто душа её была выстирана теперь до синей белизны, проветрена на ледяной воле, на сквозной стуже, и принесена с мороза в тепло. И вся её недолгая жизнь с Кешей представлялась ей чем-то вроде интересной книги – словно это не она радовалась и сердилась, а кто-то другой, значительный, и вот теперь Бронислава с любопытством ждала, что же в этой книге будет дальше.

– К выходным вернётся, – подсчитала она, с трудом улыбаясь на морозе сквозь ненужные, непонятные слезы. – Не к тем, а через одни… А я пока в райисполком сбегаю, ему насчёт работы… Я там их всех уговорю!.. И Анне Павловне смородины прихвачу. А то не донесла нынче. Как раз две банки у меня в погребе осталося! Как раз…

Она остановилась, отёрла рукавом лицо, высморкалась и глубоко вздохнула. В груди жёстко закололо от холода. Бронислава посмотрела вверх – небо светилось глубокой, темнеющей синевой. И оконные наличники по всей улице были ярко-синие; в прошлом году в хозяйственный магазин завезли одну только, синюю, краску, зато много.

Стволы высоких деревьев вдоль дороги неровно освещало скупое морозное солнце, стоящее совсем низко над домами. И крошечная синица на ближайшей ольхе без устали выводила «звень-звень-звень».

– Поёт милая как! И охота ей, на морозе-то, – улыбнулась Бронислава.

Она пошла, оборачиваясь и отыскивая глазами синицу:

– Глядите-ка, люди добрые, вечер, а она… Всё поёт! Ну, глупая. Трезвонит на ночь глядя! Чудная…

С Брониславой здоровались встречные:

– Доброго здоровьица. Доброго здоровьица.

Она отвечала каждому с поклоном:

– И вам не хворать. И вам не хворать.

И понимала, что она, Бронислава, напротив них всех самая необыкновенная.

– Куда это ты закатилась? – крикнула она закутанной, озабоченной Зинаиде, семенящей навстречу с мешком, засунутым в авоську.

– Семечки выкинули! – тяжело дыша, сообщила Зина. – В кооперативном. Незнай, заперли уж магазин-то, или успею? Ты погляди-ка, у меня горе какое…

Она захныкала и ткнула себе пальцем в красный заплывший глаз.

– Видать, как настиралася, да как на мороз выскочила, так меня и прохватило, – жаловалась Зина. – Ячмень-то вызрел, с двумя головами. Внутри, под веком прям.

– Это, Зинка, я тебе посадила! За твой язык! – засмеялась Бронислава и пошла дальше.

Шагов через пять она ойкнула от испуга, вспомнив тут же про битые горшки и про то, что кто так говорит, тот остаётся навсегда – с пустотой.

– Пугнула! Опять… Ну, всё! В последний раз это я, – зареклась Бронислава вслух. – Нет! Теперь точно не заболтаюся.

– Зинаида-а-а! – обернувшись, на всю улицу прокричала она с торопливой заботой. – Ивану скажи! Пускай в глаз тебе плюнет!

– Скажу… – донеслось издалёка. – Я – всё скажу-у-у…

Потом навстречу ей попался мальчишка Макаровых. В пальтеце, подпоясанном верёвкой, он тянул за собой санки, однако с пригорка, разбежавшись, проехался на ногах. А санки нагоняли его и весело били по валенкам.

– Здорово, Лёх! Ну, как ты? Всё куришь? – весело спросила Бронислава.

– Да уж бросил! – баском сообщил мальчишка, останавливаясь для степенного разговора.

– И давно? – обрадовалась Бронислава.

– Да уж с полгода как! – хмурился тот.

– Вот ты даёшь, – с уважением заметила она. – Для Аришки, что ль, исправился? Или так папироски выкинул? Просто?

Лёха густо покраснел:

– Да ну её!..

И заметил ворчливо:

– Поворачивается вокруг себя три часа, как ступа!.. Увяжется за старшими, возись с ней потом…

– А кот-то твой где? Рыжий-то?

Мальчишка застыл в глубокой задумчивости. Наконец ответил с неудовольствием:

– Где-где… Из виду пропал. С утра не найду… В библиотеку, наверно, ушёл!

– Ну?! Грамотный, что ль, стал?

– Да его там тётка Аниска для мышей подманила. И для крыс. А то… грызут всё, как звери. Без него давно одна бы труха была, в библиотеке в нашей. Точно!.. Там сидит! Если в лес не убёг вчера, шатущий.

– Ну, молодец! – сказала Бронислава – и не поняла сама, про кого это она: про мальчишку Макаровых – или про кота. – А капканы-то разрядили, нет?

Но Лёха уже разогнался вместе с санками и шлёпнулся на них животом, стремительно скатываясь с пригорка. Лёгкая снежная пыль вилась за ним, выправляющим путь то одной свешенной ногой, а то другою.

Потом Бронислава поравнялась со скрюченной баушкой Летуновой, опёршейся на посох острым подбородком и зачарованно глядящей куда-то вдаль.

– В землю растёшь, баушка Шур? Сгорбатилася ты вся! – повеселила её Бронислава. – А я ведь тебе бумазейки приготовила. На милостинку. Чтоб ты за маманю нашу помолилася. И за меня: Агафию! В гости заходи, на чаёк. Обязательно! Или я сама тебе отрез-то лучше занесу?.. Ты чего, баб Шур, резкость наводишь?

Старуха быстро сморгнула и будто очнулась в своём длинном довоенном пальто из чёрного, почти не порыжевшего, плюша:

– Да вон, вроде, ларёк городской опять горит, – указала она посохом. – Сильней, гляди-ка, чем в прошлый раз!

– А-а-а… Подсушивается он, конечно, от пожара к пожару, – не удивилась Бронислава, прослеживая путь лёхиных санок: две тонкие полосы причудливо вились мимо пылающего ларька.

– Дети, наверно, – зевнула она. – Шалят!.. Ну, всё равно ему здесь не стоять, ларьку этому. Чему не быть, того не жалко. Ох, прохлаждаюсь я нынче, баб Шур, а у самой…

Но старуха уже влезала на брёвна, опасно пошатываясь, и заглядывала через высокий забор в чужой двор, держа клюку на весу.

– Гляди-ка, и эти строиться хотят, – сказала она Брониславе. – Тёс-то какой свалили! Хороший, жёлтый как воск. Не лежалый тёс… А я думаю, чтой-то возле двора опилками да корой насорено? Не подметено, и деревом свежим на всю улицу пахнет… Запаслися. Молодцы. А ваши молодые тёс-то, значит, так и не выписали?

– Привезли! – кивнула ей Бронислава. – Осенью в стайку перетаскали. Это ты, баб Шур, не уследила что-то… Тёс уж на месте, а лес к весне обещали. Ох, не выспалася я… Как внучек ваш конопатенький? Который на нашей яблоньке прошлым летом на штанах-то своих повис?

Баба Шура, кряхтя, слезала с брёвен и приговаривала озабоченно:

– Пирожки с капустой больно любит. Конопатый наш.

И ворчала, уходя, держась за поясницу:

– Пирожки-то ест! А задачки-то не решает!.. Дождётся он берёзовой каши. От отца своего. Обсыпятся тогда, небось, конопушки все… А ты неси, бумазейку-то! – обернулась она, грозя клюкой. – Неси, пока не забыла. А то сунешь её молельщице какой никудышной. И будет она тебе над писаньем-то носом клевать, курица. Разве сквозь зевоту молятся?.. А бумазейку – возьмёт!..

В домах уже включали свет, задёргивали шторы. Бронислава шла и кивала кой-кому сквозь стёкла:

– Доброго здоровьица.

По дороге она завернула на почту и успела послать на Зоин адрес, но на имя Кеши, телеграмму с одним-единственным словом: «Жду!».

На улице она ласково поругала себя ещё раз: «Вот, дура старая!» и на ходу всё поглядывала вверх, на гудящие от мороза телеграфные столбы. И чудилось ей каждый раз, будто вот именно сейчас, с тонким серебряным гулом, летит по проводам телеграмма, а в ней «Жду!» – её слово.

Она оглянулась на шум мотора. Приближался самосвал, синий, и, по всей видимости, Сашки Летунова.

Бронислава встала поперёк дороги и подняла обе руки вверх. Шофёр резко затормозил.

– Ты что?! – открыл он дверцу и заматерился. – Жить надоело?

– Батюшки-светы! Ни капельки.

Она обозналась: машина была не Сашкина…

Бронислава влезла в кабину и расположилась поудобней.

– Далёко тебе? Ехать-то? – гаркнул сердитый пожилой шофёр.

– Домой отвези! – весело и громко, как глухому, сказала Бронислава. – Намёрзлася я!

– …Из Буяна в Буян, что ль?

– А куда ж ещё?

– Хох, ты какая! – недовольно засмеялся шофёр, нажимая на газ. – Ну, тогда дорогу показывай.

– Езжай давай, не разговаривай!.. Вперёд, напрямки рули!.. Я скажу, где… За мостом остановишь.

Content

Вера Галактионова
На острове Буяне