Алексей Сергеевич Талан

Радуга

Сюрреальный мир. Вокруг нас.

В комнате во всю гуляет холодный пронизывающий ветер — я забыл закрыть окно перед сном, а может, специально оставил, думал, что будет прохладно. Я медленно открыл глаза и окончательно проснулся. Сел на кровати и стал искать заброшенные под кровать тапочки.

В окно уже вовсю светило солнце. Заниматься чем-нибудь совершенно не хотелось. Хотелось лежать в кровати и смотреть в потолок.

Я встал, и стал через силу делать зарядку. Сначала простые упражнения, потом все сложнее и сложнее. Шипя от боли, я разогнулся — болела спина. Разгибаться и нагибаться в любом направлении просто невозможно. Я почему-то разучиваюсь спать. Раньше, чтобы заснуть мне всего лишь надо было лечь на кровать и закрыть глаза — теперь это становится все тяжелее. Через час-два лежания в кровати приходит черная пустота без сновидений. Все врут, когда утверждают, что у любого нормального человека наступает активная фаза сна, и сны снятся всем, но не все их помнят. Нет, эти сны, если они у меня и есть совсем другие. Просто черная пустота. Как будто ударили обухом по голове — и все. Смотришь на часы — до подъема еще час, а ты уже не спишь, и не можешь снова заснуть.

На улице было жарко и душно — лето в своей власти. Я шел по матовому покрытию дороги и смотрел вперед. У входа в метро, двое молодых парней, полностью протыканных новомодными примочками — голографическими ярлычками с яркими цветами, со знанием дела методично избивали человека на асфальте. Я отвел взгляд и прошел мимо — на меня никто не посмотрел. Все проходили мимо.

У дверей в кабины метро очередей почти не было, люди приходили и уходили, но на станции было около ста. Я немного задержался у кабины метро, как будто споткнулся. Рядом с парнями в ярлычках что-то говорила и размахивала руками в истерике девушка, наверное, это еe друга они избивают. Меня толкнули, я извинился и уступил свое место.

К парням кто-то все-таки подошел и попытался с ними поговорить. Человека грубо оттолкнули, он немного помялся и отошел. Я не должен был этого делать, но парня, что был повыше, я уронил на землю, проходя рядом, сделав вид, что я споткнулся, не удержал равновесия, и машинально схватился за рядом стоящего человека. Второй парень на меня оглянулся и недобро посмотрел. Я заметил слишком лихорадочный блеск в его глазах и то, что смотрел он на меня оценивающе. Как оценивают профессионалы друг друга — взглядом поверх головы.

Девушка стала поднимать лежащего. Парень грубо оттолкнул еe и наметил удар на мужчину на земле. Я заметил, как дрогнули его мышцы, как сузились и стали мгновенно серьезными глаза. Так не смотрят на того, кого бьют — так убивают.

Я ударил автоматически, не думая и не колеблясь, только в момент удара вспоминая, что парень, самый обычный великовозрастный балбес, шпана, какой много всегда и везде, в любом городе, просто не может так ударять, эти удары отрабатываются месяцами изнурительных тренировок, упорными занятиями до седьмого пота, и в специальных закрытых тренировочных комплексах. Я на мгновение отвлекся, и задохнулся от боли в солнечном сплетении, мой удар прошел мимо. Вот теперь я ударил уже в полную силу. Обычная отмашка, от таких учат ставить элементарные блоки, просто, чтобы выиграть время. Но панк загнулся и упал, лишь сипло выдохнув что-то. Я поймал его на его же отточенности действий, ставить на блок руку в таком положении было глупо, и, скорее всего, я еe сломал. Модные голографические ярлычки грозно мигали на его одежде. Народа вокруг стало меньше, как ветром сдуло. Непонятно кому взбрело в голову, что как только начинается какая-то заварушка, люди сразу же собираются поглазеть. Неужели проблем не хватает и так.

* * *

Я шагнул в кабину и быстро набрал код, чувствуя, как тело запоздало входит в боевой режим. Более частое дыхание, громкий стук сердца в груди. Дверь плавно закрылась, зажегся яркий свет, и в нос ударило запахом резины. Я вышел уже в Подмосковье, в пятнадцати минутах ходьбы от Центрального управления безопасности. Почему Центральное Управлении безопасности Коалиции находились в Подмосковье, мне было непонятно. Возможно, Россия, раньше пользовалась большим авторитетом. Насколько я помню из истории, был такой период, когда вода стала стоить намного дороже нефти, и Россия смогла вырваться и стать бесспорным мировым лидером. Это тогда, когда еще не было найдено дешевого и экономичного метода синтеза воды. Потом, правда, многое пришлось восстанавливать, экология Европы сильно пострадала.

У выхода в метро меня ждали. Трое мужчин в черных плащах, с равнодушными лицами и целеустремленным взглядом. Пробиваясь сквозь толпу, они шли ко мне. Даже не шли, а скорее двигались. У меня примерно секунд десять, чтобы что-то сделать. Я отшагиваю от кабины метро и бегу, отталкивая людей, подальше от станции, где меньше всего народу. Служащий полиции, несущий службу на улице скорее для традиции, чем для необходимости поддержания порядка, неодобрительно посмотрел на меня. Полиция на улице, как и раньше, не в состоянии сделать что-то полезное. Им легче закрыть глаза или отвернуться, если что-то начнет происходить. Ведь многим жизнь дается лишь однажды.

Меня догнали на площади. Я успел обернуться и уйти от удара. Мужчины в черных одеждах как будто выполняли самую обычную работу. На их лицах без выражений ничего нельзя было прочитать. Почти профессионалы. Не говоря ни слова и ничего не объясняя, не отвлекаясь даже на то, чтобы скрыться — потому что это бесполезно. Любое целенаправленное наблюдение я обнаружить смогу, и они это знали. Тем более, что они уже меня нашли.

Народ стал кричать и потихоньку рассасываться. У некоторых началась истерика. Люди бежали, толпились у станции метро, и лишь служитель закона тупо уставился на нас, думая что предпринять. Все же он активировал рацию и поднял, по-видимому, тревогу. Сейчас здесь окажутся три подразделения спецназа. Не меньше.

Мужчины скинули свои плащи — единственное, на что они отвлеклись. И у всех на виду появились оранжевые значки известной, могущественной Антикоалиционной террористической группировки — выкормыша пяти маленьких, заброшенных планет, замахнувшихся на власть. Планет, называвших свой союз Малое Кольцо. Поначалу все надо попробовать. И мало кто может устоять перед всеми соблазнами. А еще меньше кто выживает и с честью проходит через все. Но таких мало. Исключений из правил всегда очень мало. Люди испугались. Люди боялись. Им можно — у них еще есть шанс убежать. Один из мужчин стал доставать какой-то предмет. Вполне возможно, что бомбу, способную заживо испепелить весь город. После их террактов на Эльдоре и Яне, когда были полностью уничтожены несколько крупных городов, можно было уже в этом не сомневаться. После этого правительство Конфедерации выдвинуло ультиматум планетам Малого Кольца — «У вас есть двадцать четыре часа, чтобы выдать нам членов группировки, или планеты будут уничтожены массовыми ударами». Я не знаю, насколько это было правдой, по-настоящему ли Коалиция владеет таким оружием, но знал, что при желании планеты будут если не уничтожены, то проутюжены с такой тщательностью, что условия возникновения жизни на них установятся только через три-четыре тысячи лет.

Это все равно, что слона кусают маленькие мышки — он их до смерти боится и грозится разрушить их домики, но мышек от этого ощутимо меньше не станет.

В это время по всей империи вспыхивали очаги террора. Группировка боролась до последнего, буквально до последних часов ультиматума, а затем Малое Кольцо исполнило требования — и на несколько лет все поутихло. Но люди продолжали помнить и боятся, что, проходя мимо дворика собственного дома ты взлетишь на воздух.

Конфедерация теперь раз и навсегда отказалась от идеи вернуть мятежные планеты в свое лоно. Уроды не нужны никому.

Но террор-группы Малого Кольца потихоньку продолжали наносить удары возмездия, но уже скорее всего по старой, заезженной привычке, не в силах отказаться от старых убеждений. Однако официально считалось, что Оранжевые ушли в прошлое, и это проделки мелких локальных бандитов. Да и мало ли как можно представить редкие взрывы и волнения.

Мужчины приблизились почти на расстояние контакта. Мне не выдержать даже пять минут против хорошо подготовленных двух, а скорее всего, и трех бойцов. Однако пока третий не обращал на меня внимания — он аккуратно разворачивал сверток и что-то собирался с ним делать.

Усилием воли я собрал силу и энергию тела в одной точке, в районе солнечного сплетения. Я уже был в боевом состоянии, но все равно это не так просто мгновенно сконцентрироваться. Мужчина прыгнул, нанося красивый комбо-удар, он наметил его уже в воздухе, и изменить его, даже при желании, не мог. Второй подстраховывал первого, нанося резкий удар в область груди. У парней хорошо отлажена командная техника. Теперь мне, каким бы профессионалом я ни был, можно было надеяться продержаться не больше минуты.

Я чуть-чуть наклонился вперед, шепча одними губами: Я — Закон.

В голову подул свежий ветер, и на мгновение стало очень тихо и спокойно. Это так бывает всегда. Просто не все это помнят и чувствуют. Я вот это чувствую каждый раз. И силюсь из последних сил продлить это мгновение пьянящей внутренней свободы и спокойствия, и каждый раз мне хочется верить, что хоть чуть-чуть, и у меня получится.

Мужчины удивленно переглядываются и немного осторожно отступают. Я в белом кимоно — мне такой нравится, почему-то я всегда предпочитаю белое — черному, день — ночи. Запах меда и леса — запаху города.

А бойцы так и остались в черном. Но это для меня, как я выгляжу для других — это дело каждого. Каждого из тех, кто оказывается в поле Закона. Потому что поле для всех индивидуально. Его видят таким, каким его рисует подсознание. Место для боя.

Теперь я не дам им времени. То, что я не могу там, я могу здесь. Я упруго разгоняюсь, ловлю струю воздуха и в прыжке очень сильно отключаю стоящего слева террориста. Он не успел даже защититься и поставить элементарный блок. Он, наверное, не заметил, как я оказался рядом с ним. Второй замедленно повернулся в мою сторону и сделал шаг. Ему я просто сломал предплечье и отключил точечным уколом в парализующую точку под шеей.

Третьего здесь не было — он так и остался за пределами боя. Я смотрел, как медленно падают тела — время сейчас имеет для меня другую размерность.

Донесся запоздалый гулкий звенящий звук упавших тел и в голове сразу же стало пусто. И на миг перед глазами упала тьма, и перед самим концов мне показалось, что чьи-то губы что-то шепчут мне на прощание, что пустота хочет что-то донести до меня, вот только я не знаю этого языка. И уже отключаясь, я знал, что мне не выбраться, так как там остался еще третий.

* * *

В больнице было неспокойно. Ко мне уже приходил генерал и беседовал, приходил штатный следователь и точно выверял все до каждого мгновения. Приходил и молодой парень, не успевший еще снять полицейскую форму. Молодец — не растерялся и отключил третьего — того, который оставался. Все-таки элитный район, рядом Комитет, и на службу сюда поставили не полных профанов. А тех, кто в перспективе будут опорой государства. Тех, кто его будут спасть и вытаскивать несмотря ни на что, потому что родителей не выбирают. Когда я снова открыл глаза, то увидел, что теперь у изголовья кровати сидела Кристи. Я касался еe рукой и смотрел в еe глаза, не боясь в них утонуть. Я уже давно научился плавать.

После сумасшедших энергозатрат мне придется здесь лежать еще как минимум дня два, а потом я отсюда уйду. В крайнем случае меня заберет Кристи.

— Гес, боже мой, хорошо, что с тобой все в порядке, — она улыбнулась и поцеловала меня в губы, легонько, лишь дотронувшись, но я почувствовал еe всю, как тогда, как всегда.

— Я больше никогда не попаду под машину, честное слово, — я попытался улыбнуться, — я теперь буду ходить только по тротуарам.

Дежурная версия — это что на меня упал, чудом не убив, задев лишь краешком крыла флаер. Управлению не жалко потратить один флаер — гораздо важнее сохранить все в тайне.

А в новостях уже сегодня вечером передадут, как бравый лейтенантик, завтра уже, наверное, капитан, нейтрализовал трех подготавливающих терракт бандитов, проявил бдительность и храбрость, храня покой наших граждан.

Когда Кристи ушла, сон ко мне пришел не сразу. Я стал вспоминать и думать. После Закона всегда так, зато появляется ощущение очистки, души и тела. Потому что в нашем мире самое поганое — это жить с червоточиной в душе, отравляя жизнь себе и тем, кто вокруг тебя. Наверное, под настроение, но в памяти вспыли стихи:…

После января 2419 года все давно уже в порядке. Мир не успел шагнуть далеко. Всемирные катаклизмы и катастрофы как могли тормозили его развитие. А потом произошло Событие. Нет, на Землю не упал астероид, не случилось всемирного потопа. Все было совсем по-другому. Совсем не так, как мы себе это представляли. Просто в один час мир сменил свои цвета на серый. Все стало однородным и очень спокойным. Потому что произошло то, что многие теперь берут за точку отсчета, за точку, с которой началась новая эра. Мы живем в многогранном мире, в котором множество измерений и направлений. И в одном из измерений мы столкнулись с другим миром. И наш мир изменился, стал сюрреальным и немного чужым. Он потерял краски. Все стало немного ненастоящим, как будто во сне. Правительства всех стран объявили о том, что не могут изменить что-либо, и все, что в их силах — это продолжать жизнь так, как она есть. Просто в один прекрасный день появилась Радуга, из ничего, и вместо маленького городка очень быстро образовался большой шумный город. Радуга никак себя не проявляла, просто небольшая сфера, висит в воздухе и все. Хочешь — можно пройти сквозь нее, хочешь, там можно оставаться сколько угодно. Только воздух там немножко другой, немного наэлектризованный — а так все нормально. Военных стало очень много, а Центр Радуги — военной зоной. В мире ничего не изменилось, вот только человечество, уже в конце изжившее способы самоуничтожения, добравший до звезд, пинков прогнав обитавших там богов, и стало очень быстро заселять Галактику. Но я чувствовал, что что-то изменилось. К нам твердой поступью пришел Закон. И его сразу связали с появлением Радуги — а как еще? Мы разучились убивать. Нет, мы продолжали насиловать в виртуальных мирах и в фантастических сказках на экранах объемных визоров, вот только настоящее оружие стало бессильным. Когда человек поднимал руку на другого человека, создавалась небольшая зона — действия Закона, в котором не работало никакое оборудование, вся техника, даже примитивные пистолеты из 20 века отказывались стрелять. И приходилось драться руками, ногами и зубами. Человечество, разучившееся читать и писать, делать что-то своими руками, вернулось туда, где все только началось. Вновь, свое тело и сила воли стали надежнее податливого курка импульсного оружия. Прошло всего каких-то двенадцать лет, но как все кардинально успело измениться. Человек моментально смог приспособиться к новым условиям. А ведь все стало не таким, как было раньше. Как будто живешь во сне и не можешь проснуться. Как будто все такое нереальное — дотронься, и оно рассыплется в пыль. Как будто ты живешь взаймы. В последнее время мне постоянно кажется, что мир продолжает меняться. Все стало таким, каким должно было быть. Наш мир устал жить. Все замедлило свой ход, даже часы стали реже тикать. Этого никто пока не замечает, но я уже это чувствую. Время скоро остановится, весь мир заснет навсегда. Мы будем двигаться как в аквариуме и дышать вязким от неподвижности воздухом. Весь мир вокруг нас больше не будет таким, каким он был. Никогда. Мне кажется, что человечество подтолкнули, как воспитывают маленьких детей, наставили на верный путь. Теперь появился шанс, хоть небольшой, но все же. Пусть не все, но те, кто поймут, пойдут правильным путем.

* * *

При выписке из больницы меня попросили быть в ближайшее время в досягаемости начальства — то есть держать браслет связи на руке включенным. Я кивнул, поблагодарил и пошел к выходу. Теперь — домой. Кристи сегодня встретить меня не смогла — какая-то важная экспедиция в Антарктиде, что-то там они раскопали. Придется добираться домой одному. Я не люблю флаеры, и предпочитаю им самые банальные станции метро, полные суетливыми людьми в пестрых одежд. Это не дает мне забыть, что я еще живу в мире людей, в самом настоящем, и просто у меня кто-то забрал на время краски, чтобы его раскрасить. Наверное, сегодня вечером меня вызовут. Для того, чтобы прочитать нотации и сказать спасибо. Применение силы, раскрытия меня как агента, ведь кто-то меня должен был заметить. Хотя со стороны Закон — не особо виден. Просто маленькая полупрозрачная сфера с той же улицей и теми же немытыми тротуарами. Но вот разглядеть что-то там не получиться никак. По крайней мере, ни у кого еще не получалось. То, что активизировались террористы — это было плохо. И то, что я ввязался в драку у входа в метро тоже. Такое чувство, что судьба стала ставить передо мной испытания, которые я должен пройти, несмотря ни на что. Но я никогда не верил в случайности. У каждого в жизни будет что угодно, но только не набор случайных, с виду бессмысленных событий. Если подкинуть монетку в воздух, то она никогда не встанет на ребро, как бы ни старался. Выбор который мы делаем в какую-либо из сторон, влево или вправо, купить, не купить, сделать добро или пройти мимо, неуклонимо ведет нас по пути. Туда, куда мы должны прийти, после всех испытаний и дрязг. А ведь самое главное — это просто идти и не смотреть на то, что вокруг тебя. И идти и быть выше того, что пытается до тебя дотянуться и забрать к себе, а ведь это так просто — не устоять. Ведь это так просто — делать добрые дела и просто верить. Бессовестно и беззаветно. Всего лишь верить в то, что все будет хорошо. Врут те, кто выучив алгебру и геометрию, забыли о том, что законы — не для нашего мира. Нельзя жить лишь одним телом, надо жить духом и верить ему. Вы думаете, что я цитирую Библию, или другие новомодные религии, заполонившие все вокруг? Нет, я всего лишь говорю то, во что верю я. В то, что за следующим поворотом нас ждет день. Яркий и солнечный, с прохладным ветром и улыбающейся девушкой с цветами в волосах. Потому что наш мир — в нашей власти. Надо лишь вспомнить о том, что можно летать. Я выхожу во двор и делаю глубокий вдох. Насколько мне пока еще можно, насколько мне пока еще нужно. После больницы очень быстро устаешь. Воздух прохладный, морозный и под спиной немного щекотно. Но нужно идти. Дом сам открыл передо мной дверь, и я сразу же упал в кровать и молча лежал примерно полчаса — в голове шумело и при резких движениях появлялся туман перед глазами. Давление скачет. Ничего. К вечеру все должно пройти. В старых книжках фантастики, которых я читал, свято верили, что медицина победит все болезни. Останется только насморк. Скорее всего специально, так, для насмешки. Оказывается самое сложное — это лечить самые простые симптомы. Легко накачать организм лекарствами, вот только чем сильнее лекарства, тем сильнее от них последствия. Тем более я лекарства не пью. Если организм не в состоянии справиться сам, его надо отправлять на помойку. Я посмотрел на переливающийся разными цветами циферблат часов на стене — подарок друга из редкого минерала, из далекой системы Цефал. Мне кажется дурным тоном спрашивать вслух время, у домашнего компьютера, когда надо всего лишь повернуть голову. Если так жить — мы скоро разучимся дышать. Серебристые стрелки часов показывали полшестого вечера — значит Кристи будет дома только через два часа. Я откинулся на подушку и устало закрыл глаза. Сон пришел не сразу, но я его запомнил во всех деталях, от начала и до конца. Я летел над черной пустотой и ощущал еe первобытный злой холод. А потом внизу загорелись пара звездочек и я стал приближаться к ним. Сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее. Но до звездочек было очень далеко. И поначалу казалось, что они так и останутся вдалеке, как некие маячки. А когда я подлетел поближе, то я понял, что более яркая — это Солнце, а та, что похожа на переливающуюся перламутровую жемчужину — Земля. Если напрячь зрение, можно было разглядеть другие планеты, но они были как будто специально оттенены. Совсем чуть-чуть. А потом я увидел наш мир, весь, каким он был. Всю его суету и всю его суть. Всего на мгновение, но я его запомнил. Мне стало страшно, этого нельзя понимать никому. Такую истину я не ждал. Я ждал чего-нибудь другого. Не этого. Я увидел маленький яркий оранжевый язычок взрыва где-то недалеко от Земли и Солнца, почти что посередине между ними, и проснулся. Я сел на кровати и торопливо проговорил — «свет». Сразу же зажегся свет, ударив по глазам. Стало немного спокойнее. Пока я спал, наступил вечер, и комната успела погрузиться в полумрак. А у меня перед глазами стояла черная обжигающая пустота, и я испугался. Сердце гулко билось в груди. — Музыка. Мягкая волна музыки пронеслась по дому. Чайковский, времена года, весна. Я встал и стал делать зарядку, чтобы придти в себя и успокоиться. Никогда мне еще не снились такие сны.

* * *

На улице уже горели фонарики. Они висели прямо в воздухе, и были вмонтированы в землю. В районе Сибири, где я живу, народу мало, и живут в основном те, кто хотят спокойной жизни. Без шумных улиц и столпотворения людей. По-моему, в нашем районе не более тысячи жителей. На станции метро было спокойно. Я вошел в кабину, тонкий зеленоватый лучик сканера пробежал по левой кисти, считывая информацию. Я набрал код и вышел уже на набережной. В небе только-только начинали загораться новые звезды. Я подошел к краю бортика и облокотился о перила, немного свесившись вниз, чтобы посмотреть на воду. Потом развернулся и стал ждать Кристи. От реки веяло прохладой и влагой. Кристи появилась на станции, и я даже не заметил момент еe прибытия. Я направился к ней, и вспомнил, что хотел купить ей цветы, но как всегда забыл. Почему-то самые простые вещи всегда вылетают из головы. Сегодняшний вечер мне не запомнился. Наверное, потому что было все как обычно. Не так, как будто делаешь что-то обыденное, но все равно все было слишком похоже. Сидя на веранде и смотря на спящий город я слышал ровное дыхание той, с кем полчаса назад был одним целым. У нас каждый вечер не похож на другой. Сегодня мы катались на катере, и купались, прыгая прямо с борта, а в прошлый раз мы летали над городом в специальном флаере целую ночь. Но все равно такое чувство, что чего-то не хватает. Как будто не хватает чего-то очень важного. Чего-то, что у нас возможно никогда не будет. Ощущения свободы и, наверное, взаимопонимания. Ведь если убрать всю придуманную фальшь, у нас больше ничего не останется. Дышать ночным воздухом стало холодно, и я вышел с веранды, закрыл дверь и пошел спать. С утра меня разбудил тревожный звонок — почти красный сигнал по личной линии. Я посмотрел на браслет — встревоженное лицо капитана высветилось прямоугольной голографической картинкой.

— Жду тебя сегодня, чем раньше, тем лучше, — он перевел взгляд на просыпающуюся на кровати Кристи, — через полчаса.

— Что случилось? — я задал вопрос машинально, все равно ничего конкретного я не узнаю, пока не приеду.

Капитан немного помялся, а потом все же ответил:

— Жека убили. Жду тебя.

Я задержал дыхание. Словно нырнул в ледяную воду. Стало так же неприятно, как и во вчерашнем сне.

— Кристи, милая, — она открыла глаза и посмотрела на меня — умница. — Мне надо срочно уехать, вызов на работу. Я тебе позвоню.

Она кивнула и сказала:

— Хорошо, — поманила меня пальцем и поцеловала.

Отрываться не хотелось, но пришлось. Плеснув на себя холодной воды в ванной, я стал быстро одеваться. Осторожно прислушался к себе. Было пусто. Ничего. Просто оглушающая пустота. Жека был моим другом. Одним их тех, на кого можно положиться, взять взаймы любую сумму денег и послать его выполнить твое поручение на любом краю света. Настоящим друзьям не нужны никакие объяснения. Потому что иначе — все не по-настоящему. Мы вместе работали в одном и том же Управлении, но в разных секторах. Даже не верится. Что вот так. Так не бывает. Никогда. На улице было почти пусто. Только редкие люди со скучными лицами. Мне на несколько минут стало обидно. Конечно, каждый делает свою работу. Но кто-то умирает, там. Чтобы здесь об этом даже не знали. Наверное, от этого и получаешь наивысшее удовлетворение. За то, что ты делаешь возможным, чтобы люди могли и дальше вот так вот бесцельно ходить по улицам, ездить на работу, выходить на прогулку, и жаловаться на ушибленный с утра палец. До здания я добрался очень быстро. Прошел через контрольные турникеты и попал внутрь. Внутри все пространство было занято голографическими стендами, что-то напоминающее маленький музей Управления. Различные доски объявлений, несколько роскошных диванов и аккуратных столиков. Я прошел дальше. На втором этаже все было поскромнее. Хотя и не так уж плохо, на мой взгляд. Голые стены и потолок, никаких лишних красок и вещей. Мне надо на третий этаж, значит, надо будет пройти еще как минимум три контрольных пункта. Безопасность, конечно, превыше всего. Я до сих пор не понял, почему Управление экономит на интерьере. Вот, например, на отделку дач для сотрудников я бы сказал так, что совсем не скупится.

* * *

На брифинге было много людей. Многие в форме и очень серьезные. Говорил какой-то сухощавый генерал, которого я видел в первый раз. На столе сидел молодой человек в джинсах и белой футболке. Он бросил на меня взгляд и отвернулся. Я не обратил на него внимания, лишь отметив хорошую форму и общую подтянутость. А больше ничего. Капитан мне приглашающе кивнул, и я осторожно прошел к дивану и сел на свободное место. Остальные сидели на стульях рядом со столами. На стене висел экран, на котором периодически показывали какие-нибудь слайды, или что-нибудь интересное. Но сейчас он был отключен. Народа было много, и радовало, что контроль климата устойчивый. Конечно, за настораживающей простотой комнате, все было на высшем уровне. Даже при открытой двери в коридоре не слышно ни звука, не говоря уже о всяких сканирующих устройствах, тем более в здании Управление. Но береженного бог бережет, как говорится. Генерал посмотрел на меня, и удостоил меня кивком головы — я его конечно не знал, но был уверен, что досье на меня есть отличное.

— Вчера, примерно в семь вечера, по нашему среднеазиатскому часовому поясу, с кораблем «Вега-7», при подлете к Земле со стороны Солнца произошел несчастный случай. Корабль был уничтожен — скорее всего взорвалась бомба.

Минута паузы. На корабли Управления пронести бомбы практически невозможно. Это просто невозможно.

— Уничтожены важные образцы исследований… Погиб весь экипаж корабля. Десять человек наших лучших оперативников, состоящих в одной команде. Уничтожена одна из лучших монад Управления. В последнее время была зафиксирована активность террористов «Оранжевый цветок». Ситуация в системе постепенно начинает дестабилизироваться.

Генерал немного подумал, и достал носовой платок. Все-таки насморк излечить действительно не удалось. Если уж сделать менять человека — то кардинально, но тогда это будет уже не человек. Вот это и есть самое обидное. Ведь что такое несколько тысячелетий для эволюции.

— Георгий Викторович, — я встал, едва услышав свое имя. Генерал усмехнулся, но сажать меня не стал, — вашей монаде предстоит заняться расследованием этого дела, тем более вы были лично знакомы с Жекой, руководителем монады.

Я кивнул, и сухо осведомился:

— Когда приступать?

— Вводная примерно через час, собирайте команду. Свободны.

Я кивнул, попрощался, бросив «до свидания» в комнату, и направился в коридор.

— Да, у вас восстановлены все карт-бланши вашего уровня, — бросили мне вслед. Я обернулся и кивнул, машинально заметив, что это сказал мужчина в футболке, сидящий на столе с беспечным видом.

Теперь нужно вызывать всю монаду. Десять человек. Тяжело будет отрывать ребят от отдыха. Тем более печальное известие — вся монада Жеки погибла. Я тупо сидел на первом этаже, пил теплую минералку и смотрел на часы. Ребят надо уже вызывать, но вызывать их совсем не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Это как шок — когда прошел, начинаются последствия. Жалко, что я разучился плакать. Потому что так, кажется еще бесчеловечнее. Я надел бусинки наушников и стал слушать музыку. В последнее время мне нравилась классика и песни конца двадцатого, начала двадцать первого века. Тогда, когда до технической революции оставалось сделать всего лишь один маленький шажок, до того момента, когда вся планета стала окутана паутиной суперсовременных по тем временам сетей машин, все было каким-то слишком настоящим и горьким. Селектор песен стоял случайно, но песня попалась как раз про нас.

Думают люди,

В Ленинграде и Риме,

Что смерть — это то,

Что бывает с другими.

* * *

Вызвал я всех быстро. Решил не утруждать себя, и просто дал на браслеты, индивидуальные средства связи, оранжевый код — это когда еще ничего не случилось, но собираться надо. Вот красный — это уже война, или катаклизм мирового значения. Теперь осталось только ждать. Минералку мне пить надоело, позвонил Кристе, перебросился с ней дежурными фразами, и подошел к одной из голографических библиотек. Наугад нашел текст про Атлантов. Якобы предтечах живших на Земле цивилизаций. Летающие аппараты на ртутных двигателях, телекинез и телепатия. Впрочем, все закончилось как всегда печально. Когда сильных духом становится слишком много в одном месте, они начинают думать, как бы стать еще сильнее. Совершенство тела и многочисленные знания — это еще не все. Ребята подошли один за другим. Быстро поздоровались, и я сказал в браслет: «мы в сборе».

* * *

Нам дали задание расследовать причины катастрофы «Веги-7». Придется проверять, как говориться, все входы и выходы. Конечно, мы на своем уровне, «там», на верху, — на своем. Тем более, что раз подключают нас, значит возможно ситуация очень серьезная. Ведь монада — это боевая единица. Десять человек должны сражаться как один. Тем более, что десять человек — это уже не один и не два. Это наглая, почти открытая атака. И всего лишь один из команды должен иметь необходимые навыки. Он и становится капитаном. И им, стал я. А не мастер спорта, прошедший череду спецподготовок Михаил, или богатый боевым опытом Виктор. Все, что мы должны были сделать — это по наводке группы штаба, занимающейся этим же делом, ликвидировать возможных террористов. А так, как Управление, когда хочет, может работать практически мгновенно, не приходилось сомневаться, что уже завтра мы будем выполнять задание, да поможет нам Бог. Порт вылета «Вега-7» был на планете Черногорка, практически находящейся под протекцией Малого Кольца, потихоньку набирающего обороты, и затягивающего к себе все больше союзников, больше из числа развивающихся планет. Так что нам предстояло добраться туда под видом туристической группы и ждать команды сверху. Вылетать нам предстояло, конечно, не завтра, а в течении месяца. Раньше вряд ли успеют эксперты Управления. Так что отпуск, хоть и немного подпорченный, так никуда и не делся. Можно было попытаться дожить его до конца.

* * *

Врать Кристи не хотелось. Но ничего больше не оставалось. Тем более, что я для нее — не более, чем штатный психолог, в том же Управлении. Нам давали стандартный, конечно немного усложненный по сравнению с обычными вузами, курс психологии. Так что легенда была почти правдоподобная. Чем ближе к истине, тем сложнее узнать правду. Я сказал ей, что завтра вылетаю на один-два дня, на незапланированную Конференцию психологов в Брюсселе. Там Кристи была уже неоднократно, тем более, что образцы готической архитектуры надоедают уже во втором городе Европы. Так что проситься со мной она не будет. Мы договорились встретиться сегодня вечером, потому что уже сегодня ночью я должен вылететь. К сожалению, никакие чудеса науки не смогли заменить флаеры и прочие средства передвижения. Телепортационные камеры невозможны в принципе. Конечно, по поступающей информации можно собирать определенные предметы, но этот процесс требует настолько больших энергозатрат, что пока человечество не придумало, что делать с такой дорогой игрушкой. Разве что сдавать в Институт безумных изобретений. Ужин в кафе, вечерняя прогулка — и, увы, я должен уйти. Дежурный поцелуй на прощание и взмах руки.

* * *

Что делают на поминках? Пьют водку и молча смотрят куда-то далеко. Другое — уже не надо. Тем более эта традиция — для тех, кто остался. (Мне кажется, что традиции тормозят развитие человеческого общества. Каждый шаг требует соответствие невесть когда придуманных правил, и на каждый житейский вопрос есть уже веками проверенное решение. Но это именно и является тем, что не дает придумать что-то свежее, новое. Ведь следование чему-то старому, из-за того, что так надо — всего лишь предлог, чтобы не идти вперед.) Мы собрались на даче одного из наших. Сергея. Официальное двухчасовое прощание состоялось в самом Управлении. И собрались мы здесь скорее для самих себя. Я знал, что мы будем пить до упора и посинения. Потому что иначе нельзя.

* * *

Я возвращался назад вместе с Владимиром, мы шли по маленькой аккуратной дорожке, усаженной со всех сторон зелеными благоухающими деревьями с пышной листвой — по-моему липами. Свежий воздух действовал отрезвляюще, и уже скоро перед глазами перестали прыгать цветные пятна. Вот Володе — ему хоть бы что, я человек не тренированный, закалка не та. Мы были знакомы пять лет, из них четыре года — вместе служили в Управлении. На него можно было легко положиться в любой ситуации. Он был немного пониже меня, и постоянно держал себя в форме. Насколько я знаю, он тренировался по два-три часа в день. Но когда включалась сфера Закона — он был не самым сильным. Почему было так, никто пока не мог дать ответ, но факт остается фактом. В поле действия Закона все менялось. Все становилось чуть-чуть, но по-другому. Владимир родился в исконно русском городе. Который даже сейчас сохранил черты старой, изначальной русской атмосферы. С семи лет он стал увлекаться боевыми искусствами. К тридцати годам он выучил больше десятка различных дисциплин. Сейчас он увлекся окинавской разновидностью кобудо. Смысл которого сводился к одному просто выражению «поднял руку — убей». Минимум движений и максимум действия. Что, в общем-то и должно соответствовать истине. Одни единственный, отточенный, максимально отработанный удар. В отличие от него я был совсем не похож на спортсмена. Конечно, на физические данные мне жаловаться не приходилось, и я обычно раза четыре в неделю занимался в специальном спортзале Управления. Ну, еще тратил с утра полчаса на простенькую зарядку — бег на три километра — двенадцать минут, отжимания, качание пресса, растяжка ног и рук, и контрастный душ. Мне это хватало. А техника: Сейчас еe вколачивают в голову усиленными курсами. Помню, что весь необходимый минимум я получил почти за два месяца. В первое время после появления Радуги — появилась первая волна — тех, кто мог активировать поле Закона. Ведь Закон включался не всегда, а только в критических ситуациях, и способность его вызывать стала цениться дороже любых драгоценных металлов и нефти, которой на Земле осталось очень мало. В двадцатом и начале двадцать первого века, еe бездарно жгли в качестве дешевого и маловыгодного топлива. Зато сейчас нефть — важный продукт, из которого можно синтезировать практически все, что угодно. А повторить еe состав в точности пока не удалось ни на одном химическом предприятии. Тем более, что качество синтезированной нефти сильно уступает натуральной. Нам повезло, потому что из перовой волны так называемых, законников, не осталось практически никого. Калечащие курсы, и системы обучения. Просчеты командования и нелепые потери людей. Зато вторая волна отбиралась основательно. Помню, мне было двадцать три — почти пять лет назад. По дороге домой мы не смогли найти флаер. И это на центральной стоянке проката города. Похоже, что что-то случилось. Толпа народа и прибывающие машины охраны общественного порядка. Мы протолкались сквозь людей и подошли к полиции. Владимир спросил, про причины неприятностей, и скоро ли заработает стоянка. Полиция в ответ только замахала руками и попросила уйти. Снизойдя ответом, что если и заработает, то только завтра к вечеру. Полицейский, мужчина лет сорока, взглянул на нас и усмехнулся:

— Я сам раньше служил в Управлении, думаете, не узнаю?

Мы с Владимиром лишь переглянулись и развели руками.

— Браслеты у вас характерные.

Да и точно, небольшие и почти незаметные вставки, но опытный глаз сразу их вспомнит. У Владимира были длинные рукава — легкая рубашка белого цвета — а у меня бежевая футболка. Он задрал рукав и показал такой же:

— Вот, на память оставил. Конечно, не работает, но вспомнить всегда приятно, — он улыбнулся, — а станция работать не будет. Поступил сигнал о заложенной бомбе, вот и расследуем. Но судя по всему — сигнал был ложный. Взрывчатое вещество действительно найдено, но без взрывателя — так называемая приманка «на дурака». Ну, вот и все, — закончил полицейский — больше ничем помочь вам не могу.

Мы попрощались и пошли в сторону ближайшей станции метро. Теперь добираться придется часа четыре, в современном и комфортном, вагоне поезда, но все равно это не сравнить с полетом в воздухе на флаере. Когда, обойдя все запреты можно открыть кабину, вцепиться обеими руками в бортик, и свеситься вниз с отстегнутым ремнем — потому что с пристегнутым это не получиться. Конечно, так делать глупо, но в конце концом — за окном хоть вид получше.

* * *

До станции метро мы не дошли. Прямо на нас ехал, не разбирая пути, прямо по прогулочному тротуару под крики прохожих мусороуборочный комбайн. Небольшая компактная роботоризированная автоматическая машина. Правда весом около двух тонн — у нее внутри сразу и перерабатывающая установка и регенерационная камера. Полезная вещь для всего города. Сколько остались без работы. Машина ехала прямо на нас, и уйти куда-то было просто невозможно. Уж слишком неожиданно она появилась из-за поворота, уж слишком большую скорость она развила. Любой, даже имей нашу подготовку, дольше пяти секунд бы не прожил — уж слишком медленно может бежать человек. И тогда я сделал первое, что пришло в голову. Вот машина, напоминающая доисторический Камаз, только вместо шин — установки для воздушной подушки. Вот — Володя, смотрит на меня, он еще не заметил машины. Вот — прохожий — ему повезет, машина проедет всего в нескольких сантиметрах от него. Наверное, этот день он сделает для себя вторым днем рождением. По крайней мере, на его месте, я бы так и поступил. Я резко, но сильно ударяю Володю ребром ладони по плечу, намечаю очень опасный, калечащий удар в шею. Он профессионал и сразу же, на автомате, не успевая себя остановить, наносит мне ответный, мощный и должный сломать мне ребра удар, против которого поставить блок просто невозможно. И я шепчу, так быстро, как только могу: «Я — Закон». Нас мгновенно охватывает спасительная зона поля. Мне кажется, что я даже вижу, как машина проскакивает мимо того места, где мы только что стояли, врезается в деревья позади нас и затихает глухо урча. Кто сказал, что поле действия закона — это татами со смертельным исходом. Это в первую очередь место для того, чтобы можно было одуматься, сделать правильный выбор хотя бы тогда, когда тебе кажется, что ты на верном пути. Володя все понял очень быстро. Только хлопнул глазами, и сразу же сложил руки на груди в ритуальном жесте, и тоже самое сделал я. Последнее, что я заметил — это то, что у него было очень смешное кимоно. Бело-зеленого цвета с какими-то кисточками и украшениями — наверное, именно так я представлял себе восточного воина древности.

* * *

Домой мы добрались уже к утру. Больше всего я сейчас хотел — это лечь на кровать и заснуть. Правда, надо, наверное было доложить о случае на улице начальству, но мне не хотелось. Сделаю это днем, а сейчас — спать. У поворота мы распрощались, и я сказал, что позвоню ему завтра к вечеру. Владимир скрылся за углом, и я остался один. Я пошел домой через парк, иногда останавливался, и осторожно вдыхал ночной воздух. На небе бегали искорки спутников и совершающих посадки или взлеты космических кораблей. Когда человек научился летать, он вряд ли задумывался над тем, что однажды ему придется выйти в космос. Большой, и открытый. Мы шагнули вперед, забыв, что для начала надо было бы разобраться с Землей. Покрутив головой, и никого не найдя, мы сразу же, не думая, стали заниматься тем же, что и вчера. И я вот думаю, а что если мы просто плохо искали. Мы просто задохнулись от жадности, не в состоянии заметить что-то у себя под носом. И может быть случиться так, что когда мы опомнимся — будет уже поздно. Человечество будет не в состоянии сделать шаг вперед. Мы замрем на месте, и начнем медленно, но верно разлагаться.

* * *

С утра в Управлении никого не было. Я прошелся несколько раз по пустым, с эхом, коридорам, вернулся в кабинет капитана, сформировал из кресла строгой формы, кресло с мягким, приятным материалом и погрузился в него.

— Поставь мне классическую музыку, что-нибудь под настроение.

Компьютер капитана, неординарного человека кстати, обладал, как мне казалось частичкой разума. Хотя такие эксперименты запрещались, но технически они стали возможны в секретных лабораториях еще в девяностые годы двадцатого века.

— Бетховен, соната номер один, — ответил компьютер приятным баритоном. А ведь почти угадал под настроение.

Похоже, что Игорь Васильевич, наш непосредственный начальник, разработчик, в одном из сегментов Управления, группы Б, в которую входили и мы, задерживался. Он, конечно, меня предупредил, так что ждать, наверное, оставалось недолго. Он обычно не опаздывал, хотя никогда не обещал вернуться через пять минут, зная, что его не будет еще полчаса. Он был из людей, которые говорят правду в лицо. Не щадя, и словно, плюя на уважение другого человека. Но это было лишь обманчивое впечатление. Если ты не прошел тест — значит, и разговаривать с тобой бессмысленно. Железная хватка и суровая воля — вот его отличительные качества. Нет, он не был прожженным воякой, просто он смог понять несколько простых истин, многие из нас которые осознают только в конце своей жизни — жить так, чтобы не мешать другим, и стараться делать только добро. Конечно, это не означало, что он должен был компенсировать хроническую лень бродягам или работать волонтером в Центре наркологических зависимостей, разновидностей которых с каждым днем становилось все больше. Одна из них — набирающая стремительные обороты — виртуальная реальность нового поколения, полностью переносящая человека в сказочный мир, и делающая его психику неустойчивой к дальнейшему взаимодействию с реальностью. Делать добро в его понимании — было идти по пути, не делая ничего плохо, и помогать тогда, когда он может. Это как в законах робототехники — не допустить своим бездействием беды другого. Когда мелодия подошла к логическому завершению, дверь кабинета приоткрылась, и вошел сам Игорь Васильевич, в белой футболке и простых, легко перестраивающих свою форму, в зависимости от желания хозяина, брюках. В свои шестьдесят он выглядел в два раза моложе. Лишь немного грустный взгляд, в котором крылось скрытая грусть, и наметившиеся морщины выдавали настоящий возраст хозяина. Хотя конечно, можно было избавиться от этого, но капитан не признавал никакой косметики и вообще старался как можно меньше использовать различные препараты и средства, стараясь жить по принципу — сделай сам. Капитан внимательно меня выслушал, и посидел немного в кресле, смотря в потолок. Судя по всему, раз он не сменил музыку, она ему или понравилась, или он просто не хотел меня обидеть. Потом он вдруг спохватился:

— Минералки? Сок?

— Нет, спасибо, — сказал я и улыбнулся. День сегодня был из разряда вон. Душно и жарко. А ночью будет дождь, обязательно. С громом и молнией.

— Значит так, если будет что еще подобное, — тут он замялся и посмотрел на меня.

Я непонимающе посмотрел в ответ:

— В смысле, подобное? — недогадливо спросил я.

Капитан смерил меня ледяным взглядом, что, честно говоря, случалось очень редко.

— Ладно. Будь постоянно внимателен. Если что — так сразу, — он встал из-за стола и пожал мне руку, намекая на то, что аудиенция закончена.

— Хорошо, Игорь Васильевич, — я немного помялся, — а все-таки что с тем роботом?

— С каким? — мой начальник мыслями был уже в совершенно другом месте. — А, с мусороуборщиком? Незарегистрированный сбой программы. Халатность служащих.

— До свидания, — только и смог сказать я.

* * *

Вечером я занимался совсем не нужными делами. Потом все-таки не выдержал, и позвонил троим из наших. Спросил как самочувствие и настроение. Наверное, мне просто стало невыносимо тоскливо одному в доме. А раньше ведь со мной такого не случалось. Володе не звонил. Кристи не было ни дома, ни на служебном телефоне, а канал срочной связи с ней она мне не дала. Вроде бы мы были знакома около года, но не установилось еще какой-то неощутимой, неуловимой крупицы взаимопонимая. Которая у некоторых бывает с первой секунды, а у некоторых через пятнадцать лет совместной жизни. У кого-то она сгорает почти мгновенно, и они расстаются, даже не успев это осознать, и потом, долгими осенними вечерами, сидя вечером у камина в обнимку с преданной семьей, они понимают, что они упустили что-то такое, очень-очень важное. То, чего они не имели право видеть, и то, что они не имели права упускать. Ведь это очень не честно. Ведь это — как забирать у ребенка понравившуюся ему игрушку. Она ему будет еще очень долго сниться и помниться. Я так до сих пор и не понял, нужна ли мне Кристи, но я знал, я чувствовал, и верил, что там искорка — вот она, протяну ладошку и подставь руку. И она разгорится ярким-ярким пламенем. И иногда мне кажется, что все, что происходит — это ради того. Просто я пока не понимаю целенаправленной цепи событий. Просто я чего-то такого еще не учел. Не важно. Главное — это не разучиться верить. И идти вперед во чтобы-то ни стало. С гордо поднятой головой и широко открытыми глазами. Жадно ища новые горизонты и просторы. Ведь, если подумать — столько всего можно сделать, и столько всего задуманного нужно успеть. И останавливаться, даже всего на минуту — это непозволительная роскошь.

* * *

Человек начинает бороться изо всех сил только тогда, когда он понимает, что может не успеть. Только тогда, когда есть что терять. И только тогда, когда есть зачем сопротивляться. Это как крыса, бегущая по лабиринту. Чем больше опасность получить разряд тока, тем быстрее она бежит. Я падал. С высоты в какую-то бездонную пропасть. Мне в лицо бил противный холодный ветер, а там, в самом низу, горел маленький яркий огонечек. И я падал к нему. И я хотел долететь до него быстрее, потому что так мне казалось, что тогда я буду в безопасности от пронизывающей пустоты. Никто не знает, как появляются строчки. Просто писатель пододвигает к себе клавиатуру, а художник — мольберт — и они, строчки, появляются сами. Просто пальцы их выводящие — есть не более, чем предлог. В каждом мире полно разнообразных душ, и ни одна их них не в состоянии решить сколько-то бы ни было важную проблему. А ведь, казалось бы — что сложного. Сиди и думай. Но нет — не все так просто. Чтобы что-то получилось с первого раза — надо приложить массу усилий, и ты никогда потом можешь не узнать, добился ли ты результата. Мне еще очень далеко до самого конца — и очень не скоро туда попаду. Туда — откуда дует пронизывающий, сковывающий движения ветер. Мне кажется, что я лечу уже почти вечность, хотя услужливый натренированный мозг подсказывает — не больше десяти секунд. Это здесь — в Вечности, я все еще пытаюсь найти какие-то человеческие мерки. Навесить ярлыки на Вселенную, чтобы было легче лететь. А ведь я Вселенную не спросил — нравится ли ей быть маркированной по человеческому стандарту. Я немного знаком с восточной философией — так вот, один из еe принципов — все взаимосвязано. Мотылек, севший полного росой бутон цветка, и космический корабль, проходящий в опасной близости от ионосферы(?) Солнца. Может быть, что я, определив, тем самым нарушив безмятежность и непоколебимое постоянство Вселенной, испортил что-то в механизме нашего мира. И вот вместо того, чтобы сегодня вечером выйти в поле и посмотреть, как обычно на звезды перед сном, какой-то человек, мужчина, примет решение пожениться на девушке, которую он совсем не любит, но просто он устал, и уже не может иначе. А женщина его мечты, та, с которой он мог бы связать свою судьбу пройдет сегодня ночью мимо его дома, и остановится напротив его двери, но сегодня больше никто не выйдет на улицу. Может быть, у него просто не хватило смелости, и он разучился верить в чудеса. Это был сон. Странный. Без реальности и видимых предметов. Это был сон чувствами. Так всегда — начинаешь что либо понимать — и все заканчивается. Как только я это с ужасом осознал, мне захотелось плакать от обиды. Я понял — сейчас я проснусь, и скорее всего понимает уйдет, улизнет. И я не успею схватить его за хвост. И я сразу же осознаю себя сидящим, задыхающимся и жадно раскрывающим рот на кровати. Вокруг меня еще темно, но компьютер, заметив мое пробуждение сейчас начнет включать свет. И темнота, та, в которой хранится истина, сейчас уйдет. И я навсегда забуду этот сон — наваждение.

* * *

По дороге в парк, где меня ждала Кристи, в душном окружении цветов и деревьев, я успел выпить пол-литра воды. Тени здесь нисколько не смягчали, а скорее издевались. Жара была такая, что хоть падай. Примерно сорок градусов. Так не бывает. А тем более, контроль за климатом в последнее время смягчен, чтобы не усугублять текущую обстановку по экологической безопасности планеты. Так что нет никакой надежды на то, что жара в скорое время сойдет на нет.

Она сидела на скамейке и смотрела на переливающийся фонтан. Я увидел еe еще при входе на аллею, и постарался подкрасться, но не получилось. Кристи обернулась, словно только и ждала, когда я постараюсь незаметно к ней подойти, и махнула мне рукой. Рядом с фонтаном стояли скамеечки, а за ними аккуратно посаженные ряды деревьев. Около фонтана было много детей, и подростков — а родителей видно не было, наверное, гуляли в другом месте. Вдруг у одного из подростков, лет пятнадцати, из рук вылетело что-то похожее на голубя, и, тихонечко жужжа стало разворачиваться в воздухе в трехмерную голографическую картинку. Его товарищи наблюдали за процессом и деловито переговаривались. Кто-то из парней махнул рукой, и из компании вышла девушка, в платье, меняющем, при движении тона. На вид девушке было лет шестнадцать-семнадцать. И у нее из рук тоже выпорхнула птичка. Постепенно, беспорядочные голографические изображения стали принимать форму небольших, размером с голову сфер. На вид они были полупрозрачными и переливались всеми цветами радуги. Я подошел и сел рядом с Кристи, с удивлением отметив, что у фонтана дышать было легче, и ощущалось прохладнее, наверное, тут был установлен небольшой генератор контроля за климатом.

Тем временем, переливающиеся всеми цветами радуги, сферы стали все быстрее перемещаться. Подростки отошли на небольшое расстояние, освободив пространство. В руках парня и девушки были небольшие коробочки, которые соединялись ниточкой с почти незаметными полуобручами на голове. Мыслеуправление — догадался я. Я вспомнил, что недавно читал про новый вид спорта — на мастерство управления этими сферами. Ведь управлять приходится силой воли и реакцией, чтобы переместить сферу нужно сосредотачиваться и направлять поток мыслепередачи. Хотя мыслепередача — это всего лишь условное название. Ни о каком чтении мыслей и речи не идет — просто человек контролирует голографическую сферу посредством условных рефлексов — он как бы сам становится сферой. Сферы стали выписывать в воздухе красивые виражи, и изменять в пределах допустимого объема форму и цвет. Похоже, чем красивее и виртуознее будет выполнено управление сферами — тот и победит. Когда мы встали со скамейки, я подошел к молодежи и спросил, как называются то, чем они занимаются. — Это голографические болиды Брамса, генерируемые переносными излучателями, — девушка, которая отвечала на мой вопрос, показала на коробочки в руках играющих, — дальность действия — до двухсот метров. Мы называем их волшебки, а сам вид спорта называется «сфероид». Существует много различных элементов и вариантов и соревнований. Девушка посмотрела на меня, и на Кристи, которая держала меня за руку, улыбнулась — и протянула нам два устройства управления:

— Не хотите попробовать? Это легко получается.

Мы с Кристи переглянулись и согласились. Обруч, оказывается, совсем не давил на голову, а наоборот, как будто висел в воздухе.

— Когда я махну рукой, сосредоточьтесь, и постарайтесь представить, что шарик — это как бы вы. Часть вашего тела. И начинайте им двигать, — девушка рассмеялась, когда увидела наши озабоченные лица, и мы рассмеялись в ответ, — да не бойтесь, это совсем легко. Ну, начали.

На самом деле это было не так просто. У Кристи сфера сразу же взлетела в воздух и начала там вертеться, меняя цвет и наполненность, а у меня волшебка упала на землю, и долго не хотела подниматься. Но, наконец, и у меня получилось. Было довольно забавно наблюдать, как твои мысленные усилия перемещают маленький светящийся шарик. Минут через пятнадцать, мы, чтобы не обременять давшую нам поиграть болиды девушку, вернули ей коробочки.

— Большое спасибо, — сказала ей Кристи.

— Это было незабываемо, спасибо, — ответил я.

— Приходите еще, мы тут каждый вторник собираемся, а вообще, наш клуб называется Молодые Энтузиасты, поищите в Информатории. Кстати, меня зовут Таня, будете обращаться — спросите меня.

Девушка улыбнулась и на прощание помахала нам рукой. Когда мы подошли к концу аллеи, то у фонтана, в серебряных брызгах и лучах солнца летали уже штук десять волшебок. Это было красиво.

* * *

Сигнал на браслете поднял меня с кровати — срочный вызов в Управление. Пришлось безжалостно расправляться с остатками сна, и успокаивать Кристи, которая почти всегда замечает, когда я просыпаюсь. Это у нас, можно сказать синхронно. Если кто-то проснулся, то другой тоже уже не спит.

Наверное, точно такой же вызов получили сейчас все члены команды. В Управлении решили собрать монаду, значит скорее всего нам предстоит подготовка к операции, хотя время для подъема они выбрали нормальное — восемь утра. Так что скорее всего, ничего серьезного не случилось, тем более код доступа был не тревожный. Придется потихоньку входить в рабочую колею. Отпуск длиной в неделю закончился, и оставшаяся его часть отодвигается в недостижимое будущее.

* * *

В Управлении нас срочно отправляли на Черногорку — судя по всему — там обнаружили действующую террор-группу. Ту, которая пыталась устроить терракт в Подольске. Которую я смог по счастливому стечению обстоятельств остановить, правда чуть ли не ценой своей жизни.

Конечно, на счету у Управления монад и вооружения столько, что за безопасность планеты можно не волноваться. Но наша — одна из самых лучших. Специалисты по проведению операций в городе и на замкнутой местности. Более десятка успешных операций — и ни одного провала. Потому что провал — это скорее всего гибель целой монады.

У нас было время до послезавтра. День подготовки и инструктажа, врачи и закачивание тела стимуляторами, после которых приходиться проходить необходимый курс реабилитации — но без этого никак.

* * *

Вроде бы, все готово. В голове — звенящая пустота. В руках — легкая дрожь. Это нормально — предбоевой мандраж.

Рядом со мной стоит Сергей. Он просто упрямо смотрит на дверь. Каждый держится, как может. Даже зная, что противники — слабее, что у нас четче и слаженнее командные действия, что мы — это профессионалы, все равно легче не становится. Всегда есть шанс допустить глупую и очень обидную ошибку. И все равно всегда боишься противника — это правильно.

В пуговке наушника раздается характерный щелчок. Раз, два, три.

Дверь мягко отъезжает в сторону, и мы, отталкиваясь от краешка платформы, прыгаем вниз. В летнее синее безоблачное небо. Сердце замирает, и екает.

Руки вниз, ноги выпрямить. Фьюить. Тело свечкой стремительно летит вниз. Ветер бьет в лицо, и заставляет зажмуриться.

Сзади нас по двое выпрыгивают остальные. Характерный звук в наушнике — это прыгнула очередная пара.

Когда выпрыгнет последняя, мы включим тормозящие устройства. Чем ниже у земли — тем лучше. Там больше вероятность, что нас не засекут. Тем более, что против устаревших систем защиты легко проскочить.

Я утапливаю кнопку на комбинезоне кисти левой руки. Ранец за спиной бесшумно раскрывается, и я успеваю согнуть ноги в коленях и разбросать руки в стороны. Проходит несколько мгновений. Я успеваю подумать, что почему бы всю жизнь вот так не прыгать, и летать. Хотя конечно, тогда я по Земле разучусь ходить.

Меня резко разворачивает в вертикаль — если бы я не успел принять параллельное земле положение — я сейчас бы продолжал спуск со сломанной шеей.

Земля перестала приближаться с бешеной скоростью — мы были всего в трехста метров над ней — и можно было легко разглядеть уютные домики и деревья. Почти такие же, как на Земле. Вроде бы — это клены и тополя. Вот только людей — не было видно ни одного.

Экстренное торможение — это еще сто метров — меньше нельзя — возможен перелом спины при резком рывке. И никакие суперсовременные комбинезоны спасти не смогут. Уже и так то, что мы делаем — почти фантастика.

Десять, пять, три. Один.

Земля упруго толкается в ноги. Сергей приземляется мгновением позже, и мы поспешно отбегаем чуть вперед, чтобы не мешать другим.

Вокруг все совсем не такое, как в красивой сказке, которую мы видели сверху. Здесь угрюмая выжженная земля, покосившийся железный забор и железобетонные домики. Они поставили голографическую блокаду, — и посчитали, что никто не догадается обнаружить здесь базу. Сложная задача — простое решение.

Также на базе имелся еще мощный генератор поля, подавляющего большинство компьютеризированных устройств.

По полученным данным — эти железобетонные домики — и есть прикрытие террористов. Со всеми складами, штабами и обеспечением. Тут были даже суперсовременные средства связи и оружия. Террористы так были уверены в собственной безнаказанности, что не позаботились даже об элементарной системе сигнализации. Финансирование проекта шло откуда-то из верхов, из управленческого аппарата планет Малого Кольца. И возможно, даже имелись покровители на Земле, так как там скорее всего работали группы по сбору информации.

В лагере находились около тридцати террористов. Мы должны установить здесь заряды, и активировать их. Но после этого нам предстоит еще нанести визит в штаб квартиру, офис в центре города. Где наши все способности и умения пригодятся на все сто.

Пока ставили заряды, никто из людей, находившихся в домиках, не вышел. По информации со сканеров внутри находились именно террористы. Женщин-террористов эта организация по нашим данным не имела. А в лагере находились именно исполнители.

Когда Сергей установил пятый заряд, и мы подготовились к отходу, из здания, медленной, ленивой походкой вышел мужчина лет сорока. Через полминуты он будет проходить мимо нас. Бой начинать нельзя — вполне возможно, что активируется поле действия закона, а база с террористами — не лучшее место для боя.

Я поднимаю руку и выбрасываю три пальца вверх. Владимир быстро передает сигнал остальным членам команды. Экстренный отход.

Осталось секунды три. Даже сердце екнуть не успеет. Сергей устанавливает последний детонатор. Шестой.

Мужчина выходит из-за угла и замечает нас. Сергей не обращая на него никакого внимания продолжает возиться с детонатором — похоже, что-то случилось. Мужчина обалдело переводит взгляд с меня на напарника. На нас серо-голубые комбинезоны со шлемами.

Хлопает глазами, и начинает открывать рот.

Сергей встает и видит пришельца, я не стал его отвлекать, чтобы он быстрее закончил установку зарядов. Несколько секунд стоит тишина.

Мужчина закрывает рот. И через несколько мгновений он понимает. Наверное, он один из бывших бойцов спецназа — это видно по манере держать себя — расслабленно, с обманчивой ленцой.

Я толкаю Сергея под локоть, но он и так понимает. Мы разворачиваемся и бежим. Как можно быстрее, как самые быстрые спринтеры на самом серьезном соревновании.

Мужчина сначала пытается бежать за нами, потом останавливается, и достает из кармана маленькую коробочку. Я оглядываюсь на него, и молюсь, чтобы это был не пистолет или бластер — тогда активации Закона уже не избежать.

Но это всего лишь рация. Он что-то туда кричит, потом выкидывает еe и начинает бежать за нами. Но он потерял драгоценное время, догнать он нас уже не успеет.

Надо выбежать из зоны лагеря и сесть на корабль, который нас ждет. Потом у нас будет тридцать минут, чтобы переодеться и нанести визит в штаб квартиру. Если нас расчет верный, все руководство срочно соберется в секретном офисе, и мы получим все карты в руки, чтобы задержать их.

А пока надо добежать. Всего лишь километр, но ведь я не бегун, да и не спортсмен, как некоторые члены нашей команды. Тем более держать такой темп — очень сложно.

Раз. Вдох, выдох. Надо сосредоточиться на чем-то отвлекающем. Чем-то абсолютно не нужном и далеком. Но каждый вдох дается все тяжелее, глухо стучит сердце в груди, и тебе кажется, что следующий шаг будет последним, но назло всем, назло самому себе, ты делаешь еще. А потом еще и еще. Ведь надо добежать, ведь надо успеть.

Пелена перед глазами — и все уже другое. Позади нас уютные домики и далекий ручеек речки. Ты еще делаешь шаги по инерции, но на самом деле ты уже прибежал. Впереди спокойно идут первые пары — Владимир, Ратибор, Григорий и Майкл. Они сочувственно на меня смотрят и делают счастливое лицо. Вот же, мерзавцы, даже не запыхались.

Я стою и смотрю на них, а больше ничего в голову не приходит. Вдруг я вижу, как впереди машут нам руками и что-то кричат. Сергей резко толкает меня на землю, и падает сам. Я успеваю лишь инстинктивно правильно сжаться, прикрыть руками голову и открыть рот.

За спиной громко бухает, и по земле пробегает ветерок, принося с собой кусочки щебня, камня и комьев земли.

Мы медленно поднимаемся, машинально отряхиваемся и смотрим туда, где был взрыв. Больше никаких домиков и деревьев. Лишь угрюмые строения и несколько людей в нелепых позах на земле.

Их заберут, но уже не мы. Нам повезло, что все сложилось так легко. Даже не верится. Мы больше всего боялись всяческих ловушек и систем защиты. Я не удивлюсь, если бы оказалось, что нас страховала еще одна группа. А все оказалось так просто.

Установить шоковые заряды, усыпляющие людей на двадцать четыре часа — и дело в шляпе. Террористы, скорее всего в скором времени предстанут перед судом Коалиции. Коалиции Земли, а не Малого Кольца. У них еще слишком мало сил, так что они закроют глаза на планету, находящуюся под их негласным покровительством.

* * *

Брать штурмом офис секретной террор-группы в разгар рабочего дня — удовольствие еще то. Дело даже не в том, что будут проблемы с толпой людей в час пик, нет. Поле действия Закона — и мы будем под прикрытием. Просто сейчас более всего активны полиция и всяческие службы защиты правопорядка. В конце концов это мегаполис с населением больше тридцати миллионов, а наша цель — в одном из самых престижных районов города. Значит, действовать предстоит очень жестко и быстро. Нам предстоит ликвидировать охрану и вынести членов верхушки бандитской организации, чтобы доставить их в места не столь отдаленные — к судебным исполнителям Коалиции Земли.

К станции недалеко от здания мы добрались на трех флаерам, прилетевших из противоположных концах города.

До начала задания оставалось еще минут десять, так что у нас было время спокойно рассредоточить сквозь толпу озабоченных и быстро передвигающихся людей, чтобы добраться до здания.

Дома, различные строения, почти все были небоскребами, уходящими почти наполовину под землю. Так что они теперь небоскребы на половину. Если запрокинуть голову, то там, в необъятной дали, на немыслимой высоте, здания пересекались между собой различными мостиками и переходами. И там, наверху, постоянно кружили флаеры и были видны сотни людей, снующих туда сюда по прозрачным туннелям, составляющими магистрали воздушных дорог. Да, там, наверху были самые настоящие улицы. Там, наверху, была жизнь. Теперь находится внизу было привилегией менее обеспеченной части населения. Или наоборот. Это все зависело от района. Вот сейчас мы шли по парку, усаженному зелеными экзотическими деревьями с пышными кронами и фиолетовыми цветами. В аллелях били высоко вверх невероятной красоты фонтаны. Парк под открытым небом, на самой настоящей земле в центре мегаполиса был немыслимой роскошью. Конечно, где-то там, в хитросплетении дорог и улиц, наверху, были свои парки и различные места отдыха. Но здесь, внизу, он был настоящим. Я не удивлюсь, если под ним практически не проходят никакие коммуникации, самый минимум.

Здание, которое нависало над нами было не таким высоким, как окружающие его гиганты самых различных форм. С этажами цилиндрической формы, обычные кубы, создающие впечатление парения в воздухе полупрозрачные сферы с длинными километровой величины шпилями.

Это было место удивительных замков. Место железобетонных джунглей. Наверное, когда-нибудь вся планета превратится в один большой мегаполис, опутанный коммуникациями снизу доверху. И тогда будут искать специальные планеты, чтобы использовать их как заповедники. Те места, куда еще ни разу не осмелилась ступить нога человека. Ведь ценить начинаешь что-нибудь только тогда, когда это вдруг в один прекрасный день куда-то пропадает.

Здание перед нами было непозволительно наглое. Всего пятьдесят этажей. На каждом ярусе были установлены красивые скульптуры, да и все здание было сплошь усеяно красивой лепкой. По краям ярусов били струи переливающихся на воздухе фонтанов. Тем более, я был уверен, что никаких подземных этажей и надстроек.

И вокруг здания было пространство — раскинулся парк. Хотя такое строение было здесь не единственным, и не самым красивым. Чуть подальше, располагались административные корпуса, а паре кварталов отсюда начиналась особая пропускная зона — там находилось руководство планеты.

Большинство жителей планеты ютились в этом мегаполисе. Конечно, были еще пара-тройка городов со смешной численностью — всего три тысячи жителей, и рабочие поселки. На новых планетах так и бывает. Сначала большой город — а потом, потихоньку от него возникают ответвления все дальше и дальше.

Нужное нам здание было светло-зеленого, лимонного цвета. Внутрь мы попадали совершенно легально — как члены религиозной конфессии, располагающейся в том же здании, но этажом ниже.

Итак, двенадцатый этаж. В здании три лифта. Народа практически нет, и визуально нет никакой охраны. Но, наверное, стоит поднять руку — и попытка закончится очень плачевно.

Выходим из лифтов, и идем по просторному коридору. На полу — самые настоящие ковры, на стенах — мерцают голографические объемные пейзажи планет.

На этаже всего четыре двери — четыре различных организации. Нужная нам — вторая дверь справа. По коридору снуют разные люди. Переговариваются друг с другом, и все как один — важные персоны. Персоны нон грата. Это видно по вальяжному поведению, по их размеренному шагу и выражению лица. Однако все они спешат и постоянно бегают.

Наверное, это не так просто, даже имея спец-пропуска, просто так попасть в Лазурный Центр, обитель магнатов и королей. Сейчас нас проверяют все системы, и, интересно, успеем ли мы постучать в дверь — Активируйте.

Маленькая иголочка колит шею, вводя активирующий стимуляторы фермент. Через две секунды он начнет действие, и его, наверное, обнаружит автоматические защиты системы Центра. Я оглядываю команду, встречаю кивки, и заношу руку.

Раз-два. Тук-тук.

Дверь резко распахивается и я убираю кулак. На меня смотрит человек в синем комбинезоне с оружием в руках. И что-то в его глазах есть такое, что мне не нравится.

Я быстро взмахиваю рукой и начинаю движение. Вовремя. Охрана скорее всего получила сигнал, что наши пропуска — фальшивка, и дальше одной базы данных наши хакеры не смогли их занести.

Охранник успел активировать оружие, в то время как сбоку, в поле зрения появляются еще двое, и из дальнего конца коридора уже выбегает служба защиты Центра.

Я намечаю удар ему в висок, но ничего не происходит. Сзади меня команда влетает в помещение, но по-прежнему ничего не меняется. Парень мастерски уклоняется от удара, но импульс уходит в стену, и вспыхивает где-то там, за голографической завесой, делая мирный пейзаж похожим на футуристический апокалипсис.

Теперь ствол ГП-5 смотрит на Бориса, и я, мне кажется, уже слышу, как высокотемпературная плазма собирается в магнитной ловушке. Но ведь такие оружия запрещены для применения в городах, проносится у меня в голове.

Бой формально уже начался, но ничего не происходит. Все стоит на месте. И уже белые лучики других охранников полосуют забежавших вперед членов моей команды. Охрана в спец комбинезонах — удары, и скорость принятия решений — на уровне инстинктов. Владимир, даже заблокировав удар отлетает в стену, всего лишь от легкой отмашки охранника. Это конец. Провал. Сейчас активируется автоматика — и нас не спасет никакая реакция и внезапность.

Зачарованно глядя на ствол направленного на меня оружия, я, сжав побелевшие от ярости кулаки, шепчу «Вперед. Ну давай же. Пожалуйста».

Ничего не происходит, тогда я прыгаю вперед, и кричу, не помня слов и не чувствуя боли.

Я вижу, как падает, подкошенный лучом Борис — ему уже не помочь, он вскипает почти сразу, вся вода мгновенно выпаривается из организма. Роберт, получив мощный удар, ломающий шею, еще не успел упасть на пол. Охранник в надвинутом на лицо шлеме делает шаг ко мне. Охрана Центра уже скорее всего подбежала к нужной двери, и сейчас они сделают еще шаг и окажутся здесь.

Я прыгаю вперед, в сторону подбегающего ко мне бойца, уже не обращая внимание на парня с пламенником, и кричу, не помня слов и не чувствуя боли от удара.

Краем глаза, я вижу, как еще кто-то, я не успеваю разглядеть кто, падает на пол, буквально сломанный пополам — охрана не активирует даже больше оружие, а действует в наглую, руками. Вдруг что-то меняется, как будто сверху надевают колпак. Мир послушно замирает, и мы оказываемся на пустой, выжженной равнине, чем-то напоминающую комнату, в которой мы находились. Нас — семеро с одной стороны, и столько же с другой. Вот только на них сейчас нет костюмов и, значит, вряд ли что сможет помешать нам сейчас. Как ни горько бы это ни было, но помочь тем, кого только что мы убили можно сейчас только одни — сражаться изо всех сил, и не уйти самому.

Мы бьемся сильно и безжалостно. Нанося яростные удары, и не щадя противника. Но я, тем не менее, рассчитываю их так, чтобы не убивать их. В конце концов — это всего лишь охрана. Бой завершается в считанные секунды. У нас — без потерь. В то время, как у них — все в бессознательном состоянии. У четверых сломаны руки и ноги, переломы ключицы.

Пелена перед глазами, и проносится калейдоскоп ярких картинок.

Мы врываемся в комнату, следующую за той, в которой находились сейчас. Там в сидят удивленные люди, их всего семь, и все с одинаковыми оранжевыми ромбиками, вышитыми на правом плече.

Я и Сергей достаем шоковые пистолеты, и безошибочно поражаем цели. Остальные в это время поднимают тела, и прикрепляют к ним специальные устройства, которые позволят нам вытащить их наружу — мини генераторы, уменьшающие вес в определенном объеме. Одна из последних секретных разработок.

Павел устанавливает на окнах мини заряды, и волна выбивает мощные стеклопакеты.

В ухе слышится голос координатора:

— Ликвидируйте тела и уходите, корабль сейчас будет.

Я не спорю, на военной операции глупо спорить. Я киваю Владимиру, он убегает в прихожую.

— У вас есть три минуты, — напоминает назойливый шепот.

Сейчас, где-то за городом, спрятанный под многочисленными защитными и противопеленгующими силовыми полями находится космический армейский катер — среднего класса, но оборудованный по последнему слову техники — их всего десять, насколько мне известно в Военном Флоте Коалиции.

Сейчас он отключает большинство систем защиты, и грозно поднимается, размером с трехэтажный дом. Мы подтаскиваем тела к окну. Владимир молча мне кивает, — он сделал.

— Хорошо, — произношу я в разреженный тишиной воздух. Все молчат. Никто не проронил ни слова. Трое ушли. Наших. Роберт, Борис и Ратибор. Но помянем мы их потом — там, а сейчас слаженная отточенность, и никакой звенящей пустоты в голове.

— Через минуту здесь будет вся полиция города, — слышится озабоченный голос координатора.

— Пожелай нам удачи, — зло кидаю ему я, и он замолкает, не произнося больше ни слова.

Я прикидываю время — еще десять секунд.

— Отойдите от окна, — говорю я.

Команда подчиняется и отходит на пару шагов. За спину никто не оглядывается — если мы не успеем — нам уже не спастись.

Раздается гулкий шум, и сильный свист. Мы ощущаем мощную движущуюся волну воздуха. Корабль, затормаживая, преодолев пятнадцать километров почти за минуту, с раскаленным корпусом, вальяжно подлетает к зданию. Зависает у окна, и через секунду открывается вспомогательный люк. Оттуда прозрачной струей в комнату вползает дорожка, из неустойчивой и зыбкой на вид массы — органический мостик.

Мы хватаем тела управлявших террор группой и вбегаем по мостику в корабль — я первый, Сергей последний.

Никто не позволил себе задержаться ни на секунду. Когда сжигаешь мосты, бежать можно только в одном направлении.

Машина мощно двигается, ударной волной качнув все, в пределах километра вокруг, и, разгоняясь на форсаже, тараном пролетая сквозь полицейские заслоны, устремляется ввысь.

Внизу, подожженные небольшим локальным взрывом, сгорают тела тех наших, кто остался внизу.

Запасной вход — и коридор от него слишком тесный, и мы едва ли протискиваемся тут вдвоем.

Мы вбегаем на площадку — идти тяжело, в глазах разноцветные мячики. Даже системы корабля не в силах полностью погасить ускорение — два с половиной же. Едва мы входим на платформу, как к нам тут же подбегают ждущие нас медики и крепкие парни в форме армии Конфедерации, забирают обездвиженных людей, и быстро уводят нас в экипажный отсек. Нас рассаживают в креслах, активируют систему амортизации, пристегивают ремни, вкалывают препараты — сейчас начнется релаксационный период и все стимуляторы, которыми накачали нас еще на Земле начнут переворачивать наше тело наизнанку. И если не ввести замедляющий их действие препарат — то можно запросто остаться инвалидом на всю жизнь, или дергающимся психом — слишком сильно давление на организм, и слишком чудовищные боли придется ощутить. Появится такое чувство, что внутри тебя работает мясорубка.

Корабль сейчас завис на орбите, не решаясь двигаться дальше. Нам дают время, чтобы успеть приготовится к прыжку.

Вдруг, я обнаружил, что вокруг никого больше нет, и на все тело давят держащие ремни, и потихоньку возникает щекочущее чувство, смягченной нейтрализаторами релаксации. Я подмигнул сидевшему рядом Владимиру — он улыбнулся — и тоже подмигнул мне. Наверное, слишком кривое у меня было лицо, когда я подмигивал. Освещение экипажного отсека сменилось на красный, а потом мигнуло белым. Армейский катер КА-2, ушел в гиперпрыжок от орбиты планеты Черногорка.

* * *

Очнулся я только, когда корабль появился на окраине Солнечной системы. В помещении снова мигнул свет, предупреждая о том, что возможны перегрузки. Теперь мы будем лететь четыре часа, пока не достигнем Земли.

Не было никакого чувства удовлетворения. Было обидно. За то, что случилось. Все очень глупо и неправильно. Закон всегда срабатывает вовремя. Ни разу он еще не давал осечки. Я немного приподнялся и оглядел спящих в креслах людей. Хмурые, усталые лица. Я посидел еще несколько минут, а потом закрыл глаза и не просыпался до самого конца.

* * *

Мы спускались по трапу, все уставшие, и медленные. Внизу нас ждали многоместные флаеры из Центра. Я, Владимир, Михаил и Виктор сели вместе с двумя членами экипажа в один флаер. А Сергей, Анатолий и Алекс в другой. Мы сидели в флаере, и ждали, когда нам разрешат улететь. Я хмуро смотрел сквозь стекло, как выводят шатающихся и ничего не понимающих генералов террористов, как их сажают в специальный, с затемненными стеклами и яркими эмблемами безопасности воздушный катер.

Я вспоминал тех, кто погиб.

— Володя, как ты думаешь, почему Закон не сработал, — спросил я сидевшего рядом со мной друга.

— Может быть, он как раз и сработал? — вместо Владимира мне ответил, развернувшись ко мне Виктор, сидевший рядом с Мишей на паре кресел, стоявших перед нами.

За мной сидели члены экипажа. Наверное, им было очень интересно узнать детали операции, но они держали себя в руках, и делали отсутствующие лица. Ну и пусть. У меня сейчас не было желания с ними говорить. Я думал о том, как нас привезут в стационар Центра, как сначала проведут медицинское обследование, как к нам придут специалисты, как заглянет кто-нибудь из верхов, поинтересоваться о нашем здоровье, наверное, обязательно придет капитан.

Но завтра я отпрошусь. Устрою скандал, но не буду лежать. Сегодня же вечером позвоню Кристи.

Флаер тихонько зашумел, прогревая двигатель, и через мгновение земля ухнула вниз, и мы поднялись на высоту, предназначенную специально для таких служб, как наша. Эта отметка была отключена в большинстве гражданских летальных аппаратах.

Я вопросительно посмотрел на Владимира, но он лежал откинувшись в кресле, закрыв глаза. На его бледном лице можно было прочесть неимоверную усталость и безразличие ко всему. Впрочем, сейчас так, наверное, со всеми нами.

Тогда я тоже отвернулся и стал смотреть в иллюминатор. Внизу пролетали поля и игрушечные домики.

Вдруг сердце противно екнуло. И стало как-то очень грустно и пусто. Я попросил у пилота, чтобы он мне дал позвонить видеофон, если у него есть. Пилот передал Михаилу, а он мне. Я посмотрел на Виктора — он тоже спал, как и Владимир.

— Вот, решил позвонить, — вяло улыбаясь сказал я.

— Да все нормально, — Миша улыбнулся мне в ответ, — я после тебя тоже позвоню.

Я кивнул и стал набирать номер.

Кристи ответила почти сразу, еe озабоченное лицо высветилось правильным прямоугольником.

— Гес, что с тобой? Ты где?

— Привет, Кристи, я сейчас лечу над Францией, завтра утром буду дома.

— Ну, хорошо, — Кристи посмотрела на меня, подумала, и сказала, — я тебя люблю.

Сердце радостно застучало, они никогда не говорила это просто так, даже по телефону. Думала, что от этого они приобретают меньшее значение. Раз сказала, значит она беспокоиться за меня. Почувствовала каким-то шестым чувством.

— Я тебя тоже, — ответил я серьезно, — Ну все, пока. Целую.

Кристи чмокнула воздух, и отключила связь. Прямоугольничек в воздухе развеялся маленькими искорками.

Но я продолжал чувствовать себя как-то раздвоено — вроде бы все хорошо, но что-то должно случиться. Прямо сейчас. Вот тут.

Михаил обернулся, и посмотрел, как у меня нервно дрожат пальцы. Он забрал у меня телефон из рук, и посоветовал:

— Поспал бы лучше, командир, так спокойнее. Все равно еще час лететь.

Я посмотрел на него и кивнул — он прав, хотя спать не хотелось. На душе неспокойно.

Михаил начал набирать номер, но до конца набрать его не успел.

Я закричал. И стал расталкивть заснувшего Володю и что-то кричать пилоту.

Сзади нас, флаер, вылетевший на пять минут позже, с Сергеем, Алексом и Толей, славным двадцати пятилетним парнем, с рыжими волосами и веснушчатым лицом, весельчаком, никогда не теряющим чувство духа, разваливался в воздухе, дымя густым противным дымом.

Все пассажиры устремили свои взгляды в одну точку. Пилот, профессионал, заметив, что флаер за нами терпит катастрофу, ни на мгновение не позволил себе отрываться от управления.

Пять минут прошли в громких спорах до истерики.

— Да они успели, выпрыгнули, я же видел — пять белых точек, — не унимался Миша.

— Да не видел ты их, и не мог видеть.

— Может быть, он совершит экстренную посадку?

— Эй, остановитесь. Пилот! Приземляемся!

Пилот лишь покачал головой и обернулся:

— По Уставу, я обязан продолжать следование, чтобы как можно быстрее выйти из опасной зоны. И…

Пилот запнулся, не зная как нам сказать.

— В этих моделях спасательные капсулы не предусмотрены.

В кабине раздался голос:

— Внимание, говорит Центр. Не останавливайтесь и не меняйте курса. Продолжайте следовать в том же направлении. С флаером произошла катастрофа. Информации о возможных пострадавших пока нет, — голос сделал акцент на «возможных», — Сейчас вам ничего не угрожает, продолжайте полет.

Тишина, потом снова тот же голос:

— Через пару минут вас станут сопровождать две машины безопасности с территории Франции. Продолжайте следование до пункта назначения.

— Не отклоняйтесь от курса, — еще раз повторил голос, — с вами все в порядке, ситуация под контролем.

Наверное, на том конце нервничали.

Мы посмотрели друг на друга — все было и так понятно. Нас стало еще на три человека меньше. Это глупо и нелепо — вот так вот погибнуть. Избежать смерти, выходить сухим из воды на протяжении более десятка успешных операций. И погибнуть. На своей планете, в самом безопасном положении. Из-за глупой катастрофы, так не бывает.

— Мы следующие, — не дрогнувшим голосом сказал Виктор.

— Не пори чепухи, — громко сказал я. — Кто сказал, что они погибли, они еще живы, сейчас их найдут, — срывающимся голосом закричал Миша.

Виктор отвернулся к окну и замолчал.

— Прекрати истерику, тебе не идет, — сказал Володя, — они погибли. Прямо сейчас. Пару минут назад — их уже не спасти. Лучше, пожелай удачи нам.

— Неужели:

— Как так, что случилось:

Два медика сзади встревожено переглядывались и смотрели на нас.

Я качнул головой, и бросил взгляд на пилота — он сидел, не отрываясь — вот это выдержка, позавидовал я.

— Успокойтесь, через сорок пять минут мы долетим, тем более нас конвоируют, — тихо проговорил я.

— Вы думаете, это был несчастный случай? — спросил один из медиков.

— Тогда откуда здесь полиция? Зачем нас тогда сопровождают, и почему мы не совершили экстренную посадку? — взвился Миша, уже не выдерживая. Он хотел сказать что-то еще, но наткнулся на ледяной взгляд Владимира, и замолчал. Повернулся к себе и стал смотреть в окно, на корпуса летевших рядом полицейских машин.

До Подмосковной спец-станции долетели незаметно. Выходили из машины, как во сне. Нас уже встречал, наверное, весь персонал стационара. К нам все подходили и подходили люди. В белых халатах и униформе. Предлагали успокаивающие препараты, и чуть ли за шиворот пытались увести нас с аэродрома. Но мы лишь стояли, и глотали холодный осенний воздух, не в силах сделать ни шага.

* * *

Это — значит солнце и берег. Это — значит море и соленый ветер. Это — значит тот далекий край, который снится тебе по ночам. Там, где ты однажды был. И то место, куда ты снова хочешь попасть. — Тем более, в последнее время изменилась ситуация с объектом «Радуга». А вот это уже серьезно. Это вам не мелкие, пускай и очень жалящие и обидные удары террористов и мелкие войны. Человек в футболке развернулся так, чтобы его видели как можно больше собравшихся. Но повезло не всем, например, к генералу ему пришлось повернуться спиной. Он оборвал генерала на полуслове, как будто так и должно было быть:

— Аномалия, по-простому «Радуга», становится нестабильной. Нам еще непонятно, чем это может грозить. Есть информация, что планеты, которые находятся за Малым Кольцом, и по нашим сведениям входящим в эту коалицию, нашли какие-то ключи к управлению аномалии. Чем это может нам грозить — пока неясно.

Человек замолчал и оглядел нас. Кто-то поднял руку и спросил, а в чем проявляется нестабильность. Генерал посмотрел на него, но сказать не успел. Его опередили:

— Это не в вашей компетенции, и поверьте мне, у вас не хватит знаний понять, в чем дело.

Вопрос по существу был глупый, тем более, что пока дают вводную задавать вопросы не следовало, но нетерпеливых хватало везде.

Я сидел и вспоминал события прошедших пяти дней. Почти такое же совещание, только без людей там было поменьше было. И не было этого парня в майке.

— На людей Управления оказывается давление. Причем упор делается на исполнителей. Законников. То есть членов монад, нашу силу. За последний год было уничтожено их целых две. И шесть человек из вашей, — кивнул мне генерал. Его звали Геннадий Георгиевич. Шестьдесят лет, всегда подтянутый, и готовый. — Террор-группа на площади, — он кивнул мне, — мусоросборщик, взрыв Веги-5 около Солнца, и трагическая катастрофа катера — все это давление на вас. Вас пытаются убрать. Причем очень профессионально. Та террор группа, которую вы захватили на Черногорке, всего лишь отвлекающий маневр. Мы отвлеклись, и не успели.

— Сейчас мы разбираемся в истинных причинах, — генерал замолчал, а потом сухо, собравшись с силами продолжил, — вынуждены признать, что нас обыграли. В данный момент мы прорабатываем все варианты, — он помолчал. — Все, свободны. Управление берет на себя опеку над вами — проживание в специально охраняемых корпусах, — он встретил наши взгляды, — кто не хочет, подписывайте бумагу об отказе от опеки. О следующей встречи вас уведомят. И еще, будьте осторожны.

Мы встали, попрощались, все молча подписали бумаги и вышли из здания, кто куда. Ни кто не сказал ни слова, только Миша проронил:

— Ну и дела…

Я постоял на ступеньках у входа, посмотрел как ветер несет упавшие листья, и подумал, что теперь уже нигде не безопасно, раз уж началось. Но на сердце пока было тихо. И, как будто, ничего не предвещало беды. Я вышел из оцепенения, спустился по лестнице и пошел в сторону метро. А потом прошло четыре сумасшедших дня, которые я провел вместе с Кристи. Мы не отрывались друг от друга. Мы были как рыбы, выброшенные на берег. И каждый следующий вдох был более судорожным, потому что казалось еще чуть-чуть и уже не хватит. Мы жили в моем доме, гуляли по скверу, сидели около маленького чистого пруда, всего заросшего камышами. И никуда не ездили. Нас было хорошо здесь. Погода ни разу не была солнечной, но нам было все равно. Мы сами себе были маленькие, горячие и яростные солнца. Иногда мне казалось, что она до чего-то догадывается, и старалась не отходить от меня ни шаг. Иногда мы просто сидели на скамейке в скверике недалеко от моего дома, и ничего не говорили. Наслаждались тишиной и присутствием друг друга, ощущая тепло и спокойствие. А потом, на утро, после ночной прогулки и слушанья цикад до двух ночи, раздался звонок на моем браслете. И почему-то мы сразу поняли, что это все. Конец. Не было никаких явных причин, но мы поняли это сразу. Я встал, поцеловал Кристи, и сказал, что мне срочно надо в Управление.

— Надолго? — спросила она.

— Не знаю, может быть часа на два, три, — задумчиво, спешно одеваясь сказал я.

— Я подожду тебя здесь, — уверенно сказала она. Я надевал джемпер, и подгонял температуру теплообогревателя одежды.

— Я все-таки не уверен, как скоро я вернусь. Так что, если хочешь, можешь идти на работу, — я засмеялся, сел на кровать и притянул к себе Кристи, ощутив еe тепло и близость. И так не хотелось еe отпускать, но надо было идти.

Я высвободил еe из своих объятий и пошел в ванную. Уже оттуда я сказал ей, что вернусь вечером, и позвоню ей.

А потом снова — этот сбор, и, интересно, что же нам тут скажут.

Человек в футболке посмотрел на меня, и сказал:

— Попрошу внимания. Не секрет, что с момента появления аномалии «Радуга», ведущими исследовательскими институтами ищутся различные пути решения проблемы. Задача очень интересная, и было получено много результатов. Например…

Но его оборвал генерал:

— Не отвлекайтесь, — то ли тема была скользкая, не для всех, то ли генерал просто не хотел терять время.

Мужчина недовольно на него посмотрел, но продолжил:

— Итак, есть сведения, что одни из исследовательских институтов планет Малого Кольца получена какая-то очень секретная разработка. И они, чтобы отвлечь от нее внимание, стали проводить соответствующие терракты, прорабатывать сложные схемы, отвлекая силы Управления. В итоге, последние донесения разведки были почти чуть ли не проигнорированы. Как же, — говорящий недовольно посмотрел на военных, — лучше ломать силу силой, так интереснее, когда нас в это время попросту обводят вокруг пальца.

— Не отвлекайтесь, — недовольно повторил генерал, и кашлянул.

— Хорошо, — он помолчал, собираясь с мыслями, или подбирая слова. — Если мы не получим эту разработку, то возникнут большие неприятности.

— Значит так, вас шесть человек, — он посмотрел на наши удивленные лица, — знакомьтесь — Артур и Джеймс, наши друзья с американской базы (хотя Центр Управления был один, и противостояния между отдельными государствами давно уже ушли в прошлое, тем не менее сохранялось три основных базы: в России, в Америке и в Китае). Они будут работать с вами. Более подробный инструктаж и знакомство продолжите через пять минут. Так, вопросы по существу?

Я поднял руку.

— Геннадий Валерьевич, вы же понимаете, что несработанная команда — полный провал.

— Андрей Станиславович, я надеюсь на вашу компетентность, тем более, что другого выбора у нас нет, — он подчеркнул «нет». — Другие команды в недосягаемости.

Хорошо, что хоть сказал, у нас, а не у меня. Насколько я знал, всего на Земле примерно проживает несколько сот тысяч человек, имеющих возможность сознательно активировать поле Закона. Из них четверть используется различными службами, подобной нашей. Не может быть такого, чтобы больше никого не осталось. Всегда лучше послать готовую, натренированную монаду, чем делать сборную солянку из первый раз встретившихся людей. Я только покачал головой, мне совсем не нравился такой поворот событий, но выбора у меня действительно не было.

* * *

Нам предстояло высадиться на вторую по значимости планету Малого Кольца, и пробраться в Полевой Институт, под протекцией шейха. Планета, практически соответствовала земному типу, только небольшая разница в гравитации, чуть поменьше, что, кстати, было хуже, если бы гравитация была бы чуть больше. Потому что каждое движение приходится немножко сдерживать, чем если бы приходилось его проводить с напряжением. Ну ладно, за пару дней можно будет привыкнуть. Как сообщили нам, у нас есть неделя, на подготовку операции. Нас засылают туда, шесть человек без какой-либо поддержки, даже без координатора. Это беспрецедентный случай. У нас, конечно, есть начальные данные, а все остальное мы должны будем получить там. Сами разработать план захвата и отхода. На орбите нас будут ждать три мощных крейсера, так что оборона Малого Кольца побоится идти в открытую атаку. Что же это за предмет, что же они там такое изобрели, что не смогли сделать мы, если Управление, закаленное десятилетиями секретных про и контра, вынуждено проводить операцию на грани фола. Обычно операции готовятся не одну неделю, стало быть ситуация далеко не простая. Это было видно даже по обычно спокойному Управлению. Тут и там сновали разные люди. Было много из других стран. В городе проходил никем необъявленный, практически тайный сбор Совета. Люди суетились и паниковали. Наверное, сейчас где-то далеко, в других системах люди собираются у таких же столов, и идет совещание по мгновенной связи. Вот только времени уже нет, чтобы что-нибудь изменить. Тем более, нам предоставили возможность все решать прямо на месте. Конечно, у всех нас были необходимые знания и соответствующая подготовка, но практически никогда, за исключением некоторых случаев, мы не применяли их на деле. Этим занимаются квалифицированные специалисты, съевшие на этом не одну собаку. Наша задача найти один из «ключей», так назвал его ученый в футболке, так я его про себя называл, потому что свое имя он нам не сообщил, и доставить его как можно быстрее. По окончании брифинга нас отправили к медикам, и в тренировочные залы, чтобы начать разрабатывать мышцы, усиленные действиями долго действующих стимуляторов. Обычно операции готовятся не одну неделю, стало быть ситуация далеко не простая. Это было видно даже по обычно спокойному Управлению. Тут и там сновали разные люди. Было много из других стран. В городе проходил никем необъявленный, практически тайный сбор Совета. Люди суетились и паниковали. Наверное, сейчас где-то далеко, в других системах люди собираются у таких же столов, и идет совещание по мгновенной связи. Вот только времени уже нет, чтобы что-нибудь изменить. Потому что в противном случаем это грозит уничтожением всему человечеству. Нет, не будут вспыхивать сверхновые, не будет схлопываться межвременной континуум, просто человечество измениться, и на следующий день все будет по-другому. Это — конец света будущего. По окончании брифинга нас отправляли на тренировки и подготовку. Обычно операции готовятся не одну неделю, стало быть ситуация далеко не простая. Это было видно даже по обычно спокойному Управлению. Тут и там сновали разные люди. Было много из других стран. В городе проходил никем необъявленный, практически тайный сбор Совета. Люди суетились и паниковали. Наверное, сейчас где-то далеко, в других системах, люди собираются точно у таких же столов, и идет совещание по мгновенной связи. Вот только времени уже нет, чтобы что-нибудь изменить.

* * *

Прощание с Кристи не запомнилось совершенно. Не запомнилось даже то, как мы улетали. Память имеет удивительное свойство раскрывать тебе то, что ты выучил пару дней, или пару лет назад совершенно без предупреждения. Сидя в кают-компании, и обедая вместе с остальными членами команды, по легенде мы были туристами, а капитаном корабля — его владелец, Джеймс Сайлент, я вспоминал то, чем меня пичкали на Земле. Обустройство планеты, цены, туристические достопримечательности, еe города. При выходе из катера — первое, что тебя встречает — это неприятный холодный воздух и серое пасмурное небо. Климат так до конца не отрегулировали, и планета еще не скоро станет похожа на жаркую Азию. Но тем не менее, все очень стильно и красиво. Плавающие в воздухе буковки рекламы, культурные скромные продавцы, и гигантские супермаркеты. А космопорт — очень большой и похож на маленький город, со своими входа и выходами, как маленький улей. Полезные ископаемые и почти неиссякаемые источники энергии, пояса богатых минералами астероидов сделали систему одним из промышленных центров Галактики. Первым делом мы зарегистрировались на таможне, как туристы, и отправились в туристическую фирму. Потом нашли гостиницу, не в центре, но и не на окраине города, сняли три двухместных номера, и, как и полагается туристам отправились глазеть на достопримечательности, по возможности регистрируясь во всех туристических сетях. Никакой связи с Центром. Во-первых, связываться не с кем, а во-вторых, все контакты запрещены. Конечно, у меня остались кое-какие сигналы, в самом крайнем случае, но я их имею право их дать только в случае полного провала. Так что можно сказать, что Управление проводит свою первую операцию с такой наглостью. Город был непохож на мегаполис, как на планете Черногорка. Большая часть населения была рассредоточена примерно одинаково по всей планете, так она была богата природными ресурсами, и более крупные поселения основывались рядом с первыми автоматическими местами добычи, чтобы не тратить время на перевозку к перерабатывающим комбинатам. Население города едва ли превышало семь миллионов, что с одной стороны было хорошо. Не было высоких и занимающих все пространство небоскребов. Город раскинулся вширь, а не длину. Что позволило его архитекторам создавать изумительные по красоте шедевры. Мимо одного такого — трехсот метровой высоты арка, с различными вензелями и прогулочными площадками, с вращающимся сферическим рестораном на самом верху, и находилась наша гостиница. Посещение арки мы пока отложили, беззаботно разгуливая по городу, и пытаясь сдружиться с чопорными американцами. Вокруг было полно туристов, которых легко было распознать по отличающемуся стилю одежды. Одежду, кстати, мы купили местную сразу же после регистрации в гостинице, чтобы не навлекать на себя лишнее внимание. Прямо в черте города находились небольшие пруды, и пляжи с прозрачной студеной водой. Мы собирались посетить один к вечеру. Население города было многонациональным и очень смешанным, так что определить принадлежность человека к какой-либо расе было практически невозможно. Надписи были на трех языках — новоарабской вязью, с особым национальным колоритом, местном диалекте ньюинглиша, ставший уже давно международным языком, и славянским, выросшим из семьи романо-германских языков. В принципе, чтобы понять смысл славянского, вовсю использованного на новых колониях и развивающихся планетах было не трудно, однако он довольно сильно отличался от привычного мне русского языка, и все надписи и проспекты я читал на ньюинглише. Мы уже три раза прошли мимо здания Полевого Института — мрачного, упрятанного под предупреждающий забор шестидесяти этажного здания, с мелкими корпусами на территории. Насколько я знал, по информации которую нам дали, и из местного Информатория, Институт был создан тридцать лет назад, и предназначался для того, чтобы занять пустующую тогда нишу в сфере науки планет Малого Кольца, и могущим составить конкуренцию Конфедерации. Теперь сюда стекались сливки научного общества и переманивались не такие крупные, но все же сильные ученые Конфедерации, которые здесь сразу же становились профессорами и академиками. Я посмотрел на часы — было полдесятого вечера, но темно еще не было, освещение на улицах только стало включаться. Сутки здесь составляли двадцать пять часов, и привыкнуть было не сложно. Мы решили посетить арку, а завтра, с утра начинать прикидывать планы.

* * *

С пятого этажа гостиницы открывался неплохой вид. Видно было всю светящуюся огнями арку, и бассейн. Я стоял на балконе и дышал ночным воздухом. Где-то вдалеке слышался стрекот цикад. Я так и не смог понять, это сделано для соответствующего антуража, для гостей дорогой гостинцы, или звуки издавали самые настоящие цикады. Как быстро все-таки человек приспосабливается к чему-то новому, но все равно ему не хватает кусочка Земли. Повсюду он таскает с собой вещи, знаки или символы, которые напоминают ему о доме. Наверное, это как возвращение в молодость. Не в детство, а в начало юности. Просто не хватает сил принять как должное, что она проходит. Но ведь это всего лишь символы. Можно думать, что юность никогда не проходит и так и жить каждым днем, смотря через на мир через призму настойчивого максимализма. А ведь по-другому и нельзя. Иначе можно и затосковать и умереть.

— Я тоже люблю иногда выходить ночью на балкон, в доме все спят, а жена всегда знает, когда я проснусь, но не мешает мне и не подходит. Я могу так долго стоять и смотреть, даже не всегда обязательно на звезды, мы уже давно научились дотягиваться к ним и держать их в своей ладони. Просто, чувствовать, как дышит ночь. Наверное, каждый человек ощущает что-то свое, — Володя замолкнул. Он незаметно подошел сзади.

Я промолчал, я дышал воздухом, ловил ускользающие мгновения, и пытался понять, эту черную ночь.

— Каждый ощущает тоже самое. Биение сердца, — вот здесь, я показал на грудь, — и вот там, — я показал на звезды. Ведь если не верить в них, то тогда у нас ничего не останется.

Мы помолчали. Внизу блестел бассейн, но там никто не купался, наверное все постояльцы либо спали, либо гуляли по городу.

— Сколько ты еще собираешься здесь работать? — этот вопрос считается не совсем тактичным, потому что мы работаем на износ, и, уйдя нельзя не предать кого-нибудь из нас, потому что когда ты уходишь, ты теряешь частичку самого себя, и самого себя ты предаешь. Нет, ты не сломался, просто ты устал.

— Пока летит ветер, — улыбнулся я одними губами и положил руку на его плечо. Ведь совсем не страшно, когда друзья стоят рядом. Такие вопросы просто так не задают, просто тех, кто сломался, выводят из игры мгновенно, ведь за любые промахи ты будешь винить сам себя намного больше, чем тебя будут винить другие. И никогда не сможешь себя простить, а это нечестно жить с таким грузом на душе.

* * *

С утра мы, позавтракав, собрались в парке, и, стали решать, как же нам быть. Американцы молчали до поры до времени, не говоря ни слова. В запасе у нас оставалась еще пара дней. По вводной информации, необходимая нам вещь, представляющая по словам небольшую коробочку, легко умещающуюся за пазухой, находилась, по точному плану в небольшом двухэтажном корпусе, под большой охраной, конечно. Сведения, насколько я знаю, были получены через одного работающего там ученого, состоящего в штате Управления. Начало операции решили назначить на завтра, два часа дня. В обед, когда предположительно будет меняться охрана, и нам представиться случай проникнуть внутрь наиболее легким способом. Однако наша цель была лишь подразделение Полевого Института — и находилось оно во дворце одного крупного местного олигарха, являвшегося, скорее всего, неявным спонсором Института. Нам предстояло нанести туда визит. На том и решили. Американцы не возражали, и весь день мы готовились назавтра. Проверяли друг друга, снаряжение и даже сверяли время на часах друг друга. Перед непосредственным началом задуманного, я раздал всем членам команды активирующие введенные стимуляторы ампулки, с одной стороны у них был активатор, с другой — капелька с нейтрализатором.

* * *

А перед глазами — то, что было. То, что будет. То, что было — осталось с нами навсегда. В наших сердцах. В нас самих. Я помню это каждой клеточкой своего тела. А то что будет я знаю всегда наперед, потому что идя на задание никогда нельзя думать о другом исходе. Я на мгновение закрываю глаза и отрешаюсь от всего. С каждым шагом я ощущаю накатывающую легкость во всем теле. С каждым шагом я как бы электрилизуюсь. Невидимая энергия пробегает по телу, от копчика и до шеи, пересчитывая каждый позвонок. И с каждым разом — она все сильнее и повторяется чаще. Я теперь — часть целого. Инсайт! Сейчас будем штурмовать Институт — оригинальная ловушка. В наглую, без поддержки и прикрытия. Обычные туристы, просто проходящие по улице. Мы останавливаемся рядом со входом на территорию Института, кладем на землю сумки, и достаем оттуда спецкомбинезоны. Одеваем их за считанные секунды, достаем из сумок механические бесшумные винтовки. Я киваю головой и поднимаю руку вверх. Вкалываем себе ампулы, а осторожно прикрепляем их в специальный кармашек в уголке воротничка комбинезона. Теперь у нас есть всего два часа. И за это время мы должны решить проблему. На улице уже происходит оцепенение. Впрочем, больше пока еще просто проходит мимо, думая, что это какой-то спектакль. Я опускаю на лицо забрало шлема и толкаю входную дверь на территорию. Мы идем быстрым шагом, ни на что не отвлекаясь, к маленькому серому зданию, буквально в центре территории. По дороге мы видим людей, но пока на счастье ни одного охранника, или знаков того, что сработала система защиты. Мы подошли к зданию, и ведя себя как можно более грубо, наставляя на людей оружие, и отталкивая их в стороны, проходим вестибюль и начинаем подниматься по выложенной декорацией под мрамор лестнице. Люди просто застыли в оцепенении, а тот охранник у входа, кого ударил прикладом по лицу Володя, вряд ли сейчас будет поднимать тревогу. Слишком сильно он испугался. Но нас, наверное, заметили на улице, и на самой территории, и с этого момента прошло уже три минуты с секундами. Времени почти нет. Мы буквально влетаем на второй этаж, и видим коридор, с дверьми в кабинеты и лаборатории. Нам нужен профессор Кишин, в это время он должен быть здесь, на втором этаже, в одной из лабораторий. Мы разделяемся на две группы, двое американцев и Виктор, и мы втроем — я, Миша и Владимир. Быстро проверяем двери, видим лаборатории, со странными механизмами, и поднимающих руки людей с бледнеющими лицами.

— Алексей, — четко выговаривая слова, сообщает один из американцев, кажется это Артур, — мы нашли его.

Я оборачиваюсь в коридор, захлопывая дверь кабинета, в котором испуганно застыла молоденькая то ли секретарша, то ли лаборантка. Американцы под руки, с уже надетыми наручниками выводят профессора Кишина — молодого, с гладким, тщательно ухоженным лицом мужчину лет тридцати пяти. С испуганным и удивленным взглядом. В коридоре появилась пара человек. Я дал предупредительную очередь, целя в потолок, внутренне отвлекая себя от боя, потому что не дай бог — включиться действие Закона. И с кем нам воевать? Профессор — одна из основных фигур. Я подхожу к нему и спрашиваю, тыча в лицо винтовку.

— Где капсула? Ключ? — я не даже не знаю, что мы точно ищем, но надеюсь, что он поймет. Нам нужна сейчас управляющая часть. Я достал приборчик, пеленгатор, которым нас снабдили, и активировал его — он не показывал наличие нужного предмета в соответствующем здании.

— Где?

Профессор мотнул головой, потом посмотрел внимательно на нас, и сказал, уже решаясь:

— Вам его не найти.

Сердце противно застучало. Команда посмотрела на меня, и сквозь непрозрачные забрала шлемов я читал немой вопрос и укор. Я посмотрел на часы — осталось пять минут. Веди, я подтолкнул профессора к лестнице. Здание опустело, не было даже охранника.

— Джеймс, коли, — приказал я.

Американец достал маленький шприц, приставил его к шее профессора, тот лишь тихонько всхлипнул и почти тут же обвис на руках, державших его. Я наклонился к нему, и пару раз легонько хлопнул его по лицу. Он открыл свои ничего не выражающие глаза и уставился на меня.

— Где ключ? — задал вопрос я.

— Во Дворце.

Все, Дворец тут, в пяти шагах. Почти точное местонахождение, указанное службой разведки еще на Земле. Они только не были до конца уверены о точном местонахождении объекта.

— Бросаем профессора? — спросил Виктор.

Я отрицательно помотал головой.

На улице никого не было. не стали. Слишком важна такая фигура, как профессор Кишин Мухамедович. Под его руководством создавался этот мифический ключ, камень. А та наглость, с которой мы проникли в это осиное гнездо. То, как все легко получилось. Нет, не были они готовы к этому, думая, что чем меньше прячешь, тем незаметнее от этого становится. Дворец, поражающий своим великолепием, находился буквально в сотне метров от Института. Мы преодолели это расстояние довольно быстро. Тем временем к территории стали стягиваться все основные войска. Институт, по сути являющийся частью Дворца, находился слишком далеко от города, чтобы они успели подтянуть основные войска. Тем более, тревога не была еще поднята. Обессилевшего, после действия наркотика профессора пришлось буквально тащить на руках. Оставив его отдыхать под оградой, мы переглянулись и снова разделились. Ушли в ночь, каждый в свою сторону, я, держа в руке настроенный пеленгатор побежал к восточному входу во дворец.

Мы закидываем во дворец оглушающий шоковые гранаты и парализующие автоматику заряды. У нас будет с полчаса, а потом нас уже ничего не спасет. Скорее всего сюда прибудет армия. Сначала Владимир, а потом я, и, заключающим Миша, вбегаем во Дворец с восточного входа. Видим коридоры, зал, и сразу же бросающуюся в глаза роскошь. На полу в разных позах валяются люди. Мы начинаем по возможности тщательно проверять каждую комнату и залу, но пеленгатор молчит. Через пару минут раздался характерный свист, и встревоженный голос Виктора застает нас во время прохождения коридора дворца:

— Группа А, через десять секунд включается техническое подавление.

Все, попали. Мы скидываем винтовки, вынимаем из них блоки и меняем на механические. Раз, раз. Команда работает очень четко и без сбоев. Я показываю двумя пальцами на дверь — еe мы как раз удерживать не будем. Даем дружный залп — двери как не бывало, зато мы будем видеть тех, кто придет. А теперь — назад, назад. Дворец мы заминировали, я сам установил часть взрывчаток, но теперь все. Пути назад уже нет. Элитные войска шейха уже близко.

— Это был его клон, шейх был не настоящий. Настоящий — уже не на планете.

— Черт, — шепчу еле слышно я.

— Соединяемся.

— Понятно, — команда немного удивлена — так у нас еще меньше шансов.

Пусть. Элитные войска — против другой элиты, кто кого. Оружия нет совсем — только мы сами. Эта правила, это — блокада. Никакого оружия. Закон. Если бы не он, половины Галактики бы уже не существовало. Это правила игры Древних, и нам ничего не остается как по ним играть. В каждом стоящем поединке включается эта блокада — и всегда о ней предупреждается. Даже одежда на всех — чисто символическая, типа кимоно, а вот предметы на земле всегда остаются нетронутыми. Не надо было нам гонятся за кладами Древних. Но любопытство нас погубило. Может быть, они нас хотят подтолкнуть на духовный путь саморазвития — какой выбрали китайские йоги и буддисты, величайшие воины и бесшумные ниндзя. Может быть, а может все как раз наоборот — не нам судить. Все что мы пока можем — это играть по правилам. Никакого оружия — оружие — это ты.

— Оружие не бросать, — кричу насколько можно громко и яростно, главное, чтобы они не удивились моему приказу и не бросили оружие. Нас шестеро — их пятнадцать, что странно — на количество человек ограничений нет. У нас есть полминуты — пока они бегут, с виду неспешно и почти не слышно, не сбивая ни капельки дыхания, просто разогреваясь, показывая свою силу и мощь. Американцы не тратят времени, они молча переглянулись, как бы прощаясь друг с другом. Молодцы. Так и надо. До последней капли крови, пока есть еще чуть-чуть сил, чтобы ползти. Мы теперь можем разглядеть из лица. Все смотрят на меня — знак — это взмах руки. Нас шестеро, и у нас нет никаких шансов. Элитные войска шейха убивают молниеносно, а такое преимущество в количестве человек — это фатально. Бой начался с первых сухих ударов, не так-то легко драться, держа в руках оружие, но у нас есть еще немножко времени. Главное — успеть, чтобы мне не сломали обе руки. Солдаты шейха очень сильны. До активации Закона осталось совсем чуть-чуть. И в глазах у меня уже начинает темнеть. Все, пора. У меня есть карт-бланш. Козырь, который ломает все правила. Мы смогли испортить даже эту игру. У меня есть локальный отключатель поля. Небольшая площадь — но его хватит как раз на нас. Он схож с тем, что применялся, когда мы штурмовали штаб-квартиру Оранжевых, просто нам тогда чудом повезло. Вперед. Я кричу команде — в атаку. У всех нас в руках винтовки. Лучшие модели. К сожалению, только механические, потому что обычные — не работают даже при таком ослабленном варианте поля. С богом. Мне не жалко солдат шейха. Надо учиться выигрывать, и все-таки. Это — предательство по отношению к нам и к ним. Простите меня. Я нарушил правила. И когда я смотрю в упор ближайшего ко мне парня, его глаза расширяются за мгновение до того, как я сдавливаю капсулу пальцами правой руки, левой держа оружие, и он останавливается на месте, так и не нанеся мне удар. Но я все же нахожу в себе силы и ломаю еe. Волна расходится в разные стороны и оглушает, сдавливает и деформирует предметы. В ушах закладывает, и все становится мутным и непрозрачным, а потом — тугие хлопки выстрелов. Винтовки бьют смертельно. Парня я добиваю последним — он все так стоял и смотрел на меня, до самого конца. И ничего в его глазах я не видел, кроме ярости и желания боя и того, что мы совершили предательство. Нельзя нарушать правила, придуманные не нами. Нельзя.

* * *

Ключ мы искали непозволительно долго — не меньше получаса. Датчики постоянно сбоили, наверное, сказывалось действие каких-нибудь защитных систем дворца, и определить местонахождение объекта было не так-то просто. Когда мы подошли и открыли нужную комнату — к нам вышел сам Шейх. У него не было в глазах ни тени удивление, ни тени смущения. Он встал на дороге, не давая пройти, а в его руках был искрящийся изумрудом камень. Датчик чуть ли не зашкалил от волнения, хотя я и так знал, что в руке у шейха — ключ. У шейха были светлые волосы, и голубые, цепкие со скрытой, затенной где-то далеко болью, и обреченным взглядом. Он выглядел слишком молодо для своих пятидесяти пяти лет. Нет, это не был искусный макияж, или применение последних медицинских достижений. Он был молод, и это чувствовалось. Он усмехнулся, увидев нас. Он нас ждал, я понял, и меня бросило в пот от этой догадки. Он знал, что мы придем. Я протянул руку, чтобы забрать камень, но шейх отвел ладонь.

— Это ноша, которую человечество не в силах поднять, понимаешь ли ты, это?

Я покачал головой:

— Не бывает таких вещей, которые нельзя приручить. Взвел винтовку, но почему-то у меня не хватило сил сделать выстрел. Слишком пронзительно ярко горели его глаза, слишком ярким светом горел камень в его руке. Тогда шейх ухмыльнулся, достал из-за пояса пистолет, и направил его на меня.

— Я нажму. Стреляй.

Я не хотел. Я опустил винтовку. Тогда шейх поднес пистолет к виску и спустил курок.

* * *

Безумная гонка по всему городу и срочная погрузка в грузовой корабль. Но все это оставляло неприятный осадок. Шейха пришлось убить, и даже знание того, что это был всего лишь клон, никак не смягчало горький вкус. Убивая, мы этого не знали. И не важно, что он сам спустил курок. Забрав камень, мы тем самым убили его, лишили воли к жизни. Неизбежные задержки, вежливая таможня, утомительный контроль, и постоянное ожидание погони, но такое ощущение, что ничего это уже не будет, и нам неслыханно повезло. Ведь по плану мы должны были, угрожая оружием, забраться в корабль и улететь как можно быстрее, вот только при таком раскладе, у нас было бы еще меньше шансов. Живыми бы дошли только единицы, потому что когда срабатывает Закон, это означает, что бой уже начался. Но в Управлении никогда не писали задач без решения. Самое сложное всегда только впереди. Выходя на орбиту планеты нам предстоял дежурный обмен приветствиями с пограничными службами. В случае неудачи, камень все равно будет доставлен — будет отстреляна капсула, после чего еe поймает дрейфующий рядом крейсер. Мы слушали напряженно слушали эфир, но к счастью, все закончилось благополучно. Это было странно, и так не должно было быть. Хоть наш компьютер и посылал военные секретные коды, все равно, нас не должны были выпустить. Это была удача — когда она есть, ты в нее не веришь. Нас захватила эйфория. Все были в самих себя, и никто со мной не говорил, меня не то, чтобы не замечали, на меня смотрели и отводили глаза. В медицинском отсеке было двое, ничего серьезного, тем более, что у нас и не могло быть чего-то серьезного.

— Поздравляю с успешным завершением этапа операции «Азия».

Итак, мы выходим за пределы системы, переход через три дня. Отбой! Команда стала медленно расходиться по каютам.

Когда ты сам воин, ты по-другому уже не можешь, и любое предательство воспринимается очень остро. В рубке осталось только трое — я, номинальный капитан корабля и руководитель операции, штурман и навигатор. Сидя за столом кают компании в корабле, я вспоминал слова Шейховского клона — вам не понять то, что не принадлежит вам. Но я не придал им значение. В конце концов, кто я? Всего лишь один из многих, тот, кто имеет право активировать, один из тех, для кого появляется Закон тогда, когда тебе это нужно, словно по поминовению волшебной палочки. Теперь нам предстояло лечь в дрейф и на время не показывать носа.

* * *

Мы вернулись, чтобы окончательно уйти. А могли ведь почти не возвращаться. Наверное, — это сумасшествие. Но у нас не оставалось другого выбора. Камень был у меня а сумке. Самый обычный, искрящийся изумрудом, набитый внутри всевозможной технологической начинкой. И нельзя было точно сказать, нашли ли они артефакт, или это было сделано в недрах секретных лабораториях. Но мне почему-то казалось, что человечество не смогло бы создать вот так, запросто, этот камешек. Ключик от потайной дверцы. Он лежал на самом дне сумки, укутанный всяческими изолирующими материями. Клон шейха, перед тем как поднести к виску пистолет, перед тем, как расплавить себе заживо мозги, успел нам рассказать то, чего не было в рапорте. И мы не выдержали. Слишком слаб человек, чтобы принимать такие решения. И почему-то мы сразу почувствовали его силу. Это маленького невзрачного камешка. Силу того, что он может изменить мир. Он нам помог его спрятать и дал с виду неотличимый дубликат, имеющий сходные свойства, но не имеющий главного — возможность быть ключом. И мы поверили ему все, как один. Как верят доброму волшебнику из детской сказки. Быть может, просто мы слишком сильно поверили в чудо. Не было только американцев, судьба распорядилась иначе, и когда они вошли в зал, где мы стояли, чтобы сообщить нам о готов для отступления флаере, шейх уже лежал на холодном мраморном полу в окружении обсидиановых статуй.

* * *

Я шел домой один — мне нужно было привести себя в порядок — сегодня свидание с Кристи. Что можно сказать, когда все слова уже сказаны? Я целую Кристи, и говорю еще раз, более уверено и твердо:

— Я люблю тебя.

— И я.

Это все на одном дыхании, на одной волне, чтобы не упустить, чтобы успеть прочувствовать. А потом — все то, на что закатное Солнце цинично закрывает глаза и тактично садится за горизонт. Говорят, что любовь творит чудеса — но бывает ли чудо для людей? У нас что-то не так, просто — как маленькая разладка в большом сложном механизме готова его сломать за считанные мгновения. И ничего нельзя поделать. Я просто чувствую — что что-то не так. Ведь настоящая любовь никогда не длится долго, потому что иначе — это уже не любовь, а так — вспоминание того, что было. Все поменялось так быстро, что я не успел заметить, просто все обрело другие краски и другие звуки, и воздух стал совсем другим даже на ощупь, как будто затвердел. Мне снился сон, что я иду по закатному морю, и рядом со мной идет Кристи, мы весело о чем-то говорим, и она, смеясь звонким смехом чмокает меня в щеку. А потом все меняется так быстро, что я не успеваю заметить, просто все обрело другие краски и другие звуки, и воздух стал совсем другим даже на ощупь, как будто затвердел. Под моими ногами — расплавленный камень, над головой — кровавое небо. И больше некуда идти. Либо вперед, либо назад. И я иду, боясь обернуться, потому что знаю — мне тогда не зачем будет идти вперед. Подошвы оставляют нечеткие следы на оплавленном и горячем камне, как будто идешь по кипятку. Еще двести метров. Совсем чуть-чуть. На одном дыхании — ну же. Я уже не замечаю, как побежал. Как оскальзываюсь, как теряю равновесие, но падать нельзя. И я бегу изо всех сил. А там, в конце пути, над обрывом сидит очень знакомая девушка, вот только я не могу вспомнить, кто она. Девушка серьезно на меня смотрит, а потом улыбается и протягивает мне руку. Проснувшись, и сев на кровати, я пару минут вспоминал сон, он оставил какой-то странный осадок, как будто там была какая-то своя, настоящая реальность, в которую я чуть не поверил. Откинув одеяло, я осторожно, чтобы не разбудить, свесил ноги и тихонечко начал одеваться. На прощание я поцеловал Кристи в щеку, но она даже не проснулась. Я знал, что ухожу, и что уже ничего нельзя вернуть, если не произойдет чуда. Я шел по мокрому асфальту, и мне безумно сильно хотелось этого чуда. Дождь лил как из ведра, и лишь луна весело поблескивала на лужах в такт моим шагам. Завтра нас уже здесь не будет, мы уходим туда, откуда не вернется почти никто. Туда, откуда не бывает дороги назад. Но Кристи этого не знает — для нее я всего лишь рядовой программист, обыкновенная серая личность, но ведь любят не за это. Настоящая любовь — это когда тебя любят просто за то, что ты есть. Просто надо уходить тогда, когда все еще хорошо, чтобы не жалеть о том, чего нельзя было изменить.

* * *

Я собирался в спешке. И не говорил дому, что ухожу, а наоборот, попросил его составить мне на завтра распорядок дня. За окном было темно, и сыро. Осень в своих правах. Лето сдало свои позиции без боя. Я набил почти не нужными вещами сумку. Что можно взять, самое ценное и необходимое? Если посмотреть на вскидку. Либо полдома, либо ничего. Зубные щетки и бритвы — это дело наживное. В любом магазине за углом. А вот чтобы такое взять, чего не хватает. Я на мгновение даже присел на краешек кровати и призадумался. Яркий свет я решил не включать — мало ли что. Поэтому сидел практически в полутьме, и из-за этого было трудно разглядеть что-либо в комнате. Наконец я решился. Я вытряхнул из сумки пару книжек и дискет, и положил туда вместо этого костюм, спец-комбинезон управления. Конечно, его теоретически можно просветить всем, чем угодно. Но пропуска пока у нас работают. Тьфу-тьфу. И еще, я сложил себе фотографию Кристи. Самую обычную, не кривляющееся изображение или объемный голографический снимок. А самую обычную фотографию, в пластиковой обложке. Портрет. Выходя из дома, я на секунду замер в прихожей. И про себя поблагодарил дом, место, где я жил. И прообраз искусственного интеллекта, к которому я уже успел привязаться. Все. Больше мне терять нечего. Я захлопнул за собой дверь и быстрым шагом пошел к стоянке — там меня ждал маленький двухместный флаер. Я забросил в кабину сумку, а потом сел сам. Лететь мне предстоит теперь два часа, если конечно, мне повезет.

* * *

В космопорту меня ждали уже все. Владимир, Миша и Виктор, с точно такими же сумками за плечом, как у меня. Я кивнул им, и мы быстро пошли к кораблю. Ночь была звездная, а тут только что прошел дождь, и на земле отражались кусочки блестящего неба. Корабль был маленький, способный вместить всего восемь человек. Нас было пятеро — мы четверо и друг Виктора, который согласился нам помочь. Он стоял у трапа и приветственно помахал нам рукой. Я не знаю, зачем согласился, но точно знаю, что точно так же согласился бы и сам, если бы меня попросили. Просто согласился бы и помог, ни о чем не спрашивая. Мы подошли к кораблю, и, перед тем, как зайти, немного постояли, глядя на небо, на дорожку. Каждый, наверное, думал о своем, но мне почему-то казалось, что думали мы об одном и том же. Никто из нас не знал, надолго ли мы уходим.

— Я ему все рассказал, — негромко сказал Виктор.

Мы рассеяно кивнули ему в ответ. Это было уже не важно. Капитан корабля поторопил нас. Если мы не стартуем сейчас, то придется ждать коридора до утра. Мы развернулись и стали подниматься по трапу, легонько клацая по нему своими ботинками. Внутри корабль был еще меньше. Кают компания, рубка, и две каюты на четыре человека в каждой. Не сговариваясь, мы расположились вчетвером в одной. Хозяин удивленно попробовал возразить, что мы его не стесним, но дело бы не в этом. Сейчас нам не хотелось отходить друг от друга ни на шаг. Мы чувствовали друг друга как никогда близко. Как будто постоянный инсайт. Нам казалось, что еще чуть-чуть, стоит лишь отойти на шаг, как мы больше не сможем. Мы потеряем веру в то, что собирались сделать. В экипажном отсеке было шесть кресел — еще два в рубке, для остальных членов команды. Мы сели, пристегиваясь и занимая свои места. Началось, та самая стадия, к которой все шло. Кульминация всей жизни. То, что будет самое главное. И важно оправдать доверие, важно не подвести самого себя, чтобы случайно не уронить поднятую не по силам ношу. Каждый человек знает, что рано или поздно настанет переломный момент в его жизни. Произойдет что-то такое, к чему он стремится всю свою жизнь. Каждый день, и каждое мгновение. И, старея каждое день рождение на один год, ты пересматриваешь свои планы, и вспоминаешь, что же ты сделал. И, задувая свечки на праздничном торте, ты спрашиваешь сам себя «что же такое я сделал неправильно». Почему завтра всегда не такое, какое ты ждешь. Но не каждому повезет добраться, дойти, с гордо поднятой головой до своей цели. До того, что лежит где-то в глубине твоей души. В самом потайном твоем месте. Это то, что снится тебе по ночам. Это то, что стучится к тебе в сердце каждую минуту. Надо всего лишь прислушаться и постараться понять. Ведь тогда сказка может стать реальностью. Той, в которую ты веришь, той, которая ты знаешь, что придет. Рано или поздно. Катер стартовал почти бесшумно, унося нас за пределы атмосферы, а потом и орбиты Земли. Мы сидели в общей каюте, упакованные в креслах. Мы приняли решение, и ничего уже нельзя изменить.

— Пусть нам повезет, — проговорил я.

— Пусть, — втроем ответили друзья. Пусть, подумал я. Ведь больше нам верить уже не во что. Ведь чудес не бывает.

— Итак, начинаем гиперпрыжок, всем приготовиться, — раздался в динамиках голос капитана, — удачного полета.

Мы ответили ему вразнобой. Свет в каюте мигнул, сменяясь привычным оранжевым, какой всегда бывает в гипер прыжке. Неважно, какой был до этого — синий, зеленый, белый. В гиперпрыжке он всегда оранжевый. И все предметы видны как-то размазано и размыто. Я еще успел подумать, что никогда прежде не замечал этого, прежде чем потерял сознание.

* * *

Перед самым поворотом, когда корабль загибает за пояс астероидов и его не могут уже засечь никакие локаторы, потому что радиоактивная руда поглощает почти все виды излучения, нас достали. Корабли невидимки, они проявились мгновенно, и даже при желании, мы не смогли бы ничего сделать, даже зная о засаде. Нас опутывали жесткой сетью удерживающих полей, медленно, но верно. Никто не знал, что у Шейха есть корабли класса «Стелс», выпускаемые только на одной планете этой Галактике, и идущие строго под секретные спец-заказы. Хочешь спрятать вещь — положи еe на самое видное место, а потом — возьми. Спрятать камень было невозможно, а вот здесь — нам уже не дадут с ним уйти. Мы выскользнули из этого пространства, вися в коконе из бесчисленных наложенных друг друга полей. Единственное, что оставалось, это неприятный осадок того, что нас обманули. Капитан сухим бесцветным голосом, он раньше служил во Флоте Конфедерации, сказал так, что бы слышали все, кто находился в рубке:

— Мы выведены в поле «Стелсами», боевая готовность, номер один, — все как по инструкции, точь-в-точь.

А потом все четыре пары глаз смотрят на меня, нет, они не верят, просто если ни во что не верить, тогда можно прямо сейчас выходить в открытый космос, но, к сожалению, это уже невозможно — все наши системы уже под контролем — даже лампочка тревоги уже отключена.

— Внимание, внимание. «Горный Варяг-215», ответьте. Говорит императорская спецслужба. На вашем корабле может находиться особо опасный объект, просим оставаться на своих местах и выполнять инструкции наших офицеров. Мы полностью контролируем положение. Приносим извинения за случившуюся ситуацию.

Я подхожу к пульту и утапливаю кнопку ответа:

— Слушаю вас, говорит «Горный Варяг-215», поняли ситуацию и готовы подчиняться. Прием.

В эфире — лишь сухой треск. В голове — звенящая пустота, а что делать что-то надо. Команда смотрит на меня, я всматриваюсь в их лица, и кроме уверенности и решимости там больше ничего нет, ведь если по-другому, тогда можно просто лечь на пол и умирать. Я думаю непростительных долгих три минуты, а потом поднимаю руку:

— Делимся на две группы, и берем под контроль два шлюза на верхней палубе. Время исполнения — десять минут. Боевой код — красный, максимальное поражение.

Такие коды тревоги не даются даже на войне, только вот в таких, безвыходных ситуациях. В голове тикает таймер — тик, тик. Тело делает все само, куда-то идет, что-то нажимает и берет. Пока мы что-то делаем, мы живем. Главное — не впадать ступор и постоянно совершать какие-нибудь движения. В динамиках раздается хрип — а потом первые аккорды классической музыки. А все-таки они нас боятся, хоть чуть-чуть, хоть совсем немного, но боятся. — Взвод — стройся! По команде — оружие к бою! Есть такой специальный способ держать оружие на одних пальцах, чуть развернув кисть — чтобы им можно было пользоваться в условиях невесомости. Немного не удобно стрелять, но гравитацию могут отключить в любой момент. Еще пара командных фраз — и все. Небольшие капсулы, похожие на прозрачные капли отлепляются от «Стелсов» и быстро-быстро летят к нашему кораблю. Вот они прилепляются к шлюзам и выстраиваются в мостик — все готово. Что это такое? Деструкция. Полное разложение. Ноль. Вроде бы ты есть, а уже нет. Все на автомате. То, что ты заучил. Все четко и отточено. Все как обычно. Нет, это не рутина. И наверное, все не так как, всегда. Но почти. Очень похоже. Вперед. Только вперед. И ни шагу назад. А все остальное — мы сделаем сами. Это — наша работа. Двери проплавляются и вываливаются внутрь. Залп, плазма, вихри огня и чьи-то крики. Пускай. Я просто закрою глаза. Этого — как будто и не было. А все остальное — я придумаю сам. Это был обыкновенный спортивный зал. И с нашей стороны было чуть меньше. Крик «Хайа» — и вот размазанные в воздухе от быстрых движений тела, безумное напряжение рвущихся мышц и всепоглощающий инсайт. Ты чувствуешь дыхание своего напарника, ты знаешь, каким будет его следующее движение, ты — это он. Начинается красивый, безумный танец. Жалкая пятерка против пятнадцати — взмахи руками и падающие, хрипящие тела. На раздумье времени нет. Просто это танец, выверенный до каждого вздоха и шажка, танец, который нельзя прервать ни на секунду. Команда Шейха сделала лишь одну ошибку — воинов Действия у них было всех пятнадцать. И идя сквозь корабли, мы играли в Закон, мы его несли на своих плечах. Такое было впервые, но у нас это получилось, потому что мы поверили в себя. Мы шли ради какой-то цели, и это нас удерживало от того, чтобы сдаться. А потом — тишина. Мы парим в пустоте, и нас здесь уже нет. Я вслушиваюсь в нее, и мне кажется, что я понимаю, что произошло. Мы — стали теми, кем хотели быть. У нас закончились мечты. Мы дотянулись до звезд. Мы коснулись неба. Мы обуздали огонь, и прогнали Богов с небес. А потом оглянулись вокруг — и никого не нашли. Потому что то, что горит — оно в нас. Где в самом дальнем уголке сердца, где-то там, куда не заглядываешь никогда. И чем дальше мы уходим, тем дальше мы убегаем от самих себя. Чтобы что-то понять, нам пришлось потратить слишком много времени, а теперь — уже поздно. Мы убиваем сами себя. Но зато мы наконец-то поняли, что все самое ценное — оно в нас самих, и никуда от нас не денется. Просто надо иметь силы и мужество, чтобы заглянуть в себя, сломать барьеры, и побеждать. Только так, только поэтому. В огонь. Вперед! Нас осталось до обидного мало — всего пять человек, и маленький катер, который мы забрали у «Стелсов», уходя в струну мы молчали и жадно пили воду в кают компании. Нам не о чем было говорить, ведь в этой битве, каждый был каждым.

* * *

Мы приняли решение, и мы затерялись. Мы были стерты из этого мира. Нашим новым домом стала небольшая развивающаяся аграрная планета с населением всего около трех миллионов. Когда легкий грузовой корабль «Горный Варяг-215» стал числится в розыске, мы уже знали, что «Стелсы» принадлежали правительству. В управляющих компьютерах было достаточно информации. На нас тогда было страшно смотреть — пять озверевших человек, и мы себя почти не контролировали. А пленных оставлять было глупо — никто из нас не умел управлять «Стелсами».

— Полная ликвидация, берем с собой только персонал, — никто от меня не ждал других слов.

На остатках воли и сил, мы вихрем промчались по кораблям. Мы несли на своих плечах железную печать Закона. И мы не удивлялись ничему. Мы были словно под защитой, но оступись или задержись мы на мгновение — и нас был уже ничего не могло бы спасти. Больше я не говорил ничего. В последнем, пятом корабле, было уже легче. Может быть потому, что он был последним, и нам казалось, что вот-вот и все закончится, но скорее всего мы просто привыкли. Просто, как работа. Раз — и все. И человека уже нет. Идя по коридорам последнего «Стелса», тщательно запирая персонал в каютах, мы остались вшестером в кают компании — штурман «Стелса» и мы. Внешнюю связь мы блокировали почти сразу, чтобы не создавать прецедентов У нас было примерно минут тридцать, чтобы выбрать, куда нырять. Штурман «Стелса» сидел и не говорил ни слова, только смотрел в экран и что-то нажимал на клавишах. И вдруг на глаза упала пелена, и очень захотелось спать. Я боролся с собой, и не закрывал глаза из последних сил. Наверное, это последствия нашего отчаянного броска. Может быть, нас всех постигнет скоропостижная смерть — внезапная остановка сердца, резкое повышение давления и закупорка сосудов. Я старался об этом не думать, а только ощущал спиной липкий холодный пот.

— Принесите стимуляторы, — я сказал это, не обращаясь ни к кому конкретно.

Через пять минут мне их уже кололи, я не заметил, кто их принес. Кажется, колол штурман. Оставалась последняя часть — найти куда мы будем уходить. Опыт работы с компьютерами у меня большой, есть даже карт-бланш к большинству баз данных. Компьютеры корабля мало чем отличались от стандартных моделей, так что я почти сразу смог найти все, что мне надо. И почти сразу информация попала мне на глаза, и я сказал тихо, почти вполголоса:

— Приказ номер двести десять для команды «Витязи». Взять команду Альфа в кольцо, и захватить корабль, найти предмет, под кодовым названием «аномалия-5». Ликвидировать всех членов команды Альфа. Степень контроля предмета «аномалия-5» — максимальная, код голубой.

— Сволочи, — почти шепотом сказал Виктор.

Кто-то сказал что-то еще, но я уже все понял. Я стал методично выбирать из списка планет нужные. Междусобойные конфликты и мелкие распри. Войны по сто-двести лет. Постоянные террористические акты, шпионаж. Найти нужную планету было довольно легко — практически неподконтрольна Империи, развивающаяся аграрная планета. Там нас никогда не найдут.

* * *

Мы затаились, как крысы в своих логовах. Осели на планете с населением численностью в двадцать пять миллионов человек. Вся планета, с непритязательным названием Новый Ковчег, была четко разделена на две части. В одной из них были рабочие поселки, в другой — селился бомонд. Бежавшие олигархи, опасные, но богатые преступники, различные шейхи — выходцы из арабских миров, собрались на планете, чтобы начать спокойную жизнь. Мы поселились в одном из городков, и затаились. Через месяц устроились работать инструкторами в один из клубов по рукопашной технике. Да, у нас были кое-какие деньги, наличность, но тратить мы еe могли, лишь зарегистрировавшись в местной сети банков, что сулило неприятности. Мы потеряли всякие контакты с другим миром, мы забыли о нем. Мы просто стали жить, как могли. Когда я жил на Земле, мне нравилось гулять за чертой города. Там был такой обрыв, на котором можно было сидеть, свесив ноги, и смотреть в темноту. И ни о чем не думать, потому ночь — перед тобой вся, — протяни руку и дотронься. Но только осторожно, иначе рискуешь сорваться с обрыва, на котором сидишь. Я устроился инструктором по борьбе в неплохом фитнес-центре, но работал там вполсилы, выжимаясь до остатка дома, в специально оборудованном спортзале на четверых. Товарища Виктора мы отпустили почти сразу — ему повезло, и он не успел засветиться перед Управлением. Даже его корабль чудесным образом оказался чист. Через него мы перевели себе на счета необходимую сумму денег, и стали ждать, стараясь забыть обо всем, что связывало нас с прошлой жизнью.

* * *

Мы уже больше пяти месяцев находились на этой планете. Первые приступы ностальгии уже отгремели, и теперь было просто серо. Не было ни перспектив, ни дальнейших конкретных планов. О камне мы даже больше не вспоминали, и старались о нем не упоминать, даже в дружеских разговорах. Лишь раз, я заикнулся о том, что мне иногда снятся сны, почти неотличимые от действительности. Я поймал брошенные на меня взгляды Миши, Володи и Виктора, и понял, что эта проблема не только у меня. Я в том разговоре попробовал предположить, что камень косвенно связан с ними, но на меня посмотрели так, что у меня пропало желание продолжать разговор. Единственное, что я про себя тогда отметил, что на любом расстоянии от камня, все равно ощущается его незримое присутствие. И еще, мне казалось, что каждый из нас знает, что появилась незримая связь с камнем. Со всеми теми, кто знает о нем. Он как будто выбрал нас, чтобы почти каждую ночь рассказывать нам свои истории. И мы знали, что это стучится к нас ключ. Сегодня я возвращался с тренировки, и хотел зайти в магазин, чтобы купить одежду. Но меня отвлек вызов Владимира — он предлагал нам собраться у нас в тренировочном зале в шесть часов. Я ответил, что приду.

* * *

По новостям передали, что Радуга вдруг стала нестабильной — беспорядочные выбросы энергий и образование вихревых полей. Но это еще не все, городу, в районе аномалии, был нанесен значительный ущерб. Социальные учреждения закрыта, проходит эвакуация, опасная зона оцеплена военными. Возможно, под угрозой вся планета Земля, и даже Солнечная система. И уже было зафиксировано более пятидесяти случаев некорректного срабатывания Закона. Это, все, кроме того, что я сказал в начале, тщательно завуалировано, и мне понабилось немало сил, в течении последних пяти дней, чтобы собрать всю раскиданную во всевозможных информационных изданиях, крупицы информации, — сообщил на сухо Владимир. Мы даже не удивились. Я лишь поперхнулся водой, которую пил. Внутреннее напряжение возрастало день ото дня. И мы чувствовали приближение какого-то события. Вдыхая утренний воздух, и паря в реальности ночных снов. В мире что-то меняется. Медленно, но верно.

— Но это еще не все, — продолжил Владимир, — большинство неофициальных организаций Законников, созывают срочные собрания для всех своих членов.

Владимир посмотрел на меня. Мы молчали, а потом я встал и сказал, насколько можно решительно и быстро, чтобы не успеть передумать:

— Вы знаете, если это правда, то, — я замялся, сделав паузу.

Миша и Виктор выжидательно смотрели на меня. Володя отвернулся и смотрел в окно, на проезжающий мимо крупногабаритный грузовик.

— Мы должны были вернуться на Землю, — наконец, выдохнул я.

— Вы знаете что делать? — спросил Виктор.

— А ты? — отвернулся от окна Владимир, но он уже смотрел на Михаила.

— Да, наверное, Алекс прав. Наверное, это наше предназначение.

— Ведь не зря камень выбрал именно нас. И совсем не важно, артефакт ли это, или созданный руками людей ключ, хотя я не верю в то, что такое могут сделать люди. И даже не потому, что не хватит ума или ученой смекалки. Совсем не поэтому. Просто ему не дали бы появиться в этом случае. Мы должны вернуться. А что делать, мы поймем. В крайнем случае, спросим у звезд.

Я усмехнулся и подошел к визору, висящему на столе, включая информационный канал.

— Всегда хотел вернуться, — согласился со мной Михаил.

— И вот еще что, активировать Закон у нас можешь только ты, так что решать тебе, — сказал Владимир.

— Мы идем, — ответил я.

* * *

У нас был шанс, небольшой, но который можно было реализовать. Угнать катер не так сложно. Главное — это чтобы хватило сил. А потом мне стали сниться сны, но не такие как раньше. Эти были на порядок реальнее, и страшнее. Я перестал различать где реальность, а где вымысел. Потому что, живя на грани, есть равновероятный шанс поскользнуться и упасть на любую из сторон. Я понял, что нас настойчиво зовут. Нам всем стали сниться цветные, странные сны, которые были такие яркие, что мы стали понемногу запоминать их, и делиться о них друг с другом, собираясь в кают-компании. Мы вынырнули из гиперпространства в отдалении от Солнечной системы, чтобы избежать нежелательных проверок и слежения. Лучше добраться медленно, и как будто издалека.

* * *

В кают-компании я сидел один, а остальные занимались своими делами. Я смотрел на светящийся изумрудным цветом брусочек в центре стола. На столе лежал камень. Он был зеленого цвета и светился как изумруд. В нем переплетались множество граней и волокон. Он манил и звал, но в то же время отталкивал. Это как огоньки огня, которые хочется взять в руку и поиграть с ними, но в последний момент ты отдергиваешь ладонь Мне вдруг стало нестерпимо скучно, и захотелось забыть обо всем. Я не заметил, как заснул, а когда открыл глаза, то увидел совсем другой мир. Они мне показывали мир таким, каким он был по-настоящему.

* * *

Я помню, как нас набирали на Земле. Кто-то бежал, кто-то кого-то уговаривал, а я пошел сразу. У меня были друзья и любимая девушка, но я все равно ушел. Не знаю почему. Родители нашли мне хорошее место, и я мог бы остаться, но мне показалось это не честным. Я как будто всю жизнь ждал чего-то подобного, какой-то глобальной войны. Какого-то события — и я дождался. В глубине души я был рад, но на самом деле мне было страшно. Наверное, я чувствовал фальшь. Она постоянно со мной, и я бежал, чтобы от нее избавиться. К счастью, нас отбирали внимательно. Я попал не в самый плохой батальон, а почти в элитные войска. В конце, когда все было уже решено — а перед этим — три года, три изнурительных года тренировок и простеньких рейдов для закрепления дисциплины. Нас готовили. Против кого мы воевали? Инопланетяне, оттудова. Против себя. Зачем — не знаю. Так было надо. Но воевали мы отчаянно. У нас уже имелось, чем можно было бы угрожать. То, чем можно было бы отбиваться. И мы это охотно пускали в ход. Никого не жалея. Ни себя, ни людей, ни техники. Все — на передовую. Весь мир — в огне. Население сократилось в трое — вдвое во всей Галактике, два миллиарда на Земле — это не шутка. Пшик — и все. Но мы смогли вовремя остановиться, как потом оказалось, все лишь для того, чтобы начать заново, но уже с большим размахом. Самое запоминающееся — это рейды в космосе. Абордажи — глупее не придумаешь, но это было. По самое не хочу. Выстрелы в упор и мощные очереди. Войны на монополиях и захват территорий — было все, но мы оказались лучше. К сожалению для нас. Потому что тяжесть победителя — это забота об оккупированных землях. А что с ними делать — мы понятия никакого не имеем. Все. Крах. Бессмысленно. Но мир еще продолжал дышать. Мне сорок два — слишком много, чтобы мечтать, но слишком мало, чтобы сидеть на диване и смотреть визор. Но потом все закончилось. Так же быстро, как и началось. Просто мир устал, и люди тоже стали больше не в силах держать оружие. Наверное, началась, новая эра, и я смотрю в будущее с надеждой, чтобы успеть помахать рукой тем, кто будет после меня. Мы остались на разных берегах реки, и моста никогда не построят.

* * *

— Заставить людей свернуть с выбранного ими пути практически невозможно. Человек — идеальная машина убийства, — голос немного отдает железом, как будто говорит робот. Я молчу.

— Я хочу, чтобы ты понял. Чтобы мы не меняли — все останется неизменным. Человека не поменять.

— Это плохо?

— Ты знаешь, я не могу сейчас вспомнить изначальную программу, и, даже не хочу. Просто мы боремся со следствиями, а не с причинами — это все равно, что лечить неизвестную болезнь, раз за разом ставя неверный диагноз.

Мне очень страшно хотелось спросить, чью программу он имел ввиду. Я сжимаюсь, и падаю в пропасть. А там — совсем не страшно. Летя в пустоте, где нет точек опоры — можно делать что хочешь.

* * *

Я очнулся в каюте. В согнутом положении и неловкой позе. Я разогнулся и сделал два шага. Спина нестерпимо болела — наверное, я пролежал так очень долго. А в кают-компании за это время никто из команду не появился. Я посмотрел на камень, как на бомбу за медленного действия, а потом протянул руку и положил еe на камень, инстинктивно боясь обжечься, и готовый в любой момент отдернуть еe. Мир вокруг завертелся, а потом все залило красной пеленой. Я был внутри камня, в самом его центре. Я смотрел на мир сквозь щелочку замочной скважины. Мысли пришли не сразу, а где-то через минуту, а потом я смог читать его, как книгу.

* * *

Из медицинского отсека донесся стон — и я сразу же побежал туда. Миша лежал, опутанный проводами, и умирал. Мы заплатили непростительно высокую цену, выполняя то, что должны были. Потому что цель никогда не может оправдать такие средства. Я ничего больше не мог сделать, но вкалывал обезболивающие, регулировал настройку медицинского кибера, работающего нас остатке батарей, и уходил — потому что не мог находиться рядом. Я больше не думал ни о чем — я сошел с ума. Нам немного не повезло. Когда мы подходили к Солнечной Системе, мы попали в мощный метеоритный поток, поразив самые основные системы катера, и деформировав часть оболочки. Корабль висел в пустом пространстве, с почти полностью отключенными системами. Теперь у нас осталось лишь одно — безумная надежда. Нам стало страшно. Не потому, что мы сидели уже пятый день на дрейфе, с полностью отключенными генераторами. Не потому, что в темноте нам было неуютно. Нам было неприятно осознавать то чувство безысходности, которое нас теперь окутывало. Органы чувств так сильно обострились, что мы могли чувствовать друг друга, даже не говоря ни слова. Сегодня у нас кончается еда, и мы решили все включить. Все генераторы и все системы корабля. По крайней мере — это глупо. Вот так вот сидеть и прятаться. Наверное, это наша ущербная гордость. Когда человек может что-то такое, чего не могут остальные — ему начинает казаться, что он лучше, что он стоит на голову выше остальных. Главное — не забывать, что это не так. Темнота рождает сумасшедшие идеи. Мы решили захватить яхту, обычную прогулочную яхту, и попробовать дойти. По крайней мере, у нас должен быть шанс. Я иду в рубку и включаю, на полную мощность, расходую последние запасы энергии сигнал СОС.

* * *

Мы вернулись, потому что не могли иначе. Все это было не зря, потому что Радуга до сих пор ярко сияла на планете, колыбели человечества, по имени Земля. Давно всеми позабытая, но единственная, кто не позабыл ни о ком. Закон — лишь новая игра для человечества. Те, кто еe придумал, не подумали всего об одной маленькой детали — решение должно быть у любой задачки. Нас подталкивали к принятию решения. У нас был ключ ко всему, ключ к тому, что мы называем. Что мы не произносим просто так. Потому что даже у самого маленького и простого слова есть смысл, потому что любое наше действие — лишь маленький кусочек мозаики в бездне мироздания. Мы устали жить в мире без красок. Мы вернулись, чтобы раскрасить мир. Этого не понять и не объяснить. Просто ты в один день просыпаешься и понимаешь, что если ты сегодня не изменишь свою жизнь, то так и останешься навсегда на одном и том же месте, и больше у тебя никогда не будет шанса сдвинуться с мертвой точки. Ты чистишь зубы, смотришь на себя в зеркало и живешь дальше, забыв об этой мысли, потому что набраться сил и что-то изменить у тебя не хватает смелости. Ты бежишь от самого себя, делая черный кофе на завтрак и идя на работу по пустому городу. Ты знаешь, что когда ты проснешься, ты снова вспомнишь сегодняшний день, и ничего не сможешь изменить. У нас было совсем мало времени. Наши сны — это контакты, и нас просят там сделать одну простую вещь — изменить человечество. Кардинально его поменять, навязать законы этики и высшей морали. Идя вперед и ловя ветер губами, чтобы успеть понять, что он нашептал, ты думаешь только об одном, о том мгновении, которое соединяет прошлое и будущее, служит заветной ниточкой, по которой тебе предстоит пройти. Ведь когда больше ничего нет, не остается ничего, о чем можно было бы мечтать. И я сжимаюсь в маленькую-маленькую раковину, прячусь туда от всего мира, потому что понять — значит простить, но я не хочу понимать. Я хочу сражаться до конца, я хочу, чтобы они поняли — так с нами нельзя, ведь мы не просто животные, клонированные черт знает сколько лет назад, не просто бездушный программный код, реализованный в виде дискретных импульсов — нет. Мы живы. Потому что пока мы думаем, пока мы дышим, пока мы идем — мы есть. И мы будем идти до тех пор, пока не дойдем. Разве могут те, кто не оправдал надежд, вот так вот целеустремленно идти вперед, тычась лбом об стенку, не в силах решить простейшую задачку. Разве можно вот так вот просто махнуть рукой и переделать весь код, оставив для виду одно и то же название. Суть меняется в корне. Этот проклятый камень. Я не могу ничего с собой поделать, мне кажется, что я не в силах принять это решение, потому что слишком велика его тяжесть и слишком велика ответственность, и слишком двойственно чувство, которое просто невозможно преодолеть. Это все равно, что спрашивать: «по совести, или по закону»? Если мы не внесем активатор в область Радуги, то мир исчезнет. Испарится. Сработает подобие программного кода, и, когда таймер сбросится на ноль, мир перестанет существовать. Я снова стал впадать в равнодушное ко всему состояние, а потом уснул. У нас есть еще десять часов, а потом все начнется. Потом уже будет поздно. Мы собираемся в кают-компании и начинаем выполнять комплекс упражнений, сначала по отдельности, а потом все вместе, постепенно перестраиваясь в тройку.

* * *

Я сейчас так далеко отсюда, что даже и не вспомнить откуда я вообще взялся. Но что-то тянет меня домой, как магнит. И я не могу сопротивляться этому. Я могу лишь верить, что когда-нибудь, я, наконец, смогу поверить в то, ради чего я живу сейчас. Я закрываю глаза и на мгновение передо мной проносится вся моя жизнь, но я не боюсь этого, потому что я знаю, что она еще не закончена. Горечь разочарований, и сладкий вкус побед. Всего того, что я пропустил, и всего того, что еще только будет. И я поднимаю руку, потому что прошло время сидеть у реки Леты — пора действовать, чтобы продолжать идти вперед. Я даю команду. И яхта, с пятью наивными связанными туристами, закрытыми в каютах, совершает посадочный маневр. Яхта приземляется, сверкая на солнце новыми амортизаторами. Когда в воздух перестает подниматься пар от посадочного покрытия, открывается люк и выезжает трап. Я медленно и чинно выхожу из корабля, нас всего трое, но чтобы спасти этот мир — хватит. Но для начала, мы его должны победить. Корабль приземляется в порту Жемчужный, один из самых космопортов Средней Азии. Я выхожу на площадку и вдыхаю свежий ароматный воздух, такой, каким я не дышал уже давно. Я вижу вдалеке огни машин, слышу шелест винтов садящихся вертолетов. Конечно, они все уже знают. Конечно, они уже здесь. Я иду через все поле и вижу группу людей, наверное, уже везде сидят снайперы, наверное, они все уже давно в сборе. Эту группу помогал комплектовать, наверное еще я сам. Тот, который был. Один из последних. Но пришло время. Принимать решения и действовать, потому что ты уже не можешь иначе. Тебя просто несет по инерции, и все быстрее, и быстрее. Они не будут меня уговаривать, когда я пересеку невидимую черту — сколько же там, ах да — пятнадцать метров — критическое расстояние, а потом — все. Я на миг останавливаюсь и ловлю жадно раскрытым ртом прохладу, я раскидываю руки и силюсь обнять объем вокруг меня. Я хочу им упиться, я хочу стать им. Как все-таки хорошо — это ведь Земля. Асфальт под ногами начинает мелко дрожать, и иллюминаторы корабля в трех шагах от меня покрывается легкой паутинкой трещин. В темном небе постоянно мигают звездочки — это или спутники, или звездолеты. Маленькие — это легкие бесшумные катера, вроде моего, их почти невозможно засечь, побольше, желтого цвета — это крупногабаритные лайнеры, мощные большие машины, а еще где-то там, вдалеке крутятся гигантские орбитальные станции, и там живут миллионы людей, и все они зависят друг друга. Порви одну ниточку — и все упадет. А еще, где-то там, где уже и не разглядишь за суматошным мельканием — холодным безразличным светом горят звезды. Там, куда мы разучились стремится. Те, в кого мы разучились верить. В том месте, куда мы отказались идти. Потому что мы разучились боятся, мы стали боятся самого страха и мы сдались перед неведомым. Мы забаррикадировались в своей Галактике и боимся высунуть носа даже на метр. Мы боимся самих себя, друг друга, как звери в маленькой плотно запертой клетке. Главное — это не разучится мечтать, даже тогда, когда кажется, что все уже потеряно. Даже тогда, когда умерла надежда — нам остается только одно — мечтать. И глупо было бы не использовать этот шанс. Пятнадцать метров — три секунды быстрого бега. Я слышу чьи-то голоса, усиленные мегафонами, чьи-то крики, всеобщую суету. Все-таки, пожалуй хватит, прошло уже четыре. И я делаю шаг. Когда срабатывает Закон, это означает, что бой уже начался. И все равно с кем, даже если с самим собой. Он срабатывает моментально, пробегая еле заметной волной. Они еще не успевают сообразить. Я всматриваюсь в их лица — это те, кто никогда не видел законников. Это те, кого набрали из десанта прошлой осенью. Произвели в элитные войска. Они — не поверят, они — не умеют. Я в своем праве. Я иду и смотрю на испуганные лица, на суматошно убегающих людей, на брошенные в суматохе вещи. Они знают — пощады не будет. Потому что Закон никогда не включается вхолостую, потому что я — в своем праве. И я пришел, чтобы пройти. Я иду сквозь людей, сквозь металл и яростный холод, и лишь блеск звезд на клинке моего меча — единственное, что напоминает мне зачем я здесь. Я просто иду, никого не замечая. А люди вокруг меня — протяни руку и дотронься. А я иду. Я не обращаю внимания на выехавших боевых роботов, на наставленные трубы излучателей. Я иду. Шаг за шагом, протаскивая зону Закона вперед, задевая дома и машины. За окнами гаснет свет, я смотрю, как понуро опускаются застывшие было в боевой готовности роботы, еще минут пять — и я уйду. Вот только я не знаю, насколько хватит моего Закона. Закона, который бездействует, в конце концов, кого я обманываю. Закон — он не знает пощады. Я знаю, что сейчас мобилизованы все войска в Средней Азии, приведено в состояние боевой готовности все, что придумали в военных лабораториях, самое страшное. Вот только все это — от того, что страшно, потому что Закону не может противостоять ни одно единственное известное мне средство. Я закатываю глаза от невыносимой боли. Я борюсь. С Законом. Как могу, изо всех сил. Я ухожу, протягивая за собой шлейф темноты. С каждым моим шагом город погружается во тьму. Зона Закона движется вместе со мной. Такого еще никогда не было, но так есть, значит, все правильно. Идя по грязному асфальту, заглядывая в лицо бездонному черному небу я понимаю, что следующий шаг будет последним. Я внутренне собираюсь и отпускаю его. Закон уходит. Резко и неотвратимо. И сразу же мощная волна, шума и плюющиеся огнем оружия. И все это — по мою честь. Но Закон ушел, оставив свой последний козырь — маленький кокон, который рассосется через минут пять, значит времени у меня еще много. Под моими ногами — расплавленный камень, над головой — рваное небо. И больше некуда идти. Либо вперед, либо назад. И я иду, боясь обернуться, потому что знаю — мне тогда не зачем будет идти вперед. И я иду. Подошвы оставляют нечеткие следы на оплавленном и горячем камне, как будто идешь по кипятку. Еще двести метров. Совсем чуть-чуть. На одном дыхании — ну же. Я уже не замечаю, как бегу. Как оскальзываюсь, как теряю равновесие, но падать нельзя. И я бегу изо всех сил. А потом я все-таки падаю, и уже на земле я вижу, как большая, огненно-красная ракета чертит в небе свою дугу. Я чувствую как мне в тело впиваются невидимые потоки излучений. Все, это конец. Сзади, маленькими незаметными звездочками, финишируют капсулы. Обычные десантные капсулы, они даже применяются в качестве спасательных в обыкновенных пассажирских кораблях. И вдруг во всем теле становится так легко, что я понимаю — я дойду. Дойду и сделаю. Потому что другого пути уже нет. И все становится очень понятным и простым. Я бегу, потому что Радуга еще далеко, а позади меня стоят мои боевые товарищи, гордо подняв головы. Они пришли, чтобы я смог, чтобы дать мне времени. Это безумный шанс, но я обещаю, что буду бороться до последнего и изо всех сил, до последней капли крови и до последнего хриплого вздоха. Пока я есть — я буду. Идя по тропе из собственных убитых желаний, ступая по траве зеленого цвета, идя вперед, надеясь, что впереди все будет только самое хорошее: По-другому нельзя. Потому что идя вперед, ты думаешь только о том, что будет, о том, что будет не с тобой, а я с теми, с кем будешь ты. Потому что это слишком тяжело, знать, что с тобой будет в следующую секунду, и поэтому ты следишь за теми, кто будет стоять завтра рядом с тобой. Ты узнаешь об этом из маленьких черточек и строчек, но ты знаешь, что все, что будет впереди — все зависит только от тебя. Только от того, о чем ты мечтаешь, закрыв глаза и уставившись бессмысленно пьяными глазами в небо. Ты смотришь на звезды, и тебе кажется, что они мигают тебе своими далекими огоньками, и тебе становится очень весело и ты безудержно хохочешь, усмехаясь в лицо тысячелетней звездной пустоте, смотрящей на тебя снисходительно и укоризненно. Каждая новая строка приходит ниоткуда — она на кончиках твоих пальцев — она лишь электрический импульс. Ты даже не можешь понять, что перед тобой, ты лишь утапливаешь пальцы в податливые клавиши и жмешь их еще и еще. Ты не можешь остановиться, потому что препятствия не существует. Ты победил их давным-давно. В своих снах и грезах, мечтая о космических приключениях и целуя девушку в ночной тишине. Ты — это вся планета, ты везде, и лишь бренная плоть не дает тебе ощутить всю сущность мироздания, и тогда ты закрываешь глаза, делаешь усталый вид и идешь спать, потому что ты боишься, что еще чуть-чуть и не останется тайн, ты откроешь самую последнюю из них, и ты никогда больше не сможешь мечтать. И понимаешь, что все, что у тебя есть — это лишь мечта о том, что будет, когда-нибудь, в какой-нибудь волшебной стране, за семью морями и семью землями. И ты устало закрываешь глаза, мечтая о том, чтобы сегодняшний сон был о ней. О прекрасной и красивой, о той, которая держит тебя за руку и пристально смотрит тебе в глаза, и ничего не говорит, потому что слова здесь излишне, потому что говорить уже не о чем, потому что все уже было решено. И тогда ты ломаешь безмятежный покой. Ты рвешься вперед, туда, где ждет она. Ты сначала идешь, а потом бежишь со всех сил, ты мчишься сломя голову, не думая ни о чем. Тебе кажется, что реальность изменилась, тебе кажется, что ты уже в другом мире, но самом деле, ты здесь, на том же самом месте, в темной южной ночи, и шепчешь одни и те же слова, просто ты уже не здесь, и когда ты их говоришь, сама ночь томно вздыхает и посылает тебе свой поцелуй. И тогда ты замолкаешь, но всего лишь на мгновение, чтобы начать заново, еще более страстно и яростно, потому что то, к чему ты стремишься, еще далеко, и, чтобы завоевать это, ты готов пожертвовать собой, прыгнуть в лавину, утонуть в обжигающей горячей лаве, лишь бы взять еe за руку, и ощутить еe дыхание у себя на щеке. И тогда ты проснешься и подойдешь к своему окну, выглянешь из него, посмотришь на еще спящий город и закроешь окно. Потому никому не дано идти туда, откуда обратной дороги нет, только тому, у кого хватит сил, чтобы сломать прочно сидящие на нем оковы цивилизованного мира. И тогда ты выйдешь в ночь и вдохнешь полной грудью еe пряный аромат. И ты задохнешься, и голова пойдет кругом. И тогда ты поймешь, что каждое мгновение, каждый день и каждый час были ради нее, что больше нет в мире ничего сильнее, что ни один наркотик не подарит тебе такого упоительного вкуса, потому что ничто на свете не может быть сильнее любви, всепоглощающей, и всесильной. И ты сделаешь шаг навстречу ей, перешагнешь грань между мечтами и реальностью, каждым своим действием и каждым своим вдохом претворяя их в жизнь. И больше ничего не останется в этом мире такого, чего бы ты не смог понять. Ты станешь ярким светом и лучом в космическом пространстве. Ты будешь лететь навстречу яркому свету, сквозь сумрак и мрак, сквозь долгие годы и дни, но ты дойдешь, и пнешь камень времени, попавший тебе под ноги и вопрошающе посмотришь наверх, потому что ты пришел, чтобы забрать то, что по праву принадлежит тебе. То, что оставалось здесь навсегда. Твою мечту о синем небе и белых облаках, о красивых закатах и крутых горах, потому что с ней все это возможно, потому что, забирая еe, ты попадаешь туда, откуда звезды падают с небес, туда, где можно ходить босиком по мокрому песку и смеяться в лицо уходящему дню, так как ты знаешь, что следующий будет только лучше. Потому что когда ты вместе с ней, тебе не страшно. Потому что, целуя еe в горячие терпкие губы, ты понимаешь, что твоя мечта пришла и держит тебя за руку, дерзко усмехаясь в глубине своих бездонных глаз. И тогда ты веришь в то, что она здесь, стоит у твоей кровати и смотрит на тебя, и ты открываешь глаза навстречу новому дню. Потому все, что ты должен сделать — это поверить в свою мечту. Я, с усилием мотаю головой, избавляясь от наваждения, и тянусь к Радуге — чуть-чуть, еще немного, не замечая, что все вокруг уже давным-давно замерло, и больше не надо куда-то торопиться. Каждый шаг — это преодоление самого себя, перешагивание через преграду, и каждый раз — все труднее. Я иду и смотрю вокруг — как это легко — всего лишь поверить. В то, что вокруг — это все не настоящее, это все — как игрушка, которую можно взять в руки и повертеть. К этому надо идти долго, сразу ничего никогда не получится. Надо пройти свой Путь до определенной вешки, после которой все будет по-другому. Я не верю, что у всех путь может чем-то различаться. Разве что дорога у кого-то с поворотами и ухабами, а у кого-то другого — она прямая, как железнодорожные пути. Но он у всех один. Конечная станция всегда одна и та же. И лейтмотив — бороться и искать, найти и не сдаваться — характеризует Путь настолько, насколько можно. А потому что иначе нельзя, падая надо вставать, не борясь — невозможно поверить. Это — как закон сохранения энергия. Не затратив усилий — ничего не получится. И поэтому каждый путь можно пройти совсем по-разному. Но мы живем здесь все, лишь чтобы перейти вперед. Это — как полигон, по которому нас гоняют, заставляя плясать под чужую песню и играть в чужие игры. Нас заставляют победить. Нас упорно тычут носом в цветные картонные стены вокруг нас, а мы упрямо идем мимо. Ведь это так легко — приподнять шторку и подсмотреть то, что происходит за кулисами. Там, где нас еще нет, там, куда нас приглашают. Я уже совсем запутался и не могу решить, что мне делать дальше. Я ведь почти дошел, добрался. Дополз, доковылял, порою спотыкаясь, но упрямо, как танк едущий вперед. Я вернулся, потому что здесь осталась девушка, которую я люблю. Я понял, что весь мир вокруг меня — не больше чем испытание, и чтобы пройти один из его этапов надо научиться делать что-то очень важное и простое: Главное — это помнить, и никогда не забывать, главное — это нести в сердце ту искру, которая не дает сорваться, которая держит тебя в ежовых рукавицах. Главное — это не забыть, с чего все началось и не предавать самого себя по истечении пяти-десяти лет, оставаться верным тем придуманным рамкам, которым ты клялся у алтаря вечности, и обещал не приступать ни за что, и идти только вперед, чтобы всегда хватало смелости и упорства совершать следующий шаг, и, несмотря на трудности, всегда делать правильный выбор. В этом и заключается наша жизнь. В том, какой еe сделали мы, той, в какую мы заставили поверить себя и окружающих себя близких людей. И хотя бы перед ними надо сохранять остатки когда-то железной воли и делать волевое лицо и ухмыляться с гордо поднятой головой. И тогда в тебя верят, даже тогда, когда ты сам уже опустил руки. И ты идешь, по старой привычке щелкая пальцами, подавая знаки и команды, отдавая приказы, которым невозможно ослушаться, но на самом деле ты знаешь, что все, что у тебя было, ты оставил там, под прошлогодним снегом и упавшими осенними листьями. Я как будто смотрю на себя со стороны, а все, что я есть сейчас — это заученные на уровне инстинктов приемы, когда все отработано до автоматизма, и нет ни капли от меня — всего лишь машина, и единственное, на что меня хватает — это удерживаться на той части сознания, которая позволяет мне идти и не падать. Идя сквозь лавину воспоминаний, и поднимаясь огненным фениксом из тлеющего пепла, мне хотелось только одного — чтобы все это закончилось как можно быстрее, чтобы можно было сказать, раз и навсегда — я больше не преступлю эту черту, потому что я — человек Новой Эры, человек, изменивший других. Наш Закон — это не что иное, как средство эволюции, еe инструмент, которым она строит новую жизнь. Чтобы мы могли пройти дальше. Так далеко, чтобы захватывало дух, лишь от одной мысли, потому что еще ни разу у нас не было такой возможности превзойти себя. Что будет, если я не дам людям такую возможность. Нет, мне не жалко, просто немного обидно от того, что они получат все просто так, ничего не делая, не прикладывая к этому никаких усилий. Вот только стоит мне дойти до Центра Радуги — и все сбудется. Все, как я мечтал, все, как было задумано. Потому что все мои мечты — это не что иное, как программа, которую я должен буду исполнить. Но ведь никому не дано право вот так вот претворять свои мечты в жизнь, ломая при этом, наверное, чужие. Мне кажется, что если люди получат то, что их кардинально поменяет — вряд ли это что-то изменит. Просто все станут вежливыми, и полюбят смотреть по вечерам на закат, споря об этом о прелюдиях к Пятым симфониям. Но ведь, они же не смогут преступить черты, ведь правда? Если человек сам не сможет преступить, за него это никто не сделает? Это все будет напоминать обыкновенную религию, которую насадили варварским племенам, и следуют еe канонам только не потому, что осознают правила этики, а потому, что так надо, под угрозой могущественных богов. Но с другой стороны, другого выхода не было, человечество просто бы уничтожило само себя, оно бы перестало существовать. И я должен подарить людям новую эру, подарить просто так, без всего. Конечно, это совсем не честно. Вот так вот, дарить им это. Ведь Сеятели кривят душой — невозможно менять человека, оставляя неизменным его сердце. Весь мир станет совсем другим. Я убью то, что было, всех людей на планете и в самых далеких уголках Галактики — все, что было рассыплется на атомы. Мир откроет глаза и проснется уже совсем другим. Осталось два шага — протяни руку — и реальность станет другой. А вокруг полно людей, со всей планеты, они сейчас смотрят визоры и срочные сводки новостей. Потому что они не знают, что может случиться, когда я активирую Центр Радуги. И они боятся меня как огня. Когда смотришь на море, на вечерний закат, ты думаешь только о том, кто сидит с тобой рядом. Потому что другого мира уже нет. Реален только тот мир, который ты держишь за руку. Я нервно сглатываю и отрешаюсь от всего. Я должен. Ради всех, ради Кристи. Ведь те планы, которые мне показывали Сеятели — они были реальны. При ином исходе человечество умрет — а я всего лишь мессия, искупитель всех грехов, ведь мне даже умирать для этого не надо — просто взять и нажать на кнопку. Можно даже не нажимать, а, наверное, мысленно попросить. Я делаю шаг, и весь мир замирает. Рука немножко дрожит — пускай, не каждый день приходится дотрагиваться до Центра Радуги. Радужный туман окатывает меня со всех сторон, и я уже ничего не вижу и не слышу, как будто в ушах — одна вата.

— Ты пришел, сквозь огонь и воду, и медные трубы, ведь так у вас говорят? Я молчу, мне нечего сказать.

— Тебе не надо ничего нажимать — все изменится в одно мгновение. Лишь стоит тебе этого захотеть — весь мир станет другим. Наступит первый день Новой Эры, и люди сделают еще один шажок вперед.

Но я не слушаю, я проваливаюсь в самого себя. Я собираюсь, как перед боем, я слышу, как тикают проходящие мимом мгновения, я слышу, как шуршат атомы и нуклоны, хочешь — я протяну руку и поменяю весь мир, красивые замки из песка и бетона рассыплются, и вместо них воздвигнут мраморные храмы — и все это будет в одно мгновение. Но я иду дальше, и чувствую, как пульсирует Космос, как зажигаются сверхновые, как появляются новые планеты, и там, зарождается жизнь. Говорят, что самый страшный грех — это тщеславие. Я протягиваю руку и сжимаю в ней Центр Радуги — мгновение ничего не происходит, а потом все начинает бешено вертеться и я понимаю, что меня уже не здесь. Я где очень далеко, в темном Космосе, в объятиях холодной пустоты. Я сделал всего лишь то, что посчитал правильным, наверное, сказались заученные в детстве моральные принципы и правила. Я задержал дыхание, и протянул руку. Ведь если люди не хотят научиться делать что-то сами, то придется им помогать, хотя бы чуть-чуть. Мир моргнул один раз, но так, что это заметил только я. И я понял, что это был знак. Я увидел те же потные лица военных и бандуры боевых роботов. Все осталось точно также, один к одному. Ни атома, ни молекулы. Вот только воздух стал немножко другим, и солнце как будто чуть-чуть сместилось, но это потому, что меня просто не было какое-то время. Я долго всматривался в столпотворение на площади, на яркие плакаты, красивые одежды, и просто стоял, не в силах шевельнуться. А потом я понял, что на улице идет парад на полную катушку. Столпотворение людей и праздничных плакатов, взмахи руками и громкие голоса — праздник. И на меня никто не смотрит, и Центра Радуги тоже уже нет. Я постоял еще минуту, а потом развернулся, и пошел в сторону от площади, больше ни на что не обращая внимания. А ведь почти ничего не изменилось, Солнце светит так же, и люди ходят все те же, вот только я теперь не один. Может быть, в этом и есть смысл нашего предназначения? Лететь на огонь, чтобы сгореть дотла, а потом слагать баллады о том, что было. Мир всегда меняет кто-то один. Но ведь пока мы горим — мы помним. Ведь по дороге можно идти только в одну сторону — вперед. Так пускай Новый Мир останется прежним, такой, каким он был задуман. Со всеми своими изъянами и промахами. Когда начинаешь заново, всегда есть время что-то исправить. А Закон мы оставим для кого-нибудь другого — для тех, кто его придумал, пусть они придумают для него новое назначение. Пускай это будет мир, в котором не было Радуги. Я иду по растрескавшейся земле, ловя обоженными руками капли дождя. И вижу Кристи, совсем недалеко от себя. Она идет ко мне, и я забываю, что в этом мире есть что-то еще. Сквозь огонь и воду, сквозь шторм и шквальный ветер я иду к ней…

Эпилог

Мгновения жизни — словно песок в руках. Он сыплется, и ты не можешь его удержать. Вроде бы когда ты его набираешь себе в ладонь — у тебя горсточка, а уже совсем скоро у тебя останутся лишь одинокие песчинки. Мы меняемся каждый день, мы меняемся каждый час. И вряд ли мы вспомним через десять лет, над чем смеялись и плакали сейчас. Сегодня. В это самое мгновение, пока податливые строчки намертво вбиваются в бумагу. Ведь это очень обидно — забывать. То, что было вчера, и то, что будет сегодня. Ведь без этого — это уже не мы. Мы становимся лучше и умнее, но в тоже время нас каждый день коробит все больше и больше от бессмысленной суеты этого мира, мы бросаем вредные привычки, но взамен получаем новые. Но вместе с тем уходит частичка нас. Не успев сделать что-то сегодня, ты уже можешь никогда не успеть сделать это потом. Потому что завтра — ты будешь уже совсем другим. Живя ради одного дня своей жизни, живя ради того, чтобы идти по залитому вечерним солнцем дикому пляжу, усыпанному мелкой галькой и большими валунами, смотреть на заходящее солнце, и слушать шум моря. Смотреть на красивые далекие горы, окутанные белыми как молоко облаками. Ради этого действительно стоит жить. Всего лишь ради того, чтобы у нас был шанс однажды провести свой день там, где мы живем всегда. В мечтах и снах, в сказках и желаниях. Там, где наш дом. Надо всего лишь подобрать ключик к дверце в этот маленький рай. И сделать шаг. Ведь стоит лишь прожить там всего лишь один короткий день, чтобы понять — будет слишком несправедливо, если сказка закончится навсегда. Я смотрю на еще сильное, но уже не такое жалящее и яростное, как днем солнце, и загадываю желание. Я его никому не говорю, даже себе. Потому что, чтобы желание исполнилось — его не должен знать никто. Только море и южный ветер. Я поворачиваюсь к морю, подхожу так, чтобы волны доставали до моих ног, и закрываю глаза. Кажется, что ты взлетел. Что ты так далеко отсюда, что попал в волшебную страну, где все правильно, к людям с добрыми глазами и улыбками на лицах. И больше ничего. Наверное, это тот мир стучится ко мне, чтобы я его впустил. Я улыбаюсь и открываю ему свое сердце. Ведь самое главное — это нести эту сказку с собой всегда, и тогда даже в сотнях световых лет отсюда, она будет с тобой. Ведь когда ты поверил — тебе уже не уже нечего бояться. Я даю себе зарок, что чтобы не случилось, я никогда этого не забуду. Тех мгновений и дней. Того мира, которых показал мне, что он существует. Заставил меня в него поверить. А теперь всего лишь нужно его заслужить. Но на это у меня будет вся жизнь, а пока завтра еще не наступило. Я оборачиваюсь и смотрю, как идет Кристи. Я ничего ей не говорю, просто целую и беру за руку.

— Куда мы идем?

— На пирс.

Мы подходим к самому его краешку. Кристи смотрит на море, потом мягко разворачивает меня к себе, секунду с веселой усмешкой смотрит мне в глаза и целует в губы.

Мне больше ничего не надо. Только море, ласковый ветер и девушка мечты в твоих объятиях. А все остальное я придумаю и нарисую сам. На фоне моря и заходящего солнца. Потому что, когда твое сердце стучит в такт с тем, кто стоит рядом с тобой, хочется бежать со всех ног.

Я дергаю Кристи за руку, она смотрит на меня и уже знает, что я придумал. Мы идем к самому краю пирса, по пути сбрасывая с ног обувь. Подходим к краю, заглядываем вниз, видя сквозь прозрачную воду дно. Смотрим друг на друга, и весело смеемся. Отступаем на пару шагов, потом добегаем до конца и прыгаем навстречу морю и солнцу.

Content

Алексей Сергеевич Талан
Радуга

Эпилог