Андрей Иванов

ВАНДЕМЬЕР

Философская повесть

Пролог

— О чем мы не договорили в Эрфурте, господин Гете? Вы, конечно, понимаете, что я уделил бы Вам много больше времени, кабы не русско-польские дела. Присядем на скамейку, теперь нам некуда спешить.

— Ваше замечание о противоестественности сцены с пистолетами в концовке «Вертера» долго не отпускало меня. Может ли чуткое и любящее сердце примириться с тем, что его обладатель станет совиновником трагедии? Согласившись передать Вертеру смертельное оружие, Лотта, знавшая из уст героя о возможности страшной развязки, должна всю оставшуюся жизнь страдать и терзаться. Я умело вышел из положения и все Вам объяснил — извините, мол, поэта, ему дозволены приемы!

— Однако, Вы не должны были оправдываться! Иногда человек совершает не только противоестественные, но и самоубийственные поступки. Даже понимая всю глубину пропасти, в которую падает. Грех — почти всегда сознательное падение. Другое дело — бегство. Безумное, нелепое, по-детски наивное бегство от жизни, от семьи, от профессии, наконец, от родины! Ведь в юности всем нам кажется, что мир легко изменим, а уж личные проблемы — те точно решаются в пять минут! Стоит только уяснить желаемое и проявить целенаправленность, непреклонность, волю. Увы, сколь много порой зависит от случая! Мне он служил исправно, хотя я наделал в молодости таких глупостей… любая из них могла бы бросить меня в небытие. Корсиканская революционная возня, парижские коммерческие авантюры, попытки женитьбы на богатых старухах, смены французского мундира на русский или турецкий — стыдно вспоминать! А вторая женитьба… Мои ворчуны сожалели: «Зря он бросил старую. Она приносила удачу и ему, и нам». Разумный человек с годами становится консерватором. На моем опыте этому не научишься.

— Я и сам полагал в 1813 году, что Ваше правительство будет еще долгим и успешным. Да, важно оценивать не сами события и их явные результаты — это обманчиво, но понять характер эпохи, ее тектонику. Осенью 1792 года я сознательно участвовал в походе против бунтующей Франции, о чем жалею. А в 13-м году мы оба неверно оценили степень крепости Вашей Империи. Видимо, чтобы вполне понять силу идеи, нужно проследить ее долгое развитие. Идеи, как растения. Некоторые угасают быстро. А вот этому вязу два века.

— Двести лет, говорите? Я не хотел ждать и двух…

Глава I

APPLICANT[1]

1.

Синий поезд Москва — Варшава подкатил к перрону Центрального вокзала польской столицы. Из него в числе прочих пассажиров вышел среднего роста элегантно одетый молодой человек лет двадцати восьми. Выглядел он усталым, причем по весьма банальной причине. Примерно в половине пятого утра сотрудники брестской таможни грубо и бесцеремонно разбудили спящих пассажиров, многие из которых везли увесистую поклажу — то было начало расцвета «челночного» бизнеса.

Молодой человек, в детстве имевший кличку «Композитор», поскольку учился в музыкальной школе, пробовал разговаривать с попутчиками на темы, его весьма интересовавшие. Дело, на которое он решился, требовало энергичного поведения.

— Вы не знаете, сколько стоит один день пребывания в гостинице? — спросил он у темноволосого кавказца, заполнившего своими вещами половину купе. Кавказец удивленно посмотрел на спрашивавшего.

— А ты что, в гостинице что ли думаешь останавливаться? — ответил темноволосый вопросом на вопрос. — Я всегда ночую у знакомых. Один-два дня — больше там делать нечего.

— Но я собираюсь пробыть там дольше, — как бы в оправдание сказал Композитор. «Наши, по всей видимости, ничего не знают, надо спросить у поляков», — мелькнула верная догадка.

Мужчина лет сорока с добродушным лицом сидел на откидном кресле и читал газету.

— Простите, пан, вы мне не подскажете, сколько сейчас по минимуму стоит номер в гостинице? — несколько коряво задал вопрос Композитор. Варшавянин оторвался от газеты.

— Точно не могу сказать, но, думаю, тысяч пятьдесят, — с акцентом произнес он.

— А в какие гостиницы лучше обратиться?

— Дом научителя.

— Вы не напишете это по-польски? — Композитор достал авторучку. Варшавянин оторвал уголок у газеты и накарябал название гостиницы.

— А где она находится, как пройти от вокзала?

— Это каждый вам расскажет.

— Спасибо, пан.

Композитор записал перед поездкой пару сотен польских слов в блокнот, но запомнил только несколько. Выручало то, что все поляки хорошо или плохо, но говорили по-русски.

Композитор до позднего вечера стоял в коридоре и смотрел на совершенно неинтересный пейзаж. В первом часу ночи он пошел спать на верхнюю полку. Девушка-монголка, соседка по купе, не стесняясь, переоделась в длинную ночную рубашку и тоже легла. Колеса оглушительно стучали, вагон сильно раскачивало, из щелей дуло. Закутавшись в одеяло, Композитор попробовал забыться. Это удалось далеко не сразу.

Резкий голос «Таможенный контроль, просыпайтесь!» заставил вздрогнуть обитателей двухместного купе.

— Куда едете, зачем? — спросил молоденький лейтенант.

— В Варшаву, а затем в Пшемысль, к другу, — ответил Композитор. — По приглашению.

— Предъявите.

— Пожалуйста.

— Это что? — Лейтенант полез в сумку Композитора. Отдельно стояла «авоська» с продуктами.

— Это визитные карточки.

Визитки были двух разных видов. Кроме двух бутылок водки, крабов, икры и шампанского (все это предназначалось на продажу) в сумке ничего интересного не было, хотя Композитор вез с собой еще и некоторые печатные труды. Можно было успокоиться. Проштамповав паспорт, лейтенант вышел из купе. Поезд тронулся, но через некоторое время снова остановился.

По вагону прошли польские таможенники, но они не делали досмотр, только проверили паспорта и поставили свои штампы. Дорога на Варшаву была открыта. Поезд набрал ход.

«Прощай, великая страна. В обратную сторону я уже никогда не пересеку границу», — мысленно прошептал Композитор.

Только один человек на свете знал, за чем действительно он едет. И этим человеком была любимая жена героя, благословившая его на эту авантюру.

Что впереди? План был достаточно продуман, но как все обернется на деле?

В полвосьмого утра поезд подошел к перрону. Композитор соскочил на площадку. Пахло мерзопакостной гарью.

— Где можно получить информацию, где тут справочная? — Никто ему не ответил, все устремились к выходу. Композитор побрел вверх по лестнице. Увидев написанное латинскими буквами слово «информация», он вошел в огромный неуютный зал. На бумажке наш герой загодя написал три адреса, которые ему были чрезвычайно важны: банк, где он может обменять чек Внешэкономбанка на польские злотые, гостиница «Дом научителя» и… американское посольство. Усатый шатен быстро начертил напротив пометок Композитора точные адреса.

— Благодарю, дженькую.

Композитор вышел из здания вокзала.

Начало января. Снега почти не было, мороз щипал за колени. С сумкой через плечо и с авоськой Композитор медленно двигался вдоль серых угрюмых домов. Продавец аудиокассет включил магнитофон и морозный воздух пронзила красивая оркестровая музыка, название которой Композитор так никогда и не узнал.

Не забудем сказать о том, что наш герой был совсем недурен собой. К недостаткам его внешности можно было бы отнести короткую шею, которая ему досталась по наследству от отца, и некоторую сутуловатость — результат долгих бдений над шахматными фигурками. Он имел четко очерченный профиль, прямой нос, густые русые волосы и спортивную фигуру.

Что сказать о его характере? Он был добр, застенчив и мягок в обращении с людьми далекими, но становился удивительно жестким и требовательным к тем, кто хоть чуточку приближался к нему. Правила, применяемые к себе самому, он тут же распространял на ближнего, и тому становилось неуютно. Союз рано или поздно распадался.

— Мой друг, — как-то произнес его одноклассник и осекся, взглянув в серо-голубые глаза с огромными зрачками. Он увидел дистанцию, которая безусловно предполагалась выражением этих глаз.

Учителя относились к нему по-разному. Одни обожали умницу и красавца, другие откровенно не любили неподатливого торопыгу. Поспешность в действиях и словах он постепенно изживал с возрастом, но в юности всегда стремился выпалить все сразу. Он знал наизусть любимые книги и поражал этим товарищей.

Однако, пожилая толстая еврейка, учительница литературы, достаточно равнодушная к детям, безжалостно не замечала его способностей.

Позже произошел случай, который заставил ее изменить мнение. Из нескольких предложенных тем сочинения Композитор выбрал «Кутузов и Наполеон». Его «трактовка образа» Бонапарта не имела ничего общего с написанным в учебнике.

— Но посмотри, каково, — говорила еврейка приятельнице. Впечатление такое, что этот мальчик САМ ПРИ ВСЕМ ПРИСУТСТВОВАЛ.

Вот что он написал о Наполеоне:

«Диктатор и либерал, революционер и консерватор, атеист и верующий, созидатель и разрушитель одновременно, и в этом заключается его родовое отличие от людей одномерного мышления. Но ведь истина — только тогда истина, когда она охватывает противоположности.

Стоило ли так бешено сопротивляться Ему, чтобы спустя чертову дюжину лет выходить на Сенатскую площадь? Наиболее проницательные (Лермонтов, например) впоследствии прекрасно поняли, что победа над Ним была Пирровой победой человечества.

В 1811 году Он имел все. Но не мог спать, ворочался, вскакивал в бреду. Звезда влекла его на Восток. Мы не поняли Его. Это Он — то насильник, каравший мародеров и обращавшийся к солдатам Великой армии: „Не обижайте добрых крестьян“? Многие сложили головы в нелепой борьбе с Ним, чтобы потом другие начали еще более нелепую схватку с режимом. А нельзя ли было найти способ более благоприятного соединения этих начал и покончить с рабством? История знала примеры и более „странных сближений“.

Мне нравится беспорядок в одежде, порывистые жесты, подлинная страсть, как все это было в Нем, то есть то, чего сегодня уже не встретишь.

Философ. Своему Орленку Он советовал, чтобы тот занимался философией истории — единственной реальной философией. Так ли Он был не прав, приравнивая Канта к шаману Калиостро? Неужели все философствование заключается в словесной эквилибристике? Важен незаметный обман, а не поиск истины! Неужели, чтобы обосновать „лишь звездное небо над головой и нравственный закон внутри меня“, надо исписать тома? Как не любил Он схоластики! И Гете, как бы вслед за Ним: „Я никогда не могу оставаться в чисто спекулятивной области… и посему тотчас же ускользаю в природу“.

К чему сводятся обвинения против Него? Они — в словах Раскольникова о „настоящем властелине“, который громит Тулон, устраивает резню на улицах Парижа, забывает армию в Египте, тратит полмиллиона человек в московском походе и отделывается каламбуром в Вильне.

Великий Гете восклицал: „Оставьте моего императора в покое!“».

Как такого можно было принимать в комсомол? Удивляться этому, впрочем, не приходится. Да и сам он понимал, что входить в опасную категорию «несоюзная молодежь» вовсе ни к чему. Выучив наизусть Устав и опоздав к началу церемонии, запыхавшийся Композитор вбежал в залу. На вопрос «Почему вы решили вступить в комсомол?» дал совершенно позорный ответ: «Все вступают, и я вступаю».

— Очень слабая подготовка, — с сожалением заметил принимающий. — Ну ладно, мы надеемся, что вы нас не подведете.

Пришло время, и наш герой влюбился. Она была одного с ним возраста, волосы имела темные, ноги удивительно стройные и формы тела достаточно пышные. Нравом она обладала вспыльчивым, но к труду была приучена. Композитор, этот человек-машина, работавший по 17 часов в сутки, подчинил ее своей дисциплине. Природная человеческая лень уступала под напором язвительно-саркастического ума и безжалостной организации.

Ровно через год после женитьбы родилась дочь. Он и хотел дочь. «Мальчик — это такой же, как я, а девочка — это какое-то чудо», — писал Композитор жене в больницу.

Чем он был занят в это время? Учеба, наука, шахматы, общение с невестой, а затем женой. Новой страстью стала философия. Гегель и Маркс. Позже пришли русские мыслители.

В армии служить не пришлось. Пройдя двухмесячные военные сборы в лесах Тверской губернии, он стал младшим лейтенантом артиллерии. Спустя несколько лет в документах появилась новая запись — ЛЕЙТЕНАНТ АРТИЛЛЕРИИ.

Профессора наперебой предлагали остаться в аспирантуре, но он выбрал самое трудное — производство. Работал самозабвенно, не позволяя малейших послаблений. Из хрупкого мальчика превращался в мужа.

Композитор пребывал в ожидании чуда, он интуитивно ощущал приближение каких-то удивительных событий, в которых ему будет отведена не последняя роль.

2.

Когда дочери исполнился год, Композитор поехал отдыхать на Черноморское побережье Кавказа без жены и ребенка, что вызывало по меньшей мере недоумение близких и знакомых.

Он грелся на солнце, наслаждался соленой водой с плавающими водорослями и наблюдал за летающими над волной чайками лишь несколько дней. На десятый произошло чудо. Он испытал ранее невиданное состояние, которое хитроумные психологи называют «Сатори» (озарение).

«Джонатан был первой чайкой на земле, которая научилась выполнять фигуры высшего пилотажа.

Он хотел научить этому других чаек и однажды обратился к ним с речью: „Мы живем, чтобы познавать, открывать новое, быть свободными! Дайте мне возможность, позвольте мне показать вам, чему я научился“. Но Стая не поняла его и отвергла его стремление к познанию и свободе. И тогда чайка по имени Джонатан Ливингстон приняла решение покинуть Стаю и начать прокладывать собственный путь. И вот однажды его позвали в новую дорогу: „Ты можешь подняться выше, Джонатан, потому что ты учился. Ты окончил одну школу, теперь настало время начать другую“. Эти слова сверкали перед ним всю его жизнь, поэтому он понял, понял мгновенно. Они правы. Он может летать выше, и он полетел с ними».[2]

Композитор, глядя на чаек, танцующих по волнам на расстоянии ста метров от берега, вдруг ощутил себя ящерицей, с которой спадает кожа. Страх, изумление, трепет, теплота, сменяющаяся ознобом — чувства, которые он испытал в считанные секунды. Он вскочил, не зная что делать. На пляж он пришел совсем недавно и уходить было неразумно. Но наш герой понял, что находиться в неподвижном состоянии он долго не сможет, купание также не принесет успокоения. Только быстрое движение может сейчас послужить лекарством. Он быстро оделся и побежал вдоль берега. «Вот оно, вот оно», — пульсировало в висках.

Добежав до своего номера, Композитор извлек из чемодана бумагу, авторучку и начал судорожно писать. Последние четыре дня он не ходил на пляж. Работа была сделана за три дня, четвертый целиком ушел на переписывание готового набело. Мысли были ясными, он никогда доселе и очень редко впоследствии ощущал подобное единение с природой и желание выплеснуть из себя энергию. Было ли это по Фрейду?

Вернувшись домой, он торжественно извлек из чемодана текст и приказал жене напечатать. Та не увидела в этом большого смысла, но молча повиновалась.

— А что ты с этим собираешься делать? — осторожно спросила она.

— Направлю. — Композитор перечислил адреса, на которые возлагал особые надежды.

— Ничего не выйдет.

— Выйдет!

Он показал родителям, но не получил моральной поддержки. Композитор начал в одиночку пробивать стену — посылал тексты в адреса массовых журналов и с замиранием сердца ждал ответа. Через семь-восемь месяцев приходила отписка в несколько строк.

Это была его тайная жизнь, реальная же продолжалась своим чередом. Сколь естественным для Композитора было вступление в партию, столь же логичным был выход из нее. Он сделал это громко, произнеся антикоммунистическую речь на собрании в присутствии вышестоящего партийного начальства. Голос против обыкновения дрожал. Сказал в числе прочего про репрессированного деда — отца матери. Примеру последовали другие. Ему угрожало увольнение, но директор не решился на столь вызывающие действия. Повышения же больше не давал.

Возникли сложности с диссертацией — слишком резок был Композитор в общении с профессурой. После загранкомандировки стали мучить звонками комитетчики.

Впервые пришла мысль — УЕХАТЬ. К этому моменту количество, что называется, перешло в качество. Разочарование во всех государственных, идеологических институтах, а также «хранителях высокой нравственности» — полнейшее. Выхода, казалось, не было. К этому добавился разлад в семье. Мелкому фрондерству в треугольнике жена-теща-родители конца не было. Композитору решительно надоела эта дипломатия штопаных костюмов. Появилось жгучее желание одним ударом разрубить узел.

Он взялся за дело с присущей целеустремленностью. Но наступило время знаменитых демократических митингов.

Собирались у Парка Культуры. Композитору еще никогда не приходилось видеть такого количества людей одновременно. Шли по Садовому кольцу. Действо было под стенами Кремля, на Манежной площади. Дьяволы революции носились в воздухе. Но ощущения величия, торжественности у Композитора почему-то не было. Не было и чувства единения с теми, кто стоял рядом с остроумно намалеванными лозунгами.

Воля к власти одних и напрасные надежды других — вот как для себя определил он смысл происходившего.

Он стал частым гостем у посольств англоязычных стран, просчитывая различные варианты осуществления намеченного плана.

Он опоздал на год — чуть раньше американцы давали статус политического беженца всем желающим. Теперь Запад воздвиг кордоны против русской волны, хлынувшей на посольства.

Наконец, он понял, что нужно делать и осатанело рванулся навстречу судьбе.

Нашему герою выдали заграничный паспорт на основании фиктивного приглашения, купленного в переходе станции метро. Приобретена валюта, новая одежда и обувь. Композитор написал послание родителям и подробную инструкцию жене, как вести себя при всех возможных вариантах. Он умел просчитывать ходы.

Глава II

ПЕРЕХОДЫ

1.

Нужно было отыскать этот самый «Дом научителя».

Композитор написал правильными печатными буквами название по-польски и стал спрашивать у прохожих, как пройти. Ответы были неопределенные. Рядом со зданием вокзала высилось здание «Дома науки и культуры» — точная копия московских высоток. По правую сторону от дома было заметно столпотворение людей. Оркестровая музыка продолжала разрывать душу. Атмосфера была угнетающей. Навстречу попадалось много дурно пахнущих нищих в чудовищных лохмотьях.

Пройдя квартал, он снова лез к прохожим со своей бумажкой и получал взаимоисключающие ответы. Из соображений экономии он не мог прибегнуть к помощи общественного транспорта. Прохожие отличались озабоченностью, худобой и несоответствующей сезону легкой одеждой. На каждом шагу продавались овощи, фрукты, менялы предлагали свои услуги. Отличие от Москвы было разительным.

С приключениями, часа через три Композитор достиг искомого дома. Располагался он на набережной, где ветер дул еще сильнее, чем на привокзальной площади. Преодолев чувство неуверенности, Композитор открыл дверь. Поздоровавшись с портье, справился о цене номера.

— Сто десять тысяч золотых, — был ответ.

Цена в два раза превышала названную поляком-попутчиком.

Но выбора не было. Заплатив почти треть суммы, полученной в обмен на чек из Союза, Композитор получил право переночевать одну ночь в этом заведении.

Утром отправился по уже известным переулкам. В вестибюле американского посольства сидела красивая блондинка. Рядом с ней находилась кабина, подобная тем, которые используются в аэропортах для контроля пассажиров.

Сняв свою шапку и подойдя к девушке, Композитор произнес со своим неповторимым акцентом:

— Good morning. I'd like to speak with some officials.[3]

Последние месяцы перед отъездом Композитор зубрил английский. Его словарный запас был богат, но разговорная практика отсутствовала полностью.

Блондинка улыбнулась и нажала на кнопку звонка. Через минуту из ближайшей к выходу двери вышел бледнолицый янки лет тридцати, безукоризненно одетый и пахнущий дорогим одеколоном. Он подошел к Композитору, протянул руку, а затем широким жестом предложил присесть на диван. Наш герой прошел через кабину, никак не отреагировавшую на это передвижение, и сел рядом с американцем. У того была стилизованная прическа с пробором, темные волосы и ни кровинки в лице.

— Я вас слушаю.

— Я — гражданин Советского Союза, — начал Композитор и достал паспорт. Бледнолицый взял его в руки и долго рассматривал.

— Так.

И уроженец далекого сибирского села начал рассказывать свою тщательно отрепетированную «легенду». После первых же фраз янки предложил подняться и пройти в кабинет.

— Так, так, очень хорошо, что у вас есть такие хорошие статьи, написанная книга, но чем мы можем вам помочь? — скороговоркой спросил американец.

И тут Композитор сдавленным голосом произнес фразу, после которой небеса должны были бы низвергнуться на землю.

Но все осталось на своих местах — и американец, смотревший на него приветливыми глазами, и стол со стопкой бумаг, и сейфы, и висевшая на стене карта Европы, и плафон хрустальной люстры:

— I beg for political asylum…[4]

Американец поднялся со стула, произнес «извините, одну минуту» и вышел из кабинета.

Есть ли надежда? Куда он пошел? Наверное, советоваться с начальством. Прошло несколько минут.

«Странно, оставляет у себя в кабинете какого-то неизвестного русского», — подумал Композитор. Шестое чувство подсказывало, что ничего хорошего ждать не приходится. Бледнолицый вернулся, сел на место, посмотрел Композитору в глаза и произнес:

— Я сожалею, но решения по вопросу убежища могут принимать только Вашингтон или Москва.

— Что же мне делать?

— Не знаю.

— Представьте себя на моем месте.

— Мы ничем не можем вам помочь.

— Вы могли бы дать мне совет?

— Совет? — американец удивился. Возвращайтесь домой, к своей семье, к своим делам, какой еще может быть совет?

— Взгляните, пожалуйста, еще раз вот на эту ксерокопию.

— Я вижу. — Он добавил еще какую-то фразу. Композитор не понял и начал волноваться.

— Вы не могли бы повторить последнее более медленно?

— How about your English? I think not excellent?[5]

Продолжать разговор было бессмысленно. Композитор молча поднялся, подошел к вешалке, достаточно неловкими движениями оделся. Американец вернул ему бумаги и проводил до выхода.

— Вы не могли бы назвать мне адреса других посольств? — спросил Композитор.

— Например?

— Канада. Австралия.

— Австралия? — снова удивился американец. Пожалуйста. — И попросил блондинку дать нужные сведения.

— До свидания. Спасибо.

— Счастливо, — ответствовал бледнолицый.

Янки, конечно же, прав — надо возвращаться домой. Композитор был достаточно рационален, чтобы не строить иллюзий. Но он закусил удила.

Перед ним возвышалось белоснежное здание канадского посольства. Нужно драться. Вперед!

В помещении находилось человек сорок посетителей. Несколько стеклянных окон. Композитор приблизился к одному из них и спросил — куда он может обратиться?

— Здесь очередь, — был ответ.

— Но у меня другое! — Хотя он прекрасно понимал, что вопрос тот же самый.

«Русский, русский», — послышался шепот других сотрудников.

— Подождите, мы пригласим вас. — Он сел на стул. Приближалось время ланча и Композитор опасался, что он не успеет поговорить до перерыва. Была пятница, и Консульский отдел закрывался раньше, чем в другие дни. Но ждать пришлось недолго. Его пригласил человек с точно такой же внешностью, как у бледнолицего в американском посольстве.

— Я слушаю. — Англосакс наклонился к окошку. Во время рассказа Композитора, который практически слово в слово повторил заученный текст, канадец кивал, поддакивал, как будто был даже рад встрече с таким посетителем.

Наш герой закончил свое повествование.

— Ну что же, может быть, может быть.

— Есть ли у меня шансы?

— Конечно. Мы дадим вам анкету, заполните ее в двух экземплярах, приложите объяснения, почему вы просите политического убежища, и приходите в понедельник.

— Как долго решаются такие вопросы?

— Месяца два-три. Бывает больше.

— Спасибо!

Композитор выбежал на улицу. Впервые за последние дни он почувствовал облегчение. Все только вопрос времени! Америка, Канада — какая разница? За анкетой надо прийти после перерыва на ланч.

Композитор неторопливо прогулялся до вокзала, съел хот-дог и вернулся в посольство. Ему вручили желтый конверт с гербом Канады, в который были вложены два экземпляра анкет и подробные инструкции по их заполнению.

Да! Он заполнит эти анкеты, пройдет все нужные собеседования и через несколько месяцев будет в Канаде. С семьей воссоединится насколько это возможно быстро. Он испытал удовлетворение от того, что общий план действий, задуманный в Москве, был верен.

Композитор не мог себе позволить платить за проезд в автобусе или трамвае. Впереди он видел только расходы и никаких доходов. Деньги уже начали неумолимо таять.

Был выстроен план ближайших действий: сфотографироваться, заполнить анкеты, сдать в посольство, продать имеющийся товар, узнать стоимость билета до Канады, найти более дешевое жилье и, главное, изыскать способ заработать деньги.

Настроиться надо на три месяца ожидания, а это время надо прожить, не замерзнув и не умерев с голоду, и при сем иметь достаточно средств для дальнейшего путешествия.

Он пересек площадь Варшавского восстания и направился вниз к Висле, к Дому научителя. Портье вежливо осведомился — собирается ли он жить дальше? Композитор решил продержаться до понедельника, а после решения вопроса в посольстве заняться поисками жилья.

За тридцать тысяч злотых он мгновенно получил три фотокопии своего заметно осунувшегося лица со странно помутневшими глазами. Его поразили и расстроили эти глаза. В чем дело?

Нужно держаться. Все еще только начинается.

2.

В понедельник с утра он стоял у входа в посольство вместе с сотней просителей. Однако персонал работал удивительно четко, и очередь двигалась быстро. Вскоре Композитор услышал свою фамилию и подошел к окошку. Его обслуживал тот же чиновник.

— Если я поеду вначале один, а потом уже вся семья, мне как написать в этой графе?

Чиновник объяснил как.

— Когда приходить за ответом?

— К нам не надо приходить, вы все получите по почте.

Документы были приняты. Композитор получил желтую бумажку, на которой был обозначен присвоенный ему номер очереди на рассмотрение документов.

Теперь он должен был заняться жильем. Простая и не лишенная логики мысль Композитора заключалась в том, чтобы найти известный ему шахматный клуб, а может быть и необязательно шахматный, а просто спортивный клуб, который уж непременно должен располагать каким-либо общежитием или гостиницей. Потом можно будет заняться поиском работы. Но какой?

Не могло быть и речи о работе по специальности — Композитор не знал языка. Зарабатывать шахматами? Это мысль. То состояние эмоционального подъема, в котором находился маэстро, весьма благоприятствовало успехам, тем более на дворе был январь — месяц положительных шахматных биоритмов. Он знал это по многолетним наблюдениям за своими результатами.

И вообще, нужно использовать все возможности! Может быть здесь, в свободной Польше, и его философские писания буду опубликованы? Но где? Надо узнать адреса философских и социологических журналов.

Композитор добрел до шахматного клуба «Легион». Поднявшись на нужный этаж, вошел в комнату, где находились два человека. Поздоровались.

— Вы по поводу турнира? — спросил его располагавший к себе, кудрявый, приятный человек лет сорока. Композитор, очутившись в знакомой, но несколько забытой атмосфере, мгновенно уловил, как нужно себя вести.

— Да, я хотел узнать все условия!

— Но места уже все заняты, если только вы поговорите с паном Пшесинским…

В комнату вошел очень энергичный, спортивного вида, остроносый господин.

— Это и есть пан Пшесинский, — негромко сказал Композитору кудрявый.

— Вы русский? — спросил Пшесинский. Все хотят участвовать, а денег никто платить не хочет. Все вы, русские, желаете проскочить на халяву. У вас это — закон жизни. — Знание слова «халява» говорило о том, что пан Пшесинский хорошо знает современный русский.

— Я пустил несколько человек за красивые глаза, но теперь хватит. Извольте платить — будете играть. Вы кто?

— Я из Москвы, мастер.

— Это не имеет значения, кандидат, мастер. Платите — будете играть!

— Какой призовой фонд? — спросил Композитор.

— Первые призы — видеотехника, затем — денежные. Но сейчас пока ничего неясно. Приходите в субботу!

Композитор поблагодарил энергичного пана за содержательную беседу.

Приговор был беспощаден. Он должен был переночевать последнюю ночь в гостинице, а затем покинуть эту дорогостоящую обитель. Куда он мог направиться с тяжелой сумкой?

На улице Новый Свят он ранее приметил хороший книжный магазин. Подойдя к отделу общественно-политической литературы, стал рассматривать аккуратные стопочки журналов. Один из них показался ему наиболее солидным. Выписав адрес редакции, Композитор уверенным шагом вошел в здание Варшавского университета.

Он нашел нужную дверь, но та оказалась заперта.

— Пан Дзекановский? Он на кафедре, — помог выбраться из затруднительной ситуации пожилой вахтер.

— А как отыскать кафедру?

— Другая сторона улицы. Войдите в здание костела.

Но и на кафедре, куда наш путешественник робко заглянул, пана Дзекановского не оказалось. Пришлось побродить по Новому Святу, время от времени навещая то редакцию, то кафедру.

К двенадцати часам дня Композитор наконец поймал неуловимого пана. Небольшая комната редакции была завалена изрядным количеством нераспроданных экземпляров журнала и бумагами. Композитор поздоровался, протянул визитную карточку и получил приглашение сесть.

— У меня есть кое-что для вас. В Советском Союзе мне не удалось опубликовать.

— Может быть, это надо сделать немного позже?

Композитор внимательно посмотрел в глаза профессора Дзекановского. Это были спокойные глаза умного человека. На вид ему было чуть за тридцать. Узкое худощавое лицо, тонкий нос, лысеющий череп. Толстые очки лежали на стопке бумаг, он снял их, здороваясь с гостем. Фраза о том, что необходимо попробовать опубликовать все это немного позже имела серьезный смысл, но Композитор прогнал эту мысль. Рефлекс цели захватил его полностью.

— Вы знаете, я понял, что это бессмысленно. Если можно, я дам вам почитать один материал, он небольшой по объему. Вы читаете по-русски?

— Да, читаю.

Бюрократизмом здесь не пахло.

— Вот, пожалуйста. — Он протянул сшитые листы. Пан Дзекановский стал быстро пробегать их глазами. Было абсолютно тихо. Комната находилась в полуподвальном помещении, шум улицы здесь не слышен. «Такой молодой, а уже профессор, издатель солидного журнала. Что я успею за следующие четыре-пять лет?»

Эксперименты, призраки, шапка Мономаха

История человечества есть история развития понятия «свобода» (Гегель), смена экономических формаций и борьба классов (Маркс), история развития религии (Чаадаев), стадии промышленного роста (Ростоу), неумолимый путь к торжеству идеалов либерального демократизма (Фукуяма, «Конец истории?»).

Кто из них прав или правы все вместе?

Статуя Свободы

Кажется, мы все уже для себя решили. «Мы строим капитализм». Грустная поговорка «за что боролись, на то и напоролись» заставляет демократа брезгливо поморщиться. Неужели все так просто? Внезапное массовое прозрение — и плюс надо менять на минус?

«У нас совершенно нет внутреннего развития, естественного прогресса; каждая новая идея бесследно вытесняет старые, потому что она не вытекает из них, а является к нам бог весть откуда» (П. Чаадаев).

«Неотъемлемое право на жизнь, свободу и стремление к счастью» — величественные слова Декларации независимости США, от которых веет вечностью. Уже 215 лет, как в Северной Америке продолжается грандиозный и пока в целом удачный эксперимент по демократии. Идея распространилась на значительную часть суши. Старый Свет, вдоволь наевшись, вступил в «Клуб Либералов». Еще большие успехи обнаружились на Востоке. Очередь дошла и до СССР. Перестройка Горбачева еще не достигла критической отметки, когда скромный сотрудник госдепартамента США японского происхождения заставил серьезно заволноваться философов и футурологов. Конец истории? Советский политический истеблишмент удивительно быстро освоил идеи либерализма, очевидно, сдав экзамены экстерном.

Весь мир во власти буржуазного либерализма! В истории больше не будет Наполеонов и Кромвелей. Плохих правителей мы переизберем и будем очень горды, что у нас есть такая возможность. С нашей помощью они займут предназначенные для них места, поливая друг друга ушатами помоев. Выборы, парламенты, законы, референдумы — кто может отрицать безусловную пользу этих институтов и мероприятий?

Свобода! Свобода завоевать власть или не участвовать в политике, ходить или не ходить к избирательной урне, свобода быть буржуа (а еще лучше родиться им) или сдавать себя в аренду, свобода быть бедным или богатым, свобода трудиться или терять работу, свобода жить в трехэтажном бунгало или ночевать на улице, свобода быть сытым или голодным, свобода просить подаяние или не просить его, свобода дышать воздухом Родины или покинуть ее, свобода жить по заповедям Нагорной проповеди или нарушать их, соблюдать или не соблюдать законы, верить или не верить в бога — что за прекрасные альтернативы!

Буржуазную цивилизацию критиковали не только коммунисты. К последним никак не отнести Н. Бердяева («механичность, техничность и машинность этой цивилизации противоположны органичности, космичности и духовности всякого бытия») или Томаса Карлейля («… гордость происхождением, чиновная гордость, любая другая возможная гордость лучше гордости кошельком»).

Равные стартовые условия, равные возможности, каждый может стать президентом и т. д. — кто поверит сегодня в эти мифы?

Закон, право, равная мера для всех. Рискуем быть банальными, вспоминая слова другого замечательного американца: «Что нельзя купить за деньги, можно купить за большие деньги».

Вся жизнь определяется контрактом. Условия контракта незыблемы. Правда, каждый четвертый гражданин правового государства — участник судебного разбирательства, но это уже издержки демократии. Стороны приходят к взаимному согласию. Политики и мафия, банкиры и бизнесмены, юристы, военные и спецслужбы — все взаимно вежливы. Прибыль делится в правильных пропорциях. Половина всех доходов укрывается от налогов. Наркотики, торговля оружием, порнобизнес — на то она и «параллельная экономика». Всем выгодно. Высокие жизненные стандарты, благообразие, самодовольство.

Но все ли из этих сытых буржуа вполне понимают, что эти «жизненные стандарты» пятерых из десяти особей человеческого рода достигаются наполовину тем, что шестой из них должен принимать дозы наркотиков, седьмой — поставлять ему эти дозы, минуя таможни, восьмой — стрелять из оружия и т. д., и на четверть — грабежом третьего мира? Добропорядочная Швеция, одна из первых по жизненному уровню, на первом месте и по молодежным самоубийствам. Это — кризис цивилизации.

Проклятия частной собственности, эксплуатации, бездуховности, рыночной сущности человеческих отношений, звучавшие в устах великих революционеров и просто здравомыслящих людей, кажутся нынешним демократам-либералам демагогическими вывертами. Но разве каждый из нас, не имеющий доступа к власти денежной или силовой, не должен продавать себя, свою человеческую сущность, свое время, свою внешность, улыбку за средства к существованию?

«Производство производит человека не только в качестве товара, не только человека-товар, человека с определением товара, оно производит его, сообразно этому определению как существо и духовно и физически обесчеловеченное» (К. Маркс).

Мы нужны друг другу, потому что мы выгодны друг другу. Я приношу прибыль — мне улыбаются, со мной здороваются и с виду ценят., я нерентабелен — меня не замечают. Великий гуманист Карл Маркс мечтал о том времени, когда «потребность человека в другом человеке станет чисто человеческой потребностью» и презренная выгода более не будет самодовлеющим началом. Бред? Утопия? Но почему мы разучились задавать серьезные вопросы?

Возможно ли общество, которое заменит рыночную сущность общественных отношений человеческой сущностью? Когда человек сможет наконец прекратить борьбу за существование и начать жить? Достоин ли уважения человек, который пусть немного имеет, но много значит с точки зрения истинно человеческой сущности? Иметь или быть?

Лучшие представители западной интеллигенции не боялись ставить эти вопросы и давать ответы на вызовы времени. Почему этого не можем мы? Достанет ли нам мужества бросить вызов бездуховности, потребительству, продажности, омерзительному политиканству и отчуждению буржуазной цивилизации или мы погрязнем в этом болоте, царстве ложных идеалов?

«Они превращают верность в измену, любовь в ненависть, ненависть в любовь, добродетель в порок, порок в добродетель, раба в господина, господина в раба, глупость в ум, ум в глупость… Деньги осуществляют братание невозможностей…» (К. Маркс).

Имеющий богатство имеет и власть — в этом ли гармония Вселенной, идеал справедливого общества?

«Скотный двор»

Выход — в коммунизме? Извините за бестактность, Вы читали Маркса? Если же это Вам представляется немодным и скучным, то послушайте Эриха Фромма: «Марксу, человеку, который читал, перечитывал и знал наизусть произведения Эсхила и Шекспира, который постоянно оживлял в себе величайшие творения человеческого духа, ему и в страшном сне не могло присниться, что его идея социализма будет истолкована таким образом, будто его целью является государство сытых, „хорошо одетых рабочих“, или же „государство всеобщего блага“. „По мнению Маркса, человек на протяжении многих веков создал такую культуру, освоить которую он сможет лишь тогда, когда получит свободу, когда освободится от оков — и не только от гнета экономической бедности, но и от духовного обнищания, на которое он обречен в мире отчужденного труда“.

Маркс не был „практикующим политиком“, поэтому трудно себе представить, как бы он экспроприировал экспроприаторов», осуществлял «одинаковую обязательность труда для всех», учреждал «промышленные армии, в особенности в земледелии» и т. д.

Можно ли считать, что сегодня мы дожили до апокалипсиса коммунизма, несмотря на то, что мы по-разному относимся к этому явлению? Или прав Александр Зиновьев, и коммунизм переживает временный кризис, из которого он обязательно выберется? Каково место этой идеологии в общем строе человеческой мысли?

В своей знаменитой «Критике Готской программы» Маркс приходит к удивительному выводу: на протяжении «первой фазы коммунистического общества» (т. е. при социализме), когда для всех применяется равная мера — труд, однако она применяется к людям, которые не равны между собой («один сильнее, другой слабее; один женат, другой нет, у одного больше детей, у другого меньше и т. д.»), объективно сохраняется не только буржуазное (т. е. неравное) право, но и буржуазное государство — без буржуазии!

Подробнейшему анализу подвергает данное утверждение В. Ульянов (Ленин) в «Государстве и революции» и ему ничего не остается, как повторить упомянутый вывод!

«Буржуазное право по отношению к распределению продуктов потребления предполагает, конечно, неизбежно и буржуазное государство, ибо право есть нечто без аппарата, способного принуждать к соблюдению норм права».

Итак, буржуазное государство и право. Ну, а как быть с моралью, нравственностью, этикой и т. д.? Неужели они становятся коммунистическими после победоносной пролетарской революции? Мы подходим к главному вопросу.

Взаимосвязь всех идеологических форм (= форм общественного сознания) обусловливает сохранение при социализме буржуазной сущности не только в государстве и праве, но и в морали, нравственности, этике и т. д. Что это означает, если мы говорим о социализме истинном, достигнутым в результате постепенных процессов интеграции, кооперации, социализации? Только одно — буржуазный индивидуализм, противоречащий провозглашенным лозунгам коллективистской морали и «общего блага».

Маркс делал ставку на возможность безденежного учета в экономике социализма, предполагая использовать трудовые карточки, по которым трудящиеся будут получать на складах общественного богатства причитающийся им продукт, однако практика показала, что обойтись без денег невозможно. Экономика социализма сохраняет товарно-денежную, т. е. по сути дела буржуазную форму.

Однако это, скажут коммунисты, первая фаза, «плохой коммунизм».

Но вторая фаза не наступает никогда. А «буржуазное» останется буржуазным навсегда.

Ограниченность природных ресурсов Земли порождает необходимость их обмена, а «раз остается обмен, о социализме смешно и говорить» (Ленин). Деньги отменить не получается.

Что же касается сознания, то здесь буржуазный индивидуализм неискореним. Сделать из человека, а тем более из «человека-товара», целиком стадное существо невозможно.

Все, что реально удается, — это уничтожение частной собственности, обобществление. Но социализация не может быть большим благом, нежели свобода.

Вопрос о коммунизме — это вопрос о единичном и общем. Критика коммунизма не должна носить узкопрактического характера. Коммунисты будут полностью отвергать обвинения, что их идея ведет к «исчезновению личности человека перед целым» (В. И. Вернадский). На знаменах коммунизма всегда было начертано, что он рожден на свет ради человека.

Сегодня тоталитарный бюрократический коммунизм уходит, ибо его ценности оказались фальшивыми монетами, дешевой бижутерией. Он не смог, да и не мог приспособиться к реалиям современности, поскольку сам назвался целью и совершенством. Идеологической машине тоталитарного коммунизма так и не удалось поставить под сомнение тезисы о враждебности коммунизма личности, свободе, культуре.

Но он может еще вернуться. Ибо мечта о царстве Божием на Земле никогда не покинет человека.

Он может вернуться, как сорная трава на плодородном поле человеческой культуры. И кто знает, сколько раз еще повторится этот цикл?

Коммунизм во все времена будет претендовать на лавры конечной цели. Отмирание государства — его запатентованное интеллектуальное достижение, которое он сгубил проповедью, а затем и чудовищной практикой насилия и экспроприации.

Коммунизм не нужно строить. Нужно просто жить по уму и совести и терпеливо двигаться по столбовой дороге культуры.

Как приговор коммуне звучат слова великого германца:

«…„общее благо“ — откуда ему вообще взяться! Само слово противоречит себе: общим бывает лишь малоценное. В конце концов все будет так, как есть, как было всегда: великое для великих, пропасти для глубоких, нежное и потрясающее — для чутких и — в основном и малом — все редкостное для редких» (Ф. Ницше. По ту сторону добра и зла).

Так «Прелюдия к философии будущего» становится послесловием к философии концлагеря.

Бюрократия сумела построить «коммунизм» только для себя. Имеющий власть имеет и богатство — в этом ли гармония Вселенной, идеал справедливого общества?

Где же выход?

Нами правят рабовладельцы — и это самое точное выражение сути вопроса. Раньше они опасались вышестоящего партийного хама — теперь его не было. Они получили полную власть над нашими телами (не хочется добавлять «и душами») и, по выражению известного писателя, всегда владеют правом «первой брачной ночи». Было бы неправильным сказать, что рабовладельцы ничего не бояться. Если бы они ничего не боялись, то они держали бы деньги в наших, а не западных банках.

Какие они, эти рабовладельцы? Нет, это не римские патриции, не английские аристократы, не тевтонские рыцари, не венецианские купцы, не французские дворяне, не польские шляхтичи или испанские идальго и не русские помещики. Любой из перечисленных типов имел свое неповторимое качество. Наши отличаются только тем, что они никакие. Они лишены качеств. Все, о чем они мечтают — это быть похожими на европейских или американских буржуа, но они никогда не будут на них похожи. Они навечно приговорены быть безликой нечистью, не дающей проявиться ничему живому, жадно хватающей все, что находится в радиусе действия их когтей.

Сбываются мрачные предсказания гениального мыслителя Константина Леонтьева, жившего в 19-м веке. Он не делал различий между свободой и равенством и понимал буржуазность социализма, отсутствие существенных отличий между буржуазным идеалом «государства всеобщего блага» и социалистическим обществом «сытых, хорошо одетых рабочих». И то и другое приводит к губительному упрощению, сведению всей социальной структуры общества в основном к типу самодовольных буржуа, живущих в однотипных домах и пользующихся одинаковыми благами цивилизации.

«Не ужасно и не обидно ли было думать, что Моисей всходил на Синай, что эллины строили свои изящные акрополи, римляне вели Пунические войны, что гениальный красавец Александр в пернатом каком-нибудь шлеме переходил Граник и бился под Арбелами, что апостолы проповедовали, мученики страдали, поэты пели, живописцы писали и рыцари блистали на турнирах для того только, чтобы французский, немецкий или русский буржуа в безобразной комической своей одежде благодушествовал бы „индивидуально“ или „коллективно“ на развалинах всего этого прошлого величия?… Стыдно было бы за человечество, если бы этот подлый идеал всеобщей пользы, мелочного труда и позорной прозы восторжествовал бы навеки!»

Ему было стыдно тогда, нам же ни капельки не стыдно теперь, когда все это стало страшной реальностью! И мир равенства, и мир свободы одинаково уничтожают неповторимые культурно-исторические типы и сводят все к этому самому «подлому идеалу». Мы же умудрились дважды попасть в историческую ловушку. Эксперимент по созданию общества равенства привел к уничтожению многих и многих людей, гибели православной культуры. Недавно начавшийся эксперимент по части свободы пока что начисто разрушил государство (называть то, прошлое государство можно, как угодно) и Бог знает к чему еще приведет.

Однако, можно ли говорить о принципиальной возможности существования общества, в котором человек сможет избежать неизбежностей превращения в товар, в грязного политикана, в ущербное бездуховное существо, отчужденное от окружающего мира людей и от себя самого, становящееся рабом вещей и обстоятельств, им же самим созданных (капитализм) или подчинения чудовищному бюрократическому государству — Левиафану с полным единообразием условий жизни и всевластием партии насильников, военных и тайной полиции (коммунизм)?

Можно ли, не впадая в иллюзии, серьезно размышлять о синтезе социальной справедливости и эффективности, о том, чтобы одновременно избежать ужасов бездуховности и потребительства буржуазной цивилизации, мифологичности и бедности коммунизма?

К. Маркс завещал нам небыстрый путь из царства естественной необходимости (предыстория) в царство осознанной необходимости (коммунизм) и далее — в царство свободы (гуманизм), не оставив, впрочем, конкретных рецептов. Три гегелевских закона, которые, как известно, могут описать любой процесс изменения, с легкостью описывают и этот. И хотя в последнее время мыслители все чаще рассуждают о возможностях не только прогресса, но и регресса (С. Стоянович) и о том, что «бесконечность» прогресса «есть бредовая мифология» (А. Солженицын), все же отрицание прогресса и необходимости формулировать цели общественного развития превращает человека в бесхребетного конформиста.

Всякая крайность приводит к трагедии, а самое сложное — суметь соблюсти «серединную линию развития» (А. Солженицын).

Общая и частная собственность, власть одного и власть народа, свобода и насилие, движение и постоянство, планомерность и хаотичность, количество и качество, культура и цивилизация, государство и анархия, равенство и неравенство, нравственность и право — как соблюсти эту линию?

Плоха монополия частной собственности, не более хороша и монополия общественной.

Плох тоталитаризм, но не лучше и царство политиканской мафии.

Насилие омерзительно, но чем приятнее хаос?

Нестабильность нервирует, но и окостенелость не менее того.

Государству лучше бы отмереть, но перспективы анархии безрадостны.

Неравенство — естественное свойство природы, ради уничтожения которого совершались революции, но чем же лучше равенство в нищете?

Неплохо бы заменить право естественными нравственными законами, но когда мы это делаем, то «опускаемся еще ниже».

Количественный рост может быть губителен для экологии, но как остановить его, когда на Земле столько голодающих?

Движение в сторону более справедливого общества означает:

1. Разумный баланс общественной и частной собственности.

2. Создание экономических условий, при которых человек может прекратить борьбу за существование и начать жить.

3. Установление такого порядка государственного устройства, который сводил бы к минимуму значение борьбы за власть.

Общественный строй, при котором это становится возможным, мы называем монархическим либеральным социализмом.

Не бездуховный капитализм, не мифологический коммунизм, не абсурдная деспотия, а монархический либеральный социализм.

Общество, в котором имеющие власть не смогут автоматически обрести богатство, а имеющим богатство не будет большого смысла покупать министерские портфели.

Всем гражданам этого общества останется по большому счету только одно — созидать.

Когда пан Дзекановский дошел до этого места, то есть не дочитал и до середины, в дверь ворвался высокий остроносый молодой человек, поздоровался за руку с профессором и его гостем и быстро заговорил по-польски. Профессор, озабоченно выслушав юношу, быстро отнесся к досадовавшему из-за прерванного диалога Композитору:

— Пшепрашам, извините, мне надо уходить. Мне нравится, что здесь написано, но я не один принимаю решения, у нас коллегия, мы обсудим и сообщим вам. Он протянул визитную карточку.

— Когда мне обратиться?

— Недели через две.

— Спасибо, пан Дзекановский!

Ну что же, еще одна зацепка. Если, о чем страшно подумать, опубликуют, то, может быть, будет какой-то гонорар? Ох как кстати был бы он сейчас!

3.

Он не забыл нанести еще один немаловажный визит. Во время своих хождений по аллее Ерузалимски — центральной улице, выходящей к вокзалу, он приметил вывеску «Канадиан Эйрлайнз», авиакомпании, услугами которой, как предполагал наш путник, он должен будет непременно воспользоваться. Войдя в помещение «Канадиан Эйрлайнз», Композитор попросил справку о стоимости билета до Канады.

— What city?[6] — спросил розоволицый господин в синем пиджаке.

— Торонто.

Розоволицый взял небольшую бумажку и написал на ней: семьсот восемнадцать долларов США.

— Thank you![7]

У него этих самых долларов имелось шесть с половиной сотен, но было еще золото, хорошие японские часы с калькулятором, собственно калькулятор, новый костюм, обувь и еще кое-что по мелочи. Все это тянуло на требуемую сумму, но нужно было еще и жить! Как заработать?

К пяти часам вечера он вошел в здание Центрального вокзала, где стоял неприятный специфический запах.

Помещение было огромное и холодное. На втором этаже имелись места для сидения. Композитор занял одно из них, с краю.

Рядом располагались советские туристы и польские бомжи.

Сумерки между тем сгущались, становилось холоднее. В течение всей ночи Композитору лишь очень ненадолго пришлось забыться в полудреме. Несколько раз он вынужден был вставать и согреваться энергичными движениями. Ранним утром уборщики стали сгребать накопившийся мусор, и всех сидевших попросили выйти.

Трое последующих суток он просуществовал, подобно бледной тени, отчаянно мерзнув по ночам, прыгая, чтобы согреться, жуя ватрушки в привокзальном буфете и запивая их чаем. Днем он немного бродил по окрестностям, но его раздражал вид жующих и веселых торгашей-туристов. Респектабельный вид он потерял. Бриться в привокзальном туалете не было никакого желания, он сильно зарос, а глаза стали излучать голодный блеск.

К семи вечера он подошел к отелю «Форум», где собирались квартиросдатчики. Они вели себя осторожно, опасаясь полиции. Композитор остановился и приступил к анализу рынка.

— Какая цена, пани?

— Сто тысчонцев.

— Пани, у меня нет столько денег, я дам вам пятьдесят и еще вот это. — Он извлек из сумки банку мясного рагу.

— А что это такое?

— Мясо.

Немного поломавшись, старушка согласилась. Она повела Композитора к трамвайной остановке.

Жила одна в квартире, муж, видимо, умер. В жилище была идеальная чистота. Нашему другу предназначалась небольшая ухоженная комната, в которой стояла кровать с белоснежным бельем.

— Деньги, деньги мне. — Старушка жестом показала, кому надо давать деньги. Композитор прошел на кухню. Старушка попросила паспорт. Композитор молча выполнил требование. Хозяйка деловито вписала паспортные данные гостя к себе в блокнот. Наш небритый друг протянул ей бумажку в 50 тысяч злотых, банку рагу и оставшуюся часть батона копченой колбасы. Колбасу она вернула.

На следующий день снял номер в дешевом отеле, принадлежавшем Спортивной Академии.

«Держаться, держаться и держаться!»

В турнире выступил неплохо, но заработал всего одиннадцать долларов.

Проходят недели, на дворе февраль. Дзекановский ничего печатать не будет, но прямого «нет» не говорит, водит за нос. Пусть остаются иллюзии!

Держаться, держаться и держаться!

Глава III

СМЕРТЬ

1.

В последний раз у жены был какой-то срывающийся голос. Просила часто не звонить, чтобы не тратить денег. Звонок — 4 доллара. Откуда ждать прибылей? Проходя по центральным улицам, он слышал ту пронзительную оркестровую музыку, которой встретила его Варшава в первый день. Иногда он останавливался около киосков, торгующих кассетами, и подолгу наблюдал за движущимися фигурками игрушечных музыкантов.

Пора заняться пополнением кошелька! К продаже предназначались: костюм, туфли, золотая цепочка и золотое кольцо-печатка, японские часы, новые сорочки и еще всякая мелочь. Созрела мысль сдать в химчистку светлый пуховик, продать его, а взамен купить что-то полегче, например, джинсовую куртку на меху. Весна не за горами, мысль показалась удачной. За сто семьдесят тысяч он купил турецкую джинсовую куртку и отнес пуховик в химчистку. Долларов восемьдесят он рассчитывал заработать, правда, получилось только пятьдесят. Продажа заняла немало времени.

Держаться, держаться и держаться!

В глазах его по-прежнему упорство и выдержка, но с примесью обреченности и отчаяния. Одет он в тот же элегантный костюм и модные ботинки. При этом на нем стандартная джинсовая роба. Он без шапки, что небезопасно на морозе. На руках теплые дорогие перчатки, плохо гармонирующие с курточкой.

Прошло почти два месяца польских гастролей. По аллее Ерузалимски медленно бредет изможденный странник, в бумажнике которого лежит семь сотен долларов. Он идет в направлении моста через Вислу. Перед мостом он поворачивает влево и спускается по ступенькам вниз. Добирается до отеля «Дом научителя» и, войдя в вестибюль, справляется у портье, нет ли почты для бывшего обитателя номера 313. Получив в очередной раз отрицательный ответ, он движется в направлении Спортивной Академии.

Шахматы и философия не принесли ему доходов, если не считать несчастных одиннадцати долларов гонорара. Что делать?

Вдруг захотелось взять бумагу и авторучку. Все оформлялось сразу, исправлений он не делал. Цитаты великих возникали в памяти с ясностью, не вызывавшей сомнений в их точности. Некоторые мысли родились давно, но что-то возникало и по ходу письма.

О культуре и цивилизации

Современному человеку бывает весьма сложно ориентироваться в океане массовой культуры, агрессивной и упрощенческой. Массовая культура, потерявшая религиозность, срастается с цивилизацией и уже ничем от нее не отличается.

Культура жертвует, цивилизация потребляет. Эта тема совершенно пронзительно звучит в «Жертвоприношении» Андрея Тарковского. Культура имеет страдающую душу, цивилизация хладнокровна.

Культура — чудо, созданное руками человека, цивилизация легко тиражируется и воспроизводится. Уникальность, духовность и символизм культуры противостоит типажности, потребительству и приземленному «здравому смыслу» цивилизации.

Цивилизация устремлена в будущее, она — синоним самого прогресса, диалектики бытия. Ее цель — бессмысленное количество, она свободна, как свободен бесконечный одномерный ряд чисел.

Хрупкая культура в противовес футуристичной цивилизации не имеет сиюминутной или конечной цели, ибо она пытается «созерцать вечность». (Бердяев).

Культура несет в себе добро и любовь. Религиозность культуры предполагает наличие религиозного начала и в нравственных заповедях, и в любви. Но если признание тесной соприкасаемости нравственности и религии является общим местом для многих философов, то признание любви религиозным чувством мы встретим разве что у Фейербаха, хотя уйти от чисто биологического понимания любви мы сможем лишь таким способом. Любовь к одному человеку из 5 миллиардов живущих на Земле — явление уникальное во Вселенной. Нельзя без религиозного чувства любить одного из пяти миллиардов, мало отличающегося от остальных.

Человек ставит перед собой цели, которые ему не нужны. Человеку нужен другой человек. (С. Лем).

Но может ли сам человек быть целью? Схоронили одного, второго, третьего. Не является ли это постоянной трагедией, кладбищенской философией (о. Сергий Булгаков)? Может быть, потому Наполеон и воскликнул в беседе с Меттернихом: «Для такого, как я, миллион душ — ничто!»?

Измена трагична, но религиозное самоограничение духа — также не лучшее его состояние. Трагична как религиозная любовь, так и измена. Трагичны обе ситуации. Аристотель: мир — произведение искусства и произведение поистине трагическое.

Без любви человек не ценит красоту. Без любви человек не ценит свободу. Достоевский понимал свободу в связи с долгом. Человеку хочется закабалиться. Пойдя в кабалу, он затем либо перестает быть человеком (измена — человек духовный умирает, остается биологический), либо остается рабом. Но это рабство можно воспринимать как прекрасное рабство.

Без любви нет красоты, нет ощущения единства мира, ощущения свободы, как блага. Есть только индивидуализм, самость и нелепое существование в пространстве и во времени.

Жизнь — трагедия. А смерть? Бесконечная жизнь была бы еще большей трагедией (Николай Трубников). Смерть прекращает страдания. Люди смотрят на смерть, как на горе. Преждевременная, насильственная смерть — горе. Но естественная смерть — благодать. Это — конец страданиям. Это — момент мировой гармонии.

Мыльный пузырь. Разноцветный и прозрачный. Чтобы его запустить, необходимо усилие. Здесь сущность (которую мы не знаем), существование, цель, акт, гармония, красота, любовь, свобода — в пространстве и во времени. Он лопается. В этом вся жизнь. Трагедия. Смерть. Благодать.

Всякое определение условно. Для абсолютно невозможно подобрать определения. Свобода! Что про нее еще скажешь? Любовь! Что еще? Красота!

Мы живем во времени лавинообразной экспансии цивилизации против культуры. Цивилизация самоуверенна и надменна, культура полна сомнений и невысказанных желаний. Шагреневая кожа культуры неумолимо сжимается под действием кинетической энергии цивилизации, не имеющей пределов развития в отношении цели и свободы.

Цивилизация — однопорядковая величина со свободой и целью, культура — родня свободе, но антагонист необходимости.

Сегодня закат Европы Шпенглера представляется частным случаем против вероятной гибели культуры в столкновении с царством необходимости и губительной целенаправленности.

«Культура не развивается бесконечно, она несет в себе семя смерти. В ней заключены начала, которые неотвратимо влекут ее к цивилизации» (Бердяев).

Отвергая вариант полного уничтожения культуры разрастающейся цивилизацией, мы приходим к некоему балансу: прекратить количественное развитие, перекачку богатства из органичных форм в искусственные при известном постоянстве культуры. Но естественный и скорый рост населения, чему цивилизация немало способствует, заставляет формулировать глобальные цели управления и регулирования.

Круг замыкается. Конец истории не по Фукуяме.

Не успел он поставить точку, как раздался оглушительный стук в дверь, а затем пьяная ругань. Композитор молча встал и в этом положении смотрел на дверь. «Кто я для них, кто я здесь вообще? Как все нелепо.»

Он молча ждал своей участи. «Я червь, я царь, я Бог». Удары неожиданно прекратились. Дверь была надломлена внизу, но не поддалась.

Со вчерашнего дня остался сухой ломоть хлеба. Он медленно прожевал его и лег на кровать. Что-то должно было произойти.

Жить ему оставалось одну неделю.

2.

Сбросив с себя нервное оцепенение, он открыл глаза, и сознание ясно высветило новый план. Он может делать деньги с помощью тех денег, которые имеет!

Он вышел на улицу, встретив молодую сухопарую женщину-администратора, которая не заметила его приветствия, и направился на остановку трамвая. Композитор решил потратиться на билеты, поскольку он отыскал новый смысл в своем теперешнем существовании и вспомнил пословицу «Time is money»[8].

Каждый день безжалостно отщипывал от его активов три доллара, значит нужно получать прибыль не менее четырех. Он решил заняться меняльным бизнесом, торгуя валютой с рук.

Теперь он встает рано утром, приводит себя в порядок, надевает очки, идет на работу.

Нужно забрать рукопись у Дзекановского. Завтра воскресенье, большинство контор не работает. Можно немного передохнуть, хотя какой теперь отдых?

С утра пошел снег, запорошив дорожки и трамвайные пути. На календаре значилось первое марта. Тишина. Поляки любят поспать в выходной день. Торговли нет. Все пойдут в костелы. Вдали слышен звон колоколов.

Подходит трамвай. Людей в салоне очень мало, можно сесть. Прокомпостировав талон, он проезжает несколько остановок. Выходит у рынка. А почему, собственно говоря, он решил, что сегодня его ждут у Дзекановского? Ведь сегодня выходной день! Хорошо, пока можно пройтись по конторам, которые работают. Накануне он все деньги перевел в немецкие марки.

И вдруг им овладело сильное беспокойство — во всех конторах курс марки резко упал. «Волка ноги кормят, волка ноги кормят», — повторяет он себе под нос, давая почтительный круг по знакомым точкам. Утешения эта беготня не принесла. Курс марки рухнул, как подкошенный, уничтожив плоды трудов нескольких дней. Что делать? Сидеть и ждать, пока курс поднимется или…. или перевести все в доллары? Делать это в два приема — вначале продавать, потом покупать — нелепо, много потеряешь. В один прием!

Он решает выполнить задуманное немедленно. Людей вокруг мало, в переходах почти никого. Есть одна контора прямо у вокзала. Он добегает до нее, смотрит на табло.

— Что желает пан? — раздался над ухом мягкий голос. Композитор обернулся. Рядом стояли двое. Один молодой, широколицый, в очках. Другой — лысый, лет сорока. Оба одеты в дешевые куртки и обуты в «ортопедические» башмаки. Композитор немного помолчал и произнес:

— Я хочу обменять марки на доллары.

— Нет проблем!

— По тому курсу, который здесь.

Парочка плохо говорила по-русски.

— Вы подождите, мы сейчас принесем. Если хотите, пойдемте с нами!

— Пойдем! — Композитор устремился за парочкой.

Молча дошли до отеля «Форум». Здесь молодой очкарик попросил подождать, сам сбегал в вестибюль и через три минуты принес, очевидно, взяв у кого-то, доллары.

— Пойдем к конторе! — скомандовал Композитор. Парочка пошла за ним.

— Нам нужны марки, мы собираемся ехать в Германию, — ворковал лысый. «Так ты туда и поедешь в ортопедических башмаках», — подумал Композитор. Они снова подошли к конторе. Вокруг не было ни души.

— Покажи доллары, — сказал Композитор.

«Их двое, одинокое место. Я нарушаю правила. — Да брось ты! Люди старались для меня, сбегали специально, неудобно их подводить». Лысый вручил Композитору шестьсот долларов сотенными бумажками.

— Я проверю, — повелительно промолвил наш герой, открывая дверь конторы. Он протянул деньги девушке в окне и спросил:

— Пани, это настоящие доллары?

— Где пан взял их? — улыбнувшись, спросила девушка. Композитор ничего не ответил. Девушка посмотрела, пощупала доллары и вернула их со словами:

— Да, настоящие.

Композитор вышел из конторы. Парочка с напряженными лицами ожидала его у выхода.

— Будешь меняться, будешь? — напористо спросил молодой. Затем он резким движением вырвал у Композитора купюры.

— Давай марки! — приказал он. Композитор засунул руку в карман, извлек бумажник и протянул очкарику девятьсот марок. «Я нарушил правило. Зачем я это делаю, ведь обмен по этому курсу невыгоден. Надо попросить добавить несколько долларов.»

— Добавь еще десять долларов, — сказал Композитор. — А то невыгодно.

Лысый полез в карман и извлек оттуда несколько однодолларовых купюр.

— Раз, два, три, четыре, пять, шесть, — считал очкарик сотенные долларовые бумажки и еще раз, два, три, четыре, пять, шесть долларов. Шестьсот шесть долларов, на, держи.

Композитор взял, пересчитал, все было правильно. Но он продолжал задумчиво и заторможенно смотреть на деньги.

— Будешь меняться, будешь? — вдруг разом заорали оба.

Композитор отпрянул.

— Полиция! — зашипел лысый. — Зайдем за угол.

Композитор послушно пошел за ними.

— Смотри, — сказал молодой. Он снова взял у Композитора доллары и стал считать. — Раз, два, три, четыре, пять, шесть — шестьсот, раз, два, три, четыре, пять, шесть — шестьсот шесть. — Он протянул деньги Композитору. Как зачарованный, маэстро смотрел на купюры.

— Все нормально? — спросил лысый, глядя в глаза Композитору. Тот ничего не отвечал. Парочка медленно спускалась по ступенькам лестницы. Оба вежливо поклонились.

— До свидания!

Еще пару секунд Композитор смотрел на деньги, а затем стал перебирать бумажки. Сотенной была только одна, причем вид у нее был подозрительный, все остальные были по одному доллару. Он прыгнул вниз, пролетев несколько ступенек, и рванулся вдоль по переходу. Только через пятьдесят метров попались первые люди — то были продавцы порнографических журналов.

— Туда, туда, — они жестами показывали направление.

Никто не мешал бегу. Промчавшись через длинный коридор, ведущий в сторону эстакады, парочка завернула за угол. «Почему они не разбегаются в разные стороны?» — последняя мысль Композитора перед тем, как он тоже завернул за угол. Здесь он увидел их красные от мороза и быстрого бега лица.

— Отдай, сволочь! — бросился Композитор на молодого, вцепившись ему в воротник и ощутил неприятный запах изо рта очкарика, который нанес два неумелых, но страшных удара ножом.

Лестничный пролет, на котором лежал Композитор вниз головой с поджатыми под туловище руками, был из тех бестолковых мест, где люди появляются редко. В российских городах мы часто видим подземные тоннели, по которым добрые граждане боятся ходить.

Последними видениями Композитора были небольшой парк, в котором он гулял в детстве, сжавшаяся в комочек дочка на автобусной остановке, улыбающаяся жена в белом свадебном платье.

3.

Не оставляя на снегу никаких следов от своих сапог, к Композитору подошли двое. Один был в сером походном мундире гвардейского егеря, на голове — треугольная шляпа. Другой — в красивом генеральском мундире с эполетами. Первый был никто иной, как Император Запада Наполеон Бонапарт, второй — его верный соратник мсье Коленкур.

— Сейчас кончится, — произнес Император, вглядываясь в худое, с синяками под глазами лицо Композитора. — Еще один, еще один! И самое страшное — что не на войне. С одной стороны — жалко, а с другой — может быть, самое время.

— Какое время, что вы имеете в виду, Ваше Величество?

— Видите ли, Коленкур, я всегда мечтал быть Императором Востока…

— Но для Вас ли это время? Вы же сами как-то говорили о том, что пройдут тысячелетия, прежде чем появится подобный Вам и сложатся обстоятельства, подобные Вашим!

— Разве вы не замечаете, Коленкур, что эти обстоятельства уже складываются? И подобный мне — вот он, полюбуйтесь, он лежит перед вами!

— Этот худой, плохо одетый несчастный?

— В его годы я тоже одевался отнюдь не изысканно и был весьма худощав, особенно после того, как был награжден проклятой чесоткой.

— И что же Вы еще находите в этом молодом человеке общего с собой, кроме худобы?

— Между прочим, он — лейтенант артиллерии, хотя в артиллерии ничего не понимает, да и не нужно им сегодня никакой артиллерии. У них появились другие штучки! Он пробовал публиковать кое-какие философские выкрутасы, я тоже этим баловался в молодости. Мне нравятся его замечания по поводу западного либерализма. Царство либерализма, ха-ха, и это когда на Земле столько голодных и озлобленных! Уже начато кровопускание, вопрос — каким оно будет, локальным или глобальным. Средневековые лекари все болезни лечили кровопусканием. Либералом можно быть в либеральном мире, в остальных же случаях большие батальоны всегда правы!

— Вы же сами сказали, что сейчас им не нужно никакой артиллерии. Следовательно, не нужно и батальонов.

— Да, я не думаю, что они — самоубийцы. Использовать те самые штучки они не решатся. Хотя однажды именно хваленые либералы сбросили пару таких игрушек на два восточных города! Этот так называемый либеральный мир задыхается в своих нечистотах, в своих выделениях. Вы подумайте — у них все построено на доносительстве. Если каждый из них не будет доносить на каждого — это «правовое» общество рухнет. Они все — истцы, ответчики и свидетели! Даже принимая человека на работу, они справляются у его соседей — не пьет ли он горькую, не слишком ли он любвеобилен?

— Ваше Величество, но они же живут по Вашему Кодексу!

— По моему Кодексу? Отчасти вы правы, Коленкур. Но я большее значение придавал равенству, а не свободе, которой я, надо признать, пренебрегал, вынужденно пренебрегал. Правда, вернувшись с Эльбы, я предложил либеральную программу, у которой тогда было немного шансов осуществиться. Вся штука состоит в том, чтобы знать, когда быть либералом, а когда диктатором, исходя из общей пользы. Сейчас же они слишком часто оказываются либералами, когда надо заряжать пушки, а порой вдруг проявляют непонятную жесткость, когда можно разойтись с миром. Все это — порядочный обман, дорогой генерал. Наш век не знал подобного лицемерия, которым отмечены их деяния. Они продолжают грызться, как волки. А от идеи всемирности все равно никуда не уйти!

— Устали от этой всемирности! Стоит кому-либо заговорить о всемирности, как всех одолевает тоска, зевать начинают. Есть, как Вы знаете, один проповедник всемирности, но его, видимо, скоро сомнут или отправят на пенсию.

— Вы о русском президенте? Непонятная страна, но меня все время так и тянет туда. Хочется прогуляться по Арбату, войти в Кремль. Непостижимо, непостижимо, мне казалось — еще года три, и всемирный союз народов станет реальностью!

— Под Вашим началом? Эта идея была обречена.

— Почему же обречена, когда к ней снова и снова возвращаются лучшие умы! А эта их Организация Объединенных Наций? Здесь, правда, больше формы, особенно это ясно, когда поглядишь на этих бездельников. Я же работал по двадцать часов в сутки!

— Но почему же Вы так ополчились на либерализм? Чем он Вам не угодил? У них теперь так много общего. Вот и объединенная Европа…

— Объединенная Европа! Есть что-то от пира во время чумы! Этот ваш либерализм не смог предотвратить новых войн. Вы видите — они уже начинаются! Передышка была не такой уж долгой. Все громче голоса о восстановлении какой-то там справедливости. Как будто бы не ясно, что сколько таких говорящих, столько будет и справедливостей! Только единая воля может обеспечить всеобщий мир!

— Что Вы задумали, Ваше Величество? Прошло меньше двухсот лет. Что указывает Вам, что нужно действовать именно теперь? А если случай не представится, что тогда? Оставайтесь призраком, будете наблюдать весь мир, а не маленький его клочок, впереди может быть столько интересного. Вы же сами говорили о тысячелетиях. Кроме того, не сочтите за эгоизм или излишнюю сентиментальность, но я не хочу находиться с Вами в разных мирах. Я был с Вами, хочу оставаться и дальше. Как удивительно было наше время!

— Да, вы правы, генерал. Сейчас они создали это тошнотворное, как сами его называют, «общество потребления» и счастливы тем, что накапливают капиталы за счет чужих несчастий. А эти несчастные ни о чем другом не мечтают, как занять место первых. А разве, скажите мне, Коленкур, умереть на поле Аустерлица или Ватерлоо — не лучший удел, чем всю жизнь прожить в тесном склепе проклятой бюрократической цивилизации?

— Император, я прошу Вас, не уходите от меня…

— Я чувствую сильное беспокойство! Я знаю, я помню, что должен это сделать. Я должен стать Императором Востока. Я был Императором всех французов, Королем Италии, Неаполя, Бельгии, Голландии, медиатором Швейцарии, протектором Рейнского Союза, Европа была у моих ног, но я не выполнил своей задачи. Если я упущу шанс теперь, боюсь, его уже не будет. Они уничтожат друг друга. Я дам им мир, но для этого я должен управлять событиями. Я не могу это делать, разгуливая призраком по Елисейским полям или по Арбату, где когда-то проходила моя конница. Я сделал выбор! Нельзя же все отдать на откуп безмозглым юристам-идеологам с этим их кличем: «Пусть рухнет мир, но торжествует юстиция!»

— Как Вы собираетесь это выполнять? У них же Конституции, законы, процедуры. Вы собираетесь все это послать к черту?

— Я знаю, что такое Конституция и что такое законы! Все это — человеческое творение, причем не лучшего свойства. Человек, бывает, создает нечто более прекрасное. Вы слышите звон колоколов? Как я люблю его!

— Но на этом свете живет множество президентов, маршалов, миллиардеров. Почему именно этот юноша? Только потому, что он худой, как Вы в то время, писал какие-то философские памфлеты и пребывает в чине лейтенанта артиллерии?

— …и добавьте к этому еще то, что занялся, как и я в молодости в Париже, неудачными денежными махинациями. Правда, я потерял только деньги, а он потерял жизнь. Между прочим, я пытался устроиться на службу к русской государыне и, слава Богу, неудачно. А он сделал неудачную попытку попасть на Запад. Видите, мы двигались встречными курсами, но без особого успеха! Но, что ни делается, все к лучшему! Президенты и миллиардеры, говорите? Пусть они занимаются своим делом! История знала их несчетное множество, но кто из них способен на великое? Этот же юноша притягивает меня! Но внимание, Коленкур. Сейчас здесь появится полиция. А дух юноши покинет тело. У него оставалось слишком мало сил, чтобы бороться. Я же неплохо отдохнул за почти полных два века! Солнце Аустерлица взойдет еще не раз!

— Что прикажете, Император?

— Влиять на события этого мира вы никак не можете, даже если бы я попросил вас хотя бы ускорить приход полицейских или сообщить супруге молодого человека хорошие вести. О Боже, у него потекла кровь!

Композитор лежал в той же позе, не шелохнувшись. Очки выпали у него из кармана и зарылись в снег.

— Пора, — произнес Император. — Прощайте, генерал!

— Храни Вас господь, Ваше Величество!

— Должен сказать, что я никогда в самом деле не верил в Бога, хотя и написал в завещании, что умираю в римской апостолической вере.

— Зачем Вам верить в какого-то Бога, если Вы сами — Бог!

Эпилог

Неделю спустя в поезд Варшава-Москва сел худощавый пассажир с белой спортивной сумкой. Он не разговаривал с попутчиками и с интересом смотрел на покрытые снегом ровные прямоугольные поля, ухоженные дома и хижины польских крестьян и на торговый люд у железнодорожных станций.

Шестнадцатого марта, то есть через полмесяца после несчастного воскресного дня, по адресу: «Варшава, отель Дом научителя, номер 313» пришло письмо из посольства Канады с приглашением нашего героя на собеседование. Письмо было на польском языке. Через некоторое время пришло еще одно письмо, на английском языке, того же содержания. Администраторы отеля не могли взять в толк, почему молодой человек, изводивший их вопросами о какой-то предполагаемой корреспонденции, теперь не является за этими аккуратными конвертами.

Видимо, они и по сей день лежат там.

© 2000, Иванов Андрей.

Примечания

1

Проситель (англ.)

2

Р. Бах. Чайка по имени Джонатан Ливингстон.

3

Доброе утро. Я хотел бы поговорить с кем-либо из сотрудников (англ.)

4

Я прошу политического убежища (англ.)

5

Как ваш английский? Я полагаю, не блестяще? (англ.)

6

Какой город? (англ.)

7

Спасибо (англ.)

8

Время — деньги (англ.)

Content

Андрей Иванов
ВАНДЕМЬЕР

Пролог

Глава I APPLICANT

Глава II ПЕРЕХОДЫ

Глава III СМЕРТЬ

Примечания