Анатолий Гончаров

Мадам уже падает Листьев

Глава 120

ГАРАНТ ВТОРОЙ СВЕЖЕСТИ 2

Солнечным воскресеньем 7 июля 2002 года высокий, худощавый, седовласый человек, именующийся Борисом Николаевичем, проследовал в сопровождении телохранителей, шефа протокола и прочих приближенных лиц к довольно многочисленной группе иностранных журналистов на Красной площади и провел с ними почти часовую беседу.

Речь в основном шла о его здоровом образе жизни. Журналисты узнали, что здоровый образ каждое утро плавает в бассейне, занимается английским языком и китайской гимнастикой. А кроме того, дважды в неделю играет в теннис и ежечасно ищет в безднах русской истории ответы на ее роковые вопросы.

Что касается ответов, то они были. Потерялись сами вопросы. Никто, например, не спросил, почему катастрофы и трагедии, сопутствовавшие президентству Горбачева, странно возобновились при Путине, а в годы правления Ельцина, если что и случалось, так только привычные российские беды и финансовые кризисы, не считая самого большого зла – президентских выборов 1996 года, опрокинувших страну в омут отчаяния и тоски.

Судя по всему, Борис Николаевич ждал этого вопроса. Не дождавшись, утратил на какое-то время стройную связь здорового образа с его нездоровым прототипом. И даже не сразу вспомнил, кто у него родился на днях в Лондоне – внук или внучка.

Оказалось, внучка Машенька, о чем ему ласково напомнила Наина Иосифовна, насторожив тем самым «цепных псов Берлускони» из принадлежащего ему новостного журнала «Панорама». Отринув деликатность, они спросили, кто является отцом старшей внучки Бориса Николаевича – Кати.

Бывший гарант конституции и демократии глубоко задумался. Отыскав в памяти подходящий ответ, сказал, что отец Кати – Валерий Окулов, генеральный директор «Аэрофлота».

«Вечно ты все путаешь! – воскликнула Наина Иосифовна. – Ты же знаешь, что отец Кати – Алеша Фефелов. Что же людей в заблуждение вводишь? Сам с ним вчера разговаривал, а сам… Не обращайте внимания, это он так шутит, наш Борис Николаевич».

В остальном сложилась полная ясность. Энергичный государственный деятель вышел к народу, чтобы объяснить ему, этому народу, следующее: его преждевременный уход из большой политики стал для России самой ужасной катастрофой, каковой даже он не мог предвидеть, передавая власть премьеру Путину. Теперь он намерен вернуться в покинутую политику в любой день недели и доказать всем, что Путин ведет страну не туда, куда вел он, Борис Николаевич Ельцин.

Тут он был безоговорочно прав. Путин повел страну в сторону прямо противоположную курсу, проложенному Чубайсом.

Комментарий к несущественному

7 сентября 2005 года испанское агентство новостей ЕРЕ сообщило, что экс-президент России Борис Ельцин сломал ногу, отдыхая на фешенебельном курорте восточного побережья острова Сардиния в местечке Порто-Ротондо. Следом с этим известием поспешило итальянское агентство печати АНСА.

Казалось бы, должно быть наоборот, поскольку Сардиния – территория Италии, к тому же Порто-Ротондо является местом повышенного внимания итальянской прессы: именно там расположена летняя резиденция Сильвио Берлускони – вилла «Чертоза», где два года назад гостил Владимир Путин и куда потом приезжал британский премьер Тони Блэр.

Но было так, как было. Сначала новость сообщили испанцы, а после них итальянцы. Впрочем, итальянским агентством было особо подчеркнуто, что роскошная вилла под названием «Черепашка», которую за три тысячи долларов в сутки снимал Ельцин, находится не так близко к резиденции итальянского премьера – она в соседнем местечке Пунта Вольпе.

До «соседнего местечка» местная коза досеменит за десять минут, но это так, к слову. Тяжелый перелом бедренной кости 74-летнего Ельцина случился незадолго до шести утра по местному времени. В такую рань, стало быть, «неудачно упал». Бывает. Кто с коня, бывает, упадет, а кто с постели, оступившись во сне. Невесть откуда появился у испанских репортеров бесполезный комментарий шефа протокола Владимира Шевченко: «Просто-напросто оступился человек. Сам я в отпуске, далеко от Италии, подробностей не знаю».

Попытка уже итальянских репортеров выяснить подробности в пресс-службе кремлевской администрации привела их в замешательство. Было сказано, что справляться обо всем следует у шефа протокола Владимира Шевченко. «А где сам господин Шевченко?» – спросили репортеры. «Как где? – удивились в Кремле. – С ним, в Италии. Ближе к ночи оба вылетают в Москву. Борис Николаевич будет госпитализирован в Центральную клиническую больницу, в правительственный люкс 7-го корпуса…»

Самолет еще находился в воздухе, когда Владимир Путин позвонил экс-президенту и пожелал скорейшего выздоровления.

Лечащим врачам, обслуживающим правительственный люкс в 7-м корпусе ЦКБ, Борис Николаевич пожаловался, что сквозь утренний сон услышал странную и обидную фразу: «Поешь деликатного, сволочь!» Дальше случился полный провал сознания: ночь тиха, пустыня внемлет богу, и звезда звезде сулит кирдык… Примерно в это же время Путин сказал Сильвио Берлускони: «На все оглядываться – башка отвалится». Сильвио не понял, но согласился.

Сильвио, друг Владимира

Велик Берлускони, ничего не скажешь. Даже Наполеона превзошел ростом на целых четыре сантиметра. Сомневающимся предлагали ознакомиться с результатами опросов среди молодых итальянцев. Эффект ошеломителен: по популярности Сильвио Берлускони опередил даже Иисуса Христа. То ли на самом деле Кавалер так велик, то ли у Всевышнего с рейтингом неблагополучно.

Свою популярность Берлускони объяснял так, что это ничего не объясняло: «Я побеждаю по жизни не потому, что самый известный в Италии, а потому, что самый любимый». Правда, после двухдневного пребывания в сочинской резиденции Путина «Бочаров ручей» 28 и 29 августа 2005 года слегка усомнился в своей позиции. Самым любимым для многочисленной прессы, в том числе итальянской, стал мини-конь по имени Вадик, подаренный Путину в Казани. Лабрадор Кони явно сочувствовал Сильвио. Конек-горбунок, имеющий при двухлетнем возрасте 56 сантиметров роста в холке, блистал, а Сильвио оставался в тени и был грустен.

Грусть переходила в стадию печального разочарования. Вероятно, оттого, что Путин не назвал Италию в качестве кандидата на место постоянного члена Совета Безопасности ООН, а назвал Германию. Судить трудно, почему такой расклад предпочел Путин. Возможно, поддержка российского президента была тогда важнее для канцлера Шредера, близкого друга Владимира, а итальянскому премьеру, хоть он тоже друг, предстояло еще заслужить такую поддержку. И не просто декларативной риторикой, а некими конкретными шагами. Но вот какими?

Берлускони был очень внимателен ко всем словам друга Владимира, произнесенным на неформальном брифинге в присутствии мини-коня Вадика и лабрадора Кони. Тогда-то и прозвучала загадочная реплика Путина насчет башки, которая отвалится, если на все оглядываться. Премьер оглянулся на собственный путь в политике и вдруг понял мотив, руководствуясь которым итальянцы дважды избрали его премьером: «Ему воровать уже не нужно».

Вроде бы близок этот мотив российскому электорату, если иметь в виду поползновения к власти Касьянова, которому тоже не нужно больше воровать, но нет. Все-таки нет. Был бы этот мотив приоритетным, давно избрали бы президентом Чубайса, но тому не светит. И никому из тех, кто более или менее удачно воровал в эпоху ельцинского правления, не светит. Пусть даже все они думают по-другому, рассчитывая свалить Путина, не дожидаясь 2008 года. Свалить, раскрыв тайну двойника Ельцина. Но это палка о стольких концах, что не приведи Господь нечаянно оступиться спросонья и угодить под ее удар.

Сильвио понял главное, на что следует обратить внимание, не оглядываясь, – двойник Ельцина. О том и поделился со своей женой Вероникой, затосковавшей в сочинских сумерках о лучезарных видах на Тирренское море из окон виллы «Чертоза» на Сардинии. Теперь, стало быть, и Вероника знала, что на вилле «Черепашка» отдыхает не сам Ельцин, а его вилюйская копия.

С Ельциным Берлускони был знаком с 1994 года. Все последующие годы Борис стремительно деградировал. Одутловатое лицо его становилось похожим на старую диванную подушку, узкие прорези заплывших глаз вытягивались в ниточку – что можно разглядеть сквозь такие щели? К тому же речь ужималась до невразумительных междометий, среди которых единственным опознаваемым глаголом звучало привычное и необъяснимое «понимаешь». Сам российский президент все больше смахивал на сырую глиняную глыбу, припахивающую болотом. Протокольные фотографы делали, что могли, и на снимках Ельцин выглядел, как постигший суровую мудрость пахан, мечтающий об одном – ужраться до спасительной омертвелости.

Ничего странного не было в том, что двойник не менее стремительно стал походить на оригинал. Разведка Берлускони доносила из Сардинии все подробности, связанные с пребыванием высокого гостя на вилле «Черепашка». Вот, к примеру, фотография дня. Грузный, седой, неопрятный человек сидит на террасе и недобро оглядывает окрестности. Ну, море. Ну, горы. Какие-то кусты вокруг. Кипарисы, как сложенные зонтики. Редкие пальмы с листьями, похожими на смятые жалюзи. Вдали что-то клубится, зеленое и пышное. Ему объясняют, что это дубовая роща. Он не верит. Откуда на Сардинии русские дубы?

Гость откликается на имя «Борис Николаевич», но чаще окликает сам, требуя марсалы и чего-нибудь «деликатного» на закуску. Затем наступал черед кьянти, традиционный напиток дальнобойщиков из Кальяри. После кьянти Борис Николаевич пожелал откушать беленькой, «нашей». Выбор имелся исключительно из брендов Рустама Тарико, владельца «Русского стандарта». Этот московский олигарх, обосновавшийся на Сардинии, выкупил эксклюзивные права на русскую водку для бледнолицых гостей, способных одной компанией употребить до ста бутылок «Русского стандарта» за ночь – и все это под напряженные споры о том, как обустроить Россию до полного ее исчезновения.

Официант подавал «Русский стандарт» порциями по 50 граммов, каждая – 30 евро. Гость злился, требовал принести целую бутылку и чего-нибудь «деликатного». Сквозь радушную улыбку официанта просвечивала откровенная гадливость. Скрытая под салфеткой видеокамера бесстрастно фиксировала опухшее лицо гаранта второй свежести, пока ему втолковывали принципиальную невозможность присутствия на столе целой бутылки водки.

Двойник зверел. Насмотревшись на власть изнутри, он решил потянуть одеяло на себя. А что? Попробуйте возразить – мир услышит такое, что у некоторых башка отвалится. А народ его любит, народ поддержит. Башка за малым не отвалилась у самого. Гуманный случай ограничился бедренной костью. И ключевой репликой, обозначившей финал спектакля, прозвучала то ли во сне приснившаяся, то ли сквозь сон услышанная фраза: «Поешь деликатного, сволочь!»

Сильвио, друг Владимира, не оглядывался назад, он смотрел только вперед.

Комментарий к несущественному

Пока Сильвио Берлускони гостил в «Бочаровом ручье», итальянская газета «Ла Нуова Сарденья» поведала своим читателям, что президент Путин еще два гада назад приобрел поместье на побережье Тирренского моря в Порто Черво. За виллу площадью 1200 квадратных метров выложил якобы около 10 миллионов евро. Оформлена вилла на другое имя, а хранятся документы на владение, предположила газета, в основной резиденции Берлускони «Аркоре», расположенной близ Милана. Вероятно, в персональном его мавзолее, сооруженном из лучших пород каррерского мрамора. Внутри него находится величественный саркофаг, рядом с ним -телефон и ключи от неведомого почтового ящика.

Сильвио смеялся над неуклюжей провокацией. Указанная вилла принадлежит ему. Равно как и «Черепашка», где гостил гарант второй свежести. Итальянцы неспешно потягивали свое кьянти и делали предварительные умозаключения по поводу тенора Манрико, который сильно похудел, и цен на бензин, которые сильно выросли. До всего остального им не было никакого дела.

Двойник бороться не хотел

В мемуарах бывшего посла в России и бывшего заместителя госсекретаря США Строуба Тэлботта нет ни слова про двойника Ельцина. Нет и в голливудском фильме про победу на выборах настоящего Ельцина. Тэлботт ограничился напутствием Клинтона российскому экс-президенту на даче в Горках-9, каковое имело место в действительности: «Борис, в тебе горит огонь подлинного демократа и реформатора. Я не уверен, что у Путина есть этот огонь. Не уверен… Тебе надо присматривать за ним и использовать свое внимание, чтобы все мы могли быть уверенными в главном: Путин останется на правильном пути. Он нуждается в тебе, Борис…»

Слова эти произносились для истории. Или, что вернее, для американского обывателя, ошарашенного признаниями в прессе кардиохирурга Майкла Дебейки о том, что операцию на сердце в 1996 году делали не Ельцину, а совсем другому человеку, которого выдавали за Ельцина – ошарашенному, но еще не уловившему, в чем суть этих признаний. Не сразу уловил ее и сам Клинтон, что вытекало из состоявшегося еще в Москве разговора между ним и Строубом Тэлботтом: какую цель преследовали в Кремле, публикуя снимок Клинтона с подмонтированным двойником?

– Разумеется, цель была, – говорил Тэлботт. – И они ее достигли, Билл. Какая досада, что мы не взяли на дачу своего фотографа!..

– Ты же знаешь, я сам настоял, чтобы его не было. Как я мог быть уверенным, что Борис не выскочит из кустов голый и пьяный и полезет ко мне с поцелуями?..

– Это все так, Билл, но русские повязали тебя этим двойником, и мы сейчас не можем опровергнуть подлог. Мы все повязаны, Билл!..

– Не убежден, что ты правильно оцениваешь ситуацию…

– О чем ты говоришь, Билл?! Республиканцы растопчут нас, они заявят, что все соглашения с Кремлем, достигнутые нашей администрацией, нелегитимны. Недействительны! А кредиты, Билл? Ты забыл о кредитах. Буш немедленно обвинит тебя, что под видом финансовой поддержки российской демократии ты делил с кремлевским самозванцем деньги американских налогоплательщиков. И потом, ты не хуже меня знаешь, во что обошлось нам повторное избрание Ельцина президентом. И кого избрали?..

– А кто меня убеждал, что в Кремле, как и прежде, правит Чубайс? Ты, Строуб! Так что давай, свяжись с этим рыжим прохвостом и потребуй от него внятных объяснений. Нам следует еще до отъезда поставить ситуацию с головы на ноги.

– Боюсь, Чубайс тут ничем не поможет. Пара снимков с двойником в русских газетах погоды на Капитолийском холме не сделает. Надо пригласить Ельцина с ответным визитом, это сразу нейтрализует активность республиканцев, а мы посмотрим, кого будем встречать в Вашингтоне. Если Кремль решится послать двойника, мы его аккуратно изолируем и потребуем расследования специальной международной комиссии. А пока сделаем вид, что Борис дееспособен и доживет…

– Это рискованный ход. И опасный.

– Не страшнее, чем тот удар, который может нанести Буш. Республиканцы действуют сейчас заодно с Кремлем, и это для нас главное. А двойник дееспособен и доживет до… суда.

– А если в Вашингтон приедет настоящий Ельцин?

– Ты его вчера видел, Билл. Ты ознакомился с медицинским заключением, которое, по-моему, не читал даже Путин. Борис попал в замкнутый круг тяжелейших недугов, из которого ему не выбраться. Его ежедневно подключают к аппарату искусственного кровообращения, и это пагубно отражается на легких. Вентилируют легкие – получают очередной сердечный приступ. Борис не выдержит перелета, это исключено. Его скорая смерть предопределена политически. Русские пошлют двойника. Мы сыграем на опережение и выбьем из рук Буша этот подложный козырь, о'кей? Пост президента останется за Республиканской партией, это главное, Билл. Ты согласен со мной?

– Согласен, Строуб. А что мне еще остается?..

Американские демократы выборы, как известно, проиграли, и с тех пор ситуация с кремлевским двойником стала меняться на зеркальную, достигнув к августу 2005 года законченного отражения взаимоисключающих позиций: теперь уже администрация Буша, сделавшая ставку на Касьянова, намекала Кремлю на возможный международный скандал глобального характера, которого не переживет российская государственность.

Ключевая фраза, прозвучавшая в «Бочаровом ручье» как политическое кредо Владимира Путина, стала своеобразным ответом на закулисные интриги Вашингтона: «Если на все оглядываться, башка отвалится».

Дошло не до всех, и башка едва не отвалилась у Ельцина-2. Гуманный подход ограничился бедренной костью. Однако и этого было достаточно: двойник утратил дееспособность и был выключен из игры навсегда. Да и сама тема «августейшей ноги» тоже постепенно сошла на нет. Московские журналисты еще немного посуетились, допытываясь, кому принадлежит вилла «Черепашка» с пятью спальнями, ухоженной территорией, бассейном и видом на море, аренда которой столь дорого обошлась Борису Николаевичу. Допытавшись, что принадлежит она местному агентству недвижимости, успокоились.

Итальянские их коллеги замолчали еще раньше, как воды из Тирренского моря в рот набрали. Они-то изначально знали, что господин Ельцин, которому нехорошие люди сломали ногу, не платил за аренду роскошного гнездышка ни сантима, потому что вилла с легкомысленным названием «Тартаруцжина», или «Черепашка» в переводе на русский, тоже принадлежит Сильвио Берлускони. Как и нехорошие люди, служившие ему там.

Комментарий к несущественному

Здесь мудрость: «Если народ согрешил – царь отмолит, если согрешил царь – народ не отмолит». И здесь мудрость: «Где нет защиты от властей, там нет и к ним повиновенья».

Народ, стало быть, грешит без устали, но все как-то по малости и по дурости. Власть же обманывает крупно, безбоязненно и нагло. Хотели, как лучше? Политика судят не за намерения, а за результат. Горбачев рвался к власти под лозунгом «Больше демократии – больше социализма!». Получив желаемое, разрушил и демократию, и социализм. А заодно и державу.

Ельцин домогался президентства под пьяным девизом: «Вся власть Советам!». Дорвавшись до власти, ничем и никем не ограниченной, расстрелял Верховный Совет из танков.

Путина привели во власть олигархи. Неприметного, не рвавшегося наверх человека поставили на вершину властной пирамиды и строго наказали: делать будешь только то, что мы тебе скажем. «Семья» нашла зиц-председателя Фунта, коему надлежало обозначать царствование, но не мешать ей править и дальше. А прежде всех дел – подписать указ о том, что Ельцин освобождается от любой правовой ответственности за любые совершенные им действия на посту президента. Если бы Путин не дал такой гарантии, президентом стал бы другой неприметный человек, который бы дал.

Затем началось самое интересное. Мир олигархов обомлел. И стал весь как одно большое и горькое внимание к поэзии Некрасова: «Плакала Саша, как лес вырубали…» Дрожащим ногам олигарха Гусинского позволили унести уцелевшую голову в Израиль, пригласив предварительно «посидеть на дорожку» в Бутырке.

Олигарх Березовский, утратив инстинкт самосохранения, злобно шипел Путину: «Я тебя сюда посадил, я тебя отсюда и выкину!» Очень скоро сам бежал в Лондон, где потерял все, что сумел наворовать в России. В конце концов – и жизнь. Где почти девять лет шил рукавицы олигарх Ходорковский, знают все. Самым прозорливым оказался английский губернатор Чукотки Роман Абрамович. Чукчи, однако, крепко полюбили главного своего оленевода.

Сегодня речь не об олигархах. Россия опять на известном былинном перекрестке: направо пойдешь, налево пойдешь… Так сошлись судьбы, события и обстоятельства единственно верного для России выбора, который сделал Путин.

6-8 марта 2015 года

Глава 12 1

НА КАЖДОЙ ПУЛЕ ЕСТЬ И ТВОЕ ИМЯ

В Чубайса целились, но не попали. Десять лет спустя в Немцова попали, не целясь. Совершенствование профессиональной выучки отечественных киллеров впечатляет.

Всякая истина содержит в себе намек на бессмысленность этой истины. Получился прицельный выстрел -страшно. Не получился – смешно. В глаза Чубайсу выражали сочувствие. За глаза ехидно посмеивались и говорили так: «Чубайс воскрес? Нет, просто высунулся из котельной. И превратился в блеклого вождя либерального полусвета». И еще что-то желчное насчет «протухшей звезды политического небосклона».

Ну, коль высокие мотивы отсутствуют, то низкие обсуждать незачем. Вот если бы попали…

С Немцовым все наоборот. Пока был жив, серьезные люди не желали иметь никаких дел с этим «нижегородским плейбоем», выписанным из политики с диагнозом «антропологический мутант демократии». Отряд не заметил потери лица.

После состоявшегося покушения на фоне собора Василия Блаженного многим стало ясно; светлое будущее принадлежит только людям с темным прошлым. И капали сопли в глубокий колодец лицемерия: «Не забудем! Не простим!..»

Если где и не забудут, так это в штаб-квартире ЦРУ в Лэнгли, где хранится дело агентурной разработки под кодовым названием «Фаберже». Сам Немцов значится в нем под псевдонимом «Поляков». Хотя отмечена и его настоящая фамилия – Эйдман.

В пору его вербовки нормальный был обалдуй. Потихоньку кучерявился себе – вначале фарцовал, потом обувал в преферанс заезжих лохов и тусовался в политическом движении «Молодые евреи за демократию».

Из губернаторов со специализацией «катала» Немцов был зван в правительство Черномырдина по настоянию Татьяны Дьяченко, имевшей на него виды, к политике не относящиеся. Стал казаться самому себе полноправным кремлевским фаворитом новой формации, потенциальным наследником Ельцина. На самом деле исполнял роль местечкового актера с амплуа героя-любовника, выпущенного на столичную сцену с единственной задачей отвлекать внимание публики своими светлыми штанами и яркими галстуками, а также провинциальной бравадой нувориша с поникшими кудрями.

О подлинных целях закулисных интриг кремлевской режиссуры узнавал, лишь когда входил не в ту дверь. В таких случаях его бесцеремонно разворачивали обратно и неласково интересовались, понял ли он?..

15 лет назад Жириновский высказался о нем с поразительной прозорливостью: «Я не бил его. Не хотел марать руки об этого карточного шулера. Он это понял. До сих пор обходит меня стороной. Черт с ним! Его время прошло, так и не наступив. Он никому не нужен. Его слили в унитаз те, кто вытащил из долговой ямы и сделал сначала губернатором, а потом вице-премьером, теперь вот – лидером думской фракции. Его песенка спета. Он – покойник. Пока политический, а скоро будет – физический… Немцова за жадность и болтливый язык точно уроют те, кто вытащил его в свет. Он уже во мгле политической могилы…»

Жириновский удивительно точно предсказал нелепую гибель Немцова, потому что знал истину: его жизнь никому на этом свете не нужна, а вот смерть понадобится многим.

Комментарий к несущественному

Это не Хемингуэй первым задался вопросом про вечный колокол судьбы, а Джон Донн, английский поэт XVII века: «Нет человека, который был бы, как остров, сам по себе. Каждый человек есть часть материка, часть суши; и если волной снесет в море береговой утес, меньше станет Европа, и также, если смоет край мыса или разрушит замок твой или друга твоего, смерть каждого человека умаляет и меня, ибо я един со всем человечеством, а потому не спрашивай никогда, по ком звонит Колокол: он звонит по тебе».

Туповатой, равнодушной ко всему, кроме собственных интересов, высокомерной Америке – не охватить было глубокий, трагичный, никогда не слышимый голос Колокола, звучащий, как имя поэта: «Дон-н!» Однако кое-что застряло в сознании со времен покорения Дикого Запада, и американцы придумали для себя более понятную поговорку: «На каждой летящей пуле есть и твое имя». И колокольный звон не слышен.

Высокие мотивы отсутствуют, а низкие обсуждать не имеет смысла, а потому не спрашивай никогда, откуда летит твоя пуля: «Но этот груз тебя не пустит ввысь, где этот мир – лишь сотня башен да ленты рек, и где, при взгляде вниз, твой Страшный суд почти совсем не страшен».

Спи, баловень греха, обманутый собственной судьбой. Вот если бы не попали…

Правое дело

Когда эмиссары ЦРУ обратили свое пристальное внимание на млеющего от счастья провинциального выдвиженца в реформаторы, который даже дышать забывал, если на него нацеливались объективы телекамер, им и в дурном сне не могло присниться, что он завербован КГБ еще в 1988 году. Кстати, почти одновременно с Евгением Киселевым, тогда еще преподавателем фарси на курсах при Высшей школе КГБ, ставшим агентом «Алексеевым».

Молодого реформатора- каталу «контора» опекала плотно. Интерес ЦРУ к нему просекли, разумеется, сразу, но не препятствовали сближению, а лишь наблюдали, прикидывая, что из этого может получиться. Времена на дворе были уже другие, только это мало что значило – у Лубянки при любых временах долг шантажом красен, а у «Полякова» этот долг был выше крыши. Персональное досье еще с поры лихого губернаторства в Нижнем разбухло от наблюдений за круговоротом бабла в областной природе рыночных отношений, размечавших жизнь фигуранта мелкими хищениями в особо крупных размерах.

И вражда, и дружба криминальных авторитетов с полукриминальным губернатором зарождались и гасли исключительно в тайных шулерских катранах Поволжья, где они деловито и сплоченно работали с клиентурой краплеными картами. Не стоит думать, что Эйдман-Немцов по кличке Пудель, Андрей Климентьев, он же Прыщ, и Валерий Аникин, носивший погоняло Аника, жили только с игры, но они не относились и к той категории преферансистов, которые получали удовольствие от самого процесса, исполненного адреналиновых страстей. Скорее, набор шулерских приемов рассматривался ими как модель современного бизнеса, идеология коего старше всех молодых евреев-демократов вместе взятых: не обманешь – не продашь. Не тягались нижегородцы только с пензенскими каталами. Те бомбили круче, а работали тоньше.

Проигрывая, Немцов не особо сокрушался, благо административный ресурс позволял компенсировать утраченное, когда он проворачивал вместе с Сергеем Кириенко и Борисом Бревновым очередную приватизационную аферу. Принцип был тот же: не обманешь государство – откуда ждать милостей? Однако и здесь, случалось, кидали его самого. Как, например, с куплей-продажей Балахнинского бумажного комбината. Немцов толкнул его за семь, а выкупил обратно за 120 миллионов долларов, отпущенных Москвой на финансирование оборонных предприятий области. Разница, подразумевалось, частично идет семейной паре Гретчен Уилсон и Бориса Бревнова, ставшего впоследствии ненадолго главой РАО «ЕЭС России», пока Чубайс не вышиб его, сообразив, что после мистера Бревнофф с его американской супругой отыметь будет нечего самому.

Половина отката от аферы с бумкомбинатом должна была по уговору оказаться в карманах оранжевых штанов губернатора, но семья Бревнова не пожелала делиться халявным приданым, и в оранжевых штанах осталось то, что и было. А были друзья.

Если смотреть вглубь времен, можно долго загибать пальцы: нижегородского мэра Дмитрия Беднякова агент «Поляков» сдал по подложному компромату, Андрея Климентьева – по реальному, на директора завода «Ока» сочинил донос, и того арестовали. Когда пропавшие калоши нашлись, Александра Кислякова выпустили, но директором «Оки» был уже человек Немцова.

Политически он тоже вырос за эти годы. Из пугливого движения «Молодые евреи за демократию» плавно перешел в «ДемРоссию», оттуда – в Российское христианское демократическое движение, после чего у его лидера Виктора Аксючица пошли сплошные неприятности, и вскоре он канул вместе с движением в никуда. В итоге всех неистовых борений за демократию возник Союз правых сил с «Новой силой» более-менее удачливого воришки Сергея Кириенко, «Демвыбором» Егора Гайдара, «Общим делом» Ирины Хакамады и прочими птичьими делами, кои благополучно агонизировали в мае 2001 года.

«Я еще не такой подлещ, чтобы думать о морали», – повторял он чьи-то слова на публичных политических тусовках. Иностранные корреспонденты и резиденты понимающе переглядывались: «О, мистер Немцофф далеко пойдет». Мистер Немцофф не спорил: «Я – политик высокого роста!» Кто бы открыл ему истину Ларошфуко: «В людях не так смешны те качества, которыми они обладают, как те, на которые они претендуют».

В переложении на нижегородский истина эта звучит так: всякий комар чувствует себя солистом, пока его не прихлопнут аплодисменты слушателей. Агентурная деятельность предусмотрительного реформатора сильно осложнила жизнь и судьбу его приятелей и активистов смешного движения за демократию – Михаила Герштейна и Леонида Эпштейна. После всяческих заморочек с органами, суливших реальную отсидку за дела, не связанные с демократией, молодые евреи отправились стареть на новую историческую родину под названием Брайтон-Бич.

Не забыл Немцов и про карточных подельников – Андрея Климентьева и Валерия Аникина. Прыщ на ровном месте словил шесть лет колонии-поселения. Аника при невыясненных обстоятельствах навсегда отбыл по месту жительства души, не успев поинтересоваться у Пуделя, по ком звонит колокол.

Когда Климентьева после оглашения приговора выводили из зала суда, он выкрикнул в сторону Немцова, проходившего по делу свидетелем: «Знай, падла, сормовская братва достанет тебя и в Москве!..»

Катание на лыжах в «Лужках»

Популярным объектом для насмешек Немцов стал после теледискуссии в прямом эфире у Александра Любимова – с Жириновским, лоббистский потенциал которого кремлевская администрация использовала в своих интересах. Владимир Вольфович пытался дискутировать всерьез, а Борис Ефимович, прихватив на ток-шоу порножурнал, открывал вождю ЛДПР блеск и новизну взглядов на секс, каковой, по его мнению, та же политика. И в конце концов достал оппонента скабрезными намеками.

Не вдаваясь в тонкости политеса, разъяренный вождь схватил стакан с апельсиновым соком и прилюдно умыл «наследного принца», метнув следом и сам стакан. Народ в истерике полег у телевизоров. Для Немцова же моральное потрясение оказалось, как ни странно, настолько глубоким, что он вынужден был обратиться к психиатру. Лишь спустя месяцы, избавившись от депрессии, обрел душевное равновесие.

На волне последовавшего затем всплеска деловой активности приступил к осуществлению масштабного проекта, реализация которого должна разом погасить все насмешки и пересуды. Проект назывался «О мерах по борьбе с естественными монополиями». Начать решил с Газпрома, возглавляемого в ту пору Рэмом Вяхиревым – карликом по сравнению с ним, «политиком высокого роста». Когда до Вяхирева дошло, что вице-премьер Немцов намерен по-нижегородски растащить газовую империю по кускам и распродать кандидатам в магнаты, он побагровел и просевшим до хриплого рыка голосом сказал так, что услышали даже на Ямале:

– Тебе сколько заплатили, чтобы ты приплыл ко мне с этим? Скажи, я дам вдвое больше. Но с одним условием: чтобы больше мне на глаза не попадался. Уши отрежу. Понял?..

– Ладно вам, Рэм Иванович… – вице-премьер, полыхая обреченными ушами, попытался смягчить реакцию естественного монополиста. – Это же в порядке предварительного обсуждения…

– Нет, ты ответь мне громко и внятно: ты понял?..

– Понял я, понял… – потерянно ответил Немцов. – Извините, спешу, дел сегодня по горло…

Встал и пошел к двери.

– Не туда! – рявкнул в спину Вяхирев. -Там выход!..

Немцов понял все после августовского дефолта 1998-го, когда дверь перед ним распахнулась на улицу, а сам он стал советником президента на общественных началах. Истинные фавориты Кремля стали на порядок богаче. Вороватый Борька Бревнов слинял в Англию, прихватив с собой тещу и сотни миллионов долларов РАО «ЕЭС России». Рыжий Чубайс просиживал в штаб-квартире МВФ на 19-й авеню в Нью-Йорке, выбивая кредитные транши, которые еще только предстояло украсть. Скромненький казнокрад Сережа Кириенко, переправив намытые бабки в Австралию, укрылся в тактической тени, где выстраивал очередной шаг своей карьеры, и все вокруг выглядело окончательно рухнувшим, однако фавориты еще что-то делили между собой, не принимая в расчет интересы бывшего «наследного принца», рейтинг которого как реально объявленного кандидата в президенты никогда не подсчитывал ВЦИОМ. Значит, и не предполагалось?

Только сейчас вошел в сознание этот вопрос вместе с готовым ответом: не предполагалось. Тяжкий ответ был сродни выстрелу в спину. Пьяный папик брякнул однажды и в следующую минуту забыл, что брякнул, а вскоре из правительства погнали взашей, потому что Татьяна Дьяченко заявила, что знает, чего на самом деле стоит Немцов, рейтинг которого во всех отношениях ниже уровня моря.

Она была уязвлена и даже подавлена тем, что приняла за принца похотливого альфонса, готового дни и ночи проводить в подмосковном вертепе финансово-промышленной империи Владимира Потанина под названием «Павловская слобода», проще говоря, «Лужки», где постоянно проводились мнимые конкурсы на звание «Мисс Очарование». Так это называлось. А выглядело по-другому. Шалеющие от собственного трудолюбия, модели исполняли излюбленный клиентами «тейбл-данс», сметая по ходу тяжелозвонкого скаканья потрясенные фужеры с испустившей дух «Вдовой Клико», и ВИПы обнимали их яремным взором, пока дежурные нимфетки, поскидав с себя все, кроме цветных тату, шаловливо ерзали на коленях у столпов российских системообразующих банков. Столпы мурлыкали и по-лошадиному улыбались…

Премьер Черномырдин публично запретил Немцову появляться в потанинском борделе. За малым по физиономии не съездил, когда кучерявый вице-премьер однажды должен был подменить его на протокольной встрече в аэропорту президента Азербайджана Гейдара Алиева. Явился на официальную церемонию прямо из «Лужков» как был – помятый, плохо выбритый, в клубном пиджаке и бежевых штанах со следами затяжного гульбища. И побрел по ковровой дорожке мимо почетного караула, не зная, где остановиться и что вообще делать. Хорошо, опытный и злой Алиев сам управился с церемонией.

Немцов просто ползал за ним, как пришибленный, и глупо улыбался.

После законной выволочки клялся, чуть ли не рыдал, обещая, что больше в «Лужки» ни ногой. Не прошло и пары недель, как известный московский журнал напечатал фото первого вице-премьера в обнимку с модельками из агентства «Мадемуазель», каждая из которых – сплошное очарование: сто баксов в час, и я твоя навеки. Татьяна Борисовна, бледнея от обиды и злости, читала откровения одной из них – Кристины Махленко:

«В двенадцать ночи начали работать. Кто раздевал только бюстгальтер, кто раздевал и трусы. Сказали: девочки, все решает один человек. Победительницу конкурса выбирает господин Потанин. Кто это, мы не знали. Подходит ко мне такой высокий, кучерявый брюнет. Назвался Борей. Спрашивает: «Хочешь первое место? Тогда поедем со мной в Австрию кататься на лыжах!» Я, дура, согласилась. Оказалось, «Австрия» располагается в одном из номеров. Ехать надо было немедленно и кататься прямо сейчас. Без лыж. Первое место. Тысяча баксов. Я отказалась. Заняла в конкурсе второе место. Никаких денег нам не дали. Утром – быстро в автобус, и все».

Мисс Кристина, конечно, сильно поскромничала. Кататься без лыж пришлось не с одним кучерявым брюнетом по имени Боря, но это уже не имело значения. По крайней мере для Татьяны.

– Ты уволишь этого урода! – твердо заявила она отцу. – Завтра же. Никаких «подожди», папа! Я не хочу позора на всю жизнь, и мне плевать, что ты там обещал Клинтону. Кстати, известно ли тебе, что твоего тезку называют «агентом с доступом»? Доступ у него к кому? К тебе или ко мне?.. Словом, так. Не уволишь Немцова, тем хуже для него. Уберут без пыли, шума и визга. Обратно в Нижний уберут. На завод «Красное Сормово». С неограниченным доступом ко всем чертям!..

Комментарий к несущественному

Психологический портрет Немцова далеко не полон, но полнота описания, увы, не улучшит образ героя либерального времени. А вот долгое пребывание его в гуще российской политики можно отразить всего тремя словами – как гвоздем по стене: «Здесь был Боря». Правду говорят, что смерть безжалостна. Жил бы и жил, кому-то ведь нужен был, для кого-то хорош, пусть не для матери, Дины Яковлевны Эйдман, про которую думать забыл лет пятнадцать назад, если не раньше. Тут все к одному. И пустота в душе, и политическое ерзание, и дерзкие мысли о себе самом, как о спасителе страны, и что-то еще – злое и одновременно жалостливое.

Но кому, с какого бодуна привиделось, что именно Немцову суждено развенчать и сокрушить «путинизм»? Да, он любимец московских либералов, неустанно твердивших, что «наш Боря еще всем покажет, вы его плохо знаете». Уже не покажет. Но не потому, что ожидаемый взлет прервали четыре выстрела в спину на Москворецком мосту, а потому что либеральный лохотрон закончился. К счастью для страны, закончился. А он продолжал играть в игру, которой нет. Явлинский это понял, а Немцов нет. Но Явлинский все-таки умный человек, а Немцов нет.

Тем более недоуменно и озадаченно звучит единственный вопрос: кому понадобилось его убивать? Семь лет назад был обнародован аналитический доклад Центра стратегических исследований США, в котором, в частности, было сказано, что политическое будущее России откроется и развернется после убийства Путина на выходе из храма Христа Спасителя 7 января 2008 года. И развернется это будущее от всенародной поддержки ко всеобщему «развенчанию путинизма» и долгожданному пришествию в Кремль либерального трибуна и глашатая истины Бориса Немцова. Ну не бред ли? Бесспорно, бред.

Однако этому бреду уже столько лет, сколько не живут даже сильно уцененные мечты либералов о власти. Кандидатура Немцова как вероятного лидера страны – это буффонада. Только никому не приходило в голову, что буффонада будет с летальным исходом. Надо иметь сильно ушибленные оппозиционной дурью мозги, чтобы считать Немцова реальным конкурентом Путина.

Надо быть клиническим сенатором Маккейном, бывшим баскетболистом Бараком Хусейном Обамой или, на самый худой конец, бандеровским параноиком Яценюком, чтобы увидеть в ком бы то ни было личность, способную заменить Путина. В том-то и дело, что нет такой личности, и суть происходящего совсем в другом: «А не замахнуться ли нам, господа, на Вильяма нашего, так сказать, Шекспира?» И замахнулись, не думая о последствиях.

А что последствия? В Вашингтоне и Ельцина полагали достойным президентом. Что характеризует не Ельцина, а позорно низкий уровень политического мышления. Не столь давно Вашингтон и Чубайса видел главой государства Российского. Не получилось. Помешал черный российский юмор, недоступный к пониманию в Америке. На вопрос, кто желал бы сегодня заказать Чубайса, последовал исчерпывающий ответ: все.

Сам Чубайс юмор понял, оценил и отскочил в безопасную тень. Потому и остался цел.

И не надо спрашивать, по ком звонит колокол. А вопрос, кому сегодня понадобилось убивать Немцова, вообще не имеет смысла. Стреляя в Немцова, рассчитывали попасть в Путина.

10-12 марта 2015 года.

Глава 122

ХАЙДИ, СТРЕЛЯЮЩИЙ ГЛАЗ

На презентации нового здания Горбачев-фонда на Ленинградском проспекте были толпы гостей. Не общая масса, а именно -толпы. Кучковались по интересам: заправилы с воротилами, академики с олигархами, банкиры с бывшими членами ЦК КПСС, бывшие премьер-министры с будущими магнатами.

Ожидая банкета, приподнято говорили о благородных и ответственных задачах фонда в третьем и последующих тысячелетиях. Всех ВИП-гостей как истинных материалистов роднила одна идея: жизнь дается один раз и прожить ее надо.

Прелестная маленькая канадка, от одного взгляда на которую у мужчин сбивалось дыхание и повышался гемоглобин, с фотоаппаратом на шее и золотистыми локонами у висков, кинув рюкзачок в вестибюле, обошла стороной тусовку и скрылась в персональном лифте экс-президента СССР.

Бывший вице-премьер Шохин пробуравил канадскую блондинку бифокальным взглядом, что-то шепнул бывшему первому вице-премьеру Немцову, мгновенно вспотевшему, и оба они протиснулись поближе к голубой ленточке, которую готовилась перерезать вице-президент фонда, она же дочь хозяина дома Ирина.

Выслушав положенные словоговорения и получив соответствующие случаю дары, Михаил Сергеевич деловито пригласил гостей в банкетный шатер, стилизованный под времена Золотой орды. Там торжественно объявил кулинарный хит сезона – тигровые креветки с ананасом под соусом «лайм» и седло ягненка на вертеле. И предупредил, чтобы без тостов не пили, иначе это будет не торжество, а пьянка. После второго тоста он исчез.

Были тосты, и была пьянка. Ее не могло не быть, потому что участники банкета как истинные материалисты знали главную причину крушения СССР: советская власть покончила с собой, начав борьбу с пьянством. Пережить такое еще раз никому не хотелось. Когда искореняли хмельную державу, они думали иначе: «Закрыть бы лавочку да вывеску убрать».

Господа возраста вынужденной мудрости хорошо помнили, на что они тогда посягнули. Не надо слов, цифровой ряд прейскуранта говорит сам за себя. 2 руб. 87 коп. – была такая цена, а за нею легендарная 3,62, взлелеянная и воспетая. Потом -4,12 и знаменитая «андроповка» за 4,70, добываемая, как уверяли знающие люди, из сжиженного природного газа. Далее: шла та, что с «бескозыркой», и стоила она 5,30, а с благородным «винтом» – 5,50. Чуть позже – 6,80. И наконец -10,80, последний маяк стабильности, прощальный тост советской эпохи.

А там уже потянулся безнадежный ряд неучтенных цен и неучитываемых потерь, одинаково грубо оскорблявших чувства миллионов бессловесных данников бюджета: «Любой наш выбор не свободен, и значит, все пути равны?..»

Так жизнь свелась к одноколейке. И что бы нам вернуть билет?..

Рубка лозы

Прелестная канадка с золотистыми локонами и глазами, назначенными точно видеть нужный ракурс, вела себя скромно, как гимназистка, не капризничала, как это с нею изредка случалось, потому что вновь и вновь возникала правильная мысль о том, как правильно выйти замуж, и сделать это непременно в Москве, где расплодилось немереное количество разведенных политиков, чиновников, бизнесменов и черных «мерседесов» с мигалками. Кстати, в России красно-синие мигалки только у правительства и олигархов, а у милиции и «скорой» – просто синие, второй сорт. Так она подметила. В Америке все наоборот. Где правильнее? Она просто обожала правильные вещи, а с неправильными только мирилась. Правда, и тут возникали сомнения. Вот, например, если ворует интеллигенция, и ворует она интеллигентно, самоотверженно и скромно. Ведь ей положено быть самоотверженной и скромной. Эго как – правильно или совсем наоборот?..

Однако сейчас никаких таких мыслей не возникало у милой Хайди Холлинджер. Вообще никаких. Легкий ужин с экс-президентом бывшей державы – немного вина, кофе со сливками, минуя моцареллу, заряженную холестерином. В тяжеловесной хрустальной вазе надменно пузырился виноград, и разговор методично кружил воспоминаниями о варварской рубке лозы в Крыму.

– А зачем рубили? – удивилась Хайди.

– Решение такое принято было: все, что связано с алкоголем, – под корень. Не с того начали, конечно, – самокритично заметил Горбачев. – Помню, весь Крым в трауре был. Но кто же знал, что он повесится?..

– Боже праведный! Кто повесился? рубщик лозы?

– Да нет, директор крымского института вина «Магарач», не помню его фамилии… Но это не мы спровоцировали, так уж вышло. Мы поняли свою ошибку, когда процесс пошел не туда, но поздно было…

– Мишель, давай лучше о приятном.

– Давай! – оживился экс-президент.

Взгляд его тоже стал слегка пузыриться, и глаза, словно увлажненные росой спелые виноградины, живо отражали лирическое переживание момента. Что-то там явственно замерцало внутри созревших виноградин: «Закрыть бы лавочку, да свет в ней погасить…»

Хайди прочитала взгляд но он, этот взгляд ее не устраивал. Перебьется Мишель. И сегодня, и завтра, и вообще. Она встала и подошла к окну.

– Я смотрю, и Примаков здесь. И Гайдар. И даже Шимон Перес… А вон Боря Немцов трется возле Шохина. Га-адина!..

– Немцов? – недоуменно переспросил Горбачев. – С какой стати? Я его не приглашал.

– Это я его провела. Сказала, что мой охранник. Так просил, так просил… Гадина!..

– А почему он гадина?

– Эго он мне так кричал, когда мы гоняли на роликах в парке Горького. Наверно, думал, что это мое полное имя. А почему ты не пригласил Руцкого, Аяцкого, Титова? Даже Громова не вижу. Ни одного губернатора – почему?

– Как ты их всех знаешь! – восхитился Мишель, переводя неудобный вопрос в иную плоскость. – Как это тебе удается?

– Я их не знаю, я их угадываю, – сказала она. – Если при свете не угадываю, кто из них кто, приходится бегать за ними, ловить в потемках и шептать: «Умру без тебя». Сразу просятся на колени.

– Меня ты не в потемках угадала. Тебя Говорухин ко мне привел, я это помню. И про «умру без тебя» не говорила. Со мной ты завела разговор, что главное в женской одежде – белье. Все остальное не имеет особого значения. Докажи, что это так.

– Это меня Костя Боровой подучил подразнить тебя, целомудренного… Где здесь у вас туалет? И вызови мне такси, пожалуйста. Тебя гости заждались.

– Ты что, на такси сюда приехала?

– На роликах! – засмеялась Хайди. -Правда. Я не шучу. Но обратно тем же способом – это уже чересчур.

Пока Хайди приводила себя в порядок в туалетной комнате, воздушные мысли экс-президента порхали вразнобой. Зачем напросилась в гости, если так торопится уйти? Дразнит? Завлекает? Совсем не к месту вспомнилась неумная шутка Зюганова, пообещавшего Хайди выдать ее замуж за самого видного члена КПРФ. Анпилов козленком скакал вокруг нее. Да все патриоты скакали, но она уже слышала зов трубы. Ее снимки, печатавшиеся прежде в газетах «Правда» и «Завтра», стали появляться в журналах «Штерн», «Шпигель», «Тайм». К своим спелым гадам канадская девушка Хайди Холлинджер по прозвищу Стреляющий Глаз всеми своими точеными формами притерлась к политической элите Москвы и России, четко научившись разделять то, что представлялось единым целым. Пристрелялась. Патриотическая оппозиция, желавшая носить ее на руках, стала неактуальной. Сергей Бабурин? И он тоже. Тем более Зюганов, судачивший за кулисами, что она сотрудничает с ЦРУ. Да хоть бы и так, его какое дело? Может, он сам сотрудничает с БНД или МИ-6. Кого это интересует? Борька Немцов тоже признался как-то, что у него связи в ЦРУ. А то она не знала! И не связи у него, а он у них значится «бросовой агентурой», как и многие другие москвичи.

Рубите лозу, дяденьки, рубите ее под корень, халдеи партийные, а она, Хайди, будет запечатлевать ваши неброские личики «до» и «после». Не для всемирной истории, разумеется, но исключительно для истории фотоискусства.

Посвежевшая Хайди не вошла – влетела в комнату. И без того короткая юбчонка показалась «лучшему немцу» еще короче. А может, и не показалось. Может, так и задумано.

– Скажи, детка, – задушевно спросил он, едва ворочая сохнущим языком, – это правда, что ты собираешься замуж за Александра Волошина? Только честно. Тебя много раз видели у него, в моем бывшем кремлевском кабинете.

– О, мой бог! Семь лет живу в Москве, ко всему привыкла – к пиву с воблой, к русской парной с веником, выпила бочку водки за здоровье всех губернаторов, двух президентов и шестерых премьер-министров, собрала полную коллекцию фотопортретов в алфавитном порядке – от Аяцкова до Явлинского, но так и не научилась понимать назначение московских сплетен. Начнешь выяснять, откуда что пошло – все слышали, никто не говорил. Само родилось. Да, Волошин просился ко мне на колени, это правда, но зачем он мне нужен? Его рыбьи поползновения лежат за пределами понятия страсти. Если хочешь знать, я его даже не снимала – череп отсвечивает. Кстати, не так давно узнала, что слово «снимать» в отношении меня наделяют совсем другим смыслом… – Наснимала маргиналов, а теперь удивляешься, откуда сплетни. От них же, от губернаторов. Зачем тебе этот зоопарк?

– Что тебе сказать, Мишель… Губернатор Титов очень фотогеничен, но уж больно глуп. Аяцков меня на собственном верблюде катал, хотел удочерить… В общем, все они – персонажи моей будущей выставки. Портреты-дубль. Сановники в двух измерениях. Такого еще не было. У любого фотохудожника есть потрясающие по мастерству портреты, но все равно это нечто застывшее и неизменное. Мумификация личности, понимаешь? Как зеркало, отражающее прошлое, о котором ничего не узнать – куда ушло, чем стало? Мои двойные портреты позволят увидеть то, что лежит вне изображения, ибо откроют суть движения жизни – переменчивой, парадоксальной, драматической…

– Я тебе так скажу, Хайди. Мой портрет тебе удался, это я сразу понял.

– Не в этом дело – удался, не удался! Я хочу развития сюжета, чтобы запечатлеть бесславный конец личности…

– Не понимаю. Что значит бесславный конец?

– Вообрази: живет большой человек, у него власть, деньги, почет, словом, все то, что он пожелает иметь за свои деньги и благодаря своей власти, – Хайди выразительно повела глазами в сторону окна, за которым на внутреннем дворе под ханским шатром роднила академиков и олигархов общая подоплека действия. – Ну вот, живет он, и вдруг – арест, наручники, решетки, язва желудка, приговор суда и… полная конфискация счастливой и завидной судьбы. Все шумы времени меняются на жалкие шорохи, и мир в лице надзирателя смотрит на тебя сквозь глазок тюремной камеры. И тут прихожу я с фотоаппаратом и делаю дубль. Что было и что стало. Скажи мне, один это будет человек или два совершенно разных? Впрочем, можешь не отвечать, я знаю, что это будут два разных человека, проживших одну жизнь… А как ты думаешь, кого из губернаторов посадят первым?

– Почему обязательно губернаторов? Почему не министра, например. Среди них, я тебе скажу, серьезные в этом смысле персонажи. Не исключено, правда, что первым будет Березовский.

– О нет! Березовский – это кремлевский разводящий. Он создает видимость оппозиции. Как, между прочим, и Жириновский. Протестуя против путинских реформ, он тем самым как бы вынудил депутатов голосовать за эти реформы. Эго человек-фантом. Все имиджи в нем перемешаны. У него и в тюрьме было бы не другое лицо, а все то же. Конечно, любопытно было бы запечатлеть его за решеткой, но об этом смешно и думать. Хочешь пари? Я называю своего кандидата в главные герои эпохи перемен, а ты – своего.

– Ну, Хайди, это было бы по меньшей мере некорректно с моей стороны. Не дай бог, попадет в газеты… Хотя я уверен, что у Путина уже составлен черный список. Но я не готов сейчас предсказать, куда и как повернется процесс. Мы ведь тоже в свое время не учли перестроечного размаха, широты нового мышления… А народ верил в нас. Я тебе так скажу…

– Да, да, ты уже говорил, что начали с рубки лозы в Крыму. Как кавалеристы на учениях… И кто-то там из трепетно веривших вам повесился в подвале. Разве только один? Не может этого быть. На свадьбу выдавали по две бутылки водки и по три «Солнцедара». Последующий позор водочных талонов был разбавлен только кошмаром талонов на все остальное.

– Да, верно, – лицо экс-президента слегка окаменело, – но ведь не я один принимал решения. И потом, я тебе так скажу: Егор Лигачев дров наломал в этом деле, а все снаряды вокруг меня рвались… Послушай, ты ведь начала снимать губернаторов года три назад, если я не ошибаюсь.

– Примерно так, а что?

– Значит, уже тогда задумала галерею портретов-дубль, так? Откуда ты могла знать, что года через три-четыре полтора или два десятка губернаторов пойдут под суд. Может, они еще и не будут осуждены, но ты отчего-то уверена, что будут, и свою профессиональную карьеру на этом ожидании построила. Как ты это объяснишь?

– Интуиция, май дарлинг! Художественная интуиция. Ты мне вызвал такси? Я чертовски опаздываю. В половине восьмого у меня встреча. Вечно со мной так. Либо вперед вырываюсь и жду, пока не надоест, либо являюсь, когда меня уже не ждут.

– А что, было такое, когда уже не ждали?

– Не помню! – засмеялась она. – Кажется, еще не было… Где-то я рюкзачок свой бросила…

– Охрана подобрала. Он уже в машине. Иди, тебя встретят внизу, отвезут, куда скажешь.

– Машина с мигалкой? – радостно спросила она.

– Как положено, – серьезно ответил экс-президент. – Мы же не индейцы в перьях. Мы себе цену знаем.

– Умру без тебя! – воскликнула она уже в дверях.

– Га-а-дина… – ласково вымолвил Михаил Сергеевич. – Какая же ты замечательная гадина!..

Портрет на фоне секрета

Великие цели ставят перед собой люди, которых природа обнесла талантом. Хайди Холлинджер не ставила таких целей. Снимала вереницы политиков и министров, в большинстве случаев зная, что коммерческого успеха ей это не принесет. Возможно, не так уж и неправ был Зюганов, когда неуклюже шутил, что для милой разведчицы Хайди Холлинджер по прозвищу Стреляющий Глаз фотография является не целью, а средством, позволяющим без особых проблем проникать в ближайшее окружение высоких официальных лиц. Она возражала, но как-то уж больно по-детски возражала: «Моя самая большая мечта, чтобы все российские политики дружили между собой так, как дружу с ними я. Но коль они не хотят этого, то пусть будут рядом хотя бы на моих фото».

Деловой романтик Владимир Рыжков называл ее Джоном Ридом в юбке. Сергей Ястржембский утверждал, что успех Хайди заключается не столько в профессиональном мастерстве, сколько в личном обаянии. То есть Джон Рид тут как бы и ни при чем. Ни при чем была и юбка, ибо она являлась такой неприметной деталью туалета Хайди, что ею можно было полностью пренебречь. С позволения самой Хайди, разумеется.

В кипучем стане КПРФ окончательно согласились с руководящим и направляющим мнением тов. Зюганова: это не Джон Рид, хотя и тоже потрясает мир, это Мата Хари. «Мата Хари – хорошо, но Стреляющий Глаз лучше», – уклончиво заметила она сама. Лужков рядом с нею чувствовал себя высоким, голубоглазым блондином, однако не сумел внушить это чувство ей. Хайди в ту пору активно интересовалась образом шефа МВД Сергея Степашина. Целыми пачками улетали в корзину его портреты, пока мучительно искала она нужные пропорции света и тени, которые выражали бы ее понимание характера и личности министра. Десятки пробных отпечатков вполне годились для репортажа, но не годились для истории. Хайди работала с объектом увлеченно и страстно, однако подлинное озарение пришло лишь с указом о назначении Степашина премьер-министром.

От постоянных и трудно переживаемых унизительных ситуаций, связанных с формированием кабинета, ходил он тогда с ярко-красными щеками, поэтому о цветном снимке Хайди пришлось забыть. В черно-белых тонах все решилось, когда премьер пригласил ее в Самару посетить вместе с ним и губернатором Титовым авиационный завод. Служба, призванная охранять технологические секреты на режимном заводе, вынуждена была по приказу начальства оберегать Хайди, чтобы не споткнулась она вдруг и не заплутала среди циклопических конструкций.

– Осторожно, Хайди, упадешь! – то и дело бросал в ее сторону встревоженный Степашин, не являвшийся, как и она, сугубым формалистом.

– Формалисты – это те, кто не владеет формой, – шутила Хайди. – А я ею владею. Еще пару кадров, Сергей, на фоне вон той космической штуковины.

Сергей Вадимович принимал позу, разглядывая «штуковину», стыковочные узлы которой еще не были запатентованы, а Хайди неистовствовала, снимая сверху, снизу, справа и слева. Разве что изнутри не снимала.

– Есть, есть!.. – восторженно восклицала она, стреляя глазом в сторону остального начальства.

– Какой шарм! – восхищенно покачивал головой губернатор Титов. – Какая сексапильность!..

Это Хайди слышала от многих. Кирсан Илюмжинов, усадив ее в «Линкольн», немедленно объяснился в нагрянувшем чувстве и поклялся сделать ее национальным достоянием Калмыкии.

– В музее меня поселить хочешь, что ли?

– Я тебе дворец построю. Укажи место. Пальмы вокруг посажу. Рядом с тобой они приживутся.

– И стали три пальмы на Бога роптать: «На то ль мы родились, чтоб здесь увядать?..»

– Ты и стихи сочиняешь?

– Это Лермонтов, – скучно отвечала она. -Час на съемку, Кирсан – и обратно в аэропорт. Меня Степашин ждет…

В Саратове Аяцков прогнал персонального верблюда, на котором она каталась, и носил ее по парку на руках. Березовский в собственном самолете пытался выразить себя иначе, чем ему было предопределено. Свет и тени пробовал на ощупь, как слепец. Хайди смеялась. Один лишь секретарь Совета безопасности Владимир Путин стоял перед нею, как оловянный солдатик, ни разу не улыбнувшись и не пытаясь преодолеть барьер, за которым красота только и спасает мир. Хайди смеялась…

Портреты получались у нее все менее совершенными, однако щедрая российская слава, перехлестывая через край, претендовала уже на мировое признание. «Осторожно, Хайди, упадешь», – шептала она себе среди сумасшедших изломов российского политического тщеславия. Другим она шептала другое, тоже неизменное, и дремлющий азарт клиентов замирал в счастливой фотографической неподвижности: «Умру без тебя».

После серии съемок на Самарском авиационном заводе, в Арзамасе-16, Челябинске-40, Плесецке и прочих местах, куда прежде не ступала нога свободного фотохудожника, она уже не столь ревностно заботилась о пропорциях светотени и романтике облика своих высокопоставленных фотомоделей, тем более что падали они вниз гораздо стремительнее, чем карабкались наверх. Выверенная стильность ее прежних работ сменялась очевидной невозможностью или нежеланием хотя бы повторить былой успех, но и это не слишком волновало.

Новый интерес возник в результате знакомства с главой президентской администрации Александром Волошиным. Именно он невольно подсказал ей идею портрета-дубль. Ткнул пожелтевшим от табака пальцем в глянцевые усы курского губернатора Руцкого и сказал: «Этот скоро будет сидеть». Далее безжалостный палец инквизитора прошелся по вдохновенным губернским ликам Титова, Росселя, омского Полежаева, смоленского Прохорова, питерского Яковлева…

– Не тех снимаете, Хайди. Это балласт. В лесу им будет холодно, в степи им будет жарко. Знаете колонию в Нижнем Тагиле? Там им будет в самый раз. Ящики будут сколачивать мученики власти, доносы писать на тех, кто еще на свободе…

– Знаете, Саша, я давно одержима идеей создать собирательный образ российской власти, но пока что топчусь на месте. Кто из конкретных персоналий, по-вашему, ближе всего к собирательному образу? Ельцин? Путин? Кто-то другой? Может быть, это Сталин?

– Нету таких, – буркнул Волошин.

– Ну хотя бы скажите – это отрицательный образ или положительный?

– Это загадочный образ.

– О, я поняла! Как мне это самой в голову не пришло! Действительно, образ-загадка.

– Фотографировать с затылка, – усмехнулся Волошин.

– У меня стреляющий глаз, – игриво напомнила она.

– Тем более, – сказал Волошин.

Былая московская популярность аспирантки Монреальского университета и самодеятельного фотохудожника Хайди Холлинджер по прозвищу Стреляющий Глаз сравнима сегодня разве что с популярностью прокурора Крыма полковника юстиции Натальи Поклонской. Почему еще и японцы массово запали на ее прокурорский образ, объяснить невозможно. Даже если учесть, что образ этот вызывает у мужчин страстное желание стать у Поклонской обвиняемым по любой статье.

И все же сравнение Хайди Холлинджер с Натальей Поклонской не вполне корректно. Поклонскую обожает вся Россия, не считая Японии, а прелестную Хайди боготворила только политическая элита, готовая носить ее на руках, что и удавалось некоторым счастливчикам-губернаторам вроде Аяцкова. Но и только. Хайди – девушка с ненавязчивой целомудренностью.

Ёще нюанс. Если вообразить, что в совмещенных пространстве и времени вдруг пересеклись профессиональные обязанности прокурора Поклонской и фотохудожника Холлинджер, то не исключено, что русская красавица предъявила бы канадской прелестнице обвинение в деятельности, не совместимой с официально заявленной.

Неспроста же лидер КПРФ Геннадий Зюганов, который при одном взгляде на точеную фигурку Хайди мгновенно забывал основы марксизма-ленинизма, утверждал, что вместо шнурков в ботинках разведчицы Холлинджер имеют место передающие антенны. Возможно, он так шутит, дядюшка Зю, томимый ревностью. Возможно также, шуткой является и утверждение, что Хайди, использующая свою неотразимую сексуальность исключительно в мирных целях, это Мата Хари наших непростых дней.

Нет, однако, и доли юмора в том, что канадская дива с фотоаппаратом на шее и золотистыми локонами у висков побывала на самых закрытых, строго режимных предприятиях российской оборонки, запечатлевая там своих персонажей в рабочей обстановке. Контрразведка заходилась в истерике, но ей было приказано мыть руки перед искусством и не дергаться.

Однажды Хайди ограбили среди бела дня на Новом Арбате. Отняли деньги, кредитные карточки, фотоаппарат и даже рюкзачок с роликовыми коньками. Прохожие видели, что происходит, и спешили мимо. Догадывались, наверное, что тут не совсем ограбление. Какой бандит станет отсматривать снятый материал потерпевшей прямо на месте преступления?

Вскоре Хайди улетела в Монреаль. Политики и чиновники категории А коллективно заскучали: «Мисюсь, где ты?..» Печаль понятна, ведь явление Хайди принадлежит народу, и как пережить ее исчезновение?

Хайди вернулась. Столь же ослепительная, необъяснимо притягательная и для всех по-прежнему желанная. Вернувшись, объявила, что сбылась ее мечта – она родила сына, названного Лукой. Ясно, что отец его – русский, но кто он?

Чиновники категории А смотрели друг на друга хмурыми гнидами, а ревнивые политики федерального уровня коллективно ушли в анонимный запой. Каждый из них знал, что счастливый билет выпал не ему, но невыносимой была мысль, что достался он политическому, сопернику.

Хайди смеялась.

Унесенные властью

Интерес к России Хайди объясняла тем, что пишет диссертацию о многоликой российской власти, рассчитывая в итоге создать некий собирательный образ. Своим персонажам она льстила их же фотопортретами. Десятки, а то и сотни отпечатков летели в корзину, фотосессии повторялись, места съемки менялись, пока не достигался желаемый результат. Клиенты потом глазам своим не верили: «Как это она сумела разглядеть во мне настоящего?!» Имелось в виду, что Хайди своим стреляющим глазом разглядела личность, исторически расположившуюся где-то между Наполеоном, Махатмой Ганди и Юлием Цезарем.

А она была одержима идеей создать галерею портретов-дубль, на которых один и тот же человек представал вначале на пике жизненного успеха, а затем – после крушения карьеры. Представлялось, что это два совершенно разных человека. Галерея должна была открываться изображением двух Немцовых – до падения с вершины власти и после. Александр Волошин, невольно ставший ее консультантом, одобрял идею, но возражал против отдельных персоналий.

– С чего ты взяла, что Немцов – определяющее лицо российской политики?

– Ну как, был первым вице-премьером, наследником Ельцина, стал известным политиком. Не сломался, не запил, как некоторые, возглавил Союз правых сил, разве не так?

– Внешне все так, а на деле – им же созданный миф, – сказал Волошин. – Был он случайным вице-премьером, стал никаким политиком. Точнее, вообще не политиком.

– А кем же он стал? – удивилась Хайди. – Я знаю, что он почти каждый день ездит в загородный пансионат «Лужки», где вдали от посторонних глаз проводит рабочие совещания с членами исполкома. Борис говорил мне, что они вырабатывают основы политической жизни будущей России.

– Пансионат «Лужки» – это бордель для ВИП-идиотов, полагающих, что они способны вырабатывать что-либо, кроме мочи. Над ними даже охранники смеются. Вот послушай разговор двух таких «бодигардов», оба отставные офицеры КГБ, но не зря говорят, что отставных офицеров КГБ не бывает. Волошин включил портативный магнитофон.

Первый охранник: – Блин, у меня такие заморочки с той телкой начались! Представляешь, она уже два месяца с Немцовым кувыркается. Чем ее прельстил этот пудель?..

Второй охранник: – Это которая?

Первый охранник: – Которую ты знаешь не хуже меня. Она еще за Березовским числилась.

Второй охранник: – А, Марианна! Понял, понял. Ну?..

Первый охранник: – Я в крайней степени возмущения. Мы с ней как договаривались? Сначала всю информацию мне, а потом, что можно, она сливает Потанину. И что ты думаешь! Она сначала все Немцову расскажет, а мне говорит, мол, дай поспать, и вообще, пошел бы ты куда подальше. Отворачивается от меня – и ноль эмоций. Утром смотрю – глаза мутные, день с ночью путает, ни во что не врубается…

Второй охранник: – Так это ее Немцов на колеса подсадил, ежу понятно. Не она первая. Свету Сорокину помнишь?

Первый охранник: – С НТВ которая? Ну еще бы. Там такое было!.. Когда Немцов ее бросил, она уже без наркоты не могла. Как ее вытащили, не знаю. А Немцов потом смеялся. Рассказывал, что Сорокина подтяжку сделала, чтобы мешки из-под глаз убрать, да неудачно. Теперь жалуется, что заснуть не может – веки не закрываются. А

Марианна, дура, не понимает, что ее никто вытаскивать не станет. Я этого Немцова отметелил бы клешней камчатского краба, да служба не позволяет…

Лучистая улыбка Хайди, с которой она начинала слушать диалог «бодигардов», ускользнула непойманной птицей и больше не возвращалась на положенное место.

– Выходит, Борис меня обманывает, – сказала она скорее утвердительно, чем вопрошающе. Грустно сказала.

– Выходит, что он обманывает всех! -резковато произнес Волошин. – Послушай теперь его самого.

Немцов: – Ты меня подставляешь, б…ь, на ровном месте! Кто тебе разрешил звонить Березовскому? Что ты ему сказала?..

Марианна: – Борь, я не понимаю… Ты мог хотя бы предупредить меня…

Немцов: – Да я двадцать раз говорил – никаких ни с кем контактов, пока ты со мной!..

Марианна: – Как я могла не позвонить, если обещала? Я, может, замуж за него выйду.

Немцов: – Замуж ты выйдешь, если выйдешь, когда я тебе разрешу, и за того, на кого я тебе укажу, поняла?

Марианна: – Нет, не поняла! Мы с ним знакомы четыре года. Мне четырнадцать лет было, когда он в первый раз обратил на меня внимание. Феликс тогда тоже кричал – ни с кем и никогда, пока ты со мной.

Немцов: – Какой еще Феликс? Львов?.. Его убили давно.

Марианна: – Феликс Газиев. Его тоже убили тогда.

Немцов: – Когда тогда?

Марианна: – Не знаю. Когда сочли нужным, тогда и убили.

Немцов: – Ладно. О каких конкретно проплатах шел разговор?

Марианна: – Думаешь, я знаю?.. Борис Абрамович еще в Москве звонил мне, просил проверить финансовые проводки от каких-то чеченцев через Межрегиональный почтовый банк.

Немцов: – Банк Аминова? Ну-ну, и что ты там выяснила?

Марианна: – Да почти ничего. Две суммы по триста тысяч баксов ушли на Объединенный банк Березовского еще в январе, вот и все.

Немцов: – Врешь, выкладывай все!

Марианна: – Я не Зоя Космодемьянская, чтобы молчать на допросе. Сказала все, значит, все.

Немцов: – А какие у него сейчас дела в Чечне?

Марианна: – Могу позвонить Березовскому и сказать, что ты сильно интересуешься. Позвонить?

Немцов: – Напильником бы тебе раза два по зубам, чтобы не вые…сь! Иди сюда!

Марианна: – Слушай, дай поспать. Надоело! Все, вали отсюда, а то я действительно позвоню твоему тезке. Ну страна! Нет нормальных мужиков, ни одного нет…

– Ну что, продолжим? – спросил Волошин. – Или, может, на видео перейдем? Там все гораздо убедительнее.

– Гадина… – вымолвила Хайди. – Какая же он гадина!..

– Не он первый, – сказал Волошин. -Таких унесенных властью на самое дно столько, что…

– Нет, Саша, – тихо возразила Хайди. – Он первый среди них. По крайней мере для меня.

– Это еще почему?

– Потому что он отец моего ребенка…

Комментарий к несущественному

Пансионат «Павловская слобода», принадлежащий Владимиру Потанину, местные жители, и не только они, называют «Лужки». Правда, попастись на этих «лужках» местным артелям не случалось даже во сне. Роскошные двух- и трехэтажные особняки, мощеные дорожки, открытый бассейн с подогревом, корты – все это надежно огорожено. Посторонним не попасть в «Лужки» еще из-за бдительной вооруженной охраны и видеокамер. Кроме того, существует список высокопоставленных лиц, имеющих право отдыхать здесь.

Подмосковный пансионат стал местом проведения важных деловых встреч, перемежаемых альковными утехами с девушками из модельного агентства, расположенного здесь же. По официальной версии, агентство предназначено для подготовки особо одаренных юных красавиц, которым в дальнейшем суждено якобы стать яркими фотомоделями. В действительности же помимо искусства хождения по подиуму девушки приобретают навыки профессиональных разведчиц, умеющих ублажить гостя до полной расслабленности, чтобы затем, используя различные приемы, выудить у него нужную информацию.

«Рабочие места» транзитных любовниц оборудованы потайной спецтехникой. Все происходящее фиксируется на аудио- и видеопленку. Затем полученные материалы отправляются в спецхранилище, откуда извлекаются по мере надобности заинтересованных лиц. Контакты Немцова зашифрованы под аббревиатурой «Н.Б.». Они относятся к категории закрытых. А вот, к примеру, контакты ведущего на ту пору «брюхоносца» ТВ-6 Евгения Киселева очень скоро становились открытыми для всех желающих. По Интернету два месяца кряду крутили вялый «контакт» Киселева с шеф-редактором «Итогов» Светланой Пузановой, пока Киселев не кинулся в ноги Потанину: «Пощадите, Владимир Олегович!..»

Поздно кинулся, неискренне просил. Доступ к российским телеканалам для Киселева был закрыт навсегда.

Откровения игумена Иоанна

Не Хайди Холлинджер тому виной, что человека, обладавшего нехитрым псевдонимом «Поляков», круто кинуло в дрожь. В декабре 2001 года богемное сознание обнаружило сильную течь, а в январе 2002-го едва и вовсе не упразднилось. Вибрации души и тела начались в тот день, когда был арестован советник главы президентской администрации, личный «оперуполномоченный» Александра Волошина и давний знакомец Березовского – Вячеслав Маркович Аминов. В ходе обыска в офисе и в доме Аминова в Успенском были обнаружены богатейшие залежи тотального компромата на околокремлевское окружение – неисчерпаемые ресурсы для шантажа или сведения счетов. Каждый из предполагаемых фигурантов мысленно окунулся вглубь своей порнобиографии: когда, с кем, при каких обстоятельствах?..

Аминова, как и следовало ожидать, выпустили через месяц под подписку о невыезде, но внутренние вибрации у бывшего агента КГБ «Полякова» не прекратились. На этот счет существует в радиофизике так называемая «теория когерентности». В самом общем смысле она заключается в том, что некий объект, находясь в состоянии вибрации, может создать вокруг себя такие колебания, которые его же и разрушат. «Поляков» забыл, наверное, об этом эффекте – запамятовал, что еще в неправильный период своей карьеры защитил кандидатскую диссертацию на тему «Когерентные эффекты взаимодействия движущихся источников излучения».

Эффектами пикантного взаимодействия запечатленных Аминовым персон занималась бригада из восьми следователей Генпрокуратуры РФ. Владелец коллекции напряженно комментировал эпизоды: когда, где и при каких обстоятельствах. Аминов, словно Шехерезада, чувствовал, что пока разматываются клубки компроматов, он будет на свободе, хотя и под подписку. Возможно, даже останется невредим и сумеет вернуть изъятую у него коллекцию подлинных художественных ценностей стоимостью примерно в 10 миллионов долларов.

Вячеслав Маркович очень старался, понимая, что как только он возьмет паузу или наскучит слушателям вялыми попытками скрыть истину, так сразу же возникнут нестерпимые для нежного слуха вопросы – откуда у него взялся старинный свиток Торы, похищенный некогда в Петербурге из государственного хранилища, и почему в его доме находятся произведения искусства, атрибутированные в Третьяковской галерее. Пришлось, как на спиритическом сеансе, вызывать к жизни всех призраков, тайно посещавших «Лужки».

– А это кто? – спросили у Аминова, когда на мониторе возникла осанистая фигура в черном клобуке, а чуть позже – без сурового монашеского прикида, в одном исподнем – фигура иерея, явно намеревающегося пренебречь обетом безбрачия. Пастырь добрый деловито блаженствовал, Аминов добросовестно свидетельствовал:

– Это игумен Иоанн, иначе говоря -Иван Экономцев, возглавляющий отдел катехизации и религиозного образования Московской патриархии. Духовный наставник Владимира Олеговича.

– А вам он зачем в таком непотребном виде? С какой целью велась скрытая съемка?

– Понимаете, я ведь не сижу в «Лужках» с утра до вечера и не отбираю сюжеты. Люди включают аппаратуру на всякий случай, я потом просматриваю. Эту запись сохранил ради экзотики. Игумен раза два или три отдыхал там и если исходить из чисто художественного восприятия, имея в виду известный фильм «Последнее искушение Христа»… Возьмите Бергмана…

– Не надо Бергмана. Возьмем Немцова. С кем он тут?

– Фотомодель агентства «Мадемуазель». А кто это конкретно, я сейчас просто не вспомню.

– И сколько лет ей, тоже не помните?

– Сейчас уже восемнадцать, наверно. Или около того.

– А тогда?

– Шестнадцать или около того.

– А тем, которые с игуменом?

– Тем?.. Тоже около того.

– Значит, по пятнадцати, так? А на этой кассете кто? Опять игумен Иоанн? Деловой разговор олигарха с пастырем?

– Можно сказать и так, – кивнул Аминов.

– Я сам до конца не разобрался, о чем это они. Да и слышно плохо, игумен со спины снят, по-другому не получилось…

Игумен Иоанн: – Если мы говорим, что греха не имеем, значит, обманываем самих себя, и праведности в нас нет. Если исповедуемся во грехах наших, то простятся они, и очистимся мы от всякой неправды. Истинно говорю вам, Владимир Олегович.

Потанин: – Да, грехи наши… Хорошо отдохнули, отец?

Игумен Иоанн: – Излилась благодать, да… Но и дщери, доложу я вам. Ох и лукавые! Я ее только ущипнул, а она мне: сто долларов, папаша!

Потанин: – Разберутся с нею! Голой и босой в Москву пойдет. Это которая из них? Кристина? На «субботник» закину!..

Игумен Иоанн: – Помилуйте, Владимир Олегович, какие разборки! Она поняла, что иго мое – благо, и бремя мое легко. Укротил сердцем. А та вторая очень даже хороша. Царям земным любодействовать с нею, а не пастырям бедным.

Потанин: – Так сколько, вы говорите, надо всего на проект?

Игумен Иоанн: – Митрополит просил передать, что тысяч триста примерно. Не рублей, конечно. А лучше так и все четыреста.

Потанин: – Столько не смогу сейчас. Сто тысяч в качестве первого взноса, а там посмотрим, только вы, как договаривались, устроите мне аудиенцию у Патриарха.

Игумен Иоанн: – С владыкой постараемся все устроить. Однако при ста тысячах мы просто по бизнесу не уложимся. Структура затрат такова, что никак не уложимся. Надо, Владимир Олегович, наших людишек на телевидении поддержать, чтобы ударили по растлителям духа, да и завладели кнопкой ТВ-6… Триста тысяч! А лучше так и все четыреста.

Потанин: – Сейчас смогу только двести тысяч, отец Иоанн. На неделе слетаю в Нью-Йорк, на всемирный форум, там встречусь с Михал Михалычем…

Игумен Иоанн: – Это уже другой разговор. Кто такой Михал Михалыч?

Потанин: – Касьянов. Власть и надежда наша.

Игумен Иоанн: – Вот и возьми у него от лица паствы страждущей, неимущей! Грех не взять. Проси сразу миллион. При его власти это не деньги. А мы на патриархии примем коллегиальное решение ваших проблем, не станем ждать еще полгода. И вы сподобитесь ордена святого преподобного Сергия Радонежского третьей степени.

Потанин: – Третьей у меня уже есть.

Игумен Иоанн: – Значит, второй. Это я запамятовал. Ну что ж, пойду в свою опочивальню… Не к ночи будь сказано, Владимир Олегович, зачем ты сюда Немцова пускаешь? Неуязвимый в своей пошлости человек, это так, но вопрос мой в другом. Он же из бросовой агентуры КГБ. Не знал или это тебе все равно?

Потанин: – Во-первых, не знал, а во-вторых, он сам сюда рвется. Как отказать? Он сменил меня на посту вице-премьера.

Игумен Иоанн: – После в его кабинет Маслюков въехал, а там все «жучками» утыкано. Нет ли и здесь этих насекомых? Он живет на Садово-Кудринской, 9, так? Где Ястржембский, Сысуев, Починок. Все трое почти одновременно оказались в опале. Только Починка пересадили в другое место, на бесхлебицу, а тех прогнали без объяснения причин. А причина одна – Немцов…

Следующая запись с камеры видеонаблюдения явила взору следователей молодую женщину пикантной наружности. Лицо ее обрамляли золотистые локоны, глаза горели недобрым огнем, а на груди висел фотоаппарат с телеобъективом. Звука не было.

– Это Хайди Холлинджер по прозвищу Стреляющий Глаз, – пояснил Аминов. – Известна высшим кругам, ими же опекаема.

– А что ей в «Лужках» понадобилось?

– Требовала встречи с Немцовым, но тот побоялся выйти. Пусть, мол, передаст свою просьбу через охрану. Хайди передала одно слово: гадина!..

– И после этого, как вы сказали, Немцов стал сдвинутый на всю голову, так?

– Не совсем. Сдвинулся он несколько позже. В журнале «Люди» появилась фотография: полуодетый Немцов в окружении стаи обнаженных нимфеток. Скандал случился неописуемый. Главный редактор был уволен, журнал закрылся. Про Немцова стали ходить слухи, что его заказали. Лично я в это не верю. Возможно, когда-нибудь кому-то и понадобится его смерть, а сейчас это просто акт мести со стороны обманутой женщины по прозвищу Стреляющий Глаз…

Р. 3. Спустя годы смерть Немцова понадобилась многим. Все концы укрылись в мутных водах Москвы-реки. И депутаты Госдумы РФ с легким сердцем отказались почтить память убиенного протокольной минутой молчания. Зачем, когда он сам замолчал навсегда?..

12-17 марта 2015 года.

Глава 123

ФАРС И ДРАМА НА МОСТУ

Имеется в виду, конечно же, Большой Москворецкий мост, на котором 27 февраля 2015 года застрелили Бориса Немцова. Это именно то место, где фарс оборачивается драмой, а драма, соответственно, тяготеет к фарсу.

Почему так? Потому что Кремль рядом, да охрана далековато. И храм Василия Блаженного на виду, да иерархи, видимо, отдыхают. Не исключено, что в «Лужках».

Мало кто помнит сегодня, что произошло в ночь с 14 на 15 октября 1995 года на Москворецком мосту, когда доморощенный террорист Виктор Сургай, уроженец поселка Кирпичи Туапсинского района, захватил в заложники южнокорейских туристов. 25 человек оказались в плену у террориста под стенами Кремля – чего, спрашивается, стоит Служба безопасности, возглавляемая генералом Коржаковым, если такое происходит в самом сердце российской столицы?..

Таков был коллективный вопль СМИ, контролируемых связкой Лужков – Гусинский… Таковым он и прозвучал. Но поразил обе противоборствующие стороны, а главный приз в виде «Норильского никеля» достался третьей.

Операцию по освобождению заложников возглавил тогдашний директор ФСБ Михаил Барсуков. Однако в эфире были зафиксированы не его переговоры со снайпером, а Лужкова: «Ты точно попадешь в него? Ты хорошо видишь его?»

Вопросы прозвучали, когда с террористом вроде бы уже договорились. Хотя требования Виктора Сургая были весьма переменчивы: вначале 30 миллионов долларов, затем – 10, затем – один миллион, потом – снова 10. Готовясь к захвату автобуса с туристами, Сургай, гендиректор коммерческой фирмы «Великоросс», зарегистрированной почему-то не в родном Туапсе, а в Петропавловске-Камчатском, должен был, казалось, учесть, что в субботу вечером все банки закрыты. Откуда деньги для выкупа?

Путаница в цифрах свидетельствовала о психическом состоянии Сургая – от уверенности в успехе безнадежного дела до полного отчаяния и догадки, что его подставили. Чувствовал Сургай правильно – он был обречен.

Из официальной докладной ФСБ: «Несмотря на то, что Сургай был оглушен газовой гранатой с шумовым эффектом и практически не сопротивлялся, а стрелял лишь рефлекторно, не желая никому причинить вред (произвел четыре выстрела в воздух), он был убит тремя прицельными выстрелами: два в голову, один – в живот…»

Наемный террорист рухнул в двух шагах от того места, где спустя 20 лет был сражен четырьмя выстрелами в спину Борис Немцов. Это не совпадение, просто место очень удобное для того, чтобы фарс обратить в драму, упрямо тяготеющую к фарсу.

Комментарий к несущественному

Когда в 1998 году в России грянул жесточайший финансовый кризис, глава тогдашнего ОНЭКСИМ-банка и нынешнего холдинга «Интеррос», бывший вице-премьер российского правительства Владимир Потанин стал вострить лыжи. Не в переносном, а в прямом смысле: он готовился к очередному лыжному сезону в Альпах. Все это время, пока он готовился, эксперты предрекали стране коллапс экономики, гиперинфляцию, голод и гражданские беспорядки. А с наступлением зимы сердобольные европейцы, еще не доведенные Брюсселем до состояния свирепой ненависти друг к другу, стали собирать для России вагоны гуманитарной помощи с просроченным инсулином и одноразовым бельем.

Тем временем Потанин закатил на лыжном курорте Куршевель грандиозный банкет, на который только из России пригласил сотню гостей. Сколько их было из других стран, никто подсчитать не сумел. Буквально через день после феерического банкета ОНЭКСИМ-банк объявил дефолт по своим евробондам, то есть, говоря проще, отказался платить. И стал первым в России банком, пришедшим к искусственному банкротству.

«Нам нравится быть первыми, – пояснил Потанин свое решение. – Мы были первыми во многих хороших начинаниях. Мы хотим продолжить эту традицию и в плохих».

«Рухнули все надежды на русское экономическое чудо – оно закончилось», – так комментировала европейская пресса ситуацию в России.

«Я понимаю, – возражал на это Потанин, – такое может не нравиться, когда люди проматывают деньги, не выплачивая при этом долгов. Но давайте будем реалистами. Когда же нормально жить? А что касается русского экономического чуда, то оно, уверяю вас, не закончилось. Оно никогда и не начиналось».

Будут бабки – оттопыримся

Наивным европейцам не объяснить сокровенный смысл новой экономической концепции насчет бабок. Отсюда и непонимание специфики бизнеса в России, где мыслят частями света и временами года, но не маются провинциальным идиотизмом: «Ах, без американской помощи продуктами Россия умрет!» Не умрет. Глупо даже и думать было про это, когда случился финансовый кризис. Что с того, что российское правительство не сумело собрать налоги, если оно никогда не умело этого делать? Чего ради было причитать по поводу рухнувшей банковской системы, если банки никогда и ничего не вкладывали в производство, а занимались деланием денег из воздуха?

Олигарх Потанин поступил нагло и опрометчиво и очень скоро рвал на себе остатки исчезающих волос. И пришлось ему публиковать на правах рекламы открытое письмо генпрокурору Устинову: «Считаю итоги приватизации РАО «Норильский никель» незыблемыми, и нет никаких правовых оснований под мнением прокуратуры, заявившей о том, что необходимо вернуть государству пакет акций этого предприятия и возместить якобы нанесенный государству ущерб в размере 140 миллионов долларов. Я настаиваю на рассмотрении данного вопроса в рамках открытого и гласного судебного процесса…»

Это давняя и сложная интрига, связанная с борьбой за овладение «Норникелем», который помимо профильного металла выпускает 90 процентов металлов платиновой группы из общемирового производства. Чтобы пояснить суть в нескольких строках, следует сказать, что в 1995 году ельцинская Семья, чувствуя, что средств на перевыборы того, кому не было альтернативы, явно не хватает, решила отдать под залог госпакеты акций предприятий, которые имели для страны стратегическое значение. В их числе был и «Норникель», созданный в годы войны по воле Сталина, имелось в виду, что мера эта временная.

По истечении шести месяцев госпакеты должны быть возвращены государству при условии возврата суммы залога.

Комбинацию разыграли, зная негласные условия сговора: государство не возвращает залог, и госпакеты переходят в собственность олигархов. Что и произошло с «Норильским никелем». А для прикрытия ведомством Чубайса был объявлен залоговый аукцион: кто больше даст, тому и достанется лот. Давали за «Норникель» и полмиллиарда, и больше. Отсекли под любыми предлогами всех, кроме ОНЭКСИМ-банка, который предложил меньше всех -170 миллионов долларов. Вероятно, гораздо больше перешло в карманы организаторов аукциона, но это должна была доказать прокуратура, которая, как выяснилось, готова на компромисс – дополнительную уплату Потаниным 140 миллионов долларов, чего он делать не собирался.

Схватка за «Норникель» была жестокой. Друг другу противостояли две мощные политические связки: с одной стороны Лужков – Гусинский, с другой – Коржаков – Сосковец. В итоге выиграла третья сила: Чубайс – Кох – Потанин. Нюансы борьбы заключались в том, чтобы максимально ослабить первые две. Компромат имелся как с той, так и с другой стороны, но он никого не интересовал. Требовалось нечто взрывоопасное, способное сокрушить конкурентов.

Первый вице-премьер Олег Сосковец и глава Службы безопасности президента генерал-лейтенант Коржаков были уверены в своих протеже и собственных силах, ибо за полгода до аукциона уложили «мордой в снег» охрану Гусинского по причине того, что кортеж главы «Моста» угрожает безопасности президента во время следования по Рублевскому шоссе. Ответный шаг, предпринятый Лужковым и Гусинским, можно назвать отчаянным, дерзким, безрассудным, каким угодно, однако за эмоциональной оценкой стоял циничный расчет. На кон поставлен живой товар – южнокорейские туристы, совершенно не понимавшие, что происходит на Москворецком мосту – трагедия это или фарс?

Лужков понимал свое: будут бабки – оттопыримся. Требуемую Сургаем сумму он собрал поразительно быстро, словно банкиры и предприниматели, к кому он обратился с просьбой «одолжить до утра», только и ждали его звонков. Первые 470 тысяч долларов поступили от «инвестора», пожелавшего остаться неизвестным. Сразу за ним некий коммерсант Анис Мухаметшин привез еще 100 тысяч. Затем в игру включился «Мост-банк» Гусинского, приславший 310 тысяч долларов. «Столичный банк сбережений» Александра Смоленского оставался пока в резерве. Руководителю его охранной службы, бывшему заместителю командира «Альфы» Владимиру Зайцеву надлежало контролировать ситуацию на мосту. Он ее и контролировал, только не на мосту.

Весть о захвате автобуса информационные агентства сообщили всему миру через пятнадцать минут после свершившегося. Информацию о захвате якобы передала в милицию женщина, торговавшая сувенирами на Васильевском спуске. На нее, собственно, и ссылались корреспонденты агентств, опираясь при этом на свидетельства двух туристов, сумевших выскочить из автобуса. Даже если эти двое сумели выскочить из автобуса, когда тот еще не выдвинулся на пустынный мост, все равно они бы не успели добежать до торговки сувенирами, чтобы сообщить о теракте. Да и кто обязал их стремиться к ней, когда Красная площадь вдоль и поперек контролируется спецслужбами? Кто-то, видимо, обязал.

В любом случае глупо даже и сравнивать рекордный спринт двоих беглецов со скоростью появления в эфире информации о захвате заложников из Южной Кореи на Красной площади, но именно так все и было в октябре 1995-го. Для чего все так было? Только для того, чтобы заполучить «Норильский никель». Завербованного Сургая мог снять одним выстрелом профессиональный снайпер ибо тот даже не пытался прятаться за спины туристов в течение девяти часов осады. Однако авторам сценария необходимо было создать полную иллюзию достоверности, включая сюда и часовую тренировку бойцов «Альфы» с «дублирующим» автобусом, и все то, что снималось и записывалось по меньшей мере сотней репортеров, чтобы наутро газеты вышли с плакатными заголовками: теракт у стен Кремля.

В 02.40 броневик «Мост-банка» подъехал к автобусу, в котором уже простились с жизнью туристы. Привезли деньги. Лужков командовал и суетился без меры, ежеминутно поминая Коржакова: «Где Носорог, позвоните Носорогу!..» Когда понял, что Коржаков не примчится по его зову на полусогнутых, крикнул по-пацански: «Кончай его!» И несчастный Сургай получил свои пули вместо обещанных денег.

Топорная и чудовищная по своей циничности акция завершилась убийством 34-летнего коммерсанта, которому было обещано решение всех материальных проблем, связанных с деятельностью фирмы «Великоросс». Тело «террориста» было идентифицировано практически сразу, однако официальное сообщение о том, что личность террориста установлена, попало в прессу лишь спустя полтора месяца. Как и версия о многомиллиардном долге неудачливого коммерсанта из Петропавловска-Камчатского, пошедшего на отчаянный шаг ради денег: «Будут бабки – оттопыримся!» Бабки и вправду подогнали. Жизни не стало – вот в чем суть последнего искушения.

Комментарий к несущественному

Лужков добился своего. Коржакову с Сосковцом стало не до «Норникеля». Службу безопасности президента полоскали в газетах две недели кряду. Ну как же, две тысячи офицеров, контролирующие Красную площадь, условно поделенную на квадраты, не распознали в толпе гуляющих безумный лик террориста с пистолетом за пазухой! Президент Ельцин не может чувствовать себя в безопасности, когда его охраняют люди генерала Коржакова. Их больше заботят цены на нефть и перспективы реализации металлов платиновой группы.

В этом смысле провокация сработала. Но Лужков переиграл самого себя. И тем, что командовал вместо директора ФСБ, и тем, что приказал снайперу стрелять на поражение, хотя не было в этом никакой надобности. Дотошные журналисты вытащили на свет полузабытую историю с убийством совладельца гостиницы «Рэдиссон-Славянская» Пола Тейтума, который сильно мешал Лужкову. Его тоже не имело смысла убивать, но вот убили. Кто убил?

«Вы и убили-с», – сказал Порфирий , Петрович…

Загул в Монте-Карло

Потанин долго не решался отметить обретение «Норникеля». Уже и сам посидел в кресле вице-премьера, уже и Немцов пересел в это кресло, соскочив с губернаторского, уже и драма на Москворецком мосту закономерно обернулась конфликтом олигархических интересов и, следовательно, фарсом, а Потанин все еще тормозил.

Немцов, хозяйничавший в «Лужках» на ' правах, как за глаза говорили охранники, «старшего сутенера», предлагал отпраздновать здесь же. У него был свой интерес.

Роскошная потанинская «Павловская слобода», именуемая «Лужки», где сановные чиновники, политики и банкиры оттягивались на «царском любодействе» с юными красивыми девочками из полулегальных модельных агентств, стала для Немцова неисчерпаемым источником конфиденциальной информации.

Кажется, сама судьба установила в «Лужках» жадную до мелких подробностей оптику, и голый объект мышиной съемки застывает своим отпечатком в досье суровой эпохи, как муравей в янтаре. Когда у режиссера возникает надобность в адекватной услуге, объекту скажут: ты беременный жизненной катастрофой, но при отзывчивом характере все можно поправить. Можно пустить эпизоды новой «Лолиты» задом наперед, и вот ты снова одетый, с хорошо упакованным животом, лысеющей головой и честными глазами – сидишь себе одиноко и думаешь о святом и вечном, как «Девушка, читающая письмо» Вермеера. Домашние умиляются, взыскующая блуда пресса разочарованно отводит взор. Базара нет.

Но если вдруг вопрос останется без ответа – немедленно взовьется занавес над джакузи, и твое кино с «золотой рыбкой», у которой детская еще припухлость губ и глаза, как полупрозрачный крыжовник, – это эротическое кино станет зрелищем широких масс, весьма заинтересованных в твоей, дружок, катастрофе. Это не будет стоить тебе и гроша, ибо это стоит всего, чего стоишь ты сам.

Потанин хотел потрясти мир, а не только соседствующую с «Лужками» деревню Аносино, и потому объявил о многодневном, корпоративном банкете в Монте-Карло на полторы сотни персон. Отнюдь не по поводу «Норникеля», откуда хлынули бабки, на которые не грех оттопыриться, а в связи с успешной покупкой блокирующего пакета акции «Русиа-Петролеум». Сели в самолет, полетели. Как положено пернатым и перелетным. Чартерным рейсом туда же была доставлена внушительная стая «золотых рыбок» – фотомоделей, «девушек с подиума» и просто эскорт-нимфеток из агентств «Рэд Старс», «Модус вивенди», «Мадемуазель». Словом, на все вкусы. А вкусы там были все.

Олигархи минувших дней оттопырились в княжестве по полной программе. И даже сверх того. У двенадцати тысяч жителей Монте-Карло от смутного ужаса слабели мышцы лица и подгибались колени. Им казалось, еще немного – и русские начнут сносить бронзовые памятники, а потом походя поменяют и власть. В России, они слышали, именно так и случались революции.

Подданные княжества не учились диалектическому материализму, и потому путали его с материализмом обыкновенным. Характер корпоративного буйства олигархических гормонов совсем другой.

Он продиктован драматургией нового времени и запросами новых его героев. И потом, средиземноморское побережье об эту пору измызгано серыми февральскими дождями – какая революция? Олигархи обещали в апреле приехать с тезисами.

А пока…

Пока конные бронзовые генералы минувших эпох резво съезжались со всех площадей княжеской столицы к фешенебельному «Палас-отелю», где русские с вечера до утра делали «лонг-дринк», а трудолюбивые модели исполняли излюбленный клиентами «тейбл-данс», сметая фужеры с испустившей дух «Вдовой Клико». Столпы и светочи мурлыкали и по-лошадиному улыбались. Тучный Каха Бендукидзе о чем-то страстно шептал девушке тропической красоты. Нетрудно было догадаться, о чем. Он доверительно сообщал ей, что церковь окончательно скомпрометировала себя, реформы не поддержала, не молится за улучшение инвестиционного климата в стране и вообще сеет реакцию, а в отношениях крупного бизнеса с президентом Путиным явно наметилась удручающая политическая пауза…

– Типа хзровые отношения? – деликатно уточняла девушка тропической красоты.

– Типа, того, – вздыхал тучный Каха.

Нормально отдыхали люди. И никакого отождествления с марксизмом, хотя «Капиталу» и был придуман эпиграф: «А хули!»

– Такое наше время, – элегически вещал президент группы «Интеррос» Владимир Потанин спелой девушке из стриптиза. – Каждый замысел устаревает уже в замысле. Прокисает. Один я создаю картину эпохи. Знаешь, как я заставил Витю Вексельберга – вон того, что с белой бородкой и черными мыслями в голове – как я заставил его поделиться тюменской нефтью, которая не ему принадлежала?.. Вот смотри…

И Потанин стал рисовать на салфетке подробную схему увода блокирующего пакета акций компании «Русиа- Петролеум», имеющей лицензию на разработку Ковыктинского месторождения газа.

– Что-то я не въезжаю, – скучновато заметила девушка. – Говорил про нефть, а теперь у тебя газ прокисает.

– А-а! В этом-то вся прелесть комбинаций!.. Ты бы накинула что-нибудь на себя, официанты смущаются.

– Франки французские очень красивые, – задумчиво сказала на это девушка. – Веселые денежки.

Уши Немцова колыхались, как у летящего к пайке шотландского сеттера. Он одновременно пытался слушать Каху Бендукидзе, Мишку Фридмана и Потанина, не чувствуя при этом даже щекотки, посредством которой девушка из рекламы колготок старалась вернуть его на землю, где под копытами коней бронзовых генералов валялся пьяный монакский бог.

– Предлагаю реализовать секс на уровне действий! – вскричал председатель совета директоров Альфа-банка. – Считаем каждый половой акт. Что тут смешного?

– У тебя понты, или принцип? – спросил председатель правления нефтяной компании ЮКОС Михаил Ходорковский.

– Обижаешь!.. – сказал Фридман, которого на самом деле звали Мишка-Кишка, ибо редкостной жадности был человек.

– Какие принципы? – не выдержал Немцов. – У Кишки двое детей, а он до сих пор не знает, откуда они взялись.

– Сам ты козел!.. – возмутился Мишка- Кишка. – Вопрос совсем не в этом.

Вопрос действительно был в другом и о другом, и Мишка-Кишка не имел к нему никакого отношения.

– Не обращай внимания, – шепнула Немцову рекламная девушка. – Скажи лучше, за что убили Виктора Сургая?

– Какого еще Сургая? – оторопел Немцов. – «Амаретто» перебрала или просто крышу снесло?

– Ну, помнишь, захват автобуса с южнокорейскими туристами? Так это мой брат Виктор. Ему сказали, что он участвует в инсценировке захвата и даже пистолет дали с холостыми патронами. Обещали погасить долги фирмы. Витя поверил и сделал все, что от него требовалось. Зачем же было убивать?

– Ну дела!.. Слушай, ты еще кому-нибудь задавала этот вопрос?

– Нет, никому. Витя за день до гибели, видимо, что-то почувствовал, что-то его беспокоило, и он мне сказал, чтобы в случае чего я нашла Бориса Немцова, потому что он знает все и обо всех. Вот я и нашла тебя в Монте-Карло…

– Зря искала. Это, конечно, интересная версия насчет инсценировки и холостых патронов… Прямо скажем, неожиданный поворот. Но я тут не при делах.

– А кто при делах?

– Тот, кто отрежет тебе язык, если ты наедешь на него со своими вопросами. Забудь, чья ты сестра, забудь все, что связано с этой историей на Москворецком мосту. Правды не узнаешь, зато горя хлебнешь сполна. Ты меня поняла?

– Нет, но сделаю так, как ты сказал.

– А я тебе ничего не говорил. И ты меня ни о чем не спрашивала. Тебе сколько лет? Восемнадцать?.. Ладно, замуж я тебя не зову, удочерить тоже не обещаю, будем дружить домами. Ты станешь последним искушением для тех, кто не выдержал и первого. Поди, потрись возле Вексельберга, вон того мухомора с бородкой – послушай, что они там перетирают с Сашкой Смоленским. Потом расскажешь в подробностях…

18-20 марта 2015 года

Глава 124

ВСАДНИК НА БЛЕДНОМ КОНЕ

Воровал ли Немцов? Вопрос, который деликатно обходят застенчивые либералы, руководствуясь универсальной присказкой: кто из нас без греха? Это правда, не ворующих либералов не бывает. Чубайс подтвердит.

В бытность губернатором Нижегородской области Немцов, конечно же, воровал. Имея воодушевляющим примером московского мэра, патологического ворюгу Гавриила Попова, способного украсть все, что не прибито гвоздями, Немцов предпочитал интеллигентный распил бюджетных и кредитных активов, а также олигархические откаты.

Когда его сделали вице-премьером, воровать напрямую уже не было необходимости. Жизнь наладилась на одних понтах. Административный ресурс использовался с максимальной выгодой. Объявлял, к примеру, что начинает бескомпромиссную борьбу с естественными монополиями, в первую очередь с Газпромом, и курс акций неудержимо сползал в направлении плинтуса. Демонстративный визит к Рэму Вяхиреву ускорил падение капитализации, поскольку все поверили: первый вице-премьер раз- дербанит Газпром, как Чубайс РАО «ЕЭС России». Вопрос только в том, кто раньше.

Широкие массы трудящихся брокеров не знали, что Вяхирев пообещал Немцову отрезать уши, если тот еще раз появится на улице Наметкина. А он и не собирался, другим был занят – скупал сильно подешевевшие акции газового монополиста.

Через полтора-два месяца выяснилось, что кучерявый плейбой гнал порожняк, не имея даже в мыслях посягать на монополию Газпрома, и акции в одночасье подскочили до прежних значений, устремившись к рекордному курсу. Самое время Немцову распродавать свой пакет. Что и было проделано с беззастенчивой элегантностью. Порой его профит на бирже достигал двухсот тысяч долларов в день.

Как туг считать – украл он или заработал?

Такой же фокус проделал с Горьковским автозаводом. Под пьяноватые ухмылки гаранта заявил, что долг и честь российского правительства – пересадить чиновников с иномарок на отечественные «Волги». Акции ГАЗа, имевшиеся у реформатора с прежних времен, мгновенно взлетели выше газпромовских – чиновников-то в стране под два миллиона. Считать умеете?

Считать брокеры умели, но не в ту сторону. Когда сообразили, что и здесь вице-премьер блефовал, как профессиональный кидала, было уже поздно играть на понижение.

Проигравшие брокеры убиваются, но не убивают. Игра есть игра, даже если это игра в наперстки, и Немцов резвился на воле еще лет пятнадцать, не подозревая, что всадник на бледном коне, имя которому смерть, следует за ним по пятам.

Набоковскую «Лолиту» Немцов читал, а Библия была ему побоку, потому и не знал Откровения Иоанна Богослова про семь печатей, четырех всадников и души убиенных «за свидетельство, которое они имели».

«Я люблю очень большие тарелки!» – говорил, смеясь, баловень судьбы. И по заказу Госдепа США составлял списки физических лиц, общим числом свыше трехсот, на которых вскоре обрушились жесткие санкционные ограничения и запреты.

Для многих это стало жизненной катастрофой, а любителя больших тарелок обуял азарт – слал и спал Госдепу сигналы о необходимости расширить санкции, словно ему платили с головы. Будь его воля, переписал бы, наверно, половину абонентов из телефонной книги. Но теперь абоненты знали, кому обязаны своими невзгодами. Не по-пацански это, и значит, наказуемо.

Но не возникло у него позыва слиться с небом, как с пейзажем, в котором вас высле-живает, скажем, один стрелок…

Долг шантажом красен

Загульный десант в Монте-Карло, состоявшийся в самый разгар экономического и финансового кризиса в России, получил столь широкую огласку, что президент Путин вынужден был публично одернуть похотливых олигархов, призывая их к скромности. Они не обязаны были помнить горькую судьбу министра юстиции Ковалева или генпрокурора Скуратова, поскольку не являлись людьми государственными, но что-то помнить должны были. И понять, что гульбу всегда сопровождает сыск – в этом основное назначение деятельности модельных и эскорт-агентств.

Но у них одно не вязалось с другим. Разум сидел на цепи, и той цепью неслышно позвякивал, а глаза застило бесовское вожделение: гимназисточка в одних трусиках, с обнаженными пряничными лопатками, с неясной нежностью уже не совсем плоской груди – передвигается угловато-упругой трусцой в рискованных па «тейбл-данса» – дневное, наивное существо, никак не предназначенное для изощренных ночных изысканий.

Всякое трезвое понимание тормозится поперек лежащей похотью, и сладость добычи обратно пропорциональна возрасту жертвы. Как у набоковского Гумберта, хотя он совсем другой – страдающий, гибнущий от грызущей изнутри дурной страсти – этот Гумберт даже не хищник в отличие от Чарли Чаплина. Впрочем, «Лолиту» новые Гумберты скорее всего не читали. Немцов заместил ее книжонкой «Провинциал», написанной по его заказу некоей Ларисой Крыловой. Там приблизительная возится мысль: «Зрелище – это то, что вызывает мурашки по телу. Это то, что воздействует на подсознание, на самое потаенное…» Он не понимал, что первый сигнал от всадника, «имя которому смерть», прозвучал 23 ноября 1998 года, когда на сайте «Коготь» появилась расшифровка его телефонных переговоров с главой рекламного агентства «Премьер-СВ» Сергеем Лисовским, ныне сенатором и телеведущим Российского бизнес-канала.

Уверенный в своей неприкасаемости Немцов требовал от Лисовского гонорар в размере 100 тысяч долларов за провинциальные литературные упражнения, не им исполненные, но выпущенные под его именем издательством «Вагриус».

Немцов: – Когда будут бабки? Дату назови. Я прождал две недели, сейчас мне надо заполнять декларацию в соответствии с указом президента. Я ее сейчас не заполню, допустим, потому что у меня нет денег на самом деле. Потом выяснится, что я эти деньги скрыл, будет скандал международный.

Лисовский (просительно): – Подожди, Боря. Мы же можем тебе дать сейчас все документы. Там же идут банковские платежи, не от меня это зависит. Я готов тебе все платежки предоста…

Немцов: – Какие на х… платежки?!. Мне не нужны никакие платежки. Мне живые деньги нужны. Сто тысяч баксов!..

Лисовский (заискивающе): – Я понимаю, Боря. Эти деньги придут, все запущено, мы ждем на днях все эти выплаты, но время прихода от нас не зависит. Деньги точно придут, я гарантирую стопроцентно.

Немцов: – Так со мной себя вести – это глупость вы делаете. Это с вашей, с твоей стороны большая глупость.

Лисовский (подавленно): – Я делаю свою работу, и делаю ее хорошо. Если бы мы были партнеры, то ты должен…

Немцов (перебивает): – А ты бы мог соизволить мне позвонить и сказать: «Боря, ты знаешь…»

Лисовский: – Боря, а ты знаешь, как к тебе трудно дозвониться? Я тоже человек с определенной гордостью.

Немцов: – Да не надо! Ты ни разу не звонил. У меня списки есть, кто куда звонит.

Лисовский: – Я тебе звонил всю неделю. Потом принял решение: если я тебе потребуюсь, ты позвонишь. То, что задержали выплату, не моя вина. Более того, Григорьев (главред издательства «Вагриус») – творческий человек, не всегда вникает в текущие дела. К сожалению, он мне только два дня назад сказал, что задержали платежки. А я был в полной уверенности, что…

Немцов: – Я тебе задаю один четкий и ясный вопрос: когда будут бабки?

Лисовский: – Я готов буду ответить через два часа.

Немцов: – Через два часа я буду в Газпроме.

Лисовский (просительно): – В течение дня готов перезвонить тебе, когда ты будешь на месте. А то, что это будет, я тебе гарантирую, потому что все сделано с моей стороны – все проводки, все документы… Я даже остановить ничего не могу, если бы и захотел. Все, что от меня зависит, я сделал. Все запущено. Наша вина, я извиняюсь, что не позвонил. Ты можешь внести сумму в декларацию, я гарантирую…

Немцов: – Я не буду вносить, пока не получу денег.

Лисовский: – Деньги придут.

Немцов: – Короче, слушай меня. Этот вопрос стал чисто политическим. Мне неприятно, что он таким стал. Тебе же хуже. Вы не соблюдаете условия договора. Почему не соблюдаете, я сейчас не обсуждаю. Меня интересует Дата конкретная и твоя расписка, что в такой-то день будут перечислены такие-то суммы. Твоя личная расписка, а не Григорьева какого-то, который за нос всех водит. Ты пишешь: я, Лисовский, обязуюсь, что к такому-то числу в соответствии с договором такая-то сумма будет перечислена Немцову на счет. И там есть еще Лариса Крылова, мой соавтор. Ей там положено 25 тысяч. Правильно?

Лисовский (угрюмо): – Да.

Немцов: – Иначе я не могу заполнять декларацию. Я автор указа и не могу ее заполнить. Я сейчас попрошу Бориса Николаевича, чтобы он попридержал указ из-за вас.

Лисовский: – Когда должны прийти деньги, чтобы ничего не задерживать?

Немцов: – Указ выйдет по моей просьбе послезавтра.

Лисовский: – Значит, завтра у тебя должны быть деньги?

Немцов: – Можно послезавтра. Но ты пойми, вы меня подставляете, б…ь, на ровном месте!..

Лисовский: – Борь, я согласен. Но мог бы твой человек хотя бы мне позвонить, чтобы не доводить дело до…

Немцов: – Звонят по двадцать раз. Там этот ваш Григорьев на х… всех посылает… Короче, давай так договоримся. Там у меня два счета, один – негласный, понимаешь? Распредели сумму пополам – и на два счета. Только не забудь, а то у вас у всех куриная память, б…!

Лисовский: – Понял. Пусть твой человек, кто ведет это дело, перезвонит мне в офис, и завтра все будет сделано.

Немцов: – Хорошо. Пока…

Сто тысяч долларов за никчёмную и лживую книжонку – таких гонораров не существует в природе российского книгоиздательства Чубайс это хорошо знает. Ельцину за состряпанные Юмашевым «Записки президента» едва наскребли 18 тысяч долларов, возместив сверхнормативные затраты на издание своими деньгами. Солженицыну и такая сумма не снилась. Маринина, поставившая дело написания детективов на бригадный подряд, получает за книгу в лучшем случае четыре-пять тысяч долларов.

Сто тысяч – это не гонорар, а слабо закамуфлированная дань за молчание Немцова. Он знал, кто заказал Влада Листьева, и Лисовский тоже знал, что Немцов знает. Молчание дорогого стоит. По меньшей мере – пятнадцати лет строгого режима.

Жить с этим обоюдным знанием вроде бы можно, только вот Немцов уж очень любил большие тарелки, а про всадников Апокалипсиса никто ему не рассказывал.

Комментарий к несущественному

Речь не идет о попытке виртуального расследования убийства на Москворецком мосту: кто убил, за что убил? Не наше это сыскное дело. Речь о том, что заказать Немцова могли многие, и с их точки зрения, было за что.

Лисовский после тяжелого разговора с Немцовым пожаловался неустановленному лицу, что у него никакого желания работать – он в дурацкой ситуации, его прессуют.

– В каком плане? – поинтересовалось лицо.

– Всамом серьезном,-ответил Лисовский.

– Ничего страшного, разберемся.

– А как? Что ты имеешь в виду?

– Очень просто, -усмехнулся собеседник. – Голову Немцову переставим…

Оба смеются. Перспектива заманчивая. Надо подумать. Но тут у Лисовского начинаются кошмарные напряги с налоговой полицией. Приходят с обыском к нему, к директору издательства «Вагриус» Григорьеву. Что происходит? Происходит упадок сил плюс бессонница, плохая кардиограмма и вопросы к самому себе. Как жить дальше? Завтра, послезавтра и вообще – как? Чтобы прийти к какому-то ответу, надо вспомнить, что было позавчера.

26 февраля 1995 года в ночном клубе «Феллини» состоялась «стрелка» Листьева с Лисовским. Речь шла о ста миллионах долларов отступных, которые требовал для себя Лисовский, лишенный рекламной кормушки на Первом канале. А еще до «стрелки», когда Листьев только объявил, что приостанавливает размещение рекламы на канале, Березовский, страшно возмутившись, сказал Листьеву: «Я тебе плачу больше, чем получает президент США. Неужели этого мало?»

Оказалось, что мало. И ста миллионов долларов у Листьева не было, чтобы откупиться от Лисовского. «Что ж, Влад, – сказал глава рекламного агентства «Премьер-СВ», – это твое собственное желание, я тебе его не навязывал».

Поздно вечером 27 февраля сотрудник охраны станции метро «Павелецкая- кольцевая» видел, как в вестибюль вошел Владислав Листьев. Купив жетон, стал звонить из автомата, зная, что сотовый прослушивается. Милиционер обратил внимание, что Листьев выглядел усталым или больным. Подошел поближе, чтобы предложить воспользоваться телефоном в дежурной комнате, и услышал, как Листьев говорит кому-то, что у него неприятности, что-то гнетет, и он чувствует, что произойдет несчастье.

В ту ночь Влад находился в доме приемов «Логоваза». О чем-то бурно спорил с Березовским, после чего тот спешно отправился в аэропорт и покинул пределы России. Всего на одни сутки. Очень похоже, что обеспечивал себе алиби.

А1 марта 1995 года Листьев был убит… по собственному желанию.

У женщины характер осени

Кем надо быть, чтобы на одних понтах пролезть во главу любого оппозиционного шевеления, презентовать себя митинговым вождем, уличным трибуном, способным замахнуться на «путинский режим», и очень скоро путем интриг, скандалов и склок развалить едва наметившееся единение «несогласных»?

Ответ: надо быть Немцовым.

Кем надо быть, чтобы публично и очень грубо оскорбить главу Чечни Рамзана Кадырова, сказав, что «он всех уже задолбал своими заявлениями, и пора ему отправиться на пару лет за решетку»?

Ответ: надо быть идиотом.

Чеченцы не прощают таких оскорблений. Каждое вылетевшее воробьем обидное слово непременно загонят обратно контрольным выстрелом. И сделают это с демонстративной наглядностью. Например, напротив Белого дома. Или на фоне кремлевских башен. А Влада Листьева убили в подъезде дома наемные гопники. Никто ничего не видел и не слышал. Его гражданская жена Альбина Назимова тоже не видела и не слышала, как убивали Влада, но знала об этом наперед.

Альбина стала для него, уже лишенного к тому времени летучей твердости, какую прежде придавала ежедневная доза спиртного, – кем она, в сущности, стала для него, эта неведомо откуда взявшаяся Альбина? Себе Влад не мог ответить на этот вопрос. Альбине же, когда она заикалась про оформление брака, отвечал, не задумываясь: «Все мои браки были неудачными. Боюсь сглазить и на этот раз. Не хочу потерять тебя».

Он и в самом деле боялся: что-то сглазить в их непростых отношениях. Жизнь впервые повернулась к нему трезвым ликом, и он не мог угадать ее мелодии – одни только слова: «У женщины характер осени, ей не страшна худая тень молвы. Еще вчера она была не гостья ли – в дому, где гостем стали вы?..»

Альбина боялась своего. Быстро распознав характер Влада, поняла, что уж коль упадет он с такой высоты, на какую вознесла его судьба, то неминуемо – насмерть. И с чем она останется без брачного свидетельства? Состояние у Влада было немалое. Андрей Разбаш как-то сказал, а Володя Мукусев подтвердил: у Влада на разных счетах должно быть не менее 15 миллионов долларов. Про вторую квартиру на Сивцевом Вражке площадью 120 метров и про три машины Альбина знала и без Разбаша, только что ей от этого знания при наличии законных наследников?

Однажды случайно увидела вырезку со стихами, на которые запал Влад, и дочитала их до конца, чего он никогда не делал при ней: «У женщины характер осени – блеснет на миг очарованья час – она жива, пока ее не бросили, она мертва, когда бросает вас…»

Совсем некстати позвонил не слишком желанный любовник – Андрей Разбаш, которому Влад уступил свою программу «Час пик», и сообщил взбудоражившую его новость: у Влада новая девушка, юная студенточка. Ничего, разумеется, страшного – были, есть и будут эти студенточки, но тем не менее…

– Откуда известно? – деловито спросила Альбина.

– Мне Боря Немцов рассказал по секрету. Они вместе в «Лужках» оттягивались по полной программе. Зачем-то Влада сняли на видео, в самый, что ни на есть, разгар утех, прикинь. Похохмить решили, так я думаю. Хотя какие уж тут хохмы, если разобраться? Чистой воды компромат. Все-таки генеральный директор Первого канала…

– Позвони Немцову и скажи, что я куплю у него кассету. Заплачу, сколько скажет. Могу натурой, если пожелает. Все.

Альбина бросила трубку и долго смотрела в окно – холодно, целеустремленно и зло. Она была жива, пока ее не бросили.

А Владу с некоторых пор снились кошмары. Иногда они перетекали в дневные, когда он вместе с Андреем Разбашем сидел в рабочей студии, просматривая отснятые репортерами новостные сюжеты: убийство в лесопарке «Битцево», расчлененка, еще убийство, похищение какого-то банкира, которого перед смертью пытали, приковав к чугунной батарее отопления…

– Уберите звук, – сказал он видеоинженеру, и стало слышно, как в соседней студии крутили рекламный блок: «Риглис» – это как первая любовь. Жуешь, жуешь, а вкус не кончается». Глаза видели человека, замученного пытками, а слова призывно порхали рядом, обещая засеять окружающее пространство разумным, добрым, вечным: «Вы не поверите, что это шампунь от перхоти! Открываем и предвкушаем…»

– Хватит! – заорал Влад. – Рекламная лавочка закрывается! Немного успокоившись, сказал, что сюжета с расчлененкой в эфире не будет.

– Странно, – отозвался режиссер, – в Москве льется столько крови, а мы, получается, не хотим этого замечать.

– Москва большая, но ты умудрился соскрести кровь со всех окраинных тротуаров и слепить целый сгусток. Зачем? С какой целью? Чтобы швырнуть его в лицо миллионам людей?..

– А при чем здесь реклама? – осторожно поинтересовался Разбаш.

– При том, что нам всем пора заткнуться на пару лет и дать людям отдышаться от запаха крови пополам с шампунем «Лореаль». Это понятно?

– Может, принести виски? – Разбаш участливо посмотрел на шефа и друга. – Ты сегодня явно не в себе. Не дай себе засохнуть, Влад!..

Листьев засмеялся, и Андрей понял, что можно идти за бутылкой «Джонни Уокер».

Удалившись в свой кабинет, служивший заодно и гримерной, позвонил Альбине и сказал, что кассету с резвившимся в «Лужках» Владом заполучить не удалось – Немцов после выхода в эфир «Часа пик» с его участием укатил к себе в Нижний. Возможно, скоро вернется. Говорят, его назначат министром топлива и энергетики.

– А Влад психует, – добавил Разбаш. – Послал меня за виски. Хочет запретить рекламу, и с этим надо что-то делать.

– Вот и делай! – отрезала Альбина.

Комментарий к несущественному

Очень скоро после гибели Влада Листьева его гражданская жена Альбина Назимова сделалась женой официальной. То есть вдовой, конечно. С брачным свидетельством на руках. Оформить его задним числом помог хороший человек и друг семьи Андрей Разбаш. Он же предложил безутешной вдове руку и сердце в обмен на солидный пакет акций Влада. Альбина с благодарностью приняла предложение, и зажили они душа в душу.

На могиле покойного мужа она установила памятник со статуей, изображающей саму Альбину – скорбящую и с крылышками. Наверно, для того, чтобы земля Владу пухом не казалась. В память о грустном неудачнике и как бы в укор беспомощным властям телеканал повел отсчет осиротевшего эфирного времени. Потом решили, что зрителя не надо нервировать, зритель хочет смеяться и любить, и поминальный календарь упразднили. Существуют другие вещи, ради которых стоит жить. Например, пиво «Клинское». Или гигиенические прокладки, которые тоже с крылышками.

За двадцать с лишним лет уголовное дело по факту убийства Листьева, надо полагать, сгрызли мыши. О бывшем следователе по особо важным делам Петре Трибое ничего не известно. Ответа на вопрос, почему все сложилось так, нет. Но нет и самого вопроса. Есть другой: «Каждый раз после еды во рту образуется кислота. Что делать, когда зубная щетка недоступна?»

Ответ: жуйте «Орбит без сахара».

Глава 125

МАДАМ, УЖЕ ПАДАЕТ ЛИСТЬЕВ

Человеческое существование оправдывается искусством. Телевидением оно не оправдывается. Исчезает искусство

– кончаются оправдания. Вакуум жизни заполняют взрывы, катастрофы, пожары, заказные убийства, политические скандалы, побеги вооруженных дезертиров

– и невозможные прежде криминальные события, энергично тиражируемые телевидением, превращаются в историческую хронику эпохи.

Эпохальными становятся события из милицейских сводок. Кстати, 1994 год стал самым кровавым в истории России – 500 заказных убийств. И рейтинг тут как тут. Ведь дурные новости, сопровождаемые бесплодно-разоблачительным пафосом телеведущих, гарантируют длительный зрительский интерес. Будут смотреть. И получать в качестве гарнира все возрастающий, всех оглушающий видеоряд рекламы: «Найди время для себя! Время «Даниссимо» – время для себя!» Вот так. А вы думали, время для себя – это что-то другое? Напрасно.

И что такое «Гамлет» в конце концов? Предательство, заговоры, эротика, дуэль на мечах, привидения, сумасшествие, а потом все умирают.

Вход в мир осуществленной мечты открывает не Шекспир, а простая пробка. Жизнь продолжается, пока прыгает пробка: «У вас есть мечта? Она – под крышкой кока-колы! Пришлите нам десять крышек – и ваша мечта осуществима!»

Жить, оказывается, хорошо и без искусства. Потому что существует пиво «Старый мельник» и глянцевое кофейное счастье «Нескафе». А также «Дирол», несущий утреннюю прохладу и свежесть; гигиенические прокладки, защищающие вас 24 часа в сутки, и «Тефаль», который всегда думает о вас. И за вас. Не говоря уже о матрасе «Дормео», который все сделает за вас. И без вас. Звоните прямо сейчас.

Вероятно, это и есть та свобода слова, за которую истово боролись на ТВ, истребляя всяческую культуру концептуальным сквернословием бывшего министра Швыдкого и ярко выраженным скудоумием бывшего телеведущего НТВ Евгения Киселева. Эта свобода прекрасно обходится без веры, надежды, любви. И без высокого искусства: «Огонь зажигает чувства, вода утоляет желания. Пиво «Белый медведь». Жить хорошо!»

Звоните. Прямо. Сейчас. Матрас «Дормео» ждет. А больше ведь вам ничего и не надо.

Четырнадцать серых крыс

Их и в самом деле было четырнадцать – рекламных агентств, поделивших эфир на Первом канале. Суммы, получаемые ими, сопоставимы с доходами от продажи энергоресурсов или от торговли наркотиками. В бюджет телеканала поступали гроши. Была выстроена замечательная схема, по которой канал платил за производство телепрограмм, а рекламное время уступал по мизерным расценкам доверенному посреднику Сергею Лисовскому, возглавлявшему фирму ЛИС'С. Через свою же компанию «Премьер-СВ» он перепродавал эфир посредникам. Но уже раз в двадцать дороже Посредники накручивали свой интерес и выходили на рекламодателей. Тут вступала в действие система откатов. Всем было хорошо. Спрос превышал предложение.

Реклама уверенно вытесняла популярные передачи из сетки вещания. Посредники купались в роскоши, не забывая при этом подогревать интересы чиновного люда, призванного контролировать финансовую дисциплину и блюсти права телезрителей, бившихся в конвульсиях яростного неприятия кариесно-перхотного потока рекламных слоганов.

Товары и услуги перестали быть самодостаточной ценностью девальвируемого рынка, а стали чем-то вроде необязательного приложения к опережающему расцвету собственно рекламы. Рассуждать над этим парадоксом не рекомендовалось. Сковородка «Тефаль» думала за всех размышляющих. Чувственные топ-модели ежечасно томились неутолимым желанием отведать растворимый суп «Галлина Бланка», чтобы тут же почистить зубы уникальной щеткой, проникающей даже в те места, где наличие зубов не предполагалось. Удовольствие от этих занятий, естественно дополняющих друг друга, стимулировалось наглядной демонстрацией постельной страсти: «О, дай мне еще шоколада! Больше! Еще, еще!..»

Пока не слух, но некий шорох принесли сквозняки останкинских коридоров: «Листьев намерен порушить сложившуюся систему вещания и продажи рекламного времени. Он псих или самоубийца? Если Влад и в самом деле вздумает ввести прозрачные финансовые схемы, за его жизнь не дадут и ломаного гроша».

Влад сознавал это. Он не являлся бессребреником. Более того, был здорово скуповат и скрытен во всем, что касалось его личных доходов. Даже обожаемая, а после нелюбимая гражданская жена Альбина Назимова лишь окольными путями сумела приблизительно выяснить, какими капиталами обладает изначально нелюбимый сожитель. Хотя не такие уж они окольные, если иметь в виду ее нежные отношения с Андреем Разбашем, о которых не знал, но догадывался измотанный до предела Влад.

Скуповат он был, это факт. Своей дочери Валерии, оставшейся с первой женой, выплачивал алименты, исходя из нищенской ставки, которую получал еще до создания программы «Взгляд» и всего того, что приносит на телевидении огромные деньги. Выплачивал ровно до тех пор, пока мать Валерии, оскорбленная астрономическим разрывом между его реальными доходами и алиментами, коих едва хватало на колготки дочери, не отказалась от такой материальной помощи бывшего отца и мужа. Это тоже факт – он стал для Валерии бывшим отцом.

Шорох, как вскоре выяснилось, возник не от сквозняков. Листьев твердо и во всеуслышание повторил: «Все! Рекламная лавочка на Первом закрывается. Хватит!» После чего пригласил в дорогой ресторан ключевых сеятелей разумного, доброго, вечного и, назвав вещи своими именами, предложил им вносить в бюджет телеканала реальные суммы. Не гроши, как это сложилось в практике рекламного «севооборота», а по меньшей мере 170 миллионов долларов за полгода, что позволило бы «Останкино» существовать, не залезая в неподъемные долги.

Рейтинг питается от рейтинга, популярность телезвезд – от популярности, но все, в конечном счете, упирается в деньги, которые есть и которых нет. Прозрачные финансовые схемы позволили бы уже в ближайшем будущем приобретать лучшие зарубежные фильмы, покупать право прямой трансляции спортивных чемпионатов, снимать отечественные сериалы и приглашать на эфир выдающихся эстрадных звезд. Станет для всех ясно, что никто на свете не умеет лучше нас смеяться и любить. Старая песня о главном.

Услышав ее, Бадри Патаркацишвили чуть не подавился кусочком лобстера. Сергей Лисовский с немым ужасом смотрел на Березовского, у которого в уголках губ уже вскипала густая слюна бешенства. Четырнадцать серых рекламных крыс сделались черными. Двое из них вскоре полезут в петлю, когда Листьев демонстративно вернет проплаченные ими копейки за «прайм-тайм» и потребует «чисто конкретных бабок», игнорируя возможности налаженного отката. Еще пятерых, не сумевших вернуть рекламодателям уже истраченные сотни тысяч долларов, удавят обманутые клиенты. Не сами, понятно. Безработных киллеров в Москве ненамного меньше, чем работающих таксистов.

Владу заявили жесткое «нет». И полили толстым-толстым слоем лагерного мата.

– Мадам, уже падает Листьев!.. – прошептал в трубку ликующий Разбаш.

– Заткнись! – ответила Альбина.

Охота на горностая

День спустя у Листьева состоялись две весьма неприятные встречи – вначале с владельцем рекламной компании «Премьер-СВ» Сергеем Лисовским, а затем с Бадри Патаркацишвили, правой рукой Березовского на Первом. Лисовский с порога потребовал сто миллионов долларов отступного.

– Миллион, – сказал Влад, внутренне укоряя себя за то, что унизился до мелочных торгов с вальяжным, холеным и до странности невозмутимым королем шоу-бизнеса. – Миллион баксов – это все, чем я располагаю и на что ты можешь рассчитывать.

– Я объясню ситуацию, и ты поймешь, что происходит. Надеюсь, ты не хочешь войны? Тут вопрос не такой простой…

– Понимаю, все это «военново» и «мочилово» идет от тебя и твоих солнцевских братков. Пустой разговор. Если бы ты был один, я бы еще подумал, сыграть с тобой на этом «Поле чудес» или воздержаться. Но за тобой целая толпа посредников, к которым я отношусь, мягко говоря, без всякого уважения, и потому играть с тобой ни в какие игры не стану.

– Значит, никаких надежд на улучшение климата?

– Ни малейших! – Влад произнес эти слова, стоя у окна, и не обернулся, чтобы не прощаться за руку. – Халява кончилась.

Когда обернулся, Лисовского в кабинете уже не было. Зато возник Бадай – большой, толстый, усатый Бадри Патаркацишвили. Бездна обаяния, причудливый сплав грузинской широты и еврейской скаредной предприимчивости.

– Что, Влад, ОРТ перестало быть коммерческим проектом? – спросил он, душевно улыбаясь. – Как это понимать?

– Общественное телевидение не должно быть коммерческим!

– Может, я чего-то недопонимаю, может, ты что-то перестал понимать, – заговорил Бадри с ощутимым грузинским акцентом. – Телевидение не очень чистый бизнес. Я бы даже сказал, совсем не чистый. Но и ты тут не случайный пассажир.

– Я вообще не считаю телевидение бизнесом.

– Погоди, Влад, куда торопишься? Мы же не маргарин покупаем, да? Мы обсуждаем наше будущее. Сейчас я расскажу тебе про то, как охотятся на красивого, пушистого горностая, который всегда выбирает чистую дорогу и дважды по одной и той же тропке не ходит. Ты слушай, слушай!.. Ну вот, охотники, зная об этом, затаптывают пространство вокруг его норы, оставляя чистой лишь одну узкую дорожку. Бедный зверек бежит по ней, попадает в капкан и гибнет. Я закончил. Что скажешь?

– Я не горностай и не белка в тюбетейке!..

– Нехорошо это. Ты человек популярный, народ любит тебя. Зачем обижать народ, который любит? Мы ведь ничто без народа.

– Бадри Шалвович, я все объяснил. В течение двух или трех месяцев на ОРТ не будет никакой рекламы. Народ только спасибо скажет. А там видно будет.

– Нет, клянусь честью, ты все забыл! Ведь это мы возвели тебя в квадрат популярности, мы и корень извлечем, если надо.

– Я что, до конца дней своих на вас молиться должен?

– Молитва – это жанр не продуктивный…

– Все! – заорал Влад, и Бадай исчез, как до него Лисовский. Теперь следовало ожидать визита Березовского, но наступило затишье. В конце дня позвонил Альбине.

– Какие у нас проблемы? – холодно поинтересовалась она. Влад не ночевал дома накануне и даже не соизволил объясниться.

– Никаких, если не считать, что на меня круто наехали.

– Ты сам во всем виноват, только ты!

– Ладно, ты сейчас никуда не уходи, дождись меня.

– Мы куда-нибудь пойдем? – спросила она. Так обычно происходило после ссоры, что он ее приглашал. Куда-нибудь.

– Нет, – сухо ответил он. – Я заеду только на пять минут. Кое-какие вещи нужны. И бумаги.

Вот тут она и поняла, что это конец их отношениям. Вот тут она и набрала номер Андрея Разбаша. И сказала, что Влад едет. Внутрисемейный диалог зафиксировала прослушка, но ей было приказано снять наблюдение. Оперативная бригада выехала на место только после того, как последовал звонок из квартиры: «Приезжайте! Он лежит внизу мертвый…»

На месте оперативники обнаружили остывающий труп телезвезды, две стреляные гильзы от пистолета-автомата «Скорпион» чешского производства калибра 7,65 и «Вальтера» такого же калибра. Кроме того – сотовый телефон, выскользнувший из кармана Листьева, когда он упал, сраженный вторым выстрелом, 484 тысячи рублей и 6207 долларов. Киллеров это, как видно, не интересовало.

Прослушкой были зафиксированы не только слова Альбины Назимовой, давшей телефонный сигнал к какому-то действию. Старший следователь Генпрокуратуры по особо важным делам Петр Трибой поразился тому, что гендиректора ОРТ Владислава Листьева независимо друг от друга заказали не один, не два, а сразу четыре фигуранта. Причем все четверо обратились к одному и тому же «мастеру убойного цеха», легендарному киллеру Александру Солонику по кличке Саша Македонский.

Обкурившийся «дурью» Лисовский передал заказ по своему сотовому телефону. Был, видимо, не в состоянии сообразить, чем это для него чревато. Толстый, усатый Бадай говорил с Солоником по аппарату космической связи, который за безумные бабки впарил ему знакомый полковник ФАПСИ, уверявший, что эта новейшая система защищена от любых перехватов.

Третий звонок Саше Македонскому последовал с уличного таксофона. Не по собственной воле звонила вдова одного из покончивших с собой рекламщиков, а по принуждению тех, кому крупно задолжал покойный супруг после того, как Листьев остановил на ОРТ рекламную халяву. Дрожь ее била, и слезы лились. Смешно было Солонику.

Источник четвертого сигнала оперативникам определить не удалось. Измененным голосом тот произнес условную фразу, после чего стал торговаться о цене заказа. Солоник ему уступил. Он ничего не терял на этом деле. Жертва одна, а платят за нее четверо. Смешно. Еще смешнее показалась теперь условная фраза насчет падающих листьев. Весна неспешно катила в Москву – какие листья?..

Ордер на убийство

Красивый, пушистый и грустный горностай мчался навстречу своей смерти по единственной оставленной для него дорожке, казавшейся ему чистой: «У женщины характер осени то в золоте она, то в наготе, когда огнями глаз, как злыми осами, вас больно жалит в знойной темноте…»

Тем временем на Старую площадь срочно доложили о складывающейся вокруг Листьева оперативной обстановке, сопроводив доклад распечаткой телефонных перехватов. Почему-то именно там, предполагалось, должны дать команду на принятие экстренных мер. Если, конечно, в администрации Ельцина кого-то еще интересуют судьба и жизнь гаснущей телезвезды. Это было странно, однако не более странно, чем все остальное, так или иначе связанное с заказным убийством в доме на Новокузнецкой, 30, куда и мчался в тот вечер Влад.

На Старой площади, оказывается, уже обо всем знали. Неизвестные энтузиасты в МВД действовали, явно опережая оперативников с Петровки, 38. Знали там даже и то, что каким-то образом осталось вне поля зрения муровцев. В наезде на Листьева участвовали не только его соперники из руководства ОРТ, включая Александра Любимова, но и обозреватель НТВ Евгений Киселев. Ему-то какое дело?

Дело такое, что решительная ломка «откатных» схем, объявленная Листьевым, могла расшатать, а то и разрушить точно такие же схемы, действующие на НТВ. В любом случае прецедентом непременно заинтересовались бы на Маросейке, 12, и Гусинский, играючи уходивший от налогов, залетел бы погостить в Бутырку намного раньше, чем это произошло, и не исключено, что на пару с Киселевым, ибо откаты они пилили вместе. Невдомек было оперативникам очевидное для тех, кто знал тщеславного, завистливого и алчного Киселева. Он просто не мог выносить подавляющей популярности Листьева, и любая возможность хамски опустить коллегу до своего жалкого уровня представлялась ему редкой удачей.

Только все это уже не имело значения. На Старой площади, где успел подсуетиться Березовский, решено было считать назначение Листьева генеральным директором Первого канала кадровой ошибкой. И пусть все идет, как идет. Жизнь есть жизнь, только четыре карточных короля бессмертны, все прочие – увы. Возглавивший следственную группу после двух своих предшественников полковник Петр Трибой, ознакомившись с делом Листьева, понял, что это глухой «висяк». Предыдущих «важняков» отстраняли от расследования и задвигали в пыльный угол, едва лишь каждый из них выходил на след заказчиков убийства, а параллельно шел плановый отстрел рядовых исполнителей.

Трибой стал третьим изгоем, когда уже готов был назвать имена четверых, подлежащих немедленному аресту. Рухнула и его карьера, столь удачно наметившаяся, после перехода из МВД в Генпрокуратуру. Повода для отставки и досрочного ухода на пенсию без выслуги лет не искали – достаточно было и того, что генпрокурор Юрий Скуратов заявил журналистам перед визитом к Ельцину: «Нам известны имена людей, подозреваемых в заказном убийстве. Сейчас я спешу, но, когда вернусь, буду готов ответить на ваши вопросы». Вернувшись с высочайшей аудиенции, генпрокурор молчал, как рыба об лед. Напугали его в Кремле на всю оставшуюся жизнь. ч

На следствие не оказывали лобового давления. Действовали по-другому. Не слишком тонко, но все же с фантазией, имевшей целью подвести Трибоя к ложному следу. Кому-то выдали ордер на убийство, а ему ордера на арест даже не обещали. Пообещали нечто другое. Однажды утром, едва он переступил порог служебного кабинета на Большой Дмитровке, раздался телефонный Звонок.

– Следак? Это ты?

– Ну, допустим, – ответил Трибой.

– Будешь дальше играть в кошки-мышки со смертью или одумаешься?

– Кто это говорит?

– Неважно. Важно, что я тебя знаю, а ты меня нет. Я тебя даже вижу, следак!..

Трибой приподнялся в кресле и посмотрел в окно. Чужих машин не было, прохожих тоже.

– Не дергайся, следак! Сиди, где сидишь. А игры свои прекрати, иначе с тобой случится то же самое, что с вашим Листьевым. Уразумел? Вот и не суетись!..

Такие звонки много времени не отнимали. Зафиксировал содержание угрозы, написал рапорт, и все дела. Зато по месяцу, а иногда и больше уходило на выяснение обстоятельств, связанных со звонками из Кремля. Особенно доставал помощник президента Сергей Ястржембский, старательно подбрасывавший следствию все новые версии в комплекте с новыми очевидцами преступления. Оставлять без внимания его звонки Трибой не имел права, даже если обнаруживалось, что очевидец, явно подученный, состоит на учете в психиатрическом диспансере. Отработка подкидных вариантов отнимала времени больше, чем само следствие. Хорошо еще, что Ястржембский был глуп, как ушибленный дятел, и своих вариантов не менял.

Но в общем-то ничего хорошего. Дикая складывалась ситуация: не работать нельзя и работать не дают. Известны все заказчики убийства, но арестовать их означало для полковника Трибоя самому оказаться в одиночке Лефортова, ибо вещественных доказательств, определявших состав и цель преступления, оставалось к концу следствия гораздо меньше, чем в самом его начале. Они исчезали бесследно, как исчезли однажды аудиозаписи телефонных перехватов, а затем и пистолетные гильзы, отправленные на экспертизу в техническую лабораторию МВД.

Поздновато осенило полковника разыскать и допросить мать Листьева, у которой он вполне мог хранить важные для следствия документы, когда почувствовал угрозу. В пятницу Трибой доложил начальству, что в первой половине понедельника его не будет – отправится искать сильно пьющую мать Влада.

Ехать никуда не пришлось. В субботу вечером она погибла под колесами неустановленного автомобиля. Свидетелей ДТП не было. Из всего, что еще хранилось в служебном сейфе Трибоя, вытекало трагикомичное: Влад Листьев убит по собственному желанию…

Комментарий к несущественному

После президентских выборов 1996 года Березовский получил в качестве наградных 49 процентов акций ОРТ. Его подельник и бессменный финансовый директор всех предприятий Бадри Патаркацишвили в середине 1995 года учредил компанию «ОРТ Интернейшнл», якобы призванную закупать для канала лучшие зарубежные фильмы. Уже в сентябре ОРТ перечислило на ее счета 350 тысяч долларов. В последующем течении недолгих лет большой, толстый, усатый человек увел со счетов ОРТ свыше 40 миллионов долларов, после чего тихо скрылся под сень грузинских холмов. Там стал играть роль Березовского при больном, старом и неумном президенте Шеварднадзе.

1-3 апреля 2015 года

Глава 12 6

СВОБОДА ПРОДАЖ СЛОВА

У Иоанна Богослова в Откровении описан мифологический процесс снятия семи заповедных печатей и возникновение виртуальных всадников на четырех конях, говорящих громовым голосом: иди и смотри.

Смотрим. Первому всаднику дан был венец, и вышел он как победоносный, «чтобы победить». Уж не Путин ли? Второй конь был рыжим, как Чубайс: «И сидящему на нем дано было взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга…» Странно, что Барак Обама не рыжий.

Третий всадник на вороном коне – типичный рыночный брокер, устанавливающий биржевую стоимость малой хлебной меры – три «хиникса» ячменя за динарий. Завтра будет только два.

Наконец, четвертый: «И когда Он снял четвертую печать, я слышал голос животного, говорящий: иди и смотри. И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя смерть, и ад следовал за ним, и дана ему власть умерщвлять мечом и голодом…» Лучше не смотреть.

За пятой печатью коней не последовало – одни только души убиенных «за свидетельство, которое они имели».

Любую картинку библейского Апокалипсиса легко наложить на реальный сюжет российской повседневности. Двадцать лет назад убили Влада Листьева. Между ним и Немцовым – масса душ убиенных «за свидетельство» и за просто так. Внешнего сходства двух знаковых убийств нет никакого. Сходство в другом. Оба они не являлись теми, кем их принято считать.

Листьев на короткое время стал лицом российского телевидения. Творцом и столпом, так сказать, Первого-канала. Иди и смотри. Смотрим. И удивляемся. Создавая новые телепрограммы, он не создал ровным счетом ни одной. Все проекты, начиная от «Часа пик» (с подтяжками ведущего от Ларри Кинга) и кончая «Полем чудес», изрядно поднадоевшим, были лицензионными, то есть закупленными на Западе, в основном в США.

Зато из сетки вещания выкинули «Встречи с Солженицыным», «Очевидное- невероятное», «Утреннюю почту», «Сельский час», «Кинопанораму»… Нет смысла перечислять, вылетели 67 программ – проблемных, познавательных, публицистических, каких угодно. Иди и смотри, как стать миллионером.

Немцова после его гибели стали называть лицом российской оппозиции. Но у оппозиции не было лица, потому что не было самой оппозиции. Имело место некое скопище мнимых политиков, объединенных взаимной ненавистью друг к другу, а наипаче же – к Немцову, которого нетрезвый Ельцин когда-то назвал преемником. Однако преемником, как известно, стал другой человек: «Есть имя славное для сжатых губ чтеца – его мы слышали, и мы его застали».

Немцов, как и Листьев, был имитатором. Только у Листьева была поза, а у Немцова – позерство. С 1998 года любимым и единственным его занятием, кроме посещения «Лужков», стало учреждение политических движений и партий. Как у Листьева с заимствованными телепроектами.

В 2013 году на выборах в Координационный совет оппозиции Немцов с трудом занял только 16-е место. После непродолжительного периода дрязг и склок структура, сулившая единство и единение, рассыпалась сама собой. Немцов предпринял последнюю попытку стать вождем хоть какой-нибудь оппозиции. Возглавил список партии РПР-ПАРНАС на выборах в Ярославскую областную думу. Удалось получить один мандат, который ему и достался.

Листьеву на Первом канале не досталось ничего, кроме свободы продажи слова. А ключевое сходство обеих трагедий состоит в том, что никто и никогда не назовет имя заказчиков двух убийств, разделенных двадцатью годами неискренних откровений.

Свидетели с крылышками

Когда отсутствуют высокие материи, приходится обсуждать низкие. Банальная дилемма – кто хуже, Чубайс или Березовский – до самой смерти последнего не сходила с повестки дня, хотя всем ясно, что хуже оба. Разница между ними лишь в том, что Березовского выписали из российской политики с известным диагнозом, а Чубайс задержался на периферии здравого смысла. И успел пустить метастазы во все доступные пределы.

Сколько заработал Березовский на трансформации государственной телекомпании «Останкино» в карманное «общественное телевидение», не вспомнил бы теперь и сам Березовский. В любом случае деньги были бюджетные, других на оголенных счетах ОРТ просто не имелось. Однако в те годы у государства не было претензии ни к БаБу, ни к его Бадаю, финансовому директору Бадри Патаркацишвили, убитому примерно за три года до гибели самого Березовского.

Все играли в одну и ту же игру под названием «Голосуй или проиграешь!», ради которой перевернули Первый канал с ног на голову и принесли в жертву Влада Листьева. Настала полная свобода продажи слова, ставшая неотделимой от баксов, как хлеб от «Рамы». Играл в нее и Андрей Разбаш, почти ежедневно выходивший в эфир с программой «Час пик». Однажды, не особо стараясь, перестарался и вместо ток-шоу выдал то, что впоследствии назвали «кикс-шоу». Дело было 1 апреля 1996 года. Выпуск программы в этот день задумывался как розыгрыш. Так объяснял, оправдываясь, сам Разбаш. Хотя вряд ли не сознавал, что может получиться из его милой шутки.

Телезрители услышали откровения некоего Игоря Львовича, гостя программы и представителя, как было сказано, «тайных органов». Не секретных, а именно тайных. Гость сидел с затемненным для неузнаваемости лицом и бесстрастным, будничным голосом сообщал к сведению миллионов, что неизбежный возврат коммунистов к власти – часть давнего замысла российских спецслужб, а разгул криминала в стране – цель разработанного плана, предусматривающего анархию и хаос в дозах почти смертельных для государства. Чтобы, значит, после всех перенесенных ужасов обалдевший народ со слезами надежды на глазах взирал на Сажи Умалатову в ранге министра обороны и генерала Макашова на посту министра культуры. Ни мэров, ни пэров, а Зюганов, само собой, президент. По сути дела, речь шла о назревающем государственном перевороте, каковой, конечно же, не обойдется без колоссальных жертв. Непонятным выглядело одно замечание: якобы уже готовы самолеты для гуманной высылки реформаторов за границу. На остальных сограждан гуманность, выходит, не распространялась.

Серьезность беседы с таинственным Игорем Львовичем не вызывала сомнений. У заведомо обреченных телезрителей ужас застыл в глазах. Дело даже не в том, что люди не поняли первоапрельской шутки. В дома большинства населения страны «Час пик» пришел по каналам «Орбиты» только на следующий вечер – какие шутки 2 апреля! На Урале, в Сибири, на Дальнем Востоке откровения Игоря Львовича восприняли как шокирующую реальность. Какой-то институт социальных исследований подсчитал, что около восьми процентов избирателей, переживших шок от услышанного на «Часе пик», не стали отдавать голоса за лидера КПРФ.

Никто на ОРТ не рискнул похохмить 1 апреля по доводу, скажем, пресловутых прокладок с крылышками или без, а вот касательно грядущего переворота с пролитием крови – это, пожалуйста, – море смеха. В любой другой стране, пусть и самой либеральной, телеканалу не миновать было бы судебного разбирательства и астрономического штрафа. В России, занятой обменом своих законов на западные кредиты, никто даже пальчиком не погрозил шутнику Андрюше. Скорее всего, наградили, поскольку таковы были правила игры «Голосуй или проиграешь!».

Кремлевское окружение устраивало для Генпрокуратуры розыгрыши похлеще. И не в связи с 1 апреля, а по поводу убийства Влада Листьева, уже отпетого, но еще не забытого. Сергей Ястржембский использовал при этом типично рекламные приемы, посредством которых мнимая ценность того же «Орбит без сахара» встраивается в реальный мир, вытесняя из него ценности подлинные. Иди и смотри.

Полковнику Трибою были переданы из администрации президента свидетельства некой Пелагеи Сергеевны Холопиной, случайно встретившей в пустой электричке троих говорливых парней, обсуждавших подробности совершенного ими убийства. В вагоне упомянутая Пелагея задремала. Парни, сидевшие неподалеку, не обращали на нее внимания – пусть себе дремлет бабулька. Они были увлечены разговором о Владе Листьеве, смакуя подробности убийства: кто из них сделал первый выстрел, кто второй, как Влад неожиданно поднял голову и открыл рот, силясь что-то сказать. «А изо рта, прикинь, изо рта у него вот такой пузырь жвачки, только красный от крови. Тут Вован ему на горло наступил, ну и клиент больше не дергался».

По словам бабушки Пелагеи, парни сошли на станции «Востряковская». Горько и больно стало ей за любимого телеведущего, и, помаявшись несколько дней, она решила поведать подробности какому-нибудь высокому начальству. С помощью знакомой уборщицы, работавшей в здании МИДа, прорвалась Пелагея на встречу Ельцина с дипломатами, где и принял ее товарищ красивый Ястржембский. Исходя из этого Петру Трибою предписывалось бросить все дела и найти указанных парней.

От легенды шибало туфтой навылет, но одна точная деталь насторожила следователя. В полости рта Листьева действительно был обнаружен комочек жевательной резины «Орбит без сахара», что и зафиксировано экспертизой. Это заключение, равно как и медицинское, Трибой никому не показывал, да они никого особо и не интересовали. Бабушка Пелагея, возможно, и была в состоянии на пару с уборщицей одолеть президентскую охрану, чтобы прорваться на встречу с большим начальником, но знать про последнюю в жизни Влада жвачку она не могла.

Значит, по следам бригады Генпрокуратуры шла какая-то другая бригада, отыскивавшая малосущественные, но достоверные детали. С какой целью? Трибой не торопился разочаровывать кремлевскую администрацию сообщением о том, что Пелагея Сергеевна Холопина состоит на психиатрическом учете, в силу чего ее показания не могут быть приняты во внимание ни при каких обстоятельствах. А со Старой площади регулярно названивали: как там дела с поиском троих попутчиков божьего одуванчика? «Ищем! – бодро отвечал полковник. – Стараемся! Возможно, они залегли на дно или куда-то на юг подались. Например, в Ялту».

На слове «Ялта» собеседник Трибоя сделал стойку. Видимо, там были в курсе того, что рядовые киллеры, нанятые Сашей Македонским для исполнения несложного заказа, почти сразу после убийства Влада рванули в Ялту, где и отсиживались около двух недель. Трибою были уже известны их личности, но и эту информацию он держал при себе. Камешек угодил в нужный огород, и полковник стал ждать ответного булыжника.

В кремлевской администрации срочно переписали сценарий и подбросили новую свидетельницу – Екатерину Васильевну Лизунову, наивную и честную, как ангел с крылышками. Так же, как и в случае с Холопиной, она случайно подслушала разговор молодых парней, обсуждавших убийство Влада! Только теперь их было двое, а дело происходило в коридоре поликлиники на Патриарших прудах. И снова последовало указание: искать и найти.

Полковник Трибой едва не взвыл от злости. Чем они занимаются там, эти уроды со Старой площади! Ведь это их в первую очередь сажать надо, а уж потом всех остальных. Выпив кружку пива, успокоившись, съездил в указанную поликлинику, где ему выдали диагноз Лизуновой: джексоновская эпилепсия, инвалид первой группы. Тот же вариант, что и с Пелагеей.

Вернувшись, он описал весь маразм «кремлевских мечтателей» и, приложив копии медицинских справок с диагнозами мнимых свидетельниц, отправил бумаги на Старую площадь. Там догадались, что диагноз поставлен не бабушке Пелагее, не Лизуновой, а тем, кто стряпает фальшивый сериал на тему убийства Влада, черпая сюжеты из гнилых голливудских боевиков.

С полгода после этого его не дергали, но и не оставляли без внимания действия возглавляемой им следственной группы. Затем, заручившись согласием Ельцина, затребовали все тома дела № 18/238209- 95. В порядке исключения и с целью «углубленного изучения всех обстоятельств убийства гр. Листьева».

Трибой понял, что это безвозвратно. И бесполезно взывать к закону, напрасно ссылаться на уголовно-процессуальные нормы – вообще все напрасно, ибо направления вселенского зла сошлись на вершине российской власти и там обрываются, потому что стремиться дальше им некуда и незачем. Вскоре полковника отправили в отставку. По всем программам ОРТ крутилась зловещая реклама, аранжировавшая смерть формулой бытового покаяния: «Я был в круизе. Красивые города, красивые женщины. Когда я вернулся, у меня обнаружили СПИД. Восемь месяцев я лечился. Потом я умер. Очень жаль».

Язык рекламного слогана автоматически приравнивал жизнь человека к выплюнутой жвачке, ведь он этого достоин.

Комментарий к несущественному

Деньгами от продажи рекламного времени, при условии прозрачности финансовых схем, чего и добивался Листьев, можно было за пару-тройку лет оклеить Останкинскую телебашню. Однако средств по-прежнему не хватало на оплату услуг технического центра и передачу сигнала, ни даже на зарплату сотрудникам. ОРТ, едва родившись, стало банкротом. И это при том, что заказные сюжеты или интервью с политическими попрыгунчиками приносили сотни тысяч долларов черного нала. Даже короткое интервью в репортаже из Госдумы стоило желающему засветиться депутату от одной до двух тысяч долларов, а отдельный с ними сюжет – от трех до 10 тысяч.

Во время избирательной кампании через одного только парламентского корреспондента проходило до 150 тысяч долларов в месяц. Эфиром торговали оптом и в розницу. Произошло то, чего и опасался Влад Листьев: ОРТ превратили в крупнейшую фабрику-прачечную, где отмывались не просто большие деньги – капиталы.

Менеджмент Березовского на ОРТ ничем не отличался от менеджмента остальных его коммерческих предприятий и строился по одной схеме, изобретенной Чубайсом. Все убыточные структуры оставались за государством, все прибыльные приватизировались доверенными людьми. На этой схеме строился впоследствии раздел РАО «ЕЭС России»: на тебе, Боже, что мне негоже.

Наивный Влад, кому он предлагал ввести прозрачные схемы! И ведь пытались растолковать ему, что у деловых и солидных людей совсем иные принципы, иное мировосприятие. Для них, гоняющих денежную цифирь по планете, не существует понятие «честность», поскольку оно чревато непросчитанным пшиком. Выбор сделан в пользу известной формулы: не обманешь – не проживешь. Влад не понял. Не захотел понять. И мартовским гриппозным вечером 1991 года случилось то, что должно было случиться.

А потом по его душу была заказана эрзац-молитва про круиз, красивые города и красивых женщин, ошарашивающая циничной ноткой рекламно-рыночного сострадания: «Восемь месяцев я лечился. Потом я умер. Очень жаль». За два месяца до гибели он вышел в прямой эфир и на всю страну заявил, что рекламы на ОРТ больше не будет. Не захотел вернуться на землю из своего круиза, который стал для него вечным. И глупо сейчас рассуждать над тем, кто именно убил Влада. Его убила реклама.

Отмашку дала кремлевская администрация. Друзья и соратники подвели под пули. Гражданская жена послала условный сигнал. И все. Пейте пиво, живите с наслаждением и помните рекламный слоган: «Жизнь приятней с каждой каплей».

Мир рекламы – это мир вечных каникул и наслаждений с густой примесью жвачно-эротических эмоций, у которых «смешные цены», и нежная забота мыла окружает вас каждый день. Лучше культивировать счастливый визг идиота по поводу мытья волос, усыпанных перхотью, чем торопить планетарную катастрофу, связанную с пересмотром итогов приватизации.

И скачут по всем каналам «белки в тюбетейках» – безмозглый жвачный молодняк, принимающий за музыку наихудшие виды шума, не способный осознать, что вся эта субкультура с ширинкой сзади вовсе не безобидна и не стерильна, ибо олицетворяет собой бессмысленность человеческого существования. Плебейское веселье, замешанное на крови и наркотиках, сделалось фишкой массовой психологии: человек свободный имеет право быть тем, кем он на самом деле является – субъектом, постоянно жаждущим удовольствий любой ценой. То есть – никем.

Телевидение тиражирует это ничто в бесконечность, возвращая в реальный мир больные отголоски процесса. Бабушка Пелагея ничего не придумывала, когда рассказывала кому-то про парней в электричке, смаковавших подробности убийства. Они не имели в виду Влада Листьева, а просто обсуждали новый сериал, крутые персонажи которого без устали мочили друг друга, прерываясь лишь для рекламы следующего боевика, персонажи которого будут без устали мочить друг друга…

Очевидное-невероятное

Немало покуролесив и нашкодив в своей нетрезвой жизни, Влад все же спохватился у самого выхода, который он принял за вход. Уверовал вдруг, что ему с помощью «первой кнопки» удастся вернуть из ушедшей эпохи какие-то основополагающие, жизненно необходимые ценности, отринутые либералами вроде Немцова – ценности, без которых человек превращается в ничто. Иначе придется созерцать кошмар, хлопать глазами и тупо повторять, что такова жизнь.

Такова была его жизнь – мимо грустящая, мимо болящая, мимо кричащая, мимо пропащая. Таковой стала и мимо летящая смерть: «Останови, Творец, останови иль объясни паденье роковое – куда летит пространство мировое?..»

Воскрешение старых надежд при новом опыте, видимо, невозможно. Трагедия становится драмой, которая разыгрывается как комедия. С Россией ельцинских времен происходило все то, что однажды произошло с ее телевидением: мельтешение пестрых, бессмысленных зрелищ, оглушающие шумы как имитация музыки, гипертрофия повального секса, культивируемый хаос агрессивности, новости, отмеченные знаком масштабных катастроф, игровой лохотрон, сулящий каждому дураку по миллиону, а внутри и снаружи всего этого – фундаментальная и повседневная праздничность рекламы, которая приходит беспричинно как дарованное чудо и никуда уже не уходит: «Активия» помогает работе кишечника. Действует изнутри – результат налицо». Почувствуйте вкус сладких объятий унитаза!..

Насаждая на канале лицензионные проекты игровых и развлекательных программ, Листьев рассчитывал таким путем потеснить рекламу, виртуальная праздничность которой замыкается на изобилии украденного у всех в пользу очень немногих. Получилось то, что получилось. Реклама на ТВ стала своего рода «священным писанием», вокруг которого выстраивается все остальное, включая заказные убийства.

У Первого канала были в миниатюре своя Чечня, свой «Курск» и свой «Норд- Ост», но заказных убийств не было. Экранное отражение жизни сделалось игрой, свободной от всяких полезных занятий и моральных норм: играй и выигрывай! Играют все, выигрывают только владельцы лохотрона, но это мало кого останавливает. Каждый хочет стать миллионером.

Когда-то, очень давно, Листьев хотел пригласить молодого нижегородского губернатора Немцова на программу «Час пик», чтобы задать интересующий его каверзный вопрос: что значит быть политиком без царя в голове. Не получилось, а потом, когда программу стал вести Андрей Разбаш, и вовсе забылось.

Спустя двадцать лет Немцов, давая последнее в своей жизни интервью на «Эхе Москвы», косвенно ответил на не заданный Листьевым вопрос: «Я не знаю ни одного политика, кто совершил бы что-то значительное и не поплатился бы за это. Где Юрий Афанасьев? Где Галина Старовойтова? Где Геннадий Бурбулис? Где Юшенков? Где Собчак? Гавриил Попов? Где Гайдар? Где реформаторы- губернаторы?..»

Руководствуясь каким-то неясным порывом, он невольно перечислил тех, кто пытался стать политиком, не имея к тому никаких моральных, деловых или интеллектуальных достоинств. После 27 февраля стало возможным продолжить названный ряд: где Немцов? Через-три часа после интервью на Москворецком мосту прозвучали шесть выстрелов, и на следующий день российское телевидение громко заговорило о Немцове-политике, символе свободы и демократии, о Немцове, который специфически боролся «против войны», поддерживал Киев, говорил о «российском вторжении в Крым», и был, как все в киевской политике, нетерпим к иному мнению: «Вы сначала спросите, вменяемые они или нет!»

Еще спустя полмесяца вполголоса делились сомнениями другого порядка: верно ли, что Немцова застрелили на мосту? Странные, не укладывающиеся ни в одну официальную версию подробности последних часов жизни политика с царем в голове наводили на мысль, что Немцова убили раньше – возможно, в то время, пока киевская фотомодель Анна Дурицкая смаковала устриц под шабли урожая 1995 года в дорогом ресторане ГУМа…

4-6 апреля 2015 года

Content

Анатолий Гончаров
Мадам уже падает Листьев

Глава 120 ГАРАНТ ВТОРОЙ СВЕЖЕСТИ 2

Глава 12 1 НА КАЖДОЙ ПУЛЕ ЕСТЬ И ТВОЕ ИМЯ

Глава 122 ХАЙДИ, СТРЕЛЯЮЩИЙ ГЛАЗ

Глава 123 ФАРС И ДРАМА НА МОСТУ

Глава 124 ВСАДНИК НА БЛЕДНОМ КОНЕ

Глава 125 МАДАМ, УЖЕ ПАДАЕТ ЛИСТЬЕВ

Глава 12 6 СВОБОДА ПРОДАЖ СЛОВА