Сергей Дунаев

Приговоренный к жизни

Вместо предисловия

Милый друг, я один и не жду ожиданья

Черной лампой без сна без тебя освещен

Ты возможно хотела иного признанья

Не жалей обо мне, я ведь только твой сон

Вот погасли огни, замолчали трамваи

Далеко покатилась по небу луна

В добрый путь; а что будет со мною — не знаю

Но едва ли тобой я напьюсь допьяна

Никаких состраданий — ни лживых, ни верных

Это было бы против моей же игры

Никогда я не стану безумной вселенной

Добавлять глупых слов.

Будь такой же и ты.

Нам бессмысленны фразы… но только молчанье

И видение с неба вздохнет мне в окно

Чья вина, что оно оказалось печальным

Оно плакало… Но в том не будет никто

Виноват. Нет, не ты… Это лишь ностальгия

Что случилось — неверно считать за судьбу

Все могло быть иначе, но это Россия

Здесь случается то, что желанно Ему

Молодая любовь утонула на взморье

И никто не увидел, никто не пришел

Прошепчи ей «good bye», невеликое горе

Мне она не важней, чем обеденный стол

Сигарета погасла. Как ты — изменила…

Я спущусь в магазин и еще принесу

Мне осталось назвать тебя «все-таки милой…»

Я не плачу, но слезы текут по лицу

…я иду в темном доме, на лестнице — тени

Я хозяин им всем, что летят из окон

Ты ждала, что я буду смятен и потерян?

Ты была неправа, это только твой сон

I. Приговоренный к жизни

1. ОТРАЖЕНИЕ НА ТРЕТЬЕЙ СТОРОНЕ СТЕКЛА

— Любовь — она как одно мгновение между «я хочу тебя…» и ее ответом. Любым ее ответом… Если «да» — то чего еще? «Нет»… — значит, только мучаться головной болью и курить. Но, по-любому, дальше уже не любовь. Интерес быстро проходит, когда становится скучно, и я уже не знаю, чего мне надо…

— Ты так циничен, брат мой?

— А ты так наивен? Ветер бросил листья нам в лицо. Осеннее небо, перелетные птицы, тоска за облаками… Мне показалось, что Даэмон отвлекся от своих многоумных рассуждений и воззрился на Ратушную площадь, где мы и сидели с ним уже битый час. Было скучно и оттого мы просто говорили. Ни о чем, о любви… Просто чтобы занять время, нет, не больше. Этот хренов продюсер, как, мнится мне, совершенно верно назвал его Даэмон, и не думал появляться, а мы провели в Таллинне уже половину дня.

— Он, хрен собачий, и не придет, — резюмировал Даэмон, выпуская клубы дыма сигарет «Парламент». Так, словно было ему все равно. Сорваться из Москвы неведомо куда, отменить съемки, а мне еще и спектакль, потратить деньги на билеты, на гостиницу, на все прочее убожество…

— Пошли гулять, — сказал он, вставая, — мне надоело.

— А если все же придет? — спросил я безо всякой надежды.

— Видеть его не хочу, — потянулся Даэмон за новой сигаретой. Мы отправились гулять по древним камням Рявяла, по его любимой Пикк Ялг. Даэмон знал этот город и хранил где-то на его бесконечных перекрестках что-то непонятное мне, но ему родное. Он был мне хорошим проводником. К вечеру моя досада оставила меня, я рад был тому, что все же выбрался в Таллинн, пусть так бездарно. Зато когда еще можно спокойно и безмятежно погулять…

— Что ты предполагаешь на вечер? Он не сразу ответил. Впервые я подумал, что навязываюсь ему в спутники теперь уж точно безо всякого на то основания. Но Даэмон не собирался бросать меня одного в незнакомом городе:

— Пойдем на Раннамяэ в один ресторан. У меня там… в общем, давняя история. Я не расспрашивал его, но видел, он заметно погрустнел и почти не говорил ничего всю дорогу. Меж тем хотелось уже и есть, оттого идея посетить подобное заведение казалась мне как нельзя более уместной. Если вы бывали в Таллинне осенью, вы, должно быть, помните прощальное великолепие его золотистой листвы, колокольный бой его каменного сердца, его небольшие улицы, наклоненные к небу, его пронзительные готические шпили, его вечернее дыхание в унисон с каким-то едва слышимым… И море, серое и безбрежное, безнадежный поцелуй под туманом холодного балтийского неба, птичьи стаи, потерянные в этом небе навсегда… Даэмон мог ходить здесь с завязанными глазами и бесконечно. Он, казалось, не обращал внимания на дорогу. Я спросил его, как долго он планирует задержаться и есть ли смысл искать того продюсера с труднопроизносимой эстонской фамилией. «Завтра я уеду, наверное…» — вздохнул он, и ничего больше не сказал. Место, куда он привел меня, оказалось маленьким кафе. Народу здесь было совсем немного и оттого стало пронзительно тоскливо, спутник, утром развлекавший меня своей циничной болтовней, совершенно замкнулся и только иногда поднимал глаза к потолку, пытаясь сделать так, чтобы слезы его закатились обратно. Мне было неудобно смотреть, как он плачет, я постарался уйти, сказав, что погуляю, а вечером приду в гостиницу, но он опередил меня:

— Сидите, я сам уйду. До встречи не знаю где… Он ушел, а я еще несколько минут одиноко сидел в чужом и незнакомом городе, опечаленный тем неоспоримым фактом, что так скучать мне придется еще долгое время. Надо хотя бы добраться до ближайшего постоффиса, позвонить в Москву и доложиться друзьям, как успешно я съездил, да и услышать знакомые голоса в этой затерянной дали приятней приятного… оттого я направился искать постоффис, но не торопился и шел достаточно бессистемно. То есть просто шел… Вот ведь бред — заявляется никому неведомый режиссер, то ли псих, то ли просто глюк от некачественного питания, и предлагает ехать за тридевять земель снимать какой-то сюжет в стилистике сюрреализма. По сценарию мы с Даэмоном должны были тонуть в этом самом море, а потом оказаться внезапно в небе высоко высоко. Это конец, а что до этого было — совершенно не помню. Или нет — я тонул, а Даэмон улетал? Или Даэмон тонул? Честно, не помню. А вечером я сидел один в номере гостиницы «Виру», добивал полупустую пачку сигарет, запивая их отвратный дым таллинским ромовым коктейлем (плохим…) Даэмон вошел внезапно, с ним был новый спутник — молодой человек лет двадцати — двадцати пяти, в белом осеннем плаще, с длинными волосами и морскими глазами.

— Это Джордж, — сказал Даэмон, — мы с ним пить собрались…

— Вы тоже из Москвы?

— Петербург. Первое, что тот сказал.

А мне все кажется, было в этом их знакомстве что-то случайное, даже неправильное. Как они могли встретиться в чужом городе? (впрочем, в чужих городах обычно так оно и бывает, и стало быть — я опять неправ…)

— У нас стаканов нет.

— Мы будем истреблять прямо из горла.

— Вы варвар, Даэмон…

— Дыкый, — только и сказал он, убивая бессловесную бутылку штопором. Гость наш сидел молча и даже (неужто?..) — застенчиво. Курил какие-то дорогие породистые сигареты, даже названия их не помню, смотрел себе в окно мечтательно, как денди.

— Чем вы занимаетесь, Джордж?

— Я пишу песни, в Питере их все пишут…

— И как?

— Никак. Иногда читаю свое имя на стенах, чтобы не разучиться читать. Он, однако, улыбнулся, чтобы показать, что это он совсем не в смысле «отстань», а очень даже искренне.

— Херня все! — с выражением сказал Даэмон. Бутылка была открыта. Вино, белое, полусухое. Напиваться — прелестно. Надо только молчать, чтобы не портить чуда гравитационного кружения. Лежишь на полу, а голова твоя летает себе летает по комнате, описывая непостижимые виражи там где последние этажи… А потом туман. Проснулся я ночью, в изумлении от того факта, что упился с вина, да еще как мощно. Пол подо мною вертелся, как вестибулярный аппарат. Или это как иначе называется? Я шатаясь дошел до кухни, выпил воды и понял, что прямо сейчас возьму и рухну на полу. Непристойно. Но сил идти назад не было. Я сел и закрыл глаза. Вертело пуще прежнего, теперь еще не просто вокруг, а куда-то в сторону. Потом представилось мне, будто на всех стенах написаны слова, и даже на потолке. Написаны едва видимой субстанцией, и она тает, тает… только всмотришься в слово, и оно тает, появляется очертание нового, и снова тает… Я пытался прочесть, но не смог. Потом я встал, взял бутылку, там было еще на дне, и пошел обратно в комнату. В коридоре я потерял бутылку, а в комнате — сознание. А дальше я шел по туману в лесу и объяснял двуглавому медведю, как плохо иметь искусственное сердце. И одна голова сказала да, плохо… А вторая раскачивалась в такт чему-то непонятно чему. Из романа просто убрали героя, который любит неправильно пить.

2. ШАХМАТЫ НА КРЫШЕ ВИРУ

Наш не в меру утомленный друг уснул, видать, ему грезились неземные сны, лицо его было от них безумно. Джордж все еще удивлялся, как это возможно охренеть так беспардонно от столь малого количества белого вина, которое не вино даже, но я объяснил, что психика моего коллеги дала сбой после утренних неудач, и он просто по-своему релаксировался. Тут герой поднял голову, посмотрел на нас бессмысленными глазами, и засмеялся, как осел.

— Вы только посмотрите на себя, — давился он, — один в белом, другой в черном! Комедия. Сказав это, он опечалился и счел за лучшее уснуть дальше.

— Смотрите, Даэмон, а ведь он прав. Вы весь в черном…

— И что с того? Впрочем, есть один намек во всем этом. Вы играете в шахматы?

— Немного.

— Значит, вам играть белыми. Поскольку мы оба были пьяны, то хотели выступить как нельзя более экстравагантно, и оттого полезли на крышу гостиницы через пожарный ход. Там было еще светло и совсем чисто, а город улыбался обречено безжалостной смерти осени и оттого на сердце было пусто. И еще мне вдруг захотелось выиграть, не знаю почему, но я представил себе, что проиграю ему эту дурацкую игру и понял, что по мне этот проигрыш больнее всего в жизни. Почему? Сто раз я играл в шахматы, и никогда ни тени азарта не касалось меня. Да и теперь не игра меня волновала, а он. Я не мог проиграть ему, знал я совершенно точно. Я пытался понять сам себя, но не мог. Ведь Джордж мне нравился, он был похож на меня, а это для меня высшая похвала (и единственная). Но чувство подсказывало мне, что я ни в коем случае не должен ему проиграть. Странно… но я уверен, он в эту минуту почувствовал то же самое.

— Даэмон, — сказал он мне, — у меня дурное предчувствие. Я не буду с вами играть. Я встал и пошел по крыше. Что-то случилось со мной, что-то за непонятные чувства томили меня… Я весь словно горел, меня тряс озноб, но едва он сказал это, как я успокоился. Почему-то я не должен соперничать с ним ни в чем, понял я. Со мной это случилось впервые в жизни, но, видит бог, я быстро успокоился.

— Что с вами, Даэмон? — спросил он, — вы похожи на призрак.

— Правда…

— Вы так странно смотрели на меня…

— Не знаю в чем дело, поверьте. Дело не в вас.

— Можно и на ты…

— Не в тебе. На меня просто нашло что-то чудное, ты прав, играть нам не стоит. Можно просто погулять по крыше. Я чувствовал, что теряю контроль над собой, а этот человек его, напротив, приобретает… Наверное, он знает что-то, подумал я. Впрочем, все это, возможно, результат переутомления…

— Странно, Даэмон, мне кажется, вы постоянно лицедействуете…

— Отчего же? — я попытался улыбнуться, получилось кисло.

— У вас глаза такие отсутствующие, смотрите вы совсем не сюда… и глаза ваши — печальны.

— Верно, я и не говорю, что рад.

— Кто рад, глуп. Да я не об этом. — Джордж встал напротив меня, между мной и парапетом крыши, смотрел мне прямо в лицо.

— Посмотри на меня, пожалуйста… А ты можешь меня отсюда столкнуть, прямо сейчас?

— Что?.. Ты что говоришь?

— Значит, не можешь? — он отошел в сторону, — это я так, к примеру. Не обращай внимания. Мне показалось, он заметил, что я уже смотрю на него влюбленно безумно, и наклонил голову:

— Пойдем вниз. Дальше неинтересно.

Мы пили с ним до утра и совсем мало говорили, где-то слово в минуту. Я не привык к людям и впервые был рад, что встретил себе подобного. Обычно собеседники либо достают, либо смотрят в рот, все скучно. Сейчас же мне было странно, именно странно, слушать его. Джордж говорил о театре, где играл в Питере, он, оказывается, тоже играл.

— Знаешь, я не думал тогда ни о чем. Просто перевоплощаешься, не психологически, а телом. Как воплощение языческое. Я мог… думаю, что мог. Труднее всего поверить, труднее — это им, я же давно во все верю.

— Во все?

— Да, я верю во все. Я мог быть осенним цветком, умирающим не столько от холода даже, сколько от неизбежности смерти, камнем на забытой дороге, ребенком, девушкой, птицей в небе, мог даже быть тем, кто я есть сейчас — все это только память моих воплощений, прошлых, будущих, невозможных, — оттого мне в театре было просто. Артистизм — просто осознанный анамнесис, слово из Платона, очень умное.

— Воспоминание…

— Именно. Так что я ничего не играл, — я просто вспоминал и тогда воплощался в новое тело.

— Для меня такое умение — скорее порок. По-настоящему артистичный человек способен к притворству, а значит ему обязательно будет что скрывать. Он уже одним этим виноват. Впрочем, порок для меня — это комплимент, не упрек…

— Это я сразу по тебе понял. Но ты не сможешь быть лучше чем есть, хотя… ты не так уж и плох, наверно. Джордж налил себе джин-тоника и лег на пол.

— Скажи, а ты уверен, что способен чувствовать любую роль? Он молча кивнул мне.

— И можешь ощущать себя и Октавианом Августом, и слесарем Сидоровым, и принцессой Грез?

— И даже белым медведем. Причем мертвым.

— А Богом? Вопрос мой прозвучал как выстрел. Я не осмеливался подумать об этом, но это было неостановимо. Мой меланхоличный собеседник встал и закурил, храня молчание.

— Я смог бы. Наверно… Мне было бы интересно испытать себя. Я даже думаю… это единственный спектакль, где мне интересно играть…

— И дьяволом?

— Артист должен быть способен почувствовать себя таким. Поверить, что это он, только он. Но ценой может стать…

— Сумасшедший дом?

— Или он и вправду окажется тем, кого играл… — Джордж рассмеялся, — хочешь попробуем? Я буду богом, ты будешь дьяволом… С этого утра.

— У меня только один вопрос, — предвкушал я решающий удар, — совсем небольшой, но, думаю, главный.

— И что же? — ему уже было неинтересно. Я понял, что это судьба. Впрочем…

— Почему ты будешь богом? — я понимал, что вопрос мой либо глуп, либо безумен…

— Потому что я в белом! — ответил Джордж.

3. КЭТТИ И ПУСТЫЕ КВАДРАТНЫЕ КОРОБКИ

Я спустился от Даэмона рано утром, прямо в бар. У меня болела голова, хотелось домой, но я вспоминал, что я бог, и тем утешался. Странно, как я раньше не замечал за собой этого? Потом я подумал — ведь если я и вправду… то я все могу, даже склеить ту девицу в дальнем углу. Она была не по-здешнему прелестна, порочный ангелочек, мне были ведомы ее фантазии, болезненные, как цветы за секунду до увядания, как тонущие в безжалостном море фрегаты, как туманный идеал, о котором разве что только перестали грезить, как хрустальная кружка с ослепительно алым вином, падающая в грязь с самого последнего этажа Эмпайр Стейт Билдинг… Все о прилетающих с неба богах с безумным взглядом, дарящих ее непристойно сильными объятиями… Я заметил, она встала и направилась к выходу, впрочем, с другой стороны, это давало мне шанс рассмотреть ее более подробно. И это было ей в плюс.

— Девушка, — сказал я голосом пропащего алкоголика, — ты мой похмельный бред и потому должна сидеть тихо. Она обернулась даже более грациозно, чем я предполагал. И сразу пошла ко мне, сев прямо напротив.

— Зовут меня Джордж, — сказал я печально и тихо, — я тут теперь бог.

— Очень приятно, — голос ее тоже был весьма волнующим, — а меня Катя, я из Москвы и еще я последняя тварь. Можешь купить мне водки.

— Почему водки?

— Хочется… Неуловимый жест, и она села почти также, но немного, совсем немного иначе (чтобы я мог видеть больше?) Она курила «Кент» и читала английские надписи на стенах, она хотела сказать, но ничего не сказала.

— Ты ждешь кого-то?

— Угадал.

— А зачем?

— Я всегда жду. У меня чудесная жизнь, сплошные видения. У меня обольстительная внешность и ноги ничего (да это слабо сказано, подумал я). И еще я тебе нравлюсь.

— Именно. Мне тоже надо что-то говорить?

— Просто объясни себе сам, почему ты не получишь того, чего хочешь…

— Ты так уверена, что не получу?

— К сожалению — твоему, да.

— Тебя все достали. Она подняла на меня удивленный взор. Могу поручиться, удивленный. Она не думала, что я угадаю.

— Юная леди, ты не поняла. Я не могу не получить то, чего хочу. У тебя не может быть иной воли, я же сказал, ты мой похмельный бред.

— А что чувствует бог? — только спросила она.

— Тоску и ничего больше. Я и сам потерялся здесь… будь мне проводником.

— Куда?

— Например, до твоей комнаты.

— Пойдем, — сказала она, но словно и не мне.

Кэтти поведала, что живет не в гостинице, а в приморском кемпинге. В двухместном коттедже одна с тремя картонными ящиками, которые приехали с ней из Москвы и которым она читает по ночам сказки, чтобы не было скучно.

— Кому — им?

— Даже ты не поймешь, — отвечала она с сожалением, — в этом есть свой смысл, честное слово.

— Вполне верю. Возможно, только в этом он и есть…

— Я сумасшедшая, безнадежная и опасная, — сказала Кэтти, — но мне это все нравится. Там, где были возвышенности — будь то низкий каменный бордюр или высокая приморская баллюстрада — она пренепременно забиралась наверх. На поворотах, когда высокие лестницы кончались, я снимал ее, как звезду с неба. Она нравилась мне все больше, ведь вела себя именно так, как я хотел. Она даже целовалась совершенно кстати, безучастно. Я ненавижу в женщинах страстность, и Кэтти пленила меня этой своей идеальностью. Я следил за ее движениями, интонациями, взглядами, все больше понимая, насколько она совершенна. Или просто просыпался после бессонной ночи, или начинал трезветь, потому что отчетливо помню момент, когда неожиданно и внезапно осознал, что иду по незнакомым местам с невероятно красивой девушкой, и туманно вспоминаю, где и как я с ней познакомился. Теперь я посмотрел на нее украдкой и подумал, что мне повезло. Она опять забралась куда-то наверх и опять дошла до обрыва. Мне оставалось принять ее в объятия, ведь оттуда можно было только соскочить. И тогда она слетела ко мне с порывом ветра, незнакомая и прелестная.

— Кэтти, — сказал я (на трезвую голову), — я люблю тебя. Поэтому давай проведем эту ночь вместе, или на крайний случай напьемся до бесчувствия.

— Любовь исключает трах, — отвечала она неожиданно назидательно, — так что выбирай.

— Что бы ты сама предпочла?

— Честно, мне все равно. Ты красивый мальчик, а я делаю все так, как ты хочешь. Меня не надо просить, но я и не бросаюсь на шею. Тебе ведь это нравится?

— Секс, говорят, для здоровья полезен, — сказал я ей.

— Значит, это плохое дело.

— А любовь?

— Любовь должна быть несчастной…

— Ну почему?

— Потому что мне так хочется.

— Тогда, наверное, секс.

— Как скажешь, — ее поведение едва изменилось. Томность ее и болезненная заторможенность исчезли, и теперь она была просто мила и прелестна. Мы уже полчаса шли куда-то по этому бессмысленному городу (терпеть его не могу), но с ней идти все же было несколько приятнее.

— Я играю в твою игру, — сказала вдруг она, — но могу сломаться. Знаешь, я совсем не за этим сюда приехала. Я ищу одного человека, он мне нужен.

— Человека?! Наивно-то как…

— Нет, ты не понял. Он необыкновенный просто. И еще — он играет в мою игру.

С ней было славно. Нет, слабо сказано. С ней было очень по-новому. Обычно теряешь интерес к такой добыче, когда она совсем твоя. С ней было иначе. Первый эксперимент этого утра удался, а ведь я так много поставил на него. Картина мира дала сбой, или я просто поверил и смог… Раньше мне надо было не хотеть девицу, чтобы получить ее. Сегодня же утром я получил то, что захотел, захотел откровенно. Более того, она оказалась таким чудом и все это делала так мило… Мы обедали с ней часа в четыре опять у меня в отеле. На лестнице появился Даэмон, вдребезги разбитый алкоголем. Дьявол спускался по лестнице, спускался, как старый больной пес. Еще и небрит. Первый тур проигран, маэстро спиритуале. Ты сам отравил меня интересом к окружающему, я почувствовал боевой азарт. Она сидела к нему спиной, Даэмон уставился на нас и недолго думая подошел к столу.

— Подумаешь, герлу склеил — сказал он громко и презрительно. Кэтти резко обернулась на его голос. Потом бросилась навстречу.

— Это ты!!! — словно стон.

И опустилась перед ним прямо на пол.

4. МОРЕ ТОПИТ ГАЛИОНЫ

Поначалу я хотел было зашвырнуть в него симпатишной ресторанной тарелкой. Потом в нее. А потом я подумал, что это будет несолидно и такая реакция еще больше все испортит. Даэмон поднял ее с колен.

— Ах, юная Екатерина!.. — произнес он насмешливо, — ты второй раз в моей жизни оказываешься как нельзя кстати. Вот этот самый дядя пытался тебя склеить? Дядя плохой.

— Это мой друг, Джордж. О нем я и говорила, — сказала мне Кэтти, глядя на темного архонта с непристойным благоговением. Как она преобразилась — того гляди укусит.

— Вы хоть покушайте со мной, — сказал я неуверенно.

— Вина, — сказал Даэмон, — вина за чудесную встречу. Кэтти, ты выиграла для меня раунд, причем я-то при том спал. Но алкогольный сон тяжел и нелеп, как форейтор верзила. Нынче же в мою карету запряжена не в пример более великолепная лошадка. Он тоже вошел в роль. Глаза его блестели. Его поведение слегка переходило грань современных приличий, я имею в виду, что он делал с Кэтти на виду у всех. Фактически, это уже и не было обычной лаской.

— Джордж, вы похожи на тучу. Мне даже стыдно перед вами становится.

— Кэтти, откуда ты его знаешь? — я не хотел говорить с ним.

— Это мой сказочный принц, — сказала она, — кажется, мы всегда были знакомы.

— Вы пообщайтесь пока, — примирительно изрек Даэмон, закуривая, — я пойду погуляю…

— Сиди здесь, — резко сказал он Кэтти, порывавшейся было встать за ним следом, — развлекай человека светскими беседами… Человека он проговорил особенно выразительно. И смылся.

— Это московский артист с выдуманным именем, причем именем дурацким, с карманами набитыми фантиками для дешевых фокусов… Что ты могла в нем найти?

— Я просто один из этих фантиков, — она говорила теперь с прежним мечтательным видом, от которого съезжала крыша, — и не вздумай больше говорить о нем плохо.

— Прости… Можешь рассказать, как вы познакомились? Ты с ним случайно оказалась, мне кажется. Никак не мог бы подумать, что есть в нем что-то для тебя притягательное.

— А я знала, что его встречу…

— Вот как… Она проснулась и оглядела мир совсем другими глазами, будто увидела что-то…

— Нет, ты не думай, все это совсем обычно для глупой девочки, которой взбрело в голову обратить на себя внимание кого-нибудь не такого… как все. Просто взяла однажды и пошла гулять в мини, далеко от нашей улицы, чтобы мама не видела и глупые одноклассники… Не знаю, с чего бы это. Все произошло сразу — а они так и липли ко мне, но я удивленно глазами хлоп-хлоп, в смысле — вам чего, джентльмены? Она рассеянно закурила свой «Кент».

— …И знаешь, сразу ведь подействовало. А потом я пошла гулять по ночной улице — неужели, думаю, никто особенный мне сегодня не встретится? Почти ночь уже была. И тут возник Он. Садится себе в автобус, дверь закрывается, и только теперь он замечает меня. Помахал ручкой, а я ему. Автобус тронулся, и вдруг останавился, и открыл дверь. Даэмон медленно подошел ко мне.

— Неразумно махать рукой первому встречному. Ну а к последствиям ты готова?

— Как ты смог остановить автобус? — только и спросила я.

— У меня часто некие парапсихологические способности наблюдаются. Ладно, пошли, мне тут холодно чего-то. Мы пошли по маршруту. Он славный, мне понравился, обезбашенный такой…

— А последствия? — спрашиваю я.

— Просто будешь сегодня ночевать у меня. И все. На меня даже не посмотрел, что я скажу, только курит и глядит в сторону. Потом поймал тачку и мы поехали к нему в центр. Дома он мне говорит — ложись здесь. Так говорит — я даже подумать не могла, что можно его не послушаться, начала раздеваться. Свет был погашен, дверь хлопнула. Он ушел… странно, правда? Через пять минут зазвонил телефон, я взяла трубку. Его голос.

— Прости, юная леди, я, конечно, оценил твой пыл. Но сегодня не могу, мы с тобой еще… Не фига себе, какой стиль! Утром я ушла, просто захлопнув дверь. Приехала домой, там скандал, конечно. А мне только он и снился все это время, даже днем… Потом позвонил, нескоро, правда. Даже не представился, просто сразу спросил, не хочу ли я… заняться сексом по телефону. Кэтти нервно посмотрела на меня, стряхивая пепел:

— Ты чего?

— Я слушаю.

— А мне пора. Она быстро встала и ушла.

…Нет, это было не все.

— Любезная Катерина, — заявил тогда Даэмон, — вот презабавная история это все.

— Тебе было интересно? — сказала она, чтобы что-то сказать.

— Этого слишком мало. Заинтересовать меня тебе еще предстоит. Верно?

— Наверно, — уклончиво ответила она, — только все должно остаться между нами.

— Это я тебе обещаю. Но остальное обещай ты.

— Что мне надо будет делать?

— Все. И он замолчал.

— Где мы встретимся? — спросила Кэтти.

— Я тебя найду, ты только стой на той остановке каждый вечер. Надеюсь, помнишь ее… Два дня она ходила туда, но Даэмона не было. Дешевый трюк, но очень успешный. Когда он появился, Кэтти уже будто ощущала себя героиней таинственного авантюрного романа. А появился он внезапно из-за угла, как чертик из табакерки. Просто сильно обнял ее, неслышно подойдя сзади и потащил куда-то.

— Будешь пить со мной? — спросил Даэмон, уже покупая джин-тоник. Она не отвечала. Зачем?

— Люблю очень алкоголь, — сказал Даэмон, — только денег мало на хороший. Тебе не холодно? Она помотала головой, нет.

— Ну ладно. Посмотрим, какая ты послушная. Снимай колготки. Кэтти вздрогнула, так неожиданно все это…

— Что? — только и могла спросить она.

— Вон там подъезд, где в ранней юности я, бывало, предавался разврату, — сказал он задумчиво, — и там ты снимешь колготки. Сейчас же.

— Если так надо… А мы можем поехать куда-нибудь в дом? Ты же обещал.

— Не то уйду, — сказал он тихо.

— Я сделаю как ты скажешь, — Кэтти пожала плечами, — а что дальше?

— Какая разница… Они почти вошли в подъезд, Кэтти обернулась:

— Ты хочешь со мной?

— Я хочу смотреть. Дверь громно бабахнула. Она поднялась на полпролета вверх и бросила сумку на пол. Даэмон сел на подоконник и снова закурил. Закусив губы, она подняла юбку… Даэмон соскочил с пролета и пошел вниз. На улице март сказал ей, что он еще только март. Ей и пять минут назад было холодно, теперь стало просто противно. Зачем он сделал это? А он что-то высматривал себе на улице, и эта безразличность странно завораживала маленькую Катю. Он шел по улице не оборачиваясь, он забыл про нее…

— Холодно? — обернулся Даэмон. Ведь знал, что она идет следом…

— Очень.

— Зато ты сейчас одна во всем этом мире одета по-летнему. Оцени это и садись в машину. Откуда она здесь?.. Но в салоне было тепло и еще сидел невзрачный водитель. Она очутилась сзади и почувствовала, как Даэмон заваливает ее на заднее сиденье (так рассеянно и в то же время непреклонно). И рука его на колене, как-бы кстати… Кэтти как зачарованная смотрела вокруг — на немого водителя, который даже не обернулся на нее, на Него…

— Согрелась? — спросил Даэмон, не ожидая ответа. Она поняла его, она молчала. А он трогал ее совсем грязно и непристойно, как она подумала бы раньше. Но не теперь.

— Куда мы едем? — прошептала она с улыбкой, словно некая тайна была доверена ей и осветила ее лицо радостной догадкой. Неужели…

— Далеко не историческая сенсация, — ответил он на незаданный вопрос, — хочешь теперь стать моей драгоценностью?

— Да-а, — подняла она голову, улетая вниз. Он коснулся пальцами ее губ — она поцеловала эти пальцы. Машина все неслась по заснеженно-грязному городу, похожему на растоптанный торт… Она потянулась к нему и поцеловала:

— Сегодня я буду исполнять все твои желания…

— А завтра? — только и сказал он, как-бы нехотя отвечая на поцелуй.

— И завтра…

— Тебе понравилось быть соблазнительной?

— Очень.

— Я так и думал… Так произошло их эпохальное знакомство, видно, нужное кому-то в этой невнятной картине мироздания.

5. АРИЯ МОСКОВСКОГО ГОСТЯ

Даэмон вернулся свежим огурцом. Посмотрел на меня торжественно, утащил к себе Кэтти, скучавшую уже в моем обществе, и предупредил, что едет в Москву сегодня же вечером.

— Вот твой билет, — сунул он мне его в подарок.

— Как ты добр, — ответил я ему в тон.

— Но ты возьмешь?

— Ну разумеется. Это необходимая твоя жертва. Иди шали дальше.

— Слушаюсь, ваше благородие, — он удалился. Я остался один. Дел у меня не было и я решил пройти еще раз по старому городу, все-таки в нем особенная атмосфера. Уже в первые полчаса я понял, что мне просто скучно, как в зоопарке. Этот город он такой кукольный, как интерьер Комеди Франсез, насквозь фальшивый. Потому Даэмону и нравится, он такой же точно. Впрочем, зачем я думаю о нем плохо? Он такой, каким я хочу его видеть. Захочу — будет мне преданной собакой, только мне же потом будет скучно. Все справедливо… «Захоти!!!» — зашептал голос, — «проверь себя, ты ведь можешь!» Могу. Но это будет воспринято как мелкая ненужная месть. Он сам этого хочет от меня, он хочет, чтобы я подыгрывал ему. Фу, вот еще! Г-н петрушка обойдется.

Вечером мы садились на поезд, и мне впервые захотелось все бросить. Когда я увидел Катю на перроне… Она вся расцвела, была одета роскошно (петрушка прикупил), сзади шел он сам и осликом тащил ее ящики. Это было первое, что меня поразило — он сам играется в ее куклы. Надо же, какая сентиментальность. Я поймал себя на том, что Даэмон злил меня, досаждал. Мне захотелось аннигилировать его в альфа-центавру прямо вместе с этими ящиками. Я картинно вздохнул и предложил даме свою помощь — у петрушки же руки заняты.

— Ой, боги, боги, — завопил тут Даэмон, как паяц, — билеты-то наши пропали, и деньги все, ой! Бедная Катя, пойдем мы с тобой теперь бродячими артистами по свету, подберем разных собак да кошак, так и до Москвы карнавалом дойдем! Кэтти совсем не среагировала на его паясничанье, ей было и того много, что он рядом, и можно хоть пешком до Москвы. Даэмон меж тем разошелся не на шутку:

— Разве что дядя, добрый, добрый дядя купит нам с Катей билетики, а то пропадем мы с моей птичкой, ой ведь пропадем. Спаси Господи! Последнее было откровенным ерничаньем, я подумал, что и ударить его было бы славно.

— Каспадиин шутит или ни эдит? — спросил проводник с лицом синьора помидора.

— Какие уж шутки, — причитал Даэмон, кудахтая, — пропало все мое добро, тщанием неустанным нажитое! Увы, что делать мне, презренному потешному арлекину!

— Дэвушкаа с вамии? — заинтересовался помидор. Кэт вздрогнула.

— Девушка со мной. — сказал я тихо и быстро, — и этот… господин тоже. Я протянул проводнику двести баксов.

— Благодетель! — заорал на весь вокзал Даэмон, падая на колени, — спаситель, помиритель и родитель! Добрый дядя, ура! Он играл отменно, подумал я, проникаясь к нему восхищением, меж тем как он в плаще баксов за пятьсот подметал собой окурки и блевотину, ползая по перрону. Надо теперь и самому сделать что-то артистичное. Я улыбнулся и поставил ботинок ему на голову. Толпа было отхлынула, на Даэмон и здесь нашелся.

— Все правильно, товарищи! — заорал он, — дядя дал, дядя в праве! Пусть себе самодурствует. Он купил меня за двести баксов, ему можно. Только девочку мою не тронь, а то убью, — сказал он спокойно и зло, отряхиваясь безнадежно и картинно.

— Поросенок, — шепнул я.

— Кобель, — ответил он. Глаза его так и блестели.

— Два-ноль, — сказал Даэмон, вталкиваясь со мной в вагон, и я заметил, что он постарался измазать меня своим вонючим плащом как только мог.

В купе Даэмон был совсем уже спокоен. Ящиками он заложил одно нижнее место, на другое усадил Катю.

— Придется тебе ехать наверху, всевышний — поклонился он мне картинно. Я молча полез наверх. Счетчик бешено работал в его пользу.

— Эй, служивый, — давай сюда! — закричал он вдруг продавцу, предлагающему отъезжающим всякую снедь, — мне шампанского дорогого три бутылки и одну водку. Спасибо, родной. Русские дивизии придут сюда скоро и тебя не забудут. Продавец шарахнулся от него, как от чумы.

— Смущается туземец, — заметил Даэмон, — пора их обратно завоевывать, а то задолбали с паспортами…

— И деньги у тебя нашлись, мошенник… — сказал я с выражением.

— Жадничаешь, — моментально отреагировал он, — зря. Я к тебе со всей душой. На, — он протянул мне на верхнюю полку бутылку шампанского. Я принял его бесценный дар:

— А ведь поверил на перроне, что ты их потерял.

— Да, оттого все твои беды. Доверчивый…

— Девочка, — сказал я Кате, — твой друг надувала и кидала. Катя не отвечала, сотворяя ему бутерброд.

— И тебя это не трогает совсем? — не унимался я. Она выразительно посмотрела на меня, как на больного.

— Да, — произнес Даэмон, — но ведь если я перестану тебя веселить, меня не станет.

— Надоел, — сказал я так, как говорят неправду. На самом же деле он восхищал меня все больше.

6. ГОРОД НА ПОЛПУТИ

Однако, пора и действовать. Мне надоело молча ждать, что он еще выкинет. Чувство подсказывало, одного движения моей руки достаточно, и его миражные замки рухнут. Что он такое, в конце концов? Издевательское недоразумение, не больше. Даэмон понял, что я думаю о нем, и смотрел на меня из угла как провинившийся котенок. Ну все, хотелось сказать мне, отстрелял всю свою обойму?

— Мне уже страшно.

— Правильно, Даэмон. Ты сам-то веришь в меня?

— А то как же… Ради тебя все это и делается. Разве я был таким вот (он с грустью посмотрел на плащ) еще вчера? Нет, я играю в твоем спектакле. И она в нем играет — он показал на спящую Катю.

— Успокоился. Хорошо-то как.

— Я тоже не хочу быть веселым, мне это противно. С вечера я чувствую, как ты вколачиваешь в меня обоймы — одну за одной. Я беззащитен, но не потому, что не могу, я просто не хочу делать что-то против тебя. Ты сам меня заставляешь, неужели не видишь?

— Тебе больно? — привстав, я внимательно посмотрел на него.

— Я поверил в тебя как в звезду. Это ли не боль? Но сейчас, когда поезд тихо встанет посреди ночи и никто не услышит, мы сойдем с тобой с поезда, сойдем в таинственный город, возведенный безумными зодчими. Город, о котором никто не помнит и не возит сюда толстых американских туристов с библиями и сандвичами. Это тайна и мой подарок тебе. Идем! Мы вышли из вагона и проводник поклонился нам, не произнеся ни звука, и было слышно каждое дыхание вокруг, но его не было. На перроне ни пассажиров, ни торговцев курями, тихо.

— Куда мы? Поезд же уйдет?

— И это говоришь ты? — изумился Даэмон.

— Я смеюсь. Веди, дьявол. Мы прошли через пустынный вокзал.

— Никак не пойму, куда ты привез меня. Это Бологое?

— Бологое…

— Непохоже… Небось врешь?

— Как можно, монсеньер? — Даэмон поцеловал мне руку. Как здесь тихо. Остаться бы здесь, послать все к… (я покосился на Даэмона — он, по-моему, не заметил). И ветер так целует, как на небе.

— Ты тоже это вспомнил? — спросил Даэмон патетично.

— Отстань. Он как растворился в ночи, оставив мне смотреть. Какой необыкновенный город, подумал я, стоя на холме. Странно, что я не видел его раньше. Здесь мрамор легче дыхания, и цвет его — небесный шторм. Все строения были так знакомы мне, словно в детстве нежные руки вели меня этими дорогами к облачным крышам, и звезды хотели найти меня там одного…

— Спасибо, — сказал я Даэмону, — но я не останусь здесь, не надейся. Я вижу насквозь тебя, о моя обезьяна, и я знаю, что моя ставка в игре — весь мир. Я, впрочем, могу оставить здесь тебя, подарить тебе мое сердце, невелика потеря. Но ты не согласишься… А по мне — весь мир, и только.

— Ты хочешь Катю? — спросил он печально. Я наотмашь ударил его по лицу.

Мы вернулись в купе, и поезд тронулся. Я посмотрел на спящую Кэтти и сложил над нею руки в благословении. Даэмон молча сел в углу, достав газету THE FINANCIAL TIMES, которую таскал с собою по миру уже пятый год.

— Монсеньер, — сказал он, — спи. Я не дам тебя в обиду.

— Пошел на хер.

— Какой ты красивый… Может, ты на самом деле…

— Вот же гад, — мне расхотелось спать, — ты ведь врал мне, что веришь.

— Но я не говорил, что не сомневаюсь. Спи, монсеньер. Завтра тебе победить меня. Игра кончается, я ухожу.

— Зачем?! — я вскочил на постели, — что еще за чушь ты мелешь?

— Я расплавлен огнем твоей бессмертной красы, — сказал Даэмон, — и рассыплюсь песком у твоих ног, харе Кришна, только слезами твоих рек, каплею дождя на твоем лице…

— Что за чушь ты мелешь? — я швырнул в него чем-то попавшимся под руку. Даэмон засмеялся:

— Нет, торжествуй, во мне еще слишком много сил, чтобы противиться тебе. Все это правда… но правда и другое. Рука его запылала, как свеча и он посмотрел на себя в ярко освещенное зеркало:

— Это я, лунный Даэ, призрак шепчущих роз, дождь черных цветов, опадающих на землю, и мне приносят в жертву свою кровь молодые девицы. Я Лючаферул Всеславный, и я — их красота, я — в их любви, они — мои лики и тело. А ты упадешь, если и летал когда-то. А ты один, я же — во многих, как в зеркалах, где вижу свой бессмертный образ… Рука его вошла прямо в стекло и то осветилось кровью. Огонь погас.

— Как тебе удалось зажечь руку? — воскликнул я, впервые в жизни не веря ни во что.

— Я владыка огня… безымянное пламя без жара и боли, томный бред умирающего от любви, я есть САТАНА!

Естественно, этими эксцессами он разбудил Кэтти, которая быстро поцеловала его, заставив замолчать. Впрочем, он уже все сказал. Чувства мои были подобны осколкам, разбросанным по полу. И вдобавок он посадил Кэтти перед собой и заявил ей:

— Раз, два, я люблю тебя! Я заметил вслух, что вид целующихся отвратителен, и с тем заснул… а впрочем, нет. На границе сна я слышал, что он хотел от нее получить и получал это. Я уверен, это была демонстрация специально для меня. Тяжело быть запертым в комнате с любимой, которая услаждает твоего врага, да еще так непристойно и долго. Однако он этого и хотел, он хотел моей любви к ней, любви поверженного. Он хотел разменять Кэт на всю мою власть. Эти звуки… они стали мне вдруг совершенно безразличны. Я знаю одно, я понял внезапно, это так просто:

— Если он — сатана, то я действительно Бог!

7. ДАЭМОН РАССКАЗЫВАЕТ СКАЗКИ

— Скоро Москва!.. Я взглянул в окно, проснувшись с тяжелой головой. Где я, ой? Вспомнил. Джордж спал напротив, весь из себя гордый, даже во сне. По-моему, его окончательно достали события ночи и он улетел в мир грез. Он не слышал даже, как я расплачивался с проводником за разбитое стекло, а когда тот увидел опаленные пятна на стене, то чуть было не лопнул от своей чухонской спеси и изумления перед лицом антинаучного феномена. Я заплатил ему, едва не послав к черту, но вовремя образумился. Из коридора донеслось отвратительное воркование, что-то о том, что подъезжаем.

— Возлюбленный мой монсеньер, — громко сказал я, — проснитесь, мы с Кэтти давно ждем вас. Джордж поднял голову. Он посмотрел на Катю печальными глазами.

— Мадемуазель, принеси мне чего-нибудь такого поесть, — столь же печально сказал он. Я протянул ему таллинскую булку.

— Какая гадость, — сказал он, но булку съел. И тут же начал давать советы:

— Катя, тебе в коротких юбках лучше ходить, чем в такой хламиде. А ты со вчерашнего дня небритый остался. Грех и вообще стыдно, Даэмон. Кэтти вышла первая, и тогда Джордж обратился ко мне:

— Скажи, ты ведь хочешь, чтобы все прекратилось? Я показал ему на опаленную стену и покачал головой.

— Ты глуп, — возразил Джордж, — пусть это и малая тысячная доля твоих возможностей, но ты не можешь себе даже представить мои.

— Я их не видел, — отрезал я, упаковывая платья Кэт, — монсеньер, ты звезда в моей ночи. Но не жди от меня пощады. Я ненавижу тебя так же безумно, как и люблю.

— Я хочу оставить вас с ней, — сказал он.

— Ты уходишь?

— Мне не пристало быть с тобой рядом. Когда с тобой свет, тебе светло. Оставайся же во тьме, раз избрал ее сам. И будь проклят всякий, кто пойдет за тобой, тебе же мое наказание — спасение и вечный рай. Тебе не быть с теми, кто тебя любит, и в наказание я нарекаю тебя своим любимым сыном.

— Остановись! — буквально визг вырвался из меня, а он смотрел свысока, и после поцеловал.

— Ты выбрал бой, — продолжил он, — те, кто за тобой, отныне не в твоей власти. И они погибнут. До свидания. Это игра, твердил себе я, это только игра. Но когда я вышел на перрон и увидел Кэтти, такую прелестную, сердце мое сжалось от боли. «Не хочу» — хотело вырваться из меня, но замерло в горле кашлем безнадежного больного, и слезы выступили на глазах. Теперь навсегда.

— А где Джордж? — спросила она.

— Ушел. Ты хочешь есть?

— Я хочу того же, чего и ты. Что с тобой, мой единственный? Я ничего ей не ответил. Просто продолжал бессмысленно идти по перрону, где меня поминутно толкали прохожие, которых я мог бы испепелить одним только взглядом. Откуда знать им, кто я есть, бедным безмозглым божественным баранам. А какие мерзкие лица… Я посмотрел на мою приговоренную невесту, насколько она хороша… а ведь в аду будет пренепременно как на конкурсе красоты, — и обреченно засмеялся, чтобы не дать ей видеть мои слезы…

— Хочешь сказку про любовь, Кэт?

— Конечно, — она села на скамейку. На Бульварном кольце я провел ее мимо мест моих давных свиданий, первых «я твоя» и первых поцелуев — неумелых, нежданных. Кэт, бедная девочка моя, зачем ты со мной? Наивное дитя, я и прогнать тебя не сумею, да и чего для? А она тем временем беспокоилась моим молчанием, поминутно заглядывая в мои недобрые глаза. Кэт… я не ждал ее здесь. Все оказалось мерзким обманом, как вкус яда на губах. Минута торжества и жестокое падение, причем не мое даже. Мой парашют раскрылся, а Кэтти уже улетала от меня дальше жестоко неотвратимо. И ее не задержать…

— Жил-да-был на свете некто, все говорили, что он Бог. Он тоже верил в это, ведь ни он, никто другой, никогда не видел другого бога. А ночью на земле правил Мрак, откуда приходил ангел с темными крыльями, стелил на землю темно-синий бархат и ложился на него, а утром рано таял льдом. Но соседи боялись его, ведь ночи несли им холод и страх, и волчий вой шел след за ветром на их фермы, а потом по утрам они часто недосчитывались одной-двух овечек из стада, иногда даже трех. Его же волки никогда не трогали. Тогда люди обвинили Темного в бедствиях ночных и обещали примерно наказать. «Мы не посмотрим, что ты приходишь непонятно откуда, и, говорят, Самому Ему брат. Ты брат волкам, раз они не трогают тебя». «Я просто люблю их вой,» — сказал он им, «что же до ваших обвинений, то я не брал никаких овечек, они мне не нужны. Впрочем, вы и сами это прекрасно знаете. Если же вам угодно считать виновным меня, я готов признать свою вину. Делайте со мной что угодно, мне абсолютно безразлично». «Он признался!» — закричали тогда эти скоты, — «гоните его прочь». И его не стало. Но Бог, его старший брат, узнал о том, что жители сделали с Темным. И коснулась его печаль, непонятная им. Наутро они не нашли и его — Бог ушел следом за Темным. Он нагнал его очень далеко — там, где вода касается неба.

— Зачем ты идешь за мной? Знай, эта прогулка может кончится для тебя страшным. Здесь никто не признает тебя и правят Совсем Другие… Но Бог не испугался идти за ним и они пошли дальше, в незнакомый мир…

Ведь люди были скучны им, а те, кого они не знали — нет.

На триста пятнадцатые сутки совершенно пустого и одннообразного пути им завиделся свет вдалеке.

— Клянусь своим посохом, — сказал Бог, — нас идут приветствовать правитель этой волшебной страны и с ним те, кто у него в почете.

— Нет, — сказал Темный, — это просто девушка идет нам навстречу, и звать ее Соня. (А страна эта не волшебная, такая же пустыня, как и все остальные). Так оно и было, и когда братья поравнялись с ней, то захотели пойти вместе, но только каждому хотелось остаться с девушкой наедине. И Бог сказал ей, что он Бог, а Темный сказал — просто заблудившийся странник. Когда брат спросил его, почему он не представился благородно, чтобы его признали за ангела, темный сказал «достаточно мне будет того, чтобы меня признали за меня». Случилось так, что Соня оступилась о камень и подвернула ногу, и не могла идти дальше. И каждый из братьев предложил нести ее на руках. Тогда сказала она сказала старшему: «Я знаю, ты сказал правду». А младшему сказала: «Знаю я, что ты соврал мне. Но понесешь меня ты, ведь ты слабее и умираешь, я вижу в сердце твоем острую боль. Ты не сможешь жить с ней долго. Потому дороже мне твоя жертва, ведь она последняя «. «Ты же имеешь слишком много, чтобы много отдать. Оставь свои жертвы при себе» — сказала она старшему брату. И еще добавила, что отдаст себя тому из них, кто обречен, ибо мечтает она целовать в губы тех лишь, кто падает, чтобы не было им совсем страшно и одиноко, ибо видение красоты лучшее из видений и роза венчает чело лучшей из смертей. И видит он вовек то, что увидел в миг. Так сказала она. И беззащитная тьма милее ей торжествующего и всесильного света. Так отвечала она. Но Бог хотел ее любви и оттого захотел и сам упасть. Он бросился с высокой скалы вниз на камни, но камни стали мягкими, как перины. Он закрыл глаза, чтобы увидеть тьму, но яркий свет бил ему в глаза. Когда же он открыл их, он увидел, что младший брат его умер от недуга любви и Соня сидит над ним и читает непонятные стихи. «Спаси его теперь для меня», сказала Соня, «ведь я поверила тебе». «Нет у меня над ним власти», отвечал Бог ей, и еще сказал он «сам он держал свою смерть в своих руках, спасти же его могла только ты, но ты не спасла». «Вот как ты судишь!» сказала Соня и засмеялась, «откуда знать тебе, спасла я его или нет?» Тогда один глаз мертвого засветился багровым лучом и Соня ушла в этот луч, как в дверь. И луч исчез сразу, как и она исчезла. Темный был погребен в той же пустыне королевства Эферии спустившимися с безоблачного неба людьми в черных камзолах. Они не сказали его брату ни слова, хотя тот порывался заговорить с ними. Потом они ушли туда. Бог сказал никому: «Мой последний свидетель, кто остался со мной, что ближе мне — торжество моего сердца или сладость его? Первое навек лишило меня второго, и только ты знаешь, как я любил того, с кем теперь разлучен». Никто ответил ему: «Ты найдешь его, если будет новый мир. Не такой глупый, не такой несправедливый — и если в нем будет меньше жары, ведь твои люди изгнали ледяного призрака огнем — но гляди, что с ними стало». Он вернулся на землю, и увидел, что она вся сгорела. Никто летел следом и говорил: «Позови его из страны теней, и, быть может, он придет к тебе. Но вместе быть вы уже никак не сможете. Тебе придется заплатить за право вернуть его, и платой будет часть твоей власти, и Темный будет отныне равным тебе, как в прошлой жизни был он слаб, и бесстрашен, и безразличен. Но слабость его была его облачным благословением, бесстрашие — ядом, а безразличие — только маской великой любви и стало крыльями, на которых он улетел от нас…»

— Даэмон, это о нас с тобой, да? Ты сам придумал?

— Что ты? Мы с тобой только марионетки в спектакле, что ставится бесконечно.

— А конец всегда один?

— Конец мне неизвестен… Я могу только чувствовать его. Кэтти потянулась поцеловать меня.

— Я знаю, я пропаду с тобой, — произнесла она так спокойно. Я обнял ее за плечи и не отвечал…

8. ТАНЕЦ СВЕЧЕЙ, ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Я хотел, чтобы она ушла, она поняла это. Ни прощаний, ни обещаний. Зачем? Все так обречено. Трамвай обгонял меня, я не хотел бежать и пробормотал что-то, скорее всего ругательство, сам не помню. Трамвай встал, похоже, полетела сеть. Прохожие в легком ужасе шарахнулись от меня, но необходимость перемещаться на большие расстояния вернула их на стезю здорового реализма и они отвергли предположение о дьявольщине как предрассудок. Я посмотрел на дугу и представил себе ток на ней. Как говорил Джордж, надо уметь представить… Меня аж передернуло, и на кончике языка ощутил я неприятный привкус металла, но дугу заискрило. Трамвай загудел и поехал дальше, гремя как Боинг на взлете. Я обернулся на чувиху, перебегающую дорогу, посмотрел на нее пристально — «подумай обо мне». Та встала как вкопанная среди улицы, беспомощно озираясь (а спешила-то как!) И увидела меня. Несколько минут она ходила вокруг медленно, как бы ни при чем. «Пошла вон», беззвучно сказал я, даже не посмотрев на нее. Она опустила глаза, но не ушла, а я уже увлекся новой игрой. Светофор. Вот предмет неорганической материи, верный моим повелениям и отказывший повиноваться законам электрической цепи. Я начал с одного светофора, на котором немедленно зажег три цвета одновременно, а потом начал хаотическое мигание. Машины встали и остервенело засигналили, выражая протест против таковой эстетики абсурда. Скоро по всей Москве светофоры беспорядочно мелькали, как на рейве. Огромные пробки парализовали движение во все стороны. Славно, значит Джордж догадается, что это я развлекаюсь. Мне тем временем захотелось новых развлечений и я начал демонстрировать технику прозрачности. Исчезновение с лотка банок лимонада прошло незаметно, продавщица просто поставила новые. Можно подумать, ей каждый час такое устраивают, подумал я обиженно, решив не печалить ее больше. А вот исчезновение в воздухе большого черного мерседеса вызвало нездоровую экзальтацию масс. Массы шумно обменивались впечатлениями. Хозяин тяжелого предмета работал в амплуа разнесчастного Пьеро — его заставляла страдать уже не столько причина несчастий, сколько фатальная неспособность занять себя чем-то другим. Народ одобрял пламенную скорбь мужика — еще бы, не по-пьяни разбил, а лишился в результате сверхъестественного антинаучного феномена. «…Нечистая сила…» — сказал мужик. Я восхитился его эрудицией и поставил машину на место, чуть дальше, конечно, чтобы не раздавить толпу граждан. Жестоко, ведь возвращение железного коня еще более поставило под сомнение его картину мира. Это был уже никак не Пьеро — явный Карабас-Барабас.

Можно было еще остановить часы Спасской башни, передвинуть какой-нибудь памятник, заставить закипеть воды Москвы-реки. Но делать это было уже скучно. Меня интересовало теперь одно — могу ли я летать. Но проверить мне хотелось красиво, то есть слетая с какой-нибудь крыши высокой — а там полететь или не полететь. Несколько раз я думал, что взлечу прямо на ходу, так сильны были мои фантазии. Но я не взлетал, так что, возможно, этого дара я был лишен. «Тем лучше», подумал я, подходя к высотке на площади Восстания. И пошел на самый высокий этаж. По ходу я выяснил, что могу быть невидимым (и это меня порадовало), зато не могу проходить сквозь стены. Так что с полетами было не так все и очевидно, и я почувствовал интерес к жизни. Моя любимая русская рулетка… Опять, еще раз… Мне было так необычно и странно, когда я спрыгнул, мой полет был наваждением. А дальше, дальше цвета исчезли. Все было прозаично. Я умел летать.

Странно, вы скажете, чувак замечает за собой что-то не вполне обычное (вот именно, не вполне, а этого ли я хотел?) и так заурядно об этом говорит. Но поверьте, все было именно так. Я даже сигарету закурил только, когда понял, что она у меня есть. Может, это и есть признак особенного волнения? Но нет, не буду вас обманывать, я знаю, когда я действительно волнуюсь. Лишь две вещи радовали меня — возможность доставать деньги из воздуха и питаться в «Праге». Вторая — возможность невидимым преследовать девицу до дома и там смотреть ее голой. Ну еще в метро не надо было теперь ездить, конечно. Ладно, у меня способности. Но я за собой и раньше много такого замечал, до начала игры. Может, я и летать тогда умел, только не думал проверять? Из чего собственно следует, что я и есть неназываемый? Вон сейчас сколько идиотов сквозь стены ходят, а я даже этого не умею. Но если меня назовут «отец лжи», я обижусь. Потому что не вру; а если и вру, то редко и случайно. Я знал стольких людей, которых украсило бы это имя… Да, но их так никогда не назовут.

На том же Бульварном кольце двое умаянного вида граждан наивно рассматривали какую-то убогую новостройку, непристойно умиляясь. Я подошел ближе и понял, что они издеваются. Один обернулся и в глазах его будто что-то вспыхнуло и погасло, а после… после он посмотрел на меня ровным взглядом таинственным, приглашения (?), словно палец к губам приложил. Я шагнул навстречу. Оба обернулись в каком-то менуэтном поклоне.

— Мир прах у ног твоих, Обреченный призрак. Повелевай нами и убей нас.

— Десантный привет, — съязвил я — отчего же сразу «убей»? Ну, короче. Не знаю как, но вижу, вы меня узнали. Расскажите тогда, как дела на земле.

— Тебя ждут, — был ответ. Интересно, это тоже игра? Да, и сейчас из-за угла выйдет Джордж или на худой конец мой режиссер Комариков и скажут — вери велл, Даэмон, хорошо даешь типаж обреченности. Я подошел к углу и осторожно заглянул. Нет, никого. Те двое не двинулись с места, не понимая моих хождений. Но им, право, и объяснять не надо.

— А откуда мне знать, что вы не придуряетесь? — спросил я у первого, — небось, агентура с МУРА или прочие агенты МОССАД?

— Отойдем в сторону, монсеньер, — глухим голосом сказал он. Я не испугался.

— Пошли. Они спереди, я сзади. Мы остановились в каком-то дворике и первый достал пистолет.

— Очень мило, — сказал я, — давай валяй.

— Позволь мне на прощание поцеловать тебе руку? Я позволил. Тогда он сказал загадочную фразу:

— Каждый из нас воскреснет пылью на твоем плаще. Чего мне бояться? Я уже был в аду и смеялся там. Там ждут настоящих аристократов, чей сюзерен Дьявол, чья Прекрасная дама — Смерть. И красота По ту сторону стоит моей жизни. Я пред тобой… … Еще секунда, и он выстрелил себе в горло.

Второй не двинулся.

— Если хочешь, монсеньер, я докажу тебе, что и я — твой раб. Я дрожал от вида крови, словно попал в капкан. Эти ребята играли по-настоящему. Значит… это все правда и мы незаметно перешли границу. Неужели? И Джордж?! Тот не пошел за мной, когда я скрылся за углом, он не должен видеть, как меня тошнит. Я удивился — но меня не тошнило. Наоборот, стало легко и вакханально. Злая радость пронзила мне сердце, хотелось не плакать, а смеяться. Они, дети твоего глупого мира, падают под ноги мне, как спелые плоды, они готовы скорее умереть за меня, чем жить с тобой под одним небом. …Джордж, они не знают тебя. Отчего ты так жесток?

— Иди за мной, — сказал я второму, аннигилировав труп. Пятна крови оставались на грязном асфальте…

— Господин, — робко спросил он, — ты мог бы его воскресить?

— Зачем? — я пожал плечами.

9. ТАНЕЦ СВЕЧЕЙ,ЧАСТЬ ВТОРАЯ

— Тогда отведи меня к нашим… Он молча предложил следовать за собой.

— Учитель, почему мы еще здесь?

— Зачем ты назвал меня так, идиот? Как-будто я знаю…

— На то воля Божья, говорят. И оттого плохо, ведь здесь плохо…

— Чем тебе не угодил Бог, сирота казанская? Я получал удовольствие от того, что издевался над этим наивным романтическим гопником. Видать, ему не чуждо благородство, но утонченность ему явно неведома.

— Он запер двери тюрьмы.

— Это сделал не он, а твои родители.

— Но почему в этом мире обязательно побеждают уроды? Нет, именно Он — мой враг. Мир… где девушки разбиваются, не успев полюбить…

— Им надо просто соблюдать правила дорожного движения, — сказал я. — А я-то тебе зачем?

— Я должен быть с тем, кто свергнет небесного пса. По его приказу розы расцветут в небе.

— Слова — не твои. Тебя научили какой-то высокопарной херне. Скажи мне просто.

— Просто — мне хочется плакать, а она мне снится и говорит, только ты можешь сделать так, чтобы мы были вместе.

— Она разбилась у тебя на глазах?

— За полсекунды. КАМАЗ… Она умерла моментально, не мучаясь. Я не успел даже сказать ей.

— Слезы к лицу настоящим мужчинам.

— Я убил эту тварь. Он выскочил из кабины, от него несло перегаром и потом, животное. Он хотел подойти к телу моей милой, нет уж. Я резанул его охотничьим ножом, кровь так и хлынула из него фонтаном, потом отогнал этих идиотов вокруг и унес ее в лес, там лес рядом. И похоронил ее сам. Ты благословишь меня, свет мой?

— Да. Если мир жесток к тебе, будь к нему вдвойне жесток. Но служи всегда тем, кому действительно больно. …Как тебя звать?

— Ваня. Ты можешь мне ответить? Я кивнул, да.

— Скажи мне про ад…

— Рай похож на московский кремль, а ад — на конкурс красоты. Очень много тающих по мне девиц.

— …А огонь?

— Ты его боишься?!

— Нет, нет! Но почему… почему они говорят: огонь?..

— Потому что вы даете им говорить, вместо того, чтобы затыкать их грязные рты.

— Да, учитель. Мы прокляты, потому что даем себя проклинать?

— Ты почти прав, парень. Следущий раз, кто скажет тебе, что ты будешь гореть — дай ему в пятак.

— Но почему тогда Бог в силе?

— Кто тебе это сказал? — меня передернуло. Он опустил голову.

— Я чувствую, что это так. Мы как под обстрелом.

— Ты знаешь, какой он — Бог?

— Мне все равно. Он убил Алину, значит, он похож на того водителя…

— Он сам потерялся здесь, спасаясь от людей, тянущих к нему руки.

— Он несчастен?

— Он очень несчастен.

— Тогда почему же?

— Я и сам не знаю. Понимаешь, есть законы игры, которые инерциальны. Пружины взведены, и медведи машут молотками друг по другу. Каждую секунду его может убить любая ненароком сорвавшаяся пружина — механизм огромен, а напряжение велико. Но мир его несовершенен, и потому рано или поздно пружина полетит. Но тогда я первый залижу его раны.

— Где же он?

— Сейчас он где-то в районе Тургеневской.

— Здесь?

— Ну я же здесь…

Мрачное здание московской сатанинской церкви словно пушка наведенная в небо. Со всех концов как из стен выступили силуэты в серых плащах, десять, сто, пятьсот… Двое из них вышли вперед.

— Хозяин! Мы твои. И опустились на землю, звякнув железом. Вот балаган… Еще один неслышно подошел сзади, набросил на меня плащ, протянул черный меч. Я лег на землю лицом вниз, ибо меня сразили тошнота и беспамятство. Кто-то наваливался на меня, сонм мерзких тварей рвался ко мне, а кто-то не давал им идти, я не видел кто, я видел только, как у них отлетали головы. Потом все исчезло. А я все лежал и представлял себе лицо моей милой Кэтти. Пусть ты отнимешь ее, но любить она будет меня, а тебя — ненавидеть. Я встал с земли, бледный. Они смотрели на меня блестящими глазами.

— Это я, — сказал я тихо. — Успокойтесь, я буду с вами. Вам обещали розы в небе? Все это будет…

— Над тобой небывалая защита, Обреченный призрак. Ты ходил по Бульварному и не смотрел вокруг, но мы смотрели. Сотни тварей, против которых все наши силы беспомощны, летели на тебя со всех сторон, даже не замечая наших выстрелов, но кто-то отогнал их. Это невероятная сила — отбросить невидимых. А потом они вернулись и признали тебя.

— Что это значит?

— Признали твою власть над собой. Зови их, и они умрут по твоему слову.

— Я даже не знаю, как их зовут. Так значит, вы следили за мной?

— От самого вокзала. От людей мы защитим тебя лучше всех небесных воинств.

— Были попытки?

— Видимо, нет. Но подступы под наблюдением, сюда никто не сунется.

— Эта девушка, которая была со мной…

— Она под охраной, монсеньер.

— Ты перебил меня… (Тот замолчал, опустив голову). Но вы сделали правильно. Вы должны что-то сделать еще, мне кажется, или я не прав? Из толпы вышел человек в низко надвинутом капюшоне и протянул мне цепь и два шара. Как в тумане я взял цепь левой рукой и тут почувствовал, как за углом притаился мерзкий бесформенный зверь, готовый прыгнуть на меня. Я швырнул цепь туда и человек вздохнул. Что-то заискрилось там, где она упала… И сгорело…

— Все правильно. Это действительно Он, — обратился он к толпе.

— Оставьте нас наедине, — сказал я им, и они тотчас исчезли.

А осенью было холодно, мы шли с моим ученым спутником и говорили.

— Я чувствую в себе невероятную силу, способную взорвать Вселенную, но понятия не имею, как она работает.

— Но ведь ты знаешь, кто ты?

— Чисто случайно. Один человек предложил мне играть Неназываемого в спектакле, только играть. Но надо было поверить в это. И тогда… у меня загорелась рука, и я говорил что-то, даже мне непонятное. Думал, припадок. Или, может, сон?

— В каком-то смысле — сон. Но скажи мне, Обреченный призрак, кто этот человек? Зачем он предложил тебе такую игру?

— Он — наверное, сам Бог. Играет Бога, во всяком случае.

— Он разбудил тебя, хотел того или нет, но это не значит, что и он… Но зачем он разбудил тебя?

— Чтобы самому проснуться?

— Он спал? — удивился ученый собеседник. — Если бы мы знали…

— Я не знаю наверняка, но думаю, для него все это так же неожиданно, как и для меня.

— Или это ловушка, — задумчиво молвил он. — Он угрожал тебе?

— Да.

— Он говорил отречься?

— Он предлагал прекратить игру.

— Зачем?

— Нашлось нечто большее, что привлекало его.

— Это ловушка. Знай, он сам неспособен тебя уничтожить. Он толкает тебя к тому, чтобы это сделали другие.

— Знай ты, чем он угрожал мне, ты бы говорил иначе.

— Но я не знаю… да, ты прав, не говори. Я не более чем хранитель священных предметов. Предания говорят, что цепь ты должен был бросить, потому что она не твоя.

— Его?

— Нет… Мне нечего тебе об этом сказать…

— Они ведь ждут от меня действий. Я знаю, что могу, но не знаю как. Разве это возможно? Властелин Тьмы, создатель всей этой империи, и не знаю, как делать самые простые вещи?

— Это возможно. Ты всего лишь инкарнация, воплощение, возможно — случайное. И у тебя, как и у нас, завязаны глаза. Ты тоже спишь. Но тебе, в отличие от всех, есть что будить.

— Помоги мне проснуться, мастер…

— Ты уже просыпаешься, черный принц. Я могу дать тебе книги древности, но, мне кажется, ты уже сейчас делаешь все, как должен…

…Я позвонил Кэтти и мы пошли гулять по набережной. Пора было отдохнуть от всей этой оккультной среды, от загадочных книг, которые я читал вот уже три дня и словно бы вспоминал… С самого начала, словообороты god-dog, devil-lived etc. Начала магии зеркал, выяснение своей избранности. Потом «пение трех звезд», от которого взрывается голова у самых страшных магов, даже если они все вместе передают силу только одному… а я выдержал; потом «Мертвая птица», об этом испытании я и сейчас вспоминаю с брезгливой утомленностью (но не ужасом, нет! Даэмон не сентиментальный идиот). Я решился было на первые опыты, которые запрещались даже Грандмастерам, и победил, Они повиновались мне. Возможно, Их просто напугало мое небрежение, мое презрение к себе и к тому, что получиться, они-то привыкли, что к ним приближаются с горящими глазами и неровным издалека дурно пахнущим дыханием неофита, а тут я распахнул дверь ногой и даже не спешу войти… Но сейчас я хотел отдохнуть.

— Чем ты занимаешься теперь, Даэмон?

— Я пытаюсь сделать так, чтобы уже не разлучаться с тобой. У меня есть возможность победить Судьбу — малая, как если бы медвежатник нашел комбинацию кодового пароля компьютерной системы.

— А я постоянно метаю о тебе…

— Я это чувствую.

— О, Даэмон, это так непристойно! — засмеялась она.

— Да брось. Это нормально. Знаешь, кто ты теперь?

— Невеста Дьявола. Кэтти не удивилась всему этому, как мило. Она будто всегда это знала, либо ей и вправду все равно было, кто я. Мне же предстояло вечером осваивать практику восьми зеркал, ТАНЕЦ СО СВЕЧАМИ, ритуал убойной силы, который, как гласили книги, ни разу не исполнялся на этой планете и категорически не рекомендовался тем, кто не имел на теле определенного знака. Да, но я-то его имел. Теперь вспоминаю, что и в детстве грезил о чем-то подобном… думал — сны, а оказалось — все так и есть. Презренные бумагомаратели, врущие что-то о книгах черной магии, описывают их действие как хохот летучих мышей. Бред-то какой… Но приближаясь, я ощущал присутствие и концентрацию вокруг меня темных невидимых, они рассаживались по углам, они ждали чего-то от меня и пристально смотрели своими внимательными глазами…

На перекрестке по дороге домой мне повстречались двое моих ребят, рисующих на стене свастику. На вид — чистые упыри с глазами ненавидящими свет. Дети вонючих подворотен, которым приснилось Неведомое…

— Обреченный призрак, ты можешь подчинить себе волю всех, кто энергетически силен, кто обладает потенцией… Мужчин, жаждущих силы и подвигов, женщин, жаждущих наваждений и красоты, дух волнующего разреженного воздуха и опасностей. Знают они то или нет, но им нужен ты. Даже скучающим декадентам, если они грезят о чем-то красивом до боли, о чем-то выбрасывающим адреналин в их пресную кровь, им нужен ты. Чтобы играть на скрипке с волшебством быстрых пальцев, чтобы одним взглядом усмирять бешеного льва, чтобы всегда получать то, чего хочешь. И глупые дети, которые хотят дешевой газировки — на самом деле хотят тебя. Твоя сила есть сила разрушения равновесия, твои — те, кто не хочет быть как все. Твой враг питается иной сутью. Знаки ее — спокойствие на море, грозовые облака, расстрелянные антидождевой солью, взорванные падающие башни, развязанные глаза. Как глупо, ведь с завязанными можно лучше видеть! Он имеет свои святыни, но они всегда — на поверхности, на равнине. А твои святыни потеряны в горах. Его сила — жизнь, всякая тварь — его в той мере, в которой довольна жизнью. Твоя сила — смерть, всякая тварь — твоя в той мере, в которой тянется к смерти. Твое рабство добровольно, ты покупаешь душу, он же владеет ей без спроса. Но продать душу могут лишь те, кто исполнен, стало быть, Дьявол обращается только к достойным. Хранитель святынь прервался на мгновение и тогда я спросил:

— Но почему он — это он, а я — это я?

— Ты прав, говоря об этом, — отвечал он, — это не просто и не случайно. Но ответ ведом только свидетелям, присутствовавшим при возникновении этого мира. Впрочем, ответ этот никак не меняет твоей судьбы, стало быть, нужен он тебе?

— Нет, наверное, — пробормотал я. Дождевые капли на окне упали на мое отражение и оно задрожало, как живое. Я продолжал записывать заклинания гусиным пером, изредка посматривая на старого мага, притаившегося в углу. Его молчание стоило его слов, оно наполняло мир вокруг силой и бесстрашием, спокойным, как недвижимое пламя. Я лечил свою панически взрывную натуру неврастеника, просто сажая его рядом и время от времени обсуждая (так просто, от скуки) загадки бытия.

— …Вчера ты прошел грань невозвращения, — сказал старик, — не спрашивай меня, откуда я это знаю. Теперь пути назад нет (впрочем, был ли он раньше?) Ты хочешь испробовать свои силы сейчас? Я согласно кивнул ему.

— Знай только, что начав волшебство, ты откроешь ему свое местонахождение, и он сможет обнаружить тебя. Готов ли ты к войне?

— Он сам отпустил меня.

— Я не верю в его искренность.

— Я — верю.

— Дерзай, Обреченный призрак. Нам не бояться и подавно. Я подошел к открытому окну и посмотрел на звезды. Недвижимое небо дрогнуло, отвело взор от моего, словно запросило пощады.

— Сдвинуть звезду? — воскликнул маг у меня за плечом. Я нервно усмехнулся. Обрушить мир… что может быть проще. А ведь я это могу. Наверное, могу. Так, помнится, и Джордж говорил. А старик замер, готовый к любой моей воле. Я нахмурился.

— Нет, я не хочу. Что дальше? Мой мир? Но я хочу победить его в этом. Я протянул руки к сырому камину, и он загорелся. Мне хотелось красного вина, много, еще курить и Кэт. Все это, как ни странно, у меня было — где-то в соседней комнате. Я подумал — забавно, где сейчас Джордж, ведь все это время я не знал, только чувствовал. И тогда я услышал глухие одинокие шаги, далеко, словно в моем сердце. Кто-то приближался ко мне с подветреной стороны…

10. ДВЕСТИ ПЯТНАДЦАТЬ КРАСНЫХ ВОЗДУШНЫХ ШАРИКОВ

На перроне было мокро. Катя и ее поднадоевший бойфренд расстаяли где-то впереди, оставив мне холод и запах слез. Все-таки я сбил его с неба, и это радовало хотя бы отчасти мой замерзающий разум. А вот замерзающей душе моей было абсолютно все равно. Я выпил водки на вокзальном буфете, чего никогда раньше не делал, и пошел гулять, намереваясь наверное зайти к знакомым. Ну конечно, Алина; Андрей Каришецкий; Кирилл и его юная леди, — кто у меня еще есть в Москве? И ведь помнил, как ехать, удивительно, — давно здесь не был, а все словно вчера. Словно вчера я затаскивал Алинку в подъезд, чтобы поцеловать на прощание, blondie girl please be my only friend — до поезда где-то мгновение, а Питер уже волнует сердце, там кто-то ждет меня, не помню, кто; словно вчера играл с Андреем и его музыкантами концерт на Бронной; словно вчера едва не потерял сознание в бесконечном метро, утомленный. А ветер здесь совсем не такой, как в Питере, и небо, кажется, еще выше… Я остановился напротив витрин, внимательно разглядывая свое отражение. Нарциссизм у меня — невротическая реакция на долгий стресс, такой вот я необычный. Впрочем, я остался доволен увиденным и даже понимал сентенции Даэмона — я наверное и вправду ему только приснился. Еще лужи меня печалят. Мало куда можно пройти в Москве так, чтобы не запачкаться. Давно не замечал за собою издевательского экстремизма, подумал я, ступая прямо в одну из них — большую и грязную, но обходить ее — еще менее красиво. Но если придти к Алине вот так — то это несколько более подходит по ситуации, а она неприятная для меня (ситуация), ведь я ее, кажется, любил… или даже люблю? Не знаю, но напоминание о ней сильно меня беспокоило, даже сейчас, когда прошло столько времени. С другой стороны, конечно, эти места — они слишком памятны, чтобы молчать. И осень опять такая же нервная и холодная, как бред тушканчика. Чего ты все маешься по нелюбимым городам и чужим… Окончательно теряя себя в гриме Пьеро, растворяясь в выцветшем небе и остывшей фанте, превращаясь в персонаж чужых неприветливых снов (а я устал сниться незнакомым псам). Черт, да ведь это Даэмон испортил мне настроение! (Я что есть силы ударил по какой-то банке, она так и полетела по миру, жизнерадостно звеня об асфальт). Этот шут балаганный поверил, что он дьявол и предается оккультным фокусам. Знал бы ты, Даэмон, насколько мне все равно, бог я или жестяной бантик на протухшем апельсине… и с какой легкостью я готов дернуть бритвой по этой нежной девочке, доверчиво подходящей ко мне все ближе — по моей судьбе, настолько мне все безразлично, поверь мне — если конечно можешь.

Я постучал в дверь Андрея, тихо, будто втайне. Рядом был громкий звонок, но я почему то постучал. Дверь так же тихо открылась.

— Я ждал тебя, — сказал он сразу. — Приготовься слышать странные новости. Даже лучше сядь, наверное.

— Чего там, — мне было весело.

— Вокруг шпионы, — сказал Андрей голосом простуженного советского диктора.

— Ты здоров? — спросил я неласково.

— Джордж, я абсолютно серьезно. Этот дом под наблюдением где-то две недели, с того самого дня. Здесь странно стало жить, по ночам — воют, днем — разборки, рисунки на стенах вот всякие… Он показал на перевернутый крест на стене.

— Посмотри на это, — сказал он тихо. Перевернутый крест, ну и что. Был бы не перевернутый, было бы так же интересно.

— Это сатанинский герб, — сказал он с серьезным видом.

— Я в курсе, конечно. Ну и что?

— Здесь происходят непонятные вещи, Джордж. Район Бронной облюбовали сатаники, их здесь много бывает, особенно по ночам. Это очень внезапно началось — но теперь это постоянно.

— А что же власти?..

— Что с ними сделаешь? Скажут — обычные молодежные тусовки, как рейверы. Произошло это очень внезапно, но это не все. Они искали здесь тебя, вот что самое странное. Два таких чудища, они были здесь, и спрашивали о тебе. Очень интересовались, было видно. Наверно, вокруг их посты.

— Ну это уж совсем бред, — ответил я. Загадочно: получается, вся эта активность началась еще до начала игры с Даэмоном, но имела к нему отношение, несомненно.

— Где Алина? — спросил я быстро. Он замолчал.

— Алина… Алина умерла. Я молча сел, ничего не соображая.

— Как? Я думал, тебе передали в Питер.

— Я был в Эстонии.

— Ах, да, в Эстонии… Алина погибла, нелепо очень. На улице.

— Катастрофа?

— На нее наехал КАМАЗ. Алина была не в себе, она где-то неделю до этого гуляла с каким-то ублюдком, не то скинхедом, не то бандитом… Я поднял глаза. Она тоже?..

— Джордж, как же ты не знал. Алина не встречалась ни с кем из наших, однажды только зашла ко мне, где-то за день. Она сказала, что у нее новый друг, и это серьезно, что она бросает прежнюю жизнь, что в церковь ходить нельзя… И погибла так нелепо.

— Ты знаешь, где она похоронена?

— Не знаю. Джордж, уходи отсюда, тебе нельзя здесь быть. Они ищут тебя.

Он продолжал что-то говорить, а я вышел от него, качаясь. И ничего не слышал, но ее голос звучал для меня. Вот она, та самая улица, где мы были с ней не раз, и теперь ее у меня отняли… отняли… Я стоял на высокой скале, вокруг меня вилась разломная щель, злая, живая, она описывала круг, отсекая меня от всего, что было когда-то мило и дорого. Незачем идти к остальным, понял я, этот город для меня потерян. Впрочем… не смерть Алины, а ее измена была мне всего важнее. Она оставила меня… вряд ли что-то держало меня теперь на земле. На Смоленской площади я купил шарики, как в детстве. Красные. И пошел себе дальше, не знаю куда…

К чему утомлять читателя невнятными подробностями трех темных дней, проведенных мною в Москве — если ничего, собственно, не произошло. Мне было где остановиться, мои знакомые вспомнили меня, но никакого участия в моей судьбе не испытали, да я им и не предлагал. Я больше спал. Только вечером третьего дня почувствовал себя в норме (или почти) и решил уезжать в Питер.

Вдруг мне показалось, я вижу сквозь стены. За три дня что-то произошло со мной, я ощущал себя великаном в миниатюрном мире, где всякая вещь была мне открыта. Я не хотел этого, но это пришло. Могущество? Теперь я ясно видел, как Даэмон осваивает какие-то дурацкие заклинания, грезя меня поразить, как окружают его шутовские воинства в серых плащах и старый грандмастер, я видел — они боятся меня, одного меня. И тогда я подумал пойти к ним, только для начала завершающей сцены купил еще воздушных шариков красных, и всего у меня их было теперь двести пятнадцать.

11. ПЛАЧ ДАЭМОНА И ПРИЗРАКИ С НЕБА

Мой гость вошел внезапно, как сквозь стену, я не успел рассмотреть. Он так и встал молча в углу, наблюдая мое смущение и ужас в глазах хранителя.

— И, собственно, как показала себя ваша хваленая блистательная секьюрити, граждане бесы и черти? Мы онемели перед ним, старик увидел его впервые в жизни, но ощутил то же, что я. Это был венец красоты, печальности и задумчивого безразличия. Хотелось склониться перед ним и все. Бог мой, я-то думал быть тебе противником — я вижу, я тебе сейчас просто смешон.

— Да, Даэмон, ты мне смешон, — сказал он тихо и ласково. Власть его над нами была абсолютной. Он прошел через комнату, громко стуча каблуками.

— Это вот вы читаете? — книга магических превращений полетела на пол, а вместе с ней жезл черной власти. — Игрушки ваши мрачные, мне не нравятся.

— А… за… ме… ве… бе… — бормотал старик. Даэмон поддел книгу ботинком, она бросилась от него в угол. Он посмотрел на меня своими ясными глазами, и сознание мое прояснилось. Я почувствовал небывалую свежесть в воздухе, что он принес.

— Что, Даэмон, все грезишь о прекрасном? — насмешливо спросил Джордж.

— Смерть от твоей руки! Ничего больше…

— Вот еще, — он отступил на шаг, — живи себе в радость, девочка у тебя какая прелесть. Хранитель упал на пол. Я заметил, часы встали и пошли назад, все быстрее и быстрее. Джордж улыбнулся.

— Ты решил, это все серьезно?

— Теперь я знаю это, монсеньер.

— Да… и ты прав, наверное. Я думал, эта игра развлечет меня. Но мне от нее только скучнее стало. Только скучнее… Когда ты обнаружил, что все по-настоящему?

— На второй день.

— И ты был смущен этим открытием… А я — нет. Ты нашел себе толпу идиотов и играешь с ними в какую-то магию, а я — нет. Я один, как и был один. Ты даже любовь у меня отнял. Но я не зол на тебя. На все — моя воля, ты — такая же игрушка в моих руках, как они — в твоих. Вас же крутит от моего присутствия, — он посмотрел на старика, в судорогах катавшегося по земле.

— Что до меня, монсеньер, то я чувствую только радость.

— А почему, ты забыл? Они прокляты и уже мертвы, а ты будешь жить, вот твой ужас. Вы еще будете штурмовать небо и выдумывать всякую абракадабру (он еще раз взглянул на книгу, и та загорелась). Напрасно… я вам даже не отвечу. Я не стану с тобой играть в черных и белых, как тогда на крыше не стал. Он прошелся медленно по комнате, рассматривая картины на стенах, подбросил дров в камин.

— Я могу тебе сейчас просто сказать «к ноге!», но не скажу. Играй себе дальше.

— Прости, монсеньер. За что ты оскорбляешь меня? Ты ведь видишь все, видишь, насколько ты мне ближе, чем они все! Возьми меня с собой, я обладаю великой силой — и она будет твоей. Мы уничтожим все зло этого мира, которое они приписали тебе и мне. Не молчи…

— Не буду. Ты мне не нужен, Даэмон. И Кэт мне тоже не нужна. Я думал, меня развлечет завоевание мира, но оно меня уже утомило. Приписывают, говоришь? Нет. На тебе уже достаточно зла, хоть ты об этом и не знаешь. На тебе уже смерти, Даэмон, раздавенные девицы и вскрытые вены. Все они должны кричать у тебя в голове, а ты еще имеешь наглость проситься идти со мной. Я опустил голову.

— Я уже отвечаю за них? — спросил я тихо.

— С момента сошествия на перрон в Москве. Моей же волею моя любовь — в аду. Но я не отменю свою волю. Тот, кто послал меня сюда (я сам…) ждал от меня не соплей и малодушия. Ты умеешь летать и доставать из кармана фантики, смущать юные головы, грезящие подвигами. Валяй. Я твоими чудесами не занимаюсь, я умею одно, зато отменно. Я умею проклинать, а ты… нарушай законы, сколько угодно, но не забывай — это мои законы. Я их установил, не для того, чтобы отменить. Я отсутствовал в этом мире несколько тысяч лет. И не для того, чтобы вернуться сюда показывать фокусы. И не для того, чтобы объединяться с тобой, удачливый донжуан. Вот, Даэмон. Теперь я действительно ухожу. Он встал со стула с резными львами и снова прошелся по комнате.

— Монсеньер, — спросил я тогда, — что с нами будет?

— Не знаю и знать не хочу. …Хочешь подарок на память, Даэмон? Держи… И бросил мне свою белую перчатку.

— Она навек будет у моего сердца…

— Вот иногда послушаешь тебя, и так противно становится. А все потому, что злоупотребляешь то шутовством, то пафосом ненужным. Ты же должен это чувствовать.

— Ты действительно не знаешь, что я чувствую.

— И слава Богу! Он задумался на мгновение.

— На самом деле я могу читать мысли, но великая власть состоит в способности ей не пользоваться. Ты сам подумаешь еще об этом, когда взвоешь от своей магии. Я могу читать твои мысли, но не желаю. Ты понял?

— Мне плохо здесь. Не оставляй меня. На минуту он сел совсем рядом, напротив, и посмотрел на меня с сожалением и болью, казалось.

— Я сам не знаю куда теперь иду, — сказал он неожиданно мрачно. — Если я уже ввязал тебя в эту игру, то тем более не стану ввязывать в новую. Мой совет, Даэмон: просто забудь. Может, еще не поздно.

— Но ведь мы с тобой на самом деле…

— Ну и что? Джордж подошел к светлому окну.

— Чудеса, подумаешь… У меня отнята любовь, и я не плачу. Никто меня не любит… А чудесам место… в цирке.

— Я люблю тебя, монсеньер… Он обернулся:

— Не валяй голубого дурака…

— Ты меня не так понял, монсеньер!

— Я тебя вообще не желаю понимать… Ни-как. Привет мрачным романтикам, — он слегка поклонился старику хранителю, все еще ползающему по полу. Потом встал в оконный проем, из которого бил свет, и расстаял. И расстаял.

Я сидел за столом молча уже с полчаса. Старик пришел в себя сразу с исчезновением Моего Лорда, смотрел на меня с сожалением и тоже молчал.

— Я понимаю, ты хочешь отречься. Подожди хотя бы день, не решай сразу, прошу тебя.

— Оставь меня. Одна лишь загадка — почему все так нелепо получилось? Или он продолжал играть все еще, он ведь не отрекся ни словом, только тумана напустил… Возможно ли, что это совращение в лучших традициях Люцифера? Или он действительно все бросил? Я решил не отрекаться и ждать. Ждать непонятно чего.

— Объясни мне, что произошло. Старик задернул шторы, без света ему было лучше.

— Он закрыл аватару, ушел из мира. Он может это, ты — еще нет.

— Наши действия?

— Он остался тем, кем был. Тираном. Он прекрасен, спору нет. Я тоже терял дух в его присутствии. Но сейчас его нет здесь, и мы можем рассуждать здраво. Во-первых, власть его не абсолютна. Во-вторых, мы не выбираем себе судьбу. Если ты рожден червем, тебе не летать. Если ты рожден зайцем, должен есть капусту. Но ты рожден Черным Властелином, хочешь ты этого или не хочешь, все равно.

— Что же мне делать?

— Оправдать свое предназначение. Будь тем, кем рожден.

Мой Лорд сказал: власть — в способности не пользоваться ею. Он смог, я — нет. Я не мог уже отвлечься от того, что читаю чужие мысли. Я не вызывал этот дар, он просто владел мной. Я видел мир иначе, и как ни старался, не мог даже представить его таким, каким видел раньше. Я мог летать, но не мог не летать. Я пытался разбиться… только пытался. Теперь я оказывался богом из той легенды, смешным и нелепым. И даже любовь здесь была не при чем. Он посмеялся над моими удачами с земной красотой (Кэтти…), но в его глазах была красота неземная. Он и сам такой… Да, ему ничего не нужно. Любовь показалась мне ненужным развлечением теперь, а хотелось красоты жеста. Вот так уйти, например. Во имя неясного всплеска в небе от твоего падения. Я думал только о нем. Он назначил дом мой там, и стало быть, смерть вернет меня туда. Но смерть бежала меня, как тень, если обернуться. Моя смерть — только в победе, взломе неба. Я не могу отказаться, ибо так останусь здесь навсегда. Я должен поднять их (я взглянул в окно на своих сорванцов) и погубить их, дабы погибнуть самому, стать Сожженной Звездой. С его именем на губах. Вот она, ирония Дьявола. Он хочет смерти, чтобы магнит перестал отталкивать его инородное тело. А они… они ведь и так обречены, он сам сказал. Жестоко. Но у меня нет сил делать не так. Мой Лорд, ты слышишь меня? Я пойду на эту жертву, чтобы увидеть тебя еще раз, даже если ты просто проклянешь меня и сбросишь к ним вниз.

Ну вот и все. Я принял бой. Лист из книги лег мне в руки нежной обреченной голубкой, я написал на нем: СЕГОДНЯ Я КНЯЗЬ МИРА СЕГО… Они спустились с неба и короновали меня. Свершилось. ДАЭМОН ВЛАСТИТЕЛЬ ТЕМНЫЙ В СИЛЕ, мир прах у ног моих. Я боле не обреченный призрак, но Господин по праву. Кто бросит вызов мне?

12. … Так и не доехал до Питера…

II. ЗИМА НАЧНЕТСЯ В РОССИИ

Свеча в руке плавится,

Не плачь, красавица

Может станется

Станцевать с тобой…

1. БЕЗ ЧЕТВЕРТИ ПЯТЬ

Лондон — не Москва, а со мною совсем не Катя, а юная особа семнадцати лет Синтия Линда Лауренс, по ирландски — Син, то есть по английски — грех. Вот уже год предаюсь я развлечениям праздных идиотов; утром — лошади, вечером — наркотики где-нибудь в Taberne, толпы титулованной мрази вокруг, но со мной лучший наркотик — фотомодельная девушка из далекого Топа (где это? сказал бы кто…) — милая и догадливая. Иногда вечерами мы садимся в ее темно-синий «Порш» и несемся куда-глаза-глядят эдак до четырех утра на скорости двести с лишним, чтобы проснуться поутру где-нибудь на обочине в деревенском Сассексе или на родине собаки Баскервилей. Я все мечтаю добраться до Эдинбурга, но никак не выходит — засыпаю. Мы живем в районе Стрэнд в особняке, который скорее сон, чем особняк; зато близко от центра. К нам приходят странные гости, ведут странные беседы, а Син садится на ковер в углу и сверкает преданными глазами — девушка в зеленом плаще, свет очей моих, смертельное проклятие церковной падали. Они приходят смотреть меня, им сказали будто я великий маг и diamond, сиречь брильянт оккультного мира, что-то типа дьявола — а может, впрочем, и сам дьявол. Со мною рядом постоянно два охранника, не помню их имен впрочем, и две собаки страшной неизвестной породы. Только я умею усмирять их непомерный пыл и иногда ношу им еду, благо они не воняют. Ходят к нам и всяческие друиды, внимательно меня разглядывающие и обзывающие именами своих давешних подзабытых богов. Один из них как-то попросил меня написать ему что-нибудь, я и написал какую-то лабуду набекрень, как в детстве. Это ж древнекельтский, обрадовался он. Дорогой сэр!.. славно и то, что не древнекитайский. Иногда я скучаю и тогда Син молча (она все понимает…) зажигает много много свечей на полу и медленно расставляет их по комнате, в самых неожиданных местах. Да, она молится мне, я знаю. Я люблю высокие скорости, Син, быстрых белок неслышных в ее загородном парке. Я люблю дорогие сводящие с ума запахи, что так напоминают мне небо, сюрреалистические картины, висящие у нас в доме и клавесин, на котором она мне играет по вечерам, чтобы я не умер ненароком от тоски. Ветер поет на мансардах, сердце ноет по-вчерашнему; как много надо вдохнуть, чтобы чувствовать всю их боль, всю надежду, всю страсть, с которой они выдыхают три слога моего имени… Дети, наивные. А когда мне совсем дурно, я пишу письма Моему Лорду, улетевшему на небо. От него все по-прежнему нет вестей…

Мой Лорд! Воля твоя — не отвечать, но кажется мне, ты немногим возвеличишь себя таким молчанием. Если есть за что — накажи меня, но только не прячься невидимым котенком в углу. Мне помнится, ты был решительнее — раньше. Они говорят мне, что взять мир — значит отнять его у тебя. Но ведь ты ушел сам — а для чего тогда приходил?.. И верю я, что ты вернешься очень скоро, пусть глупый и наивный Даэмон падет первой твоей жертвой, но только приди, descend on me… Весь этот мир и знать о тебе не знает, какой ты есть на самом деле, только глупый Даэмон это знает. В том его проклятие, в том его вера…

Сны иногда напоминают мне истории с моим участием — очень древние. Возможно, им тысячи лет и больше даже. Я вижу давно пролетевшие сражения, самые смелые планы, рожденные мною верно что в бреду, свои падения и падения тех, кто падал ради меня. Там все — истории древних, уже и легендами позабытые, картины недавнего прошлого, возникновение каких-то непонятных религий, отсюда я вижу все это и мне смешно. Син читает мне сказки про меня, сказки на гэльском. Это ее родной, и она произносит слова с неподражаемой нежностью, что даже зеркала светятся от ее присутствия. Так — целый год, но заклинания прочитаны и они летят из дальних краев ко мне, собирают свои силы, готовясь к войне. Соседи шарахаются при виде Даэмона, им кажется, будто он окружен привидениями. Кругом и вправду что-то неправильное, в воздухе — нездешние сны, окна в подъездах светятся тусклым синеватым светом по ночам, когда лампы выключены. Они рядом, я чувствую это. Я уже могу говорить с ними на их языке, впрочем, теперь-то я знаю, он и мне — родной. Иногда так трудно уснуть, они окружают меня и шепчут. Я не скажу, что, но мне странно на душе от их слов и я поднимаюсь на крышу. Передо мной какое-то красное мелькание, их много, они рядом. Один жест рукой — и они признают Хозяина. Тогда я рисую им знак, от которого замедляется мое дыхание. Я чувствую разряд в воздухе, словно мир качнулся. И тут — новое чувство, будто не чувствуешь, где верх, где низ, где «направо», где «налево». «Ты смог, ты сделал это» — слышу я и понимаю, что достиг настоящей невидимости — даже магическим зеркалам. И тогда вспомнил все, открыв двери в свой потайной мир, куда даже им нет дороги. «Явись миру» — сказали они вослед. Но фиг. Синтия Линда Лауренс вчера предложила мне нечто более интересное, чем пришествие Люцифера.

Например, день рождения лунного зайца какого-нибудь отпраздновать…

2. ЛЕТИ СО МНОЙ…

А поутру приперся Дэн Родмен, голландская балаболка. С собою он привел «молодого многообещающего» режиссера — Ангуса Айрема. Припоминаю последний фильм этого Ангуса, триумфальная получилась херня, нет слов. (Вообще, кино не люблю — но фильм его увидел совершенно случайно, это верно судьба, опять судьба…) Только посмотреть на него было забавно (на Родмена я не смотрел вовсе) — старомодные очки типа «не забуду Джона Леннона», козлиная такая бородка, придающая всему остальному лицу принципиально идиотическое выражение — но эта ирония в глазах, черт побери, она стоила всего остального! Айрем похож был на огненно-рыжего призрака, и гэльская внешность только прибавляла ему этакого нечаянного очарования пофигиста. О внешности своей такие люди обыкновенно не заботятся, здраво рассуждая, что безнадежно некрасивы. Но было в нем небрежное притягательное не знаю что. К тому же Айрем одет был как беглый душевнобольной, чем окончательно расположил меня к себе — ибо я психов люблю, и сам такой, каюсь.

— Мистер Дэймон, мисс Лауренс, позвольте вам представить вершителя судеб мирового кинематографа — вот он…

— Рад-то как, — я сел, а они все еще стояли, — мистер Родмен, а вам я с безнадежностью повешенного напоминаю, что я зовусь и пишусь Даэмон и никак иначе. Сожалею, но ежели вы и впредь будете меня обижать вот так ни за что, я выкину вас в окно с данного четвертого этажа. И выпил шампанского. Все молчали, привыкая к разговорам Даэмона.

— Вы аристократ, верно? — спросил Айрем с усилием: он еще не освоился в логове Зверя.

— Что изменит мой ответ?

— Видимо, будет означать невозможность моего предложения вам, ведь сословная лестница…

— О, здесь все просто. У меня ведь есть много ответов. Вам как несомненному простолюдину да будет прелюбопытно узнать, что я разумеется имею титул, но, слава Богу (именно Ему) — не английский. Оттого не робейте при мне, ведь по правде говоря на их английскую аристократию мне… (я задумался над глаголом).

— А как ты сама его зовешь? — бесцеремонно спросил он Син.

— «Милый…»

— Да… это, конечно, снимает проблемы в общении.

— А вы с ней знакомы? — удивился я.

— В том-то и дело, что я к вам приехал по настоятельной рекомендации этой молодой леди, она ведь говорила со мной недели две назад — говорила о вас. Я, впрочем, так и не разобрался с вашим титулом…

— «Князь мира сего»…

— Вы Антихрист?

— Что-то вроде.

— Как интересно, — сказал он с выражением полнейшего безразличия.

— А какая, собственно, разница? Ну да, я презабавная зверушка 666, а будь перед вами хотя бы дистанционный гном с аэрокосмическим модулем заместо чего-нибудь жизненно важного — и что тогда?!

— Тогда бы его внесли бы в книгу рекордов Гиннеса, — Айрем спокойно взял со стола круассан, — а так я просто хотел предложить вам некий бизнес на несколько миллионов долларов.

— Нет, меня не интересуют деньги.

— Неважно. Отдадите бедным. Меня интересует эта девочка, она в перспективе великая актриса, она нужна мне для нового проекта. Я откинулся в кресле и закурил, получая удовольствие от его бормотания и еще от того, что видел — он совершенно не ориентируется куда попал, почему эта богиня красоты со мной (а не с ним, к примеру). Но это же здорово — впервые за год я могу поговорить с кем-то как раньше, до этого.

— Третий раз: ну и? — мне пришлось изобразить некое нетерпение.

— Мисс Лауренс сказала мне да, только уточнила, что ей надобно ваше благословение. Я посмотрел на нее, она зарделась и смущенно бесстрашно посмотрела мне в глаза. Совсем маленькая еще, подумал я, обнимая ее и запуская руку ей под юбку. Многообещающий только что режиссер передумал жевать свой круассан и с видом неожиданно заинтересованным смотрел на все это дело — но недолго; Синтия исчезла под столом и он перестал видеть. Мистер Родмен высокочастотно проверещал, будто торопится на какой-то показ мод и без него там никак, но этот предсмертный свист донеслись уже далеко из коридора. Все-таки ему почти шестьдесят — пуританское воспитание; а может, просто в туалет захотелось. Айрем же не двинулся с места.

— Здорово, — сказал он спокойно, — шляпу бы снял, если б имел. Простите за американскую прямоту, но я с самого начала неверно оценил вас, сэр Дэй.

— И чего теперь? — мы с ней совсем свалились под стол, но я продолжал пытаться вести разговор с ним оттуда.

— Разрешите ей, — требовательно сказал Айрем, — я-то вижу ее сумасшедшее будущее, я сделаю ее культовой звездой, и сотни, нет — тысячи, сотни тысяч сексуально озабоченных идиотов отныне будут грезить о ней и засыпая, надеяться встретить ее хотя бы во сне, если уж наяву не суждено. Это будет вожделение века, поверьте… Ведь вам забавно смотреть, как мир вокруг становится безумным, не так ли?

— Абсолютно нет, — ответил я ему, — ты же — просто неразумный человек, ни с того ни с сего взявшийся говорить со мной едва ли не на равных. Но я сегодня добрый. Давай выпьем еще, а потом — пошел вон.

— Мистер Дэй, вы не поняли меня. Современники считают меня гением, мои фильмы продаются дороже всех остальных, вместе взятых. Если я говорю, что готовлю событие, я говорю правду, нет вам основания сомневаться в моих словах…

— Помолчи немного, — я взял милую за руку и повел к окну:

— Не бойся… Ведь если ты и вправду поверила в меня — ты отныне все сможешь. Сейчас мы сделаем одну вещь, Син. О ней написано в сотне книг, ты видела это по телевизору — не раз, поручусь. И думала, наверно это неплохо. Тебе снилось это, волновало, как непристойные девические сны. Но только не бойся.

— Я прыгну, — решительно сказала Син. Умная девочка, она все поняла.

— Мне не страшно… или да, но я люблю тебя больше. (Она впервые сказала мне об этом…)

— Руку… — сказал я властно, — и не бойся ничего.

— Эй, вы чего? — спросил американец с голубыми глазами, — это что за издевательство?

— Вот ты сидишь здесь и думаешь, что представляешь из себя что-то ценное для космоса. А на самом деле… Смотри сюда — это высшая сила. Кто делает так, того не держит земля. Кого же она держит — как он решится держать ее сам? Объясню тебе, неглупый Ангус Айрем: прежде чем грезить о власти над миром, освободись сперва сам от его власти над собой. Не то я обижу тебя, перешагнувшего мой порог без должного почтения. До встречи, — я толкнул ногой раму, обнял юную леди и шагнул вперед. Земля полетела под нами, а ветер обнял нежно. Я поцеловал Синтию, восхищенный ее бесстрашием, и посмотрел вниз. Мы летели высоко над крышами домов, и вечер уже зажигал над городом первые фонари.

Ангус Айрем высунув голову смотрел с балкона, как мы летали над этажами. Ни слова не произнес он, встречая нас, только приоткрыл балконную дверь и налил по чашке чая.

— Что вы хотели сказать о сценарии? — спросил я громче, чтобы он услышал в этой тишине. Айрем ожил:

— Да, сэр. Сценарий, сэр. Вы… вы имеете идеи о сценарии?

— У меня их в голове великое множество, Айрем. Я постоянно присутствую не только здесь, но и в множестве историй, проносящихся перед моим взором — там… Потому я иногда отвлекаюсь и не могу понять, о чем вы таком говорите.

— Даже сейчас вы что-то такое видите? — спросил он недоверчиво.

— Даже сейчас. Нас вдруг прервал дворецкий, объявивший, что «имеет сообщить мне нечто весьма важное». Айрем поспешно откланялся, пригласив меня назавтра посетить его awards и, быть может, даже выступить.

— Зачем ты приехал, почтенный мой друг?.. Я вышел в соседнюю комнату, оставив мою леди, как только мне доложили, что внизу меня ждет гость из Москвы. Мой старый знакомый — хранитель стоял внизу смешной и наивный здесь в своей шапке-ушанке, печально уставившись на статую, изображающую Афину, утром однажды проснувшуюся в Свинодрищеве (о ужас, незабываемая сцена). Он отер пот со лба, падая в кресло без моего разрешения. Первый гость из России за целый год — и такой застреманый оказался, надо же.

— Год я ждал твоего ответа, — напомнил он мне, — ты хочешь владеть миром? Не так, как здесь. Зачем ты сидишь здесь в обществе пресыщенных извращенцев, зачем, черный принц?

— Я хочу… Но мне проще взорвать стакан воды прямо на столе или заставить девчонку быть без ума от меня, все забыть; а вот играть в политические игры мне совсем не хочется. Вернее, я не умею. Но я поверил тебе — я буду тем, кем рожден, тебе не придется просить дважды. Что я должен делать, чтобы столкнуть камень?

— Вернуться.

— Вернуться… Хорошо. Распорядись о билетах — скажи, это от моего имени. Мы можем выехать через неделю. Он высокопарно неслышно низко склонился передо мной. Я поднялся наверх, понимая, что предстоит прощаться со всем, что вокруг. И с ней — в первую очередь. Я не возьму ее с собой, этого нельзя даже представить. Мне осталось только ходить по огромному залу, полному дурманящих ароматов темноты, медленно, из стороны в сторону. Год проведен здесь, бессмысленный прекрасный год. Время псу под хвост, но это не зря. Не зря, потому что я перестал теперь отличать день от ночи, явь от сна, себя — от того, кто я на самом деле есть. Я стал забывать ту жизнь, которая была раньше, понимая, что она не вернется уже — никогда. Только и осталось мне сидеть у роскошного камина и сжигать письма, которые никто не прочтет… Думаю, Синтия понимала, что со мной, только не решалась сказать. Она взяла меня за руку.

— А что ты видел? — спросила она.

— Тогда?..

— Мне так нравится слушать тебя, Даэмон. Поверь, твои сказки волнуют не меньше, чем даже полет в холодном осеннем безоблачном небе, что впервые…

3. ВЕЧЕР 6 НОЯБРЯ

Им зажгли фонари на крышах… И стало светло, как в сказке. Впрочем, они и были там, но не догадывались еще. Шаг навстречу… кто ты, прекрасная принцесса? Она засмеялась:

— Нет, ты ошибся. Я совсем не такая, нет…

— Для меня — да, — отвечал он. — Я вроде видел тебя во вчерашнем сне, ты там еще со зверями была. Это не я была, сказала она. Подожди минуту, я помогу тебе… И протянула руки к его лицу, снимая дурацкие репейники. Тебе не больно? Нет… но скажи, разве не ты? А кто же тогда ты?

— Я — бред шестого ноября…

— То есть сегодня?

— То есть вчера… Милая! — прошептали его губы. Беззвучно, он не хотел, чтобы она услышала. Она и не услышала, просто повела его на чердак и там поцеловала. А вокруг гуляли карнавальные люди, искусственные, бессмысленные. Дважды они задевали его, и он отстреливался. Бах, бах. Двоих нету. А ее поцелуй… его еще чувствовали губы и сено в волосах тоже… Как там, на чердаке. Эта таинственная барышня, нездешняя, ненастоящая. Она была или как? Видимо, нет; просто эта странность опять — которая в голове, когда будто уходишь из А в В и возвращаешься в С… Другой мир, да? Громкие сигналы это машины машины… Он обернулся на середине улицы. Движение остановилось и они сигналили ему, сигналили. Fuck you all… — сказал Дардаэдан и медленными шагами пошел на тротуар. Разноцветные железки поехали себе дальше. В небе летал чей-то ужин, сзади лаяли. 23.28. Кажется, мир пуст. Вау. А тогда… тогда мы поднялась на чердак какой-то и ты дала себя целовать и не… Когда ты в этом красном платье оказалась на столе, такая грациозная… хотя откуда здесь стол…

— Высоко, — почти небо. Да, это она сказала. А можно еще? Наверно, я задохнусь от твоих золотистых волос, нежных как ветер…

Совсем ведь не сентиментальный был. Только ночью, редко, иногда. Плакал себе в подушку, вспоминая сны, но наяву ее не было. Впрочем, кто бы мог подумать. Такой загадочный чувак в черном плаще с подведенными глазами, чуть что — и стреляет. Или того хуже. На супермена он, однако, явно не тянул. Дардаэдан никого не хотел, ни с кем не общался, только иногда у него всякие приключения случались… Но девочки любили его, наверное за то, что он никого не любил, даже себя. …Наверное, в этом какой-то шарм особенный. А еще у него был вид такой, будто он только вчера прилетел с Альфа-центавры или откуда там… Иногда ему снилась всякая ерунда, и когда ее не было, он спокойно просыпался в девять часов, пил горячий кофе без сахара и перся слоняться на стрит, фигея от собственной многозначительно обманчивой внешности. Да, конечно, ведь когда она не приходила, все было пусто и он ничего не чувствовал, как отключенный кипятильник. И все делал инерциально, даже подружек себе клеил так же бес… чувственно. Но иногда… иногда она приходила, и город вокруг превращался в пепел, а она открывала окно и вниз летели цветы. Почему-то последний раз, когда он ее увидел (говорят, это было наяву, да он и сам так думал…), случился в городе какой-то идиотский карнавал и оттого было шумно и неправильно. Сны в обратном времени приходили к нему все чаще, он уже привык воспринимать их зазеркальства и смирился, если только мог. И вдруг — на самом деле она; то ли новый, необыкновенно яркий сон, то ли на самом деле было… Ведь он и вправду ощущал, что был на том чердаке, и травинки сена оставшиеся на его плаще говорили да, но с другой стороны — как необычно все это кончилось — просто очнулся идущим на незнакомой улице в центре безжалостном, и все. А на самом деле она сказала ему:

— Никогда не смотри мне вслед, так нельзя…

— И не прощайся со мной, не надо, — сказала она.

— Я приду еще, — сказала она совсем-совсем тихо, — мне сейчас пора. И лишила его памяти, когда они спустились вниз. Иначе бы он не забыл, как они шли по старой винтовой лестнице и принцесса повернула чуть направо, расстаяв в ночном свете фонарей переулка Зимнего тумана… …Но еще она рассказала Дардаэдану красивую историю любви — как ветер в зимнюю ночь, как следы Единственной на новогоднем снегу… Был на свете молодой человек со вкусом ко всему милому и таинственному, и была еще дева с алой лентой в волосах. Говорят, он любил ее, она не знала. И общалась с ним исключительно загадками. Например, никогда не назначала точно времени свиданий, и даже места не называла. Просто говорила: есть красивое место, там лебеди летали. Он понимал… Она и телефонов не писала, только что-то вроде 38265829:88652257 / 35786: 26895… Это первые две цифры, наверное… Однажды он спросил ее, может ли надеяться. А она была честная девушка и сказала не знаю. И что же, спросил он, впервые в растерянности. Я подумаю, сказала она и улыбнулась. Я положу тебе на окошко ранним утром что-нибудь радостное, это будет значить да. Или что-нибудь печальное, это будет значить нет…

«Любовь моя, ты знаешь, мне не найти тебя. Я даже не могу знать твой почтовый адрес, и поэтому оставлю тебе письмо прямо здесь — на витрине кондитерской на старой городской улице. Я просто положу его осторожно на окно — если судьба все благоволит ко мне, письмо мое и так найдет тебя. Тебе кажется это странным, а мне уже ничего не кажется. Когда ты ушла вчера (улетела? расстаяла в воздухе…), я долго ходил по центру, пытаясь догадаться, куда ты могла уйти. Естественно, я ничего не понял. Но когда назад? Скажи, ты вернешься еще? Если да, оставь на этом самом месте какой-нибудь радостный знак. Если нет — оставь какой-нибудь символ зимы. Пожалуйста, мне так плохо…» Спустя два дня он вернулся туда. Он чувствовал, она ответила. Даже подходя к магазину, он издалека разглядел на витрине… Там одиноко лежала новогодняя елочная игрушка.

4. ДАЭМОН НАДЕВАЕТ КОРОНУ

Зал замолчал, уставившись на меня, софиты нестерпимо больно обожгли глаза…

— Я нынче бесцельно очарован беспощадностью мира, жизнью, которая всегда обязательно = смерти… Неспокойствие, испытываемое ежесекундно, должно найти выход в бессмысленной агрессии — ведь осмысленная была бы непозволительной роскошью, а так получается эстетически выверенный ответ. Трагедия маленького заброшенного в пустоту террориста единственно достойна хотя бы заинтересованности — он бредит ответным ударом. Он думает, если мир способен нанести удар ему, отнять запросто и дыхание его и все что он любит, то сам он с неизбежностью найдет свое оружие, подобрав одну из неудачно выпущенных в него стрел… Сегодня он еще младенец и тянется ходить по выложенному бордюру, завтра кто-то толкнет его на опасные прогулки по карнизу. Не для того, чтобы девушка влюбилась, нет. Подходя же к пропасти на последнем этаже небоскреба, он каждый раз обнаруживал, как притягивает его эта искривленная перспектива, и волнующий запах, разлитый в воздухе на высоте 600, и собственное отражение, возникшее там на миг в турбулентном потоке ветра… А потом выход на крышу завалили хламом — опять же эстетика: чем еще завалишь путь на небо? Но агрессивность… истерика доступна всем, склонность к разрушению… сегодня он ударит об стену любимую игрушку, завтра взорвет себя передозом героина. В этот миг своего отчаянного безразличия, а значит — величия, он разрушает игрушки творца. Ведь те по инерции всякого несовершенства обречены на распад в его нетерпеливых руках. Он постоянно ощущает свою уязвимость и компенсирует ее уязвимостью других. И только разрушая себя — он неуязвим.

— Взяв в руки автомат. Взяв, как женщину.

— Айрем! — воскликнул я в ответ на эту нежданную пакостную реплику, — что ж за похабство? Я же играю сейчас, неужели вы не поняли? И что это за неприлично пафосные сравнения… Вот я однажды имел девушку сотовым телефоном, а вы автоматом, уверен — никогда…

— Верно, сэр Дэй. Но значит, я способен на большее. Нереализованные фантазии сильнее наркотиков. Я отвернулся от него, не удостаивая ответом.

— Мир этот живет бессмысленным насилием и в то же время печалью обреченности всего, что лишь может быть… Метагалактика божественности — это созвездие бессмысленности и красоты, бессмысленности красоты. Метагалактика Даэмона (я улыбнулся) — это почти безнадежное ожидание небывалого очарования. Но оно настолько сильно, что убивает. Но ради одного мига невиданных ощущений… Впрочем, все. Мне нечего больше сказать. Интереснее… наверное, забавнее будет говорить о разочаровании — разочаровании, неумолимом, как радость. В вашем же любимом «Терминаторе», помните, правильный как пропеллер Джон Коннор говорит — «все, во что я верил, оказалось дерьмом». Это фатальность всех, кто умеет верить (а те, кто этого не умеет, мне неинтересны). Разочарование — оно всегда за кадром подвига, преображения, любви. Черно-белый телевизор, мелькнувший цветной картинкой, завтра снова станет черно-белым… Томный девичий голос, еще вчера так настойчиво и очаровательно требовавший жертвы, не раздасться сегодня уже… И за гранью того, что внушало страх, — истерический смех. Ну и плакать захочется, конечно, ведь все это — лажа, но она отравляет кровь невероятным полетом.

— Я понимаю, — сказал Айрем задумчиво. — Жизнь оказывается совсем не тем, чем ожидал? Болезненный смех за гранью страха… То, что стоило жизни, оказалось просто наивным бредом. И все бессмысленно…

— Ты проснулся, да?!.. Это уже значило бы, что у игры есть правила. Но их нет. Возможно, наивно дрожа под небом незнакомого мира, ты узнаешь в сердце, что все это не более чем фанера и засмеешься. Но тот правдив, который помнит, что такой смех только пролог его завтрашних слез. Дальше все становится не так… в окне мелькнет принцесса, красивая девчонка — и застынет от боли сердце, снег заскрипит в ритме торопливых шагов никуда, вздох послышится с незнакомой стороны. А ты должен выйти из дурного сна, чтобы почувствовать это. Чтобы чувствовать, а не думать. Как цветы, например, чувствуют. Что, Ангус Айрем — непохоже на то, что все это правда? Он откинулся на спинку сиденья, предпочитая не отвечать. Мне тоже показалось, что так лучше.

— …Вообще мне все эти разговоры непривычны, как мыть зверинец. Но раз я вышел, придется сказать что-нибудь жизнеутверждающее. Но жизнь утверждает только одно — смерть. Карабас-Барабас с перепою возьмет да и швырнет вас об стенку или открутит голову, а то может по недосмотру зальет морковным соусом (какая гадость…) И чем плох мир — не тем, что означает боль, а тем, что она всегда неожиданна. И не зависит от тебя. Но я знаю, как уйти и разорвать. Когда боишься боли — сделай себе больно сам, и никто уже не сможет ничего тебе сделать. Бедные куклы… знаете ли вы, что можно бунтовать? Карабас-Барабас спит, так добавьте ему в суп керосин, а в табак подсыпьте пороху. Куда интереснее играть в непристойные волнующие игры с нежными таинственными феями, ходить по перилам и падать. Падать так прекрасно… Я научу вас любви, настоящей любви, от которой не можешь заснуть. От которой можно и камин зажечь… (опять же польза). Все это — слова и шутки, скажите вы. Обыкновенный фигляр м-р Дэймон, не больше чем фигляр. Тогда начнем рвать ниточки прямо сейчас, не спросив вашего великодушного разрешения, ибо уж в чем я не нуждаюсь — так это в ваших советах, и делаю то, что хочу, с кем хочу и когда хочу. А теперь вот вам за «фигляра». В тот же момент в зале свет погас и стало холодно. Они не сразу поняли в чем дело в темноте, а все было просто — ни стен ни потолка больше не существовало, равно как и пригорода Брайтона, где происходило действо. Пустынное снежное поле вокруг, и только…

— Вы думаете это сон, дорогие мои? Вот вам ваше любимое солнце, чтобы вы больше так не думали… И я поднял солнце над пустыней, что была вокруг и они испугались, что не спят. Шорох пробежал среди собравшихся, а потом мороз. Ведь зимою… Они молчали, не в силах сказать. И я молчал, зная — всякое слово окажется теперь лишним. Айрем подошел ко мне, внезапно бесстрастен:

— Сэр, а Лондон сейчас на месте?

— И да и нет, Ангус Неглупый. Реален лишь тот мир, который ты видишь, мир в границах только этого горизонта. А дальше — пустота, нет ничего.

— Но ведь я могу позвонить в Лондон, хоть и не вижу его…

— Давай. Айрем достал сотовый телефон, включил и поднес к лицу. Но то, что он услышал, внезапно напугало его и он поспешил отключить трубку, бросил ее на холодную землю.

— Ну чего, вернуть все на место? Но ведь скажете, обычный фокус был или гипноз…

— Нет… — услышал я ни от кого. Медленно, как на проявляющейся фотографии, посреди снежной пустыни проступили безжизненные контуры улетевшего зала, полупрозрачные, призрачные. Сквозь них еще можно было ходить — туда, обратно. Они смотрели на меня бессмысленными глазами, и я ушел от них, шагнув в сгущавшийся туман. Расстаяв в облаке. Спустя мгновение стены стали реальными — уже позади меня. А я шел по снежному полю, матерясь от холода. Не хотел назад, вообще ничего не хотел. Быть может, только уйти в наркотический бред на границе смерти, увидеть принцессу Мэри Глендауэр, розу надзвездного сада, уже не раз спускавшуюся ко мне в комнату из своего занебесного царства. Я прошептал ее имя, но впервые она не появилась. Тогда я обернулся, чувствуя, что она может быть позади, но и там — никого. Как я благодарен им за то, что они не послушались меня тогда и не пришли — это возбудило мои остывшие ощущения… Бессмысленные шаги уводили меня все дальше на север, к Лондону, мне уже слышался далекий колокольный звон. Так несется призрачный всадник в спустившейся тьме. Пуста дорога перед ним, пуста и ненужна, и даже печаль его забыта и оттого печально ему; и лишь то, что было — будет и будет… Снег заметет одинокую душу, колокол прозвучит о ней вдалеке да одинокая птица мелькнет в небе… И еще я чувствовал, будто вдохнул слишком много и оттого переполнен не воздухом даже, а волшебной аурой, напоминающей драгоценные камни размерой с галактику и болезненные объятья с Син, когда у меня была простуда и температура под сорок градусов по Цельсию. Моя бесстрашная девочка, хотя бы ты иди сюда. Мне плохо. Она появилась справа, выхваченная из теплого дома, в легком платье и сразу побежала мне навстречу. Я сказал еще, и рядом упала роскошная русская шуба, подарок властителю зимы. Я набросил ее на плечи Син и мы пошли дальше, прислушиваясь к колокольному звону, который, казалось, уводил, раздаваясь то спереди, то сзади; еще не понимая, что начинается война. Потом мы набрели на тропу посреди поля и я увидел едва заметные следы, какие оставляют только привидения и какие лишь мне видны, расслышал их неслышные шаги, почувствовал в воздухе разлитый след их запаха, как в древнем гэльском храме. Здесь явно недавно прошли сиды и я понял, надо идти по этой невидной тропе в белоснежном снегу. Моя девочка мерзла и я взял ее на руки и понес, продолжая идти по неровным сугробам. На холмике, куда мы вышли спустя полчаса, лежала чудесная волшебная корона. Я почувствовал себя без сил, но Син взяла ее и надела мне на голову. И мир вокруг исчез.

5. ДАЭМОН ПОКИДАЕТ ЛОНДОН

Синтия Линда Лауренс ждала меня, как я вернусь из странствия. Когда-нибудь быть может и расскажу о нем — не сейчас. Мое забытье длилось для нее не больше минуты — хотя одна готова была ждать, как сама выразилась, «all the time…» Мне снова было хорошо, ведь видения, прошедшие передо мной, сводили с ума своей невыносимой прелестью. Теперь я лежал на холодной земле, не боясь простудиться; мне не хотелось никуда идти. Но я знал, что теперь делать. Мир уже изменился за время моего отсутствия, революция началась.

— Я оставлю тебя здесь, милая. Каждый из нас… (она посмотрела на меня своими прекрасными печальными глазами)

— …должен быть там, где его дом. Мне сказали, что я должен идти в «страну холода» и попасть в сердце циклона, чтобы заставить его повиноваться мне. Вести невесту ледяную звезду дорогой запада до пересечения с линией Геспера. Не плачь обо мне — в России я либо сгину, либо вернусь к тебе с победой.

— Кто может приказывать тебе, Даэмон? И почему ты не возьмешь меня с собой?

— Ты — мой лондонский сон, останься им, любовь моя. Не пристало тебе мерзнуть в хлеву после призрачных моих дворцов здесь, в Британии. Что до приказов… они не приказывают, они сообщают мне верные шаги. Я ведь сам учил их этому — давно, когда был в силе. И еще я обручился с ней на холодном снегу, среди зимней пустыни. Из порезанных запястий струилась алая кровь, от которой снег таял мгновенно, становясь благословением. Мы благословили эту серую землю, на которой Владыка нашел свою корону. Я смешал кровь с кровью английской аристократки, она — с волшебной кровью Люцифера. А потом слезы потекли по моим щекам, это любовь что ли, не знаю что. От обреченности, может быть. Я вспомнил, как малы наши шансы, как лают мерзкие псы под окном… как, возможно, бессмысленны все наши действия. В магическом месте под Владимиром меня ждали знаки власти, которые накопили силу далеких звезд за этот год. Я закрыл глаза и прошептал страшные благословения, проклятия, проклятия. Всем им, сильным и наглым, всем возвышенным неправдой, всем мнящим себя владыками мира. Я протянул руки в смутно осознанном жесте и понял внезапно, первый фронт пал. Все враждебные мне невидимые, пронизывающие пространство земли, были уничтожены моим огнем. А верные мне опускались на землю в своем безумном полете, говоря ты победил. Ты ждал год и смог сокрушить их за секунду. Прими теперь власть над людьми.

Синтия, зачем ты зажгла свет? Мне было славно и в темноте, хотя… да, это тоже ничего. Мне нравится, что ты подходишь ко мне сама, подойди еще ближе, да, ты поняла, чего я хочу. А! ты тоже испорченная, как и я, и правильно, зачем скрывать, чего хочешь… От тебя пахнет дорогими духами и дымом незажженных свечей, яблочным ароматом наркотического Гесперида, моя фея, тайные слова шепчут они над океаном за окном. Дай я завяжу тебе руки, и еще — не говори ничего. Моя власть — в молчании, твоя покорность… Ты опять угадала, и я люблю тебя за это… люблю… От сумасшедших поцелуев кружится голова, открой окна, и мы посреди океана, бескрайнего и моего. Это другой мир уже, но ты сюда хотела. И очертания твоего нереально прекрасного тела — последнее, что я помню перед сном, ведь я устал. Но даже там, далеко, ночью, я знаю, что ты рядом и лежишь в моих невольных объятиях — трепетная, прекрасная и обнаженная…

В аэропорту Син провожала меня в окружении людей в черных плащах, больше смахивавших на гангстеров. Я знал, под каждым из их плащей — смертоносный пулемет, который тошнит смертью, и каждому из них мною дана сила пересекать стены, обманывать радары, одним взглядом разрывать сердце противнику. Я оставлял Син в надежном окружении — надежном от людей, а с духами я и сам как-нибудь управлюсь. Со мной летели только хранитель и старый мой московский знакомый Ваня, решивший было однажды стрельнуть себе в горло. Он возмужал за этот год, смотрел по сторонам умирающим от голода волком, готовым умереть скорее, чем принять из рук людей на трапезу падаль.

— Зачем вы летите самолетом, сэр Дэй, если можете за долю секунды оказаться в России? — спросил было третьего дня Ангус Айрем.

— Мне нравятся самолеты… И открою тебе секрет: я не хочу больше волшебства. Я вызвал на себя гнев…

— Бога?

— Если бы… Гнев неодушевленных тупых сил, стропил вселенной, гадких маленьких вонючек. Но они несутся сюда с небывалой скоростью, разыскивая Даэмона. Теперь никто не может мне помочь, а волшебство только отбросит их. Но не уничтожит. А ведь я теперь знаю, как победить — не пользуясь своими силами сам, я вынуждаю их не пользоваться своими. Поэтому волшебство кончилось, Ангус Неглупый. Я должен принять власть над людьми, но не хитростью. И не тем, что можно назвать хитростью. Победить вонючек можно только загнав их во владимирский синхрофазатрон — всех разом. Там я открою им себя — но не раньше. Поэтому мы принимаем вид обычных странников, так они нас не увидят. Я верю, юная Фортуна от меня без ума и не допустит… Я бросил щит, Айрем. Мы даже не берем с собой в самолет пистолеты, хотя я без труда мог бы сделать их невидимыми. Но не хочу и все. Мы поднялись по трапу и я взглянул на аэропорт лондонский в последний раз. В небе было облачно, на город ложилась неровная тень и ветер, внезапно кинувшийся на меня, словно предупреждал: опомнись. Или просто хотел показать врагам, где Даэмон. Кто его знает… Я раскрыл какой-то журнал, но не в силах читать откинулся назад и закрыл глаза. И тогда вспомнил милых моих фей, фантастические надзвездные сады, невыносимые песни звучащие там… И, казалось, заснул…

— Властитель! Прошу вас, проснитесь!

— В чем дело? Я же просил не называть меня этим глупым именем!

— Мне тревожно, Даэмон, — воскликнул хранитель, — так тревожно, как никогда. Они объявили посадку — но прошло не пять часов, а только три. Это никак не может быть Москва.

— Может, у тебя часы встали?

— Часы — на панели входа. Но я и так могу понять, что мы летели меньше.

— Фирма?

— Аэрофлот.

— Кто покупал билеты?

— Я, — сказал Ваня и посмотрел прямо на меня. Нет, он не предатель.

— Молодцы, — сказал я. — Я же снял с себя защиту, полагаясь на волю волн. Но если это и конец мой, то конец достаточно смешной.

— Я готов захватить самолет — решительно сказал Ваня, — и готов его вести. Даже без пушек я повышибу мозги пилотам и выброшу их с трапа. Пассажиров — в заложники.

— А куда потом? — полюбопытствовал я.

— Да хотя бы в Багдад, — сказал он неуверенно.

— Не суетись. На тебе и на престарелом лорде защита осталась, ее нет сейчас только на мне. Но предупреждаю: я скорее самоубийством кончу, чем сдамся. Я не терплю боли, лучше сразу — конец. Старик испуганно смотрел по сторонам, не зная, что сказать. Я чувствовал, он совсем обезумел. Стюардессы, проходя мимо наших мест, казалось, подозрительно косились на нас. Ну и влипли… Самолет садился, а Ваня все пытался проконсультироваться у меня, как пользоваться Силой. Он хотел перебросить нас в Москву за мгновение.

— Не сможешь, — сказал я тихо и печально, — у тебя бритва-то есть?

— Ножик острый! — жизнерадостно воскликнул он — и тут понял, зачем мне бритва.

— Нет, Даэмон! Этого не может быть, — он заплакал.

— Минск, — замогильным голосом сказал старик, — я так и знал.

6. МИНСК

— Сколько у нас времени?..

— Пока самолет вырулит по посадочной, пройдет минуты четыре. Пять…

— Где они будут нас ждать?

— Я думаю, у трапа — чтобы не рисковать напрасно…

— Даэмон, — зашептал Ваня, — я могу принять ваш образ? Эта идея была внезапна, как гром. Действительно, я-то наделил его силой терять обличье, таять в воздухе, привидиться кем и чем угодно…

— А я? — мне такое умение не было сейчас дано…

— Мы просто завяжем вам лицо шарфом, как простуженному. Ваня, закрой глаза! — старик бросил в воздух несколько мрачных резких слов.

— Что с ним будет?..

— О, все нормально! — уверенно отвечал наивный юноша, — я смогу расстаять и скрыться от них, как только опасность для вас минует.

— Нет, — раздался внезапно голос хранителя, непреклонный, — они ищут Даэмона, а нам надо действительно довезти его до Владимира. А за одной опасностью могут быть другие. Ваня поднял глаза, преданно взглянул на меня, как тогда…

— Я понял, хранитель… я готов.

— Ничего ты не готов! — вмешался я, — вот еще ерунду какую повыдумывали.

— Он должен умереть, — сказал хранитель, — тогда они поверят, что убили вас и мы сможем спокойно добраться до России. Не могу понять только, кто их предупредил. Мне стало противно. Какая грязь…

— У нас есть люди в Минске?

— Да, — сказал старик торопливо, — но не неволь меня, Даэмон. Я отвечаю за твое прибытие во Владимир, мне и командовать здесь. Да, у нас есть люди в Минске, но мы к ним не пойдем. Самолет вырулил к павильонам, и я сразу увидел внизу несколько служебных «Волг» и вокруг них — безликих тварей в ушанках. На меня как дохнуло мерзостию и страхом…

— Это белорусский КНБ, — тихо выдохнул хранитель. В воздухе что-то неслышно качнулось…

— Мир прах у ног твоих, Обреченный призрак, — вдруг сказало мое отражение напротив, и, вскочив, успело увернуться от моих рук, я хотел его задержать. Теперь уже не догнать, понял я, а отражение быстро пошло к дверям. Справа подгоняли трап, а голос в динамиках только теперь сообщал, что из-за плохих климатических условий мы совершили внеплановую посадку в Минске.

— Они могут досмотреть салон, и тогда его жертва — напрасна, — сказал я. Старик сжал мою руку до боли и ничего не ответил. Секунды тянулись невыносимо долго, типы в ушанках внизу заволновались. Стюардесса удивленно посмотрела на Ваню, а он ответил ей:

— Это — за мной. Я не хочу задерживать самолет. И бесстрастно шагнул вниз по трапу. Они обступили его снизу — мне казалось, я слышал, как щелкнули наручники. Пойдут ли наверх? Будут ли проверять спутников Дьявола? Весь салон смотрел на нас с хранителем, не отрываясь. Старик подсунул мне острый нож, а я хватил таблетку наркотика, случайно забытую мной в сумке. Надо же, как кстати. Они сажали Ваню в первую машину. Первая тронулась. За ней вторая. Все?.. я опустил голову, не желая больше смотреть. Что угодно, только скорее. Но время зло тянулось. Я ничего не соображал, пока не почувствовал, что самолет трясет на взлете. Старик вздохнул:

— Наверное, это все. Я плакал; в иллюминаторе таял минский аэродром, самолет разгонялся, взяв курс на Москву.

— Я убью их всех, — едва тихо сказал я сквозь слезы. Навек потерянная душа, рванувшаяся вперед меня в бездну, стояла перед глазами. Наверно, я запомню его таким на века, а каким он был раньше — уже никогда не увижу.

— Ты познал то, чего тебе недоставало, — тихо сказал хранитель. — Ты стал сильнее. Даэмон, ты познал ненависть.

Нет, не все… Спустя минут десять я почувствовал, как на мою плачущую особу с недобрым прищуром уставилась стюардесса, тварь поганая. В Москве она сообщит (или уже сообщила), и в Шереметьево спектакль повторится, только уже без Вани.

— Дедушка, — сказал я весело хранителю, как всегда в мгновения обреченные радостный и наглый, — the story is lasting now, don't you know?

— С тобою уже ничего не случится сегодня, черный принц, — сказал он спокойно, — Ваня спас тебя. Мы должны вернуться в Минск, где нас сейчас не ждут. В логово.

— Как скажешь, — промолвил я. Закрой глаза и скажи «…………»

А через секунды две либо бензин их хваленый авиационный начнет скисать, либо над Москвой нежданно пролетит снежная буря — не знаю; но путь на восток для нас будет закрыт. Самолет теперь ощутимо разворачивался и стюардессы объявили, что по «техническим причинам» мы опять летим в Минск. А через полчаса уже приземлялись. Они так удивились, когда увидели, что мы со стариком направляемся к выходу.

— Куда же вы? Мы вылетаем в Москву очень скоро… Я открыл ей лицо и нервно улыбнулся:

— Я вряд ли вернусь к тебе, бэйби… Стучи себе одна в Москве, юная барабанщица. И поцеловал ее в губы… Увидев меня без шарфа, она испуганно дернулась в сторону, но что уж тут поделаешь. Подали трап и два пассажира, передумавшие лететь в Москву, сошли на гостеприимную белорусскую землю — на сей раз без почетного караула. Аэропорт был пуст, разве что служащие в скромном количестве суетились, а мы с хранителем уже дважды за день порушили сценарий нашим недоброжелателям и теперь до прилета нашего рейса в Москву могли быть совершенно спокойны. Хранитель сказал, что мы поедем в Москву на автомобиле, и я безразлично кивнул ему — как знаешь… А сам присел одинокий такой на аэропортное кресло и вознамерился печально и нелепо сидеть, смотря никуда. Иногда там бывает интересно.

7. ТРИ СТРАННИКА НА ДОРОГЕ

Вряд ли вы помните меня, а если помните — то зачем? Я даже имени своего называть не собираюсь, просто расскажу все что знаю об этой загадочной истории, ибо такова воля небес, казавшихся вчера незыблемыми и на сегодня уже, видимо, павших. Я ставлю знак вопроса, мало сомневаясь в исходе сражения. Я знаю больше, чем многие из самых уверенных и потому не сомневаюсь. Но я беспристрастен. Я допускаю что угодно. Я ставлю знак вопроса. С точки зрения здравого смысла, именно мне было пристало бы писать сей невразумительный опус, а Даэмону и Джорджу быть его персонажами. Но вино тогда странно подействовало на меня — впрочем, что я такое говорю, я ведь знаю теперь распрекрасно, что никакое не вино. Насколько я знал Даэмона, он всегда был чужд всего таинственного, единственно что его отличало, так это сочетание двух черт несочетаемых: равнодушия полнейшего и брезгливости. Мы познакомились с ним в Москве в доме кинематографистов, на какой не помню тусовке. Славный малый, подумал я, может и навоображал о себе невесь что, но интересный. Потом мы увиделись спустя полгода, и он предполагался вместе со мной на главную роль в эстонском сюрреалистическом кино «…that neverimaging flight», сказочки такой развеселой про утопленников летающих. Никогда, повторю — никогда не думалось мне, будто выйдет из всего этого хоть какой-нибудь толк, а Даэмон тот так просто ржал. Но нам предложили по тысяче баксов, и сразу выплатили двести. Я бросил театр, Даэмон — безделье свое вечное, ну и поехали. По дороге Даэмон напугал двух катящихся с нами по рэйлвею девушек страшной рассказкой про Эдмона Дарта Эдана, будто бы поныне живущего в Таллинне. Нечто тягомотное весьма все это было; вспомнились мне сразу и стивенсоновский шотландский стиль столь же малопонятных тупых рассказок, от которых все ж как-то мрачно на душе, и вычурная готика Эдгара По — и т. д. и т. п. Страшная любовь, сводящая с ума; высокочастотная музыка пустившейся в пляс крыши; замогильный хохот на пустом чердаке заполночь; песенки, которые полюбились прочим трудящимся; внезапно (и очень некстати) — известность и деньги; а по ночам — припадки слез; встречи с ангелами (или, скорее, ангеловидными сатанюшками) в горах — а откуда горы рядом с Таллинном?.. стало быть — просто глюк наркоманский; беспорядочная жизнь, когда не помнишь, где уснул, не понимаешь, где проснулся; беспорядочные половые связи и полнейшее равнодушие к поклонницам, коих много и от которых хочется чего-то необычайно непристойного а потом — пошла вон; прочий бред. Эдмон Дарт Эдан (гэльское имя или сидское, скорее сидское) будто бы сводил с ума своих слушателей и слушательниц, играя на одной из непроизносимых улиц на старой гитаре, сидя прямо на неровном булыжнике древнем. Даэмон сказал, что все это правда, и обещал даже показать — где, если они обе немедленно организуют ему групповой секс, а я — временно покину территорию купе; я покинул, что было дальше — не знаю, но девицы ехали не до Таллинна, как потом выяснилось, а только до станции Раквере. Просили назвать улицу, но он отвернулся и ничего не сказал. Они оставили ему свои координаты, чтобы он нашел их в Таллинне, но он пустил бумажку из окна по ветру, так чтобы им видно было с перрона, как она летит… Так развлекался Даэмон по дороге. Я спросил его про Дарта Эдана, но он не по-доброму взглянул мне в глаза и сказал, что не прельщен отнюдь перспективою половой связи с моей особой и оттого честно признается, что все это — его нечаянная выдумка. Но при этом он издевательски улыбался и я подумал, что он просто не хочет говорить. Подражая Даэмону, я перенял его ироничный тон язвительный и старался не отставать от него в отвратных комментариях по поводу жизни. Мы пошли с ним на Ратушную площадь на стрелку, он вел меня любимыми своими улицами. А там мы сидели и говорили ни о чем, о любви.

— А мне процесс неинтересен, — сказал Даэмон, зевая, — был раньше… да сплыл. Я не говорю безразличен — совсем нет. Очень даже… Но предсказуем — и неинтересен. Те, что мне отказывают, вызывают только печальный сомнамбулизм. Скажу тебе честно… это случается трагически редко. А если объект вожделения кивает мне да, то через час условно она уже не просто в койке, но в положении привязанной поклонницы, готовой на все ради того лишь, чтоб я на нее посмотрел — хотя бы только посмотрел. Какая тут любовь? Впрочем, есть один пример по имени Катя… Я давно ее не видел, стараясь заставить страдать по мне (жестоко, а?!.. зато правда). Я-то думал было отвыкнуть от нее и просто забыть. Нынче же брежу о ней все больше и больше. Она действительно прелестная юная леди, и очень соблазнительная. …Впрочем, мы ждем нашего эстонского друга уже лишний час, а в этом городе не принято опаздывать. И мы пошли гулять дальше, надеясь печально добрести до вокзала и купить обратные билеты. Так вот неудачно съездили мы на съемки, но зато погуляли а после Даэмон оставил меня одного в безлюдном кафе на улице Раннамяэ, где пахло обреченной осенью, а вечером наведался в номер с невесть откуда взявшимся питерским денди по имени Джордж — таким же воображалой томным, как и сам Даэмон. Первый был в белом, второй — в черном. В остальном, мне показалось, они и не различались совсем. В тот вечер я напился непристойно; а на самом деле, уверен, отключили мое сознание высшие силы, незаинтересованные в участии третьего лица в предполагающемся судьбоносном разговоре. Очнулся я первый раз в совершеннейшем бреду, а потом — уже утром. Даэмон спал, безответно обняв подушку; Джордж, видно, ушел раньше. Спустившись, я увидел его в баре, пристающим к неприлично задумчивой красавице, с печалью наблюдающей все происходящее вокруг и Джорджа — как еще одно происходящее. Потом она ушла вместе с ним. Странная такая блондинка — не то я видел ее где-то раньше, не то сама внешность ее меня как-то непонятно взволновала. Даэмона я встретил в этот день еще раз — спустя час мы случайно столкнулись у дверей. У него глаза были безумны; это я точно помню. Он и не узнал меня будто, потом обернулся, назвал по-имени и театрально так рассмеялся.

— Я сожалею о произошедшем, — начал было я…

— А я — совсем нет. Вы были бы лишним вчера… Такие любезные слова не вязались как-то с тем, что я знал о нем. Он и сам это понял и добавил иным тоном:

— Может, мы увидимся в Москве. В театре или где еще…

— Вы уезжаете?

— Да, с Джорджем и Кэтти. Помните Кэтти? Я вам о ней рассказывал, будто с ума там схожу…

— Помню, — я хотел задержать его, сам не знаю зачем.

— Если со мной что-то случится, — сказал он внезапно серьезно, — передайте всем общим знакомым привет. Скажите: Даэмон обнаружил за собой свойство легко воспламеняться; и больше — ничего. Он пробормотал еще что-то, я не расслышал… и убежал от меня.

Они уехали вечерним поездом, все вместе. А уже в десять часов, то есть несколькими минутами позже, в гостиницу «Виру» прибыли странные постояльцы — загадочные, как клавесин на капустной грядке. Первый — латиноамериканский тип с перевязанным глазом, мачо сраный, очень отталкивающий тип. Второй — старикашка с палочкой, а палочка-то совсем липовая, короткая — сантиметра три до земли недостает, стало быть, конспирируется дед, шифруется, но шифруется ненатурально. С ними вдобавок типы за номером три и четыре, оба на одно лицо — глупое, оба во всем черном, подчеркнуто небрежные все, а глаза взволнованные, будто от самой Москвы бежали (как потом оказалось — почти так оно и было). Латиноамериканский тип бросился к портье выяснять чего-то, я от тоски подошел послушать и обомлел: он назвал Даэмона настоящим именем и фамилией, которые мало кто знал. «Вот и эстонские друзья» — подумал я, признаюсь, с легкой долей злорадства; выяснилось — нет, меня-то не назвали. Второй тип, который с Даэмоном, был охарактеризован совсем нелицеприятно: «смазливый такой, на девчонку плачущую похожий, все уксус с аспирином пьет для бледности…» «Нээээзнаааюю» — тщательно отсчитывая количество букв на единицу досадного русского слова, отвечал им портье. Тут они сунули ему деньги, и видать большие. Потому что внезапно прибалтийский националист обнаружил дар красноречия, стал произносить слова раз в десять быстрее — но я не слышал, что именно он говорил, не мог же я встать напротив и слушать. Я просто отошел в угол холла и стоял там, посматривая на них всех время от времени. Человек с повязкой на глазу с досадой махнул рукой своим спутникам, и те сникли, как воздушные шарики. «Зачем им Даэмон?» — удивился я, — «что за тайна еще?»

А трое замедленными шагами вышли на улицу и побрели себе по проезжей части, медленно тая в персективе горизонта. Они шли не обращая внимания на машины; может так совпало, только машин-то и не было. Удивительно, обычно их здесь так много… Скоро я потерял их из виду, и в следующий раз увидел только в Москве. В другую эру.

8. МИНСКОЕ ШОССЕ, ПОЛНОЧЬ

Машина, которую застопил хранитель, показалась мне недостойной. Двухсотый потертый мерс, водила — мразь, в салоне пахнет сыростью. Явный навориш нам попался, печально отметил я, падая на заднее кресло. Мне хотелось снять с себя заклятие, пусть открыть себя вражеским радарам, но все же — лететь… Невиданно хотелось мне пролететь черной тенью над этими печальными осенними полями, что все — в ночных слезах, над болотными лесами и косогорами, над полесской равниною, что исчезает внизу, а потом призраки кричат тебе снизу, не в силах взлететь за тобой вслед… Но я удержался и от заклятий и от идеи хранителя возвращаться в Лондон. Спокойно сидел я, уставший путник, в этой дурацкой машине, что со скоростью ослика тащилась на Москву. Спать мне тоже не хотелось и потому я как ребенок прильнул к окошку, рассматривая окрестности. Тоскливые окрестности. А ведь я знавал про эти места больше, чем можно было подумать. Это уже была территория моих подданных, еще чуть южнее — и Полесье, земля привидений, вздымающихся кладбищ, неупокоенных душ, встревоженным черным вороньем мятущихся в дождливом мокром небе. Здесь я мог творить колдовство черных чар в полную меру — открой я им себя, земля бы загорелась. Но я хранил молчание, сидел на заднем сидении и ждал. Старик тоже молчал. А вот водитель тот жаждал общения:

— А вы чего не поездом?

— Прикалываемся, — ответствовал старик неожиданным в его устах подростковым фразеологизмом. Водила не внял:

— А че ночью?

— Тот же ответ.

— Весело, видать, живете?

— Не без того, — вздохнул мой спутник.

— А я вот чего не понимаю, — водила жаждал продолжать в том же духе, видно, до самой Москвы, — почему у вас сумок с собой нету? Не купили что ли ничего?

— Мы не затем ездили.

— А зачем к нам ездиют-то теперь? Старик начал терять терпение:

— Мы ехали из Варшавы. Не торговать. Мы не торгуем, просто странствуем.

— Да разве так бывает? А на что?

— Я не обязан вам исповедоваться.

— Все-таки странно все это… — подозрительно обернулся на меня водила. Тут я понял, что мне надо сказать что-нибудь, решительно меняющее положение и достал острое лезвие:

— Слушай ты, лох, — сказал я задумчиво, — мы вот с этим дедушкой едем по важному делу, не отвлекай же нас от богоугодных размышлений. Не надо; не то будешь трепетать. Я продемонстрировал ему нож, но водила не ощутил трепета, видно образ мой не вязался у него с внешностью преступника, как он себе его представлял.

— Ты зря думаешь, что я не ударю тебя. Пока — нет. Но не думай испытывать мое терпение; вот — смотри… И резанул себе запястье, от злобы. Моя кровь брызгами попала ему на лицо, как только он обернулся. Глаза его вытаращились, он подумал наверное, что имеет дело с психом. Старик хранил зловещее молчание. Водила в ужасе отвернулся от меня и выжал газ до предела. Я почувствовал, что перестарался, задев себя слишком глубоко — кровь текла, не думая останавливаться. Явно перестарался, подумал я, впрочем, зная прекрасно, что демонстрация эта была совсем не для драйвера. Это — для меня, от припадка тоски. Единственное доступное мне сейчас развлечение. «Если нет с тобой радости твоих глаз, пусти себе кровь…» — вспомнилась мне дешевая песенка, слышанная еще в Англии, и ей впору было зазвучать сейчас среди этих безлюдных пространств, что мы проезжали. Машина неслась теперь на Москву с явным опережением графика, драйвер обреченно замолк. Мне теперь выдалась возможность задремать и я растянулся на заднем кресле, рассматривая огоньки, отражающиеся в зеркале заднего вида; да верхушки деревьев, пролетавшие в нем же. Как быстро мы неслись; нет, определенно, вселять в сердца людей ужас — прелестное занятие, особенно если хочешь от них чего-нибудь получить, и заодно быстро. Потом я заснул и просыпался изредка, слышал, что старик завел с ним какой-то нескончаемый разговор, но на этот раз хранитель владел ситуацией, не наоборот. В полночь мы пересекли границу Минской области… Тогда же я почувствовал, рядом со мною — неслышный шум. «Ты зря пустил кровь!» — раздался шепот, — «они чувствуют тебя и просят подойти к ним…» «Они…» «Ты должен знать — кто, обреченный призрак» — иронично шепнул голос, — «не след тебе пускать кровь когда непопадя».

— Лох! Застопь тачку — мы сходим, — сказал я водиле. Тот дернул рулем и подняв пыль остановился на обочине. Старик удивленно обернулся на меня.

— Рассчитайся с ним, — бросил я хранителю а сам вышел из салона. Холодно. Сыро. И пустынно. Старик хлопнул дверью, машина поспешно уехала.

— Мне так мило, что ты не задаешь вопросов.

— Я раб тебе, не советчик, — тихо ответил он.

— Тогда пошли, — и я решительно пошел по неасфальтированной дороге, уводившей от неслышного шоссе во влажные поля.

— Тебя позвали, Даэмон?

— Тихо! — зашипел я на него, — брось даже думать это имя, не то что произносить… Мы замерли в ночной тишине. Вроде как никого вокруг, но страх подкатывал волнами со всех сторон, впрочем, он касался только следов, которые оставлял Даэмон на грязи. Даже лишив себя силы, я оставался тем, кем был. Старик же (видно было) впал в ужас; но продолжал преданно идти за мной.

— Насколько я понимаю, мы идем как в центре циклона, — раздался его голос.

— И сейчас грянет гром…

— Ты пришел! — отчетливо произнес бесплотный призрак со стороны левого плеча. И Даэмон резко обернулся.

Никого. Бестелесное создание мелькнуло и исчезло. Но ветер поднялся и снова злобно дул в лицо, словно опять предупреждал. Я же упорно шел вперед, пока не дошел до речки, тогда сел на берегу и задумчиво посмотрел на тот берег.

— Что это за река большая? — раздался голос позади.

— Это Друть, грандмастер. А неподалеку на север — городишко Толочин. Плохо же ты читаешь свои собственные черные книжки.

— Отчего же, я помню… С той стороны реки (было так плохо видно…) послышались тихие звуки, весла в воде. Вскоре лодка мелькнула на стремнине реки, еще мгновение — и она причалила к нашему берегу. В лодке сидел рыбак неопределенного возраста. Он молчал, но снял сумку с лавочки, явно приглашая нас садиться. И я сделал шаг ему навстречу.

— Мы должны были бы сперва дотронуться до вашей руки, незнакомец, — сквозь зубы молвил хранитель. Рыбак ответил нам по-белорусски, что он живой. Я верил ему. На том берегу он причалил лодку к небольшому буйку и повел нас через поле. Теперь он говорил по-русски, а впрочем, может, он и вовсе молчал, но слова его мне пригрезились.

9. МАРИНА Видимо, это в веке было семнадцатом, а то и того раньше. Время уже стерто с камней древности, но легенда живет. Как дыхание раненого Станислава осталось здесь, хоть сам он и умер. Да; говорят, он умер. От безумия, что рвалось из его тела наружу — тонуть в медленных, словно засыпающих водах Друти, несущихся навстречу Днепру… Тонуть в небе, неслышащем ее песен. Разбиваться о безжалостные камни земли. Почти двадцать девять лет прожил на земле Станислав, а Марине было семнадцать. Разве это много?.. но никто и не скажет, что мало. Через этот возраст редко проходят те, кто отмечен печатью великой любви, великой тоски, печальной смерти. Так и Марина — кто не взглянет на нее, поймет, что не суждено ей никогда быть ни взрослой, ни старой. И лететь ей белокурым ангелом над землей. Она часто улыбалась — но нервно, неспокойно. Ее отказалось хоронить любое христианское кладбище. И странный взгляд, подаренный христианскому рыцарю, и отблеск меча, мелькнувший в ее смелых глазах, и страшные проклятия вслед — все только пролог этой песни, болезненной и сумасшедшей… О Марине и Станиславе до сих пор рассказывают в этих сумрачных краях, да все больше странности и непонятности. Говорят, будто рыцарь был родственником самого короля Стефана Батория, что жизнь свою он посвятил искоренению черных воинств, противящихся кресту. Почти всю, надо добавить. Ведь последние часы его на этой земле напоминали безумный сон, ведьмовое прельщение. Но сам дух этих мест сводил с ума, может, от болот в воздух что-то дурманящее подмешано… Здесь, на реке, было языческое капище и сюда еще заходили с юга волынские жрецы поминать свою Ладу. В тайне, конечно, местным епископам ни слова не говоря. Те их ненавидели — и православные, и католические. Демоны, говорили они. Облакопрогонники. Станислав лично руководил уничтожением капища, раскрытого шпионами христиан. И казнью жрецов, отказавшихся отказываться. Один из них посмотрел ему в правый глаз и сказал: «Отпусти нас с миром, властитель. Ведь ты знаешь, что мы не преступали законы чести, ни делом, ни умыслом». «Честь — достояние благородных» — возразил Станислав, — «благородным как же ты можешь быть, будучи язычником и врагом христианского государя?». «А наверное, ты прав» — согласился неожиданно легко приговоренный, — «про христианского государя верно сказал. Да будет по-твоему». И ничего не говорил больше, а все, кто были со Станиславом, утверждали потом, что приговоренные все время молчали. И привиделись эти слова ему — только привиделись, как наваждение… Но еще потом услышал он, как говорил язычник: «Мы умираем за любовь, за нее же умрешь и ты. Верно судить вас, христиан, по вашему же христианскому закону. Око за око, зуб за зуб. Да будет так». Вечером он ехал на лошади среди полей и тогда почувствовал запах огня. Он повернул голову чуткого коня и тот вывел его к небольшому лесу, над которым поднимался едва заветный дым. Рыцарь соскочил на землю, молясь быть неслышным и попросил своего доброго вороного молчать. И тот его понял, как всегда понимал. У костра сидели странные люди и среди них — девушка необычной красоты. «Нездешней…» — подумал Станислав. Да, эти медлительные движения, тонкие пальцы, глаза с поволокой, и такие глубокие — все говорило о том, что перед ним благородная городская пани, разве что ветром занесенная в эту глушь. Однако, это собрание было подозрительно.

— Марина, — обратился один из них к пани, — нас могут подслушать и застать врасплох.

— Не бойся, — отвечала она, — кто здесь и есть, ответит передо мной. И добавила:

— Чаша крови переполнена сегодня. Теперь их очередь умирать. Потом они бросили в костер траву-дурман, навевающую сны. И рыцарь опустился на землю, все еще скрываясь за ветвями, все еще не отводя глаз от самой красивой женщины, которую ему когда-либо доводилось видеть, от прекрасной язычницы, язвительно говорящей то, что его благочестивые уста не смели бы даже повторить. А она как знала, что он рядом:

— Один из этих псов ближе других. Стало быть, он будет их палачом. Я сказала так. Заговорщики начали прощаться, и Марина поцеловала каждого из них, невзирая на то, что одни видом своим походили на шляхтичей, другие — на плебеев. Но всех целовала она, и все они стали равными.

— Помните ту, что мечтала быть молодой? — спросила Марина, и голос ее дрогнул, — знайте, она теперь прощается с вами. Нынче мы видимся последний раз. Каждый из них застыл, как стоял.

— Нет, — сказал один…

— Да! — ответила она, и тихо добавила, потупив взор прекрасных глаз, — они позвали меня. Но сперва — месть. И еще на прощанье она спела песню, которую он запомнил, ведь слова ее напоминали о страшной тайне тех, кто ушел в холмы христианской земли — от Британии до Балтики. Она пела по-польски, но песня была английская, он прекрасно знал это, знаясь с инквизицией и будучи наслышан о подобном.

С земными дождями прощался

Взлетая, он помнил о ней

Он не был — он только взметался

Копытами белых коней

Он не был — он только казался

При свете осенней звезды

У старого зимнего сада

Среди прошлогодней листвы

И голос в ночи не раздался:

«Откуда ты знаешь меня?»

Он не был — он только менялся

Как небо в ночи сентября

Был этим — и многим подобным

А след ее светлый тоску

Ему навевал, и бездонной

Любовь прислонял он к виску

Он ждал — словно что-то случится

Ужель ее шорох в лесу?..

Мне так необычно не спится…

Вдыхая тоску и весну

Он шел, открывая ворота

Бежал ей вослед… Но она

Не видела или не знала…

Но знай — она все же была!

Она появлялась однажды

Раз в год подходя к тем кострам

К покоям полуденной стражи

Суровой к незваным гостям

Ее монсеньер одинокий

Спросил, почему же. Но ей

Хотелось одно — улыбаться,

Сидеть у горящих огней «

Рассвет…» — прошептал он тревожно

«Скажи мне хотя бы сейчас.»

Она отошла осторожно

И скрылась, и скрылась из глаз

Ни звука… а только взлетела

Сказав им: «Вы — ждите меня,

Я буду здесь завтра в двенадцать

Но не зажигайте огня…»

И в вечер в лугах потемневших

Горела и пела звезда

Она над землею летела

И в воздухе — запах дождя

Подобно тому наважденью

Они перестали дышать

И чистое чистое небо

На них положило печать

Ни слова… И в этом молчаньи

Она подошла к их кострам

И бросила пояс от платья

Высоким горящим огням

И села у черного камня

И долго смотрела наверх

«И здесь начинается тайна…»

От морока чар отогрев

Она указала рукою

Места им вокруг. А они

Пошли по огню, как по водам

«О Боги, Вы нам помогли!» —

Воскликнул седеющий рыцарь

«Мы можем идти по огню,

Но дева, скажи свое имя

Из огненной чаши я пью

За честь оказаться с тобою,

Спустившейся с неба…» Она

Молчала под облачным небом

Светясь в отраженьи вина

«Я — Роза, я майское небо

Для вас же, наверно — никто

Вам имя мое не расслышать

И рода не знать моего…»

«Но видно, что ты неотсюда

О, леди, скажи, это так?»

«Да, пусть будет так». «Это чудо!»—

Воскликнул тогда он в сердцах

«Скажи, есть ли смысл в том виденьи

Ты ангел, иль призрак, клянусь

Вовеки нигде не увидеть Твоей красоты».

«Не забудь, Что ты человек. Это мало.

И вы не поймете меня

Оставьте меня, или лучше

Подбросьте дрова для огня».

«Зачем ты спустилась на землю,

Ведь если твой дом в облаках…

С какою неведомой целью

Пришла ты сюда?»

«Просто так».

Они отошли чуть подальше

И им покорились огни

Как просто не чувствовать пламя

Затем, чтоб сгореть от любви.

Они разошлись в разные стороны, Марина же прошла медленно совсем близко от того куста, где притаился рыцарь. Нечего было ждать ему теперь и он вернулся в город с затянувшейся прогулки, и сердце его было усталым и тосковало, словно возвращался он с битвы, потеряв лучших друзей. Он вошел в свои покои и лег в постель, лег как вошел. Видения бесовского сборища проносились перед ним и он знал, что должно делать. Fais se que dois, — adviegne que peut. C'est commande au chevalier. Не иначе, это опасные заговорщики — не еретики даже, открытые враги, что небывалая редкость. Но сердце его говорило — не смей. Ближе к полночи в темном окне его раздался стук. И сразу оно отворилось, хотя и было заперто изнутри, и в комнату его влетел ветер — чужой, зловещий. Он обернулся, на подоконнике одинокая сидела давешняя пани.

— Только не думай, будто я на помеле прилетела, — сказала она, пытаясь отдышаться, словно долго бежала, — я просто хорошо лазаю по деревьям и стенам, оказывается. Правда… — она посмотрела на руки, ободранные в кровь. Станислав молча встал и подошел к окну. Его ночная гостья не шелохнулась, оставаясь безмятежно на узком подоконнике. Девушка ночью в доме незнакомого мужчины, особенно если ведьма, да к тому же через окно…

— Представляться я не буду, — сказала она, помолчав, — ты меня и так знаешь. Сегодня пан Станислав имел неосторожность прогуливаться рядом с холмами духов, и духи выдали его нам. Лунный свет попал в окно, как в сеть. Станислав увидел, она улыбнулась:

— Такие гуляния — не от ума. И то, что будет дальше — тоже. Он молчал в ответ, тихо сходя с ума. А Марина говорила очень медленно, и еще медленнее понимал он, что происходит. Неладное. Но неотвратимое.

— Вот нож, — она показала ему острый клинок отменной работы, видно привозной, — возьми его и обещай мне делать все, что я скажу. Душа его онемела, но любовь вложила в уста новые слова:

— Да, я клянусь тебе. Он медленно взял протянутый клинок.

— Завтра в церкви, — сказала она тогда, — ты встанешь на обедне рядом с вашим епископом — насколько можешь, рядом. После же убьешь его. А потом убей всякого, кто посмеет поднять руку на моего посланца. Но не тронь никого, кто отшатнется, ведь не тебя устрашатся они — гнева. Станислав склонил перед ней голову, обрекая себя на огненное проклятие. Он спросил разрешения поцеловать ее раненые ладони, чтобы верность его облегчила ее боль.

— Лучше тогда исполни мою просьбу, — сказала Марина, — мне очень больно от того, что ты убил тех, кто был мне так дорог… Она не разрешила, но и не запретила. И Станислав решился все же прикоснуться к ней и сделал это. Она не ответила, не протестовала. Верно, думалось ей о своем, а рыцарь, так низко павший у ее ног, был на самом деле далеко далеко от нее. Он предложил ей свое сердце в обмен на ее благосклонность, ибо не представлял себе больше жизни без ее глаз.

— Ты идешь на опасное дело, — сказала Марина, — не будь так уверен, что тебе предстоит жить. Тогда он предложил ей спасти и ее, и ее братьев по вере — он знал, что их ищут и опасность угрожает им. Марина тихо кивнула ему, соглашаясь, если все пройдет удачно, встретиться на углу двух старых улиц, им одним известном, чтобы он увез ее в Могилев, и дальше — в родную Варшаву… Он словно горел в бреду, даже не заметил, как она ушла. А его сморил тягостный сон без снов…

Наутро Станислав спрятал острый кинжал так, чтобы не вызвать подозрений и отправился в церковь на праздничную службу. На то были свои поводы, и немало. Успех в последние месяцы неизменно сопутствовал польскому оружию, противящиеся трону были повергнуты в уныние, и даже борьба с врагами веры христовой принесла неожиданный в этой глуши успех. Он узнал, что назавтра ему предстоит покидать город и ехать во Францию, и сам не заметил, как улыбнулся улыбкой, так напоминающей улыбку Марины — ведь знал, что не предстоит. Но он старался казаться спокойным, что мало ему удавалось. Просто никто не обратил внимания на его внезапную бледность и безумие его проклятых очей. А он подошел ближе, нервно сжав пальцами рукоятку кинжала, прикидывая, как легче будет нанести удар. И когда служба уже заканчивалась, он решился. Вернее просто некая сила выхватила его из рядов воинов, почтительно склонившихся перед алтарем… Он схватил нож и ударил его святейшество в сердце, посреди храма. Он ждал, что небеса разверзнутся. Ему было все равно. Но ничего такого не произошло. Народ в ужасе бросился в стороны, и только два шляхтича, его большие друзья, выхватили мечи и бросились на него. Станислав не был вооружен, но были с ним любовь и безумие. Одного он свалил сильным ударом, другого ударил в плечо ножом, и тот с криком упал. Тогда Станиславу удалось, пользуясь их замешательством и ужасом, выбежать из церкви. Там ждал его вороной, который помчал его на тот заветный перекресток, где он ждал увидеть Марину и спасти ее. Она была там. На грязной мостовой, рядом с одним из тех, кто раньше был с ней в лесу. Даже дымок еще вился из красивого ствола пистолета в руках графа Пшекруя Кранского, выстрелившего в нее секундой раньше. И Марина была мертва, так лежала она прелестная и одинокая на мостовой. И не быть ей никогда ни взрослой, ни старой — а лететь белокурым ангелом над землей. Граф Пшекруй радостно обернулся к пану Станиславу, приветствуя благородного сородича. А тот учтиво поклонился в ответ и пустил коня аллюром навстречу графу. Станислав улыбался, не выдавая чувств — их невозможно было выдать. Подъехав к Пшекрую, он выхватил окровавленный нож… Марина научила его быть спокойным и печальным.

III. ТЕНИ СКВОЗЬ ПОЛНОЧЬ

Ее письмо без слов — один лишь запах

Упал на пол разорванный листок

А в третьей комнате совсем ненужный бог

Держал его в своих железных лапах

В четвертой комнате захлопнулось окно

«Вы право были правы» — так легко

Она взошла на скользкий подоконник

Что было близко, стало высоко

«Вы право были правы, так легко…»

1. ПЕРВЫЙ РАССВЕТ В МОСКВЕ

Словно ночь еще и не ушла, а в небе уже — безмолвные тени летают. Никогда, никуда… Мне страшно, да? — нет, все же нет; я разучился бояться, я уже не умею. Как будто сон закрывает глаза и говорит: успокойся, все в норме. Треволнения оставь наивным; ты, кто уверовал в себя сам, тем да будешь иметь силу. А оставишь веру на мгновение — тогда и мы оставим тебя. Не вздумай…

Казалось, я шел к луне через чистое небо перед рассветом. Тихо было вокруг, я хотел испытать силу: сколько мне хватит лететь? (А все летел и не останавливался). Там, на луне, они встретили меня и сказали вернись. Еще рано тебе сюда; мир твой, мы сами сказали это, но не торопись. Вначале попробуй на земле, если ты настоящий. Тебя ждут, не задерживай тех, кто ждет тебя там. Сердца их болят, они устали, Даэмон…

Даэмон? Это странное имя, шутки ради заменившее мне все и себя самого, отравившее небо смутными догадками, передоз… как наркоманский передоз вонзенное в больные вены этого мира, чтобы опрокинуть его совсем. Мне надо быть… Я уже кому-то должен, чья-то вера заставляет меня совершать неуверенные мои поступки… дурацкие такие. Быть безжалостным. Это трудно, когда вокруг моей непонятной дороги тени тех, кто ближе мне чем я сам. Но все же… я должен идти. Мой Лорд, где ты? Опять и опять и опять я пишу тебе письма, как Дардаэдан любимой, оставляя их где можно, и ты их читаешь (верю). Не говори мне, что «мудро молчишь». Мудрость — оставим ее этим всяким, мы же с тобой не были мудрыми, мы были дети малые. Невинные, смелые. Разжигающие огонь где нельзя. Но, честно, спроси меня кто сегодня: хочешь, чтоб все обернулось, как было? я отвечу нет. Меня ждет город Владимир, рядом со мною — еще больше поседевший хранитель Страшного дара, он сам не свой от моих безумных дел… я-таки открыл себя вражьим тварям, и получил от них. Мне пришлось дать первый бой еще там, в Полесье, где законы войны никак не позволяли. Но кто я, чтобы играть по их правилам? Они сунулись и ушли ни с чем… и я уж постарался, чтобы их к тому же стало несколько меньше.

Неотступно шли они по нашим следам до самой Москвы, где мы растворились в хитросплетении улиц и миазмов и они тоже, казалось, отступили. Ушли — выжидать.

— Потери наши минимальны, Даэмон. Пора начинать все по-настоящему.

Я взглянул ему в лицо, надломленной усмешкой искривив то, что было в зеркале напротив. Темный бархат портьер дышит неслышно, кто там, кто?.. Я ведь знаю…

А еще пришли двое. Сказали — странники, но мне ведомо, откуда они. Первый — невзрачный на вид тип в сером плаще — странно подумать, он весь будто из другого совсем времени… Второй — высокий, с перевязанным глазом, звать его Амаль Осман, говорят, он страшный маг.

— Брат Люцифер, — спросил первый, — скажи, долго ль нам ждать?

— Совсем не надо; начинайте, — ответствовал я.

— Позволь тогда оставить тебе вот это, — он положил на пол сверток, не касаясь моих рук, — оно поможет тебе добраться туда, куда ты хочешь.

Я едва не рассмеялся. Откуда ты, дылда сатанинская, знаешь, куда я хочу?

2. МОСКВА СМОТРИТСЯ ПО-НОВОМУ

Когда я ехал в Таллинн с Даэмоном, помню, оставлял родной город в смутном ожидании, ожидании не поймешь чего. По радио — «Трансильвания беспокоит», на лицах молодых друзей — злые усмешки… И чего им всем надо? Потом Даэмон стремительно исчез и пришлось мне добираться домой одному, в скуке и унынии. Но дома, где не был я недолго, все было пугающе незнакомо. Это я почувствовал еще на Комсомольской площади, будто в воздухе что-то сгустилось недоброе. А ведь он здесь, подумалось мне. Я уже знал от знакомых, что Даэмон играет в свою страшную игру. Более того — рассказывали (слухами земля полнится), что его пытались задержать в Белоруссии и он уходил потаенными тропами, как в фэнтези дешевой (фу, ненавижу). И еще говорили, будто в окрестностях Могилева он занялся воскрешением мертвых — делом недозволенным смертному. Будто он вызвал неупокоенные привидения двух… Раздался удар с неба, издалека. Налетели духи злые, аки птеродактили, но ему дано было их сжечь. Ему многое теперь давалось, он и сам, думаю, удивлялся. Вот какое чудо ходячее получилось из моего театрального знакомца. Мне еще хотелось увидеть его друга, этого бой джорджа, но он, говорили, совсем исчез.

Даэмона оказалось найти невозможно. Общие знакомые говорили о нем, кто-то видел в окрестностях Сухаревой башни (говорят, там вроде «Некрономикон» зарыт), другие не видели нигде. Но все знали — он в Москве. На Бронной собирались юные глупые сатаники, милиция раз взяла да удумала их разогнать пинками — но тут оказалось, детишки умеют огрызаться. Стрельба в центре стала событием номер один в крикливой прессе, а следущее свое действо они уже провели беспрепятственно.

Я был там и видел, как несколько тысяч старомодно пошло наряженных молодых людей с мрачным взором прошли маршем по Бронной в сторону Площади Восстания — да так быстро, что за ними не угнаться. Оператор CNN, стоявший рядом и снимавший это диво дивное, сказал мне: в России появилась новая забава. Нет, сэр; возразил я, тут что-то совсем другое, это игра всерьез, не знаю еще, почему. Только кажется мне, этим не кончится. Ведь над той стороной, где скрылись они, долго еще вился над землей непонятной природы туман, словно насмешка надо всем, что устойчиво стоит. Как сейчас помню — милиция обнаружила в районе проспекта Вернадского огромный склад сатаников, кучу оружия, только атомного недоставало. Те перешли на нелегальное положение и слали в газеты насмешливые пресс-релизы: мы только готовимся еще, грядет вам час возмездия. А Даэмон, говорили мне, одел на запястье Знак, тогда как они уподобились ему и прямо посреди враждебного им дня носили на руках его бардовые повязки. Я заметил, с каждым днем их становилось все больше. Несколько мудозвонов-рокеров объявили своим вислоухим фанатам, что Сатана в мире уже, и они, стало быть — с ним. Начались непонятные концерты и Горбушку сотряс мощный смерч молодых сатаников. Было это осенью …года, а Даэмон все не объявлялся. Только злые силы уводили его прочь дальше от Москвы — на восток, где в лесах черные маги построили сооружение, похожее на синхрофазатрон. Где-то у селения Кимры, где раньше обретались древние кельты и где нетронутыми сохранились их волшебные холмы.

Са-та-на! — прозвучало в воздухе, и я не скажу, чтобы народонаселение испугалось. Но и не смеялось. В одной из демократических газет я прочитал, что все это — выходки доморощенных фашистов, в патриотической же было написано, что молодежные шабаши в Москве устраивают злобные сионисты. Но дальше ругани дело не шло. Пока.

Но я знал, под Кимрами стоит ОМОН, ОМСДОН и еще много чего. Власть нюхом чуяла опасность всем основам — а значит, прав я был, не просто молодые придурки время убивают. Всегда казалось мне, что на Кремль работают серьезные эксперты в этой области, и, видит небо, я не ошибся…

А в этом самом небе было пронзительно пусто.

— Ты ли это, друг мой Елизарий?

— Я. Но теперь имя мне другое, и я первый над тысячей в воинстве Его.

— Садись, что бы там ни было.

Он сел в углу, настороженный:

— Думаешь, зачем пришел?

— Полагаю, сам все скажешь.

— Ну да, наверное, скажу. Ты ведь знал Его?

Я кивнул утвердительно.

— Отчего же…

— Отчего же, хочешь спросить, я не с вами — триумфаторами уличных стычек?

Елизарий поморщился. Мой тон его явно не устраивал, но он пересилил себя:

— Дело совсем не в них. Они первые начали, вообще-то. Меньше всего Ему надо превращать все в балаган.

— А по-моему, он уже получил балаган.

— Так ты не веришь в Него? — голос так хотел звучать зловеще…

— Видел и верю. Я видел, как все начиналось… ну почти, можно сказать, видел. Он несет силу, это несомненно. Ну и что?

— Тебе этого мало? Или ты упиваешься здесь тем, что заменяет жизнь?

— Совсем нет. Но встать в ряды оболтусов потому только, что у них теперь новый повод для буйства нашелся — не кретин на сцене и не московский «Спартак»…

— При чем это здесь? Ты мне врать пытаешься.

— Отчего бы и не врать?

— Я пришел к тебе, как к другу. В прошлом — другу. И хочу, чтобы ты понял (они все еще ничего не знают) — идет большая смута. Пойми, я не шучу.

— Я догадывался и догадываюсь. Завтра вы начнете двигать звезды…

— Он — начнет.

— А я был наблюдателем по началу. И, знаешь, предпочту им остаться.

— Ты знаешь, где Джордж? — зашипел Елизарий, как примус в приморском кемпинге.

— Улетел. Ваши же говорят — улетел.

— Он милосерден к этому… Даэмон так добр к нему, если б не он, мы давно бы изловили этого самозванного бога.

— Такого же самозванного бога.

— Не неси ерунды. Даэмон нужен нам, каждому атому наших тел нужен. А тот… он просто так, он никому не нужен. В этих самых карнациях я ничего не понимаю и не желаю. Увижу — прикончу, и весь разговор.

— А ко мне-то зачем пришел?

— Проведать. И предупредить: если появится тот, сразу ко мне. Я тебя не прошу и не приказываю даже — просто надо так сделать.

— Тот придет не ко мне. Это вам надо его ждать, у себя, в потайных берлогах. Один раз он к вам уже приходил…

— Ну это — когда было… Мы ждем. Но тебя я предупредил.

— Тебя Даэмон послал? Где он?

— Ты высокого о себе мнения. Меня послал я сам, и то для тебя — большая честь. После всего, что я от тебя услышал.

— Елизарий, кончай валять дурака. Я же тебя знаю прекрасно, ты — пошляк, падкий на все эти дела. Ты «Агату Кристи» слушал. Ты мне тут архонта не изображай.

— Глупо. Все глупо, что говоришь. Сегодня еще можно смеяться, завтра… завтра уже не смешно будет.

— Репертуар Сильвера, Елизарий. Читал «Остров сокровищ»: те из вас, кто смеются сегодня, завтра позавидуют мертвым?

— Сильвера, хоть мыши иерихонской. Плевал я на твой репертуар. Я нынче чувак серьезный, с пистолетом хожу (он именно так и произнес — с ударением на «о»).

Вид Елизария был безумный и беспомощный. Если такой орудует у него над тысячей, дела Даэмона плачевны. Он сам может и умеет столы в воздухе вертеть, но вот ребята его — явные недоноски.

— И о чем ты думаешь, тоже знаю.

— Неужто? Сам научил?

— Опять ха-ха? Зачем?

— Ты сам понимаешь, что выглядишь смешно.

Елизарий устал от меня. Он поднялся быстро, как воздушный шар, и направился к дверям. Там обернулся и попытался исправить положение, напоминающее падающее:

— Я тебе все сказал. Он покрывает плащом: так и ты, смейся и издевайся, но ты — под Его защитой. Знай это. И благородный обязан ответить, так что не сиди себе обзервером. Презерватив нерешительный! Чао.

Он удалялся. Его шаги звучали приближением рассвета.

3. ДАЭМОН НАВОДИТ ШОРОХ

Мы подошли с сотней верных, что увязались за мной под обстрел, к маленькой часовне. Оттуда вышел старый дед, удивленно взирающий на солнце. На солнце и на силуэт в темно-зеленом плаще прямо по линии света. Я, должно быть, зловеще получился; потом махнул своим рукой, они и удалились в кусты.

Медленными шагами я приближался к церковному человеку.

— Кто ты? — спросил он. Плащ мой подобно парусу вдохнул воздуха и опал.

— Надо ли объяснять? Церковный муж, говорили мне, мудр и видит.

— Вижу, — сказал он, — и вижу, ты пришел ко мне не с добром.

— Неправда. Ничего я против тебя не держу, недоумеваю только на вас на всех.

— Я видел тебя во сне. И голос сказал мне: не бойся его, он лишь полуночный мрак, что пройдет неслышно. Да, да, на землю опускается тень ночи, он идет. Но он пройдет мимо тебя. Ибо блажен, кто увидал лик Дьявола. Значит, скоро тому пасть.

— Мне — пасть? Почтенный, я совсем и не думал куда-то запрыгивать. Я очень даже внизу, ползаю тут по вашим лесам, обхожу охотников, что ищут моих следов — небывало настойчиво, заметим. Падать мне никак не след, и некуда.

— Не глумись. Зачем ты пришел ко мне?

— Сказывают, ты человек святой.

— Ты пришел ко мне — значит, это так.

— Почтенный, а от кого твоя власть говорить так громко? Я недоумеваю…

— От кого может быть власть? Господь дает мне испытание, в нем мне и сила.

— Error, как говорит иногда компьютер. Это неверно. Власть дает иллюзия, будто чувствуешь звезду в руках. Так обретаешь невидимое в сердце по истине. Это ведомо даже маленьким моим ученикам, и никакой бог здесь не при чем. Вообрази только, как говорил покойный Джон Леннон, когда еще был живым. Я-то знаю, от кого твоя власть — настолько большая, что и богу твоему липовому не снилась. Власть, которую признаю даже я. Потому я пришел к тебе. Ты не боишься, и это славно, не гонишь меня, и это славно вдвойне. Поэтому я буду говорить с тобой.

Старик был теперь совсем рядом и я поклонился, как приличествует гостю.

— Хочешь, расскажу, откуда твоя сила? Не поверишь — знаю. Просто любопытно ведь будет, тем более тож сны всякие смотришь…

Он не ответил.

— Это место — священное, сумрачный мой. Здесь издревле был храм, когда ни о христианствах, ни о дьяволах еще не слыхали. И ты — часть его силы, ведь те, кто ставили здесь часовню, наитием были ведомы, не иначе. И служишь ты в этом храме не тому, кому думаешь.

— Ты хочешь сказать — тебе?

— О нет, — я опустился на деревянную скамейку, приглашая его сесть рядом, — богам древним и расчудесным. Мне остается только преклонить голову и мечтать увидеть такую красоту хоть во сне. Впрочем, вру: я ее видел. Но что тебе с того?

Он молчал, чем вызывал уважение; я ожидал, что будет благочестивый визг.

— Я пришел не совращать тебя. Будь с тем, что дает мир твоему сердцу. И душа твоя мне ни к чему. Почему вы говорите, что я прихожу за душами? Это не так.

— Ты говорлив, демон.

— Каюсь. Ты прав. Знаешь, сколько я по-русски не разговаривал, все аглицким изъяснялся? Снизойди до моей надобности и не оскорбляйся. Скоро уйду и будешь дальше поклоны бить.

— В какой-то мере ты — от Бога, — сказал он тихо-тихо.

— В какой-то мере и ты — от него. Только не переусердствуй в ненужной радости, поверив мне. Времени у меня мало, я над ним не властен (пока). Меня ищут, я уже сказал тебе. Потому буду краток подобно оргазму. Мне тут у тебя кое-чего надо, и желательно, чтобы это отдал мне ты сам. В подвале твоей часовни некий сюрприз для меня припрятан, что он мой — могу доказать, назвав тебе его. Более того — покажу, как им пользоваться. Не взыщи — если упрешься, подобно ослу, возьму сам. И ты это знаешь.

— Что тебе нужно?

Я рассмеялся, вполне искренне:

— Назовем объект «волшебная палочка», идет?

Тут начался давно ожидаемый благочестивый визг, отчего мне стало сразу не по себе. Из кустов на причитания старца повыскакивали мои орлы, но я сердито посмотрел на них, чтобы поостыли:

— Вы очумели? Трогать святого человека — забудьте. Я на него морок нашлю, через пять минут оклемается, уверен еще будет, что прельщение бесовское одолел.

— Отойди от меня, Сатана, — завизжал старец фальцетом, вздумав наложить на меня крестное знамение.

А вот это бьет, и здорово. Они знают это и пользуются. Всякий деревенский поп может сделать мне больно, и всякий не преминет. За что? Я ведь и испепелить могу, но ведь не буду. Черные воины вздумали было схватить его за руки, но я закрыл глаза и уткнулся головой в колени. Старец уже безмолвствовал, опрокинувшись в налетевшем наваждении. Я встал и качаясь пошел к церкви.

— Вам помочь? — спросили они, получив ответ скоропалительным матом.

Войдя же внутрь, я снова почувствовал, как меня выталкивает совершенно определенная сила, закрепившаяся едва ли не в моих владениях, что печально. Мне пришлось сесть на пол и прислониться к стене.

— Мой Лорд, как мне плохо! — прошептал я.

Пол открылся сам собой, или я прошел сквозь, не помню. Оставленный древними жрецами скипетр ждал меня, пыльный и пахнущий увядающей осенью. Взяв его в руки, я почувствовал себя приличнее, и быстро — наверх.

— Монсеньер, на вас лица нет, — сказал мне безымянный юнец из отряда.

— Это как так? — пошутил я, — ладно, схлопываемся, сейчас он придет в себя, а я хотел бы оставить его уверенным, что он меня отогнал.

С холма, что мы проходили, показался город вдалеке.

— Kymre, — сказал я громко.

Вокруг словно что-то ожило.

4. МЫШЕЛОВКА

Нет слов, задумчивость моя и болезненная заторможенность навряд ли соответствовали торжественности переживаемого момента. Вызвать на себя поток тех самых, загнать их в ускоритель частиц — кажется, надо думать об этом. Но совсем не хочется.

Возведенный втайне, объект ждал меня целый год, и здесь все должно было произойти. Или не произойти. Но что бы то ни было — решительно окончательно. Сейчас они явятся и будет спектакль. Ловля предмирных сущностей (вонючками я их называю) на Даэмона.

Здесь было бесшумно, еще пока. Снова осень, год как я начал игру. Было весело и бесшабашно, я показал язык непонятно кому и сказал первое заклинание. Орлы мои отбежали от чудища на километр (по моему приказу, разумеется, а так — многие жаждали остаться, не то из преданности, не то из любопытства, но я кратко описал им незавидную перспективу полной телесно-эфирно-спиритуальной аннигиляции и они почли за должное удалиться с поспешностью ненароком разбуженного енота. А снились ему сумасшедшие кошмары).

— Aeremm tharre faayem grendo… — начал я, и того немногого оказалось достаточно. Бог мой, какая быстрота. Они свалились с неба, почуяв мою кровь. Древнее древности, дальше дали, о, какие прыткие ребята!

— Fuck you up, — не удержался я вставить в заклинание непристойность.

Они летели прямо по нужному курсу, прямо в тоннель.

— Друзья мои! — сказал я торжественно, — сейчас вам будет наглядно продемонстрирован урок диалектического материализма.

И достал волшебную палочку.

Язык непристойностей бессилен описать, что они сказали мне, это по определению — за гранью всякости. Бессилен также всякий язык описать, как захлопнулись ворота мышеловки, как загудела земля и загорелся чахлый лес вокруг. Даэмон, ты тут уничтожая высокие суперсубстанции всю районную милицию на ноги поднимешь. Заодно с пожарной охраной. Уничтожать леса — это не по кельтски, и я начал быстро просить прощения у деревьев, а те горели, то ли плакали, то ли благословляли меня.

…Ну вот и все. Пришельцы издалека погорели, аки пробки от высокого напряжения. Как если бы ждал прибор своих привычных ста с чем-то вольт, а получил по полной программе — где-то далеко за секстиллион.

С холмов бежали мои орлы. Довольные, будто сами все это учудили.

— Властитель! — закричал один из них, самый прыткий, — ты победил вселенную!

— Ну да, — ответил я, — иногда бываю удачлив.

— Теперь начинается Большая война? Что нам делать?

— Пойдем на речке посидим. Не то я устал немного.

На противоположном берегу наблюдались неумелые поползновения армейского БТРа. Он буксовал в сентябрьской грязи, но цель его была яснее ясного. Сюда явно шли отборные части, опечаленные тем неоспоримым фактом, что свое они упустили безвозвратно.

— Опоздали… — откликнулся кто-то за моей спиной.

— Отчего же? Для них все только начинается…

И пустил огни им навстречу.

— Салют, — прокомментировал кто-то.

Издалека показался Хранитель. Он двигался быстро, словно ехал на осле.

— Что здесь произошло? Это? — запыхавшись, спросил он.

— Лес пожгли, — отвечал я, — нехорошо получилось.

— О чем ты говоришь, ты же сделал невозможное…

— С возможным мне сложнее. Смотри, вот они в меня не верят, дураки.

На нас летел нелепо наклоненный в воздухе военный вертолет, «крокодилом» называемый. И так смешно мне стало: он может меня уничтожить, жалкая советская гадюка — меня, только что перевернувшего мир… Обидно мне это, но нет времени. Я поднял руку и направил на шумный металлолом волну огня. В миг сгорел он, обломками огненными падая на землю. Равнодушные орлы близко не подходили, словно испачкаться боялись.

— Ты тут можешь сокрушить все их боевые части — даже атомная бомба бессильна против тебя…

— Хрен тебе, дед. Я сделал, что обещал. Воевать с танками — давайте сами. И потом: что ты намерен делать дальше?

И он рассказал мне.

5. ДАЛЬШЕ — ТУМАН…

Елизарий не обманывал — страх нарастал с востока. Непривычного вида свинцовые тучи налетали оттуда с беспрерывными проливными дождями, я стоял на балконе, я смотрел на людей внизу. Вчера мне звонили знакомые общие с Даэмоном (зачем мне называть их имена? не буду), говорили, что тому удалось-таки прорваться под Владимир и совершить очередное ритуальное действо. До чего же все это похоже на дешевку… «Тьма с востока», прямо Толкиен умудренный. Правда, не Мордор никакой, а всего лишь Владимирская обл., субъект федерации; не эльфы, а советская власть во всеоружии, без которого трудно себе ее вообще представить; не орки, а наивные дети, которым хочется по жизни экстремала. Зачем Даэмон… такой утонченный, руки в перстнях, убийца шампанского, зачем он опустился до такой пошлятины? И Елизарий этот — ведь нормальный был (почти что), на басу играл в группе «Wireless Radharany», неплохо играл. А теперь отупел.

В городе — прямо муссон, дождь стеной. Я включил телевизор — тот не работал. Ну вот, подумалось, не иначе как антенну повредили, питекантропы. Теперь ничего не посмотришь… правда, а надо ли что-то смотреть? Рука просто от тоски привычно и ненужно тянулась к пульту.

Вечером у меня предполагались гости, богемная пати и в комплект тот же Елизарий, в недавнем прошлом — тоже вполне богемный. Проверил холодильник — вроде не пустой, и то славно. Как лень идти куда-то, хочется чего-то непонятно чего — но хочется все сильнее. Я просматривал вчерашние газеты — прогнозы погоды вещают небывалые для этих широт ливни и ураганы, политики обсуждают свой очередной бюджет, еще одна десятка хит-парада — мимо. Скучно очень даже, как говаривал Даэмон в пору нашего московского с ним знакомства.

Гордый Елизарий пришел одним из первых:

— Вообще-то некогда мне тут с вами, презренными, разговоры разговаривать. Ну да дел все равно нет.

— Не объявлялся?

— Не-а. Он под Владимиром, в полях ходит, с духами общается. Скоро придет сюда.

— Какой он из себя — Даэмон? — спросила девушка Маша, исследовательница прекрасного и по совместительству — меломанка и наша подружка.

— Он сумрачный такой, будто кем обиженный. В черной шляпе ходит. Крутой, говорят, — ответствовал ей из задумчивого угла Артем, считавшийся в нашей кампании что-то за самого умного.

Елизарий посмотрел на него, как на лягушку презренную.

— Елизарий, а можно будет увидеть монсеньера? — не унималась Маша.

— Можно. В Москве. Скоро.

— Представляете, — поднялся с кресла еще один недобитый декадент с ополовиненной и оттого драматично несоответствующей ничему бутылкой пива, — в центре вчера бронетранспортеры видел. Смех, да и только…

— Это все им совсем незачем.

— А мне из CNN звонили: говорят, там много их этих танков сгорело.

— Даэмон что, в лесные братья подался? — не выдержал я, — Елизарий, так что ли?

Тот не отвечал, только укутался шарфом и изобразил собой безразличие к нашей брехне.

— Скоро вы все будете ходить по Москве, как по развалинам. Трои.

— Это же даже красиво, — равнодушно парировал его Алексей, который декадент.

— Ну вот, — отрезал Елизарий.

— Какое западло: как лето — так дожди, — печально попыталась сменить тему Маша, — я-то думала куда съездить, в Серебряный бор… А Катьку вы давно не видели?

— Кэт! — резко поправил Елизарий. И тут же затаился, словно сказал что-то не то.

Я начал соображать. Да они знакомы!

— Нет, Катерина не объявлялась. Она и группу свою бросила, эту…

— Wireless?

— Да. Она пела там по-английски, что-то такое про демонов трогательное.

— Ну да, помню.

— А чего — никто не видел Катерину?

Тут я почувствовал, что у Елизария словно перехватило дыхание. Он едва заметно подозвал меня на кухню:

— Откуда они знают про Кэт?

— Мы же все раньше тусовались вместе, и Даэмон тоже. Странно: я-то ее впервые только в Таллинне увидел.

— Плевал я. Сделай так, чтобы они сменили тему. А к Кэт пусть никто даже не подходит. Иначе плохо будет. (Я не внял его доброму совету; и, едва Елизарий спустился вниз, спросил у ничего не подозревающей барышни нужный мне телефон).

— Катя?

— Да.

— Здравствуйте, это говорит друг Даэмона, мне хотелось бы… знаете, у меня есть к нему дело.

— К сожалению, я не могу вам помочь. Позвоните Антону Орлову, он знает, где его искать.

— Он все не в Москве?

— Нет, — она не хотела говорить.

— Я должен связаться только с тем, кто не причинит вреда Даэмону. Никакого Орлова я не знаю. Про вас же слышал от него, да и не только — видел…

— Где?

— Тогда, в Таллинне… вряд ли я вам припомнюсь, а если припомнюсь — точно не в лучшем виде. Но — так или иначе, мне не хотелось бы говорить об этом по телефону.

— Приходите завтра на угол Неглинной напротив ЦУМа…

— Во сколько?

— В три тридцать ночи.

Вот это девушка, подумал я. Часы показывали два часа пополудни.

6. НЕВЕСТА ДЬЯВОЛА

Прогуливаясь по Чистопрудному, я самолично заметил скопление военных, бесцельно тянущееся в сторону Маросейки. Телевидение до этого не сообщало, что в Москву введены войска, да и присутствовали они как-то незаметно. В чем смысл этих передвижений, мне неведомо. Сатаников ловить? Еще бы стрелять начали, хотя с них станется…

Я беспокойно шел в противоположную сторону, судорожно кутаясь в плащ от озноба. Теперь я понял, что меня тянуло все это время к Даэмону, что сподвигло на безумный звонок — те, в Таллинне. Старик с палкой и дуремар с перевязанным глазом — типажи невероятного фарса, только взаправдашнего. Теперь я не думал — я чувствовал: они непонятно как угрожают Даэмону (с чего мне только в голову взбрел такой бред!? нет, угрожают — в тени держатся). Что-то в них было недоброе. Не то чтобы в Даэмоне «доброе» обреталось, вот уж нет. Но те были темны по-другому. И они искали его…

Нет, явно бред. Зачем лезть мне в эти страшные игры утомленных и пресыщенных декадентов, напоминающие что-то с кроваво-красными губами? И все же я знал, что пойду. Почему-то мне довелось оказаться участником драмы, и это «почему-то» пересиливало все остальное. Но неужели здесь, на днях, в обыденности вечно спящей Москвы, произойдет то самое темное преображение мира? Кругом все так беспечно, странновато, да… но — беспечно.

На Неглинной было темно. Транспорт не ходил и мне пришлось заявиться на условленное место где-то в час ночи. Несколько раз прошел улицу от начала до конца, несколько раз залезал в подворотню, знакомую мне по путеводителю «Москва оккультная» и по шатаниям здесь персонажа повести «Утром в небо», несколько раз курил — и ждал ее. Ровно в три тридцать она незаметно откуда возникнув перешла улицу и непринужденно поздоровалась, будто мы посреди оживленного проспекта с ней повстречались.

— Что бы мне не сказать, юная леди… мои слова будут звучать на всю улицу.

— Что же с того? — удивленно спросила она.

«Ты дура?» — подумал я. Если так, то очень печально.

— Знаете, я не могу назвать вас по-имени…

— И не надо, — поспешно ответил я.

— Как хотите. Даэмон сказал мне не бояться. «Улицы», «услышат», «телефоны». Это все ерунда. Мы уже на небе, вы просто не присмотрелись. И я… я пришла на эту встречу не ради серьезных дел. Просто мне показалось, вы очень волновались. И я пришла. Да, я помню вас… видела в баре «Виру».

— Да.

Можно так долго идти, уставившись глазами в мостовую, боясь взглянуть на нее даже случайным взглядом. Она оказалась так красива — невыносимо красива. А ведь так отворачиваться просто невежливо, она неправильно поймет, подумает — мысли какие нехорошие…

— Понимаете, Катя, в тот день, как вы уехали втроем, два человека искали Даэмона. И с ними два наверное охранника. Оба — светлые такие, похожие на братьев.

— У одного из них был след от шрама на щеке, на правой, кажется?

— Да. Откуда?..

— Обоих уже нет в живых. Оба они отдали жизнь за своего монсеньера. Один из них убит был в Минске.

— Почему Даэмона обнаружили, как вы думаете?

— Я никак не думаю. Попробуйте гулять ночью, если у вас глаза светятся. Все сразу обратят внимания. Взгляда на него достаточно. И еще собаки чувствуют кошку издалека.

— Он — волк скорее.

— Нет, он киса…

— И все же, Катерина, это не объяснение. Я что-то слышал из их разговора ночью, что-то узнал в Москве от тех, кто хорошо знает его. Это начиналось, как игра. А эти — эти приехали заранее, словно как знали.

— Что же в том удивительного?

— Я хочу сказать об этом Даэмону, или — скажите вы.

— Нет, я не стану говорить с ним на такие темы. Я знаю свое место.

— Тогда это придется сделать мне; только вот как?

— Вы считаете, это его враги? Ну ладно, буду с вами откровенна: один из них старик лет восьмидесяти, наверное?

— Да. Откуда вы?..

— Нетрудно сказать. Это друг Даэмона, один из первых верных. В Москве они почти всегда вместе, и сейчас он тоже уехал с ним.

— А второй — с перевязанным глазом.

— Такого я не видела. Ну и что? Скажите, с чего бы это беспокойство о Даэмоне? По старой дружбе?

— По велению судьбы. Я в тот день был рядом с ним.

— Так вы и Джорджа знаете?

— Нет. Того он нашел сам… непостижимо.

— Да что с вами? — ласково коснулась она своею волшебной рукой моего лба.

— «Тень идет с юга, огибая холм справа, когда ветер норд-норд-вест…» Что-то такое я читал у авгуров, римских авгуров. Вот я и представил — Москва и Питер. Кажется мне, начинаю понимать. Опять… почему я? Впрочем, не буду утомлять вас своими волнениями, раз так.

— Я не понимаю ваших волнений…

— Я боюсь, это не все. Кто-то думает, они Господь и Неназываемый…

— А кто же, если не так? — лениво полюбопытствовала Кэт, чтобы не показаться совсем уж безразличной.

— Они вообще не из нашего мира, — стоял я мрачный, — дьявол-то не Даэмон.

Потом пошел медленными шагами в сторону, не помню куда.

Она не пошла следом. Мы даже не попрощались.

7. ЛУННЫЙ ДАЭМОН, ПРИЗРАК ПАДАЮЩИХ РОЗ…

Дождь черных роз, с неба падающих на землю, ветер, несущий дурман, навевающий сердцу то знакомое, что мучительно не вспомнить, убийственная красота… Невыносимая. Не во что мне больше верить, все произошло. Все тайны раскрыты, карты брошены на стол торопливым испуганным жестом, словно смерть равнодушно взглянула в глаза — им, дерзнувшим было играть со мной… И вот их нет здесь, и свечи догорают. Только одного я хотел бы видеть. Сто тысяч молитв — все не в счет. Может, ты проходил мимо меня в другом облике — может, та юная леди в московском метро, за которой я почему-то вздумал побежать… И не успел… Неведомо. Мне больно и неведомо.

Все испытания пройдены, осталось только — проходимцев разогнать. Пусть себе улицы подметают. Власть — это не только воля над ветрами, это еще и право секвестировать бюджет.

(Боже, какую ерунду я думаю!..)

— Да, войди, не бойся. Я помню тебя. Ты приехал из Тибета, кажется.

— Из Оксфорда, монсеньер. Наследник потаенной династии Бон. Ну почти из Тибета, ты угадал.

— Зачем ты здесь?

— Я принял твое знамя. Духи, подвластные мне, готовы служить тебе. Еще я знаю язык зверей…

— Ты опоздал с этим. Вся магия в прошлом — нет тех, с кем пристало воевать с ее помощью. Осталось только подобрать земную корону, брошенную на грязной дороге. Не этими брошенную, а много веков тому назад. Но оттого что ты приехал — мне все же легче на сердце, немного. Все равно признателен тебе и обещаю освободить Тибет. Садись.

— Властитель, слишком многое не кажется ли тебе странным?

— Что, например?

— Говорят, ты воскрешал мертвых. Ты знаешь, что должно за этим последовать?

— Это последовало.

— Не только там, но и здесь. Слишком много изменил ты в мире, чтобы видеть, сколько. Даэмон, ты ведь воспитан был в христианской стране.

— В атеистической…

— Абсолютно неважно. Атеизм был отрицанием именно этого бога, ты знаешь. Ты ведь не верил?

— В этого — нет.

— А как ты жил до этого?

— Я не задавался вопросами религии, я верил в Бога — честно, верил. И чувствовал свое особенное предвестье скрытое в мире — иногда даже шорох листьев и полет высоких птиц говорил обо мне о нем. Во мне словно был сокрыт необыкновенный алмаз какой…

— Оттого Diamond?

— Да.

— Но как ты, все же человек, воспитанный в христианских координатах (…я правильно выразился?) для себя воспринял все, что произошло? Тот, кто улетел — он ведь никак не христианский бог.

— Скорее языческий… Купидон? да и то — нет.

— И ты — кто угодно, только не Антихрист. Как же с христианством?

— А никак. Зачем вопросы — ты сам видел, что произошло.

— И тебя это не пугает совсем?

Я не ответил, только зажег свечу на столе скорбным поцелуем. Боже мой, как мне одиноко, а тут еще этот религиозный человек со своими проблемами.

— Христианства, буддизмы, сионизмы — оставь их всяким верующим. Я ни во что не верю: я играю на другом поле, поле настоящего.

— То есть для тебя нет проблемы в этом?

— Ты коряво говоришь по-русски, Рахчандас. Видишь, я и имя твое знаю.

— О, это не мое имя.

— Да, конечно. Чего ты пристал ко мне с христианством: тебе-то что?

— Психологически интересный момент. Я не ожидал, что тебе настолько все равно.

— Абсолютно. Он не вызывает у меня ни положительных, ни отрицательных эмоций. Абсолютно нейтрально заряженная фигура — стало быть, ненужная.

— А христианство, Даэмон?

— Тут сложнее. Но дело не в писаниях и не молитвах — от их обрядов мне только плохо (впрочем, это им в плюс — значит, там присутствует сила). Я так подозреваю, что они используют ауру древних таинств, на месте древних храмов строят свои. Это не их святыни, а они пользуются их властью. Христианство — партизанская религия. Террористическая…

— Но ты мог бы проникнуть вглубь и выяснить, каких.

— Не интересно.

Рахчандас удивил меня — то ли совершенно не понимал, то ли хотел чего-то, о чем боялся спросить.

— Но ведь ты явился ко мне не за апофатическими комментариями?

— О, какие ты умные слова знаешь, — неискренне рассмеялся он, — нет. За другим пришел. Ты расчищаешь путь великим… как бы это по-русски сказать — essences.

— Никого нет. Всех пожег.

— А твои? Уверен ты, что они не пожгут тебя? Знаешь, как ты их усилил — их, до века дремавших на дне? Сегодня они по твоему слову качают мир, а завтра ты можешь просто ненужным для них стать. Ведь ты — игрушка в их руках, к тому же наивная.

— Так! Чего надо?

— Зачем так реагировать, Даэмон? Я предлагаю тебе союз с теми, кто ни черный, ни светлый; кто вообще — мимо этих игр. Думаешь, ты всех «пожег», наивное дитя?

Ну, это уж слишком. Ты чего-то раскомандовался на вверенной мне территории.

— Я — обреченный призрак, я — сильнее их по определению. Захотят пойти против — хрен с ними, власть мне не нужна. Сбросят — пожалуйста. Пойми слово «обреченный». Я ни на что не надеюсь, я не власти ищу, а проклятия, только бы вернулся тот, кого вы называете George.

— Жалкий пьющий уксус неврастеник? Такой же бог, как и ты — дьявол. Вы же с ним игрушки на витрине.

— Пошел ты, религиозный человек… Наскучил.

— Обожди мгновение. Я могу ждать, пока чет накроет нечет, или наоборот. Оба кончатся. Тогда я выведу свои рати в пустынный после вас мир. Я могу ждать — но ведь я не жду. Я пришел к тебе вассалом, вопреки всякому здравому смыслу. Одно это — основание выслушать меня внимательно.

— Рахчандас, короче!

— Ты можешь положиться на меня, когда тебя предадут — а это случится очень скоро. Не скажу, зачем я затеял это невозможное дело — даже тебе не скажу. Но спасу тебя, постараюсь спасти. За мной — тысячи тысяч воинств, неведомых даже тебе. За мной — подземный мир и там выход к далеким звездам, их невидно отсюда.

— Я-то тебе зачем, могучий Рахчандас?

— Правды я все равно не скажу. Могу соврать, чтобы тебе было приятно.

— Вот, соври. Это я люблю.

— Ты принесешь в наш мир красоту, которой там не было. Знай: это не такая уж неправда, это близко.

— Твои условия?..

— Разговор наш подслушивают. Но пока они и виду не подадут. Не двигайся дальше на восток, Даэмон. Только на запад. Смерть влюблена в тебя (но жизнь — нет), закат скроет тенью от преследователей. Сонмы богов Запада укроют тебя в своих холмах. Но — ни шагу на восток, это погибель. Я там тоже не единственный, — усмехнулся он, — мой главный враг — здесь, у твоего трона. Не прошу отдать, ты не отдашь. Но хотя бы — не слушай его, если он потянет тебя к себе в темные святилища.

— Это Амаль?

Лицо моего собеседника искорежилось:

— Он. Либо убийца мой, либо моя жертва.

— Темные святилища. Расскажи мне.

— Там страна сильных демонов, скрывшихся от мира. До поры. Слуги их меняют обличья, прикидываются кем не попадя. Не только у вас, христиан, сохранились тайны. На Востоке целые земли ждут черного владыку. Он скажет тебе — это ты. Не верь.

— Ну что же. Я не пойду на восток, только не думай, что напугал меня. Я просто не собирался, Рахчандас.

Он поклонился картинно и расстаял среди портьер.

8. СТАРЫЕ ПЕСНИ О ГЛАВНОМ

Даэмон все не объявлялся, но многое уже стало известно. Дотошные журналисты сообщили, что под Владимиром была проведена общевойсковая карательная операция против его людей, что имела печальную судьбу полностью провалиться. На неделе несколько раз отключалось телевидение — сигнал шел, но ничего больше. Загадочно и антинаучно — на сто процентов в его стиле. Я думал, Даэмон захочет выйти в эфир сразу по всем программам — потом мне рассказывали, что такой вариант ему предлагали, но он предпочел отказаться — подумал, может получиться нетелигеничным. Так что просто себе выпендривался, растворяя мегамощные радиоволны в ничто.

В телевизоре пытались шутить, но было видно, что здорово испугались. Невидимый некто запросто играет в непонятную игру… «Метатерроризм» — так впоследствии назвал это Даэмон — изничтожение законов бытия. Тучи ушли, но спокойнее не стало. По ночам я слышал в городе стрельбу. Началось? Не знаю.

Потом Даэмон объявил декрет об «империи Рош» — кошмаре Библии (а значит, он ее все-таки читал). А себя назвал императором. В декрете, который жизнерадостный (правильнее будет сказать — смертерадостный, наверное) Елизарий притащил мне, императора именовали Ариманом. Еще он объявил конец света, но постскриптумом — так, между прочим. А от двора новоявленного императора внезапно скрылся один из его приближенных, какой-то непризнанный тибетский принц. Куда уехал — непонятно. Невовремя как-то он решил разбегаться…

Небо было уже другим. Кто-то ждал ответа черному Антихристу, кто-то делал бизнес на ужастиках, кто-то просто слонялся по городу в тупом ожидании. Я был в числе последних. Люди… Как они занимательны! Им объявили, что конец света наступил, а они как ни в чем не бывало суетятся по-прежнему. На Пушкинской роллеры катались на роликах, не боясь попасть под машины. Теперь уже все равно не страшно…

— Это ты?

Я оглянулся на голос. Бог ты мой, это же Артем. Только зачумленный слегка.

— Что с тобой? Заболел?

— Не знаешь, что происходит? — спросил он, глядя куда-то сквозь.

— Нет.

— Происходит самое неви… дикое. Я не знаю, я сам не знаю! Ты помнишь Андрея?

— Который умер от инфекции?

— Непонятной инфекции. Всего двадцать восемь ему было. Так он вернулся.

Я не сразу понял, что он говорит, но — что делает мне честь — когда понял, оставался спокоен.

— Я видел его вчера… и еще во дворе — двух школьных друзей, они оба погибли при несчастном случае. Десять лет назад. Еще Ленка говорит — к ее подруге сестра приходила, та, что умерла в больнице. Что же это, а?

— Значит, мертвые возвращаются, Артем. Даэмон идет сюда.

— Это что же, все вернутся?

— До всех дело не дойдет — не успеет дойти. Развязка близка.

Да, возвращались те, кто умер не так давно. Они стучали в двери друзей и молча проходили, усаживаясь на любимые в недавнем прошлом места. Они почти не говорили, но их никто и не спрашивал. Ужас и равнодушие смешались в московском воздухе, я гулял по Тверской, на которой не было ни одного автомобиля. Одинокие прохожие беспомощно выбежали на проезжую часть и шли прямо по ней. Как на празднике.

Они удивили меня. Я ожидал истерик, напоминающих тонущий «Титаник», бессмысленных метаний, ненужной паники, вытаращенных глаз. Ничего. Глаза сомнамбул, непривычно тихая для Москвы речь, словно и не здесь я. Возможно, это перебор для их безоблачной психики. В газетах писали, будто доблестные спецслужбы пытались вначале оцеплять кладбища, а оттуда дул им ветер в лицо. Невероятно сильный ветер. А кругом было совсем безветрено, безоблачно. Ночью раздался шум нездешний, по надгробиям открыли огонь из огнеметов, и дальше — треск камня, падение оград, и сильная волна отбросила назад тех, кто пытался закрыть дорогу. Ничего зловещего, никаких триллеров. Они шли — просто им надо было идти. Я видел фотографии московских кладбищ и заметил — проснулись далеко не все, большинство могил остались такими, как и были. Но от вида тех немногих стыла кровь. Я и сам повстречал кое-кого из покойных друзей на традиционном вечере у Артема. Друг наш Елизарий назавтра всех приглашал на Красную площадь, обещался салют и торжества в честь прибытия императора. Любимое CNN непрестанно транслировало Москву, во всем же остальном мире все было пошло, спокойно и обыденно.

Наутро мы большой компанией пошли через улицу Герцена к Кремлю, часов в семь утра. Прохожих почти что не было — впрочем, час был непривычно ранний. Все происходящее начинало превращаться в унылый фарс — как насмешка надо всем, чем грезило человечество тысячелетиями, как представляло себе этот страшный волнующий миг. А все так обыкновенно словно бы…

Мимо нас проехал троллейбус, совсем пустой. Даже транспорт по Москве еще ходил куда-то. Апокалипсис.

Зато с мостов Москвы-реки открывался грандиозный и тем завораживающий вид. Все пространство от Театральной и Китай-города до самой реки словно унеслось куда-то. На месте Кремля и прилегающих улиц зияла пустынная территория, кое-где прорастала болезненная осенняя невозможная трава, где-то она ощетинилась грязными каменными обломками. Манежный центр рассечен был трещиной, как землетрясением. Одна его половина сохраняла вид приторного пряника, вторая — даже не была искорежена. Ее просто не было. Как непривычно смотреть с Герцена и видеть так далеко, до «России»… как непривычно. Вот и все, нет страны, власти, устоев. Только пустыня где-то на квадратный километр — все, что осталось…

— Где же Красная площадь, Елизарий?

— Больше нету, — он сам выглядел растерянным не меньше нашего.

— Ого, — раздался голос сзади. Вот здоровая реакция, понимаю.

Скоро мы все или сойдем с ума (если еще не сошли), либо начнем смеяться истерическим смехом, либо — что скорее всего — привыкнем жить в новой искривленной реальности. Где троллейбусы соблюдают расписание, а конечной и в помине нет…

Отсюда виден был даже мост, выходящий к гостинице «Россия», далеко маячавшей в тумане. И силуэт на нем — одинокий, идущий со стороны Замоскворечья. Я, честно говоря, и не сомневался. Это был он — теперь не знаю даже, как его назвать.

9. ШАГИ ПО ПУСТЫНЕ

Сотворенный мною мир, хотя бы и в столь стеснительных масштабах, устраивал мое взыскательное эстетство и естество, даже пленял отчасти. Пустырь в Москве образовался, симпатишный и неожиданный. Идешь себе — дома все выше и краше, вдруг бах — и ничего. Скоро земляникой зарастет, будет strawberry field. Мило, да и только.

По Шоссе энтузиастов в это же время в Москву входили черные воинства — а я уже не чувствовал их моими, все равно мне стало; я озабочен был другим теперь. Враги разбежались, война кончилась, командовать неинтересно. Зато к последнему проявил незаурядный интерес Амаль — он рассылал какие-то непонятные факсы, корежил рожи и биржи, взрывал мировую финансовую систему. По мне так хрен бы с ней, но начиналось заурядное политическое бормотание, и я предпочел отхлынуть. Старика, правда, предупредил, чтобы панику раньше времени не поднимали.

Смешно мне было, когда пытался я, медлительно бредя по пустынным улицам непривычно ранней Москвы, найти в немногочисленной известной мне литературе хоть какое-то жалкое соответствие переживаемому вокруг небывальству. На память однако приходил лишь школьный рассказ про Герасима, только что было утопившего Муму и решительно перевшегося по Тульской трассе на Москву, подобно исландскому призраку. Вот и все параллели, извиняюсь.

Я тоже шел со стороны юга, в то время как черное воинство въезжало с востока. Правда, на набережных уже стояли трофейные танки с черными — моими — флагами, авангарды заняли позиции. Презренна была мне власть — надо же, так необратимо разбежалось. Кто ж будет теперь супрефектов назначать? Даэмон всеславный, и ты этого хотел? В общем, я удрал от своих торжествующих орд и шел к дому, где ждала меня любимая. Катерина! Кэт моя милая, первая настоящая любовь… Впрочем, не последняя. Но сейчас мне хотелось видеть — ее.

А вместо увидел я столпотворение изумленных идиотов у западной стороны того, что еще условно можно назвать было Кремлем, и средь них — старый мой московский знакомый — тот, с которым я ездил в Таллинн. С непреклонностью тонущего корабля несся он напрямик ко мне, чем несколько опечалил. Я сдержанно поклонился. Все же он ценил того меня, каким я был раньше — и за это хотя бы заслуживал теперь снисхождения.

— Что теперь, Даэмон? — крикнул он еще издалека, и никого не было вокруг — как два растерявшихся в пустыне непонятно кого стояли мы посреди моста над водой, в которой даже не отразишься — грязная.

— Ничего. Все, что я тут затеял — возможно жалкий писк, или я ничего не понимаю. Он не принял вызов, он не пришел…

— Думаешь, нет?

— Я спать хочу… Очень утомился от этих дел, лучше мне было в городе Лондоне, а еще лучше — до всех этих игр. Одел бы я тогда что-нибудь белое…

— У тебя никогда не было ничего белого.

— И то правда. Все равно.

— У меня к тебе дело, — начал он нерешительно.

— Ко мне?.. Дело? Хочешь в вассалы по старой дружбе?

— Тебя искали в Таллинне, едва ты уехал. Страшный одноглазый монстр, старик с фальшивой палкой и два их охранника.

— Последние преставились. Они в аду, куда так хотели.

— А первые два?

— Хорошо их знаю.

— Как они могли узнать про тебя — еще тогда? Ты не представляешь, как они спешили?

— А что тебя удивляет?

— По сути ничего. Но все же… Какая-то фальшь. Ты ее не чувствуешь?

— Ты уже второй, кто говорит мне об этом.

— Был и первый?

— Да, один тибетский беженец пришел к моему престолу и чего надумал — пугать своими подземными зверушками. И Амалем тоже пугал. Но Амаль не дурак — принес мне разработки агентурные — товарищ оказался из Интеллиндженс Сервис. Боже, как меня достали банальности…

— Но это же не отменяет того, о чем он тебе сказал.

— Нет. Он сказал — Амаль посоветует ехать с ним на восток, а ты не слушайся. А Амаль всего только посоветовал подписаться один раз Ариманом — дьяволом по-ихнему, и все.

— И ты это сделал!

— Рахчандас на следующий же день скипел от меня, как чайник. Ты не понимаешь — мне хотелось, чтобы он меня проклял, развлечения ради, потому и послушал Амаля. Тот мне просто милей — картинно кланяется, руки целует и велеречиво не изъясняется. Он прост, как ни странно. Хотя это страшный человек — даже я чувствую. Скоро он тоже меня проклянет… — и я зевнул совершенно непритворно, — а мне дела нет. Пусть себе проклинают.

И внезапно изменившейся интонацией я спросил его:

— Ты не видел мою Катю?

— Да, видел, и пытался говорить с ней об этом — впрочем, безуспешно. Она просто не стала.

— Вот умница. Женщина должна знать свое место.

— Она мне примерно это и сказала.

— Чудесная девочка, недаром самого Господа прельстила… Думаю, из-за нее он и ушел.

— Даэмон, ты сам не веришь в то, что сейчас говоришь.

— Не верю, — произнес я механически и отстраненно, — конечно, не верю. Я с ума схожу — не беспокойство, но пустота меня пугает. Знаешь, что я только что видел? Огромное черное небо — оно намного больше, чем может видеть человек — и в нем гуляют ожившие лучи. Не света даже, чего-то более прекрасного. Они живые, знаешь? И они бесконечно летят и никак не могут встретиться. А потом мне привиделся… Как бы не заплакать тут, неужели все настолько пусто? Я сам говорил другим, что нет.

— Скажи, ты перестал быть собой? Ты помнишь наших, хочешь кого-то видеть? Они рядом.

Меня передернуло от этих его слов.

— Нет. Я не помню, кем был. Помню только, что ошибся, играя с ангелами в ангелов. Я пойду.

И я прошел мимо него, застывшего в довольно невыразительной позе — словно ждал, что сейчас обернусь и скажу что-то эпохальное. Мне нечего сказать.

Я пересек пустыню, чуть было не нарвался на патруль черного воинства, и тогда обернулся назад. Представил себе Соню, несомую на руках умирающим Темным призраком, Джорджа, встающего в оконный пролет, и вдруг словно невидимые нити невероятно тонкие, что даже не из плоти явленные, пересекли мне путь, сдавили горло. Это была граница, о да. Назад — играть роль дальше. Вперед — непонятное, скорее всего — потеря власти, погибель. «Достигнув многого, он вздумал оступиться. Но власть его бежала на него, собакой злою». «Ты сам еще взвоешь от своей магии…» Мой Господь, вот я взвыл.

Ты будешь странником — я буду колдовством

Тебе скрываться в белом — мне мишенью

Стать проклятой, тебе же белой тенью

На небе белом, словно и не том

Я буду ждать, ты — только жечь свечу

В намек на то, что может и не статься

Со мною никогда, но не расстаться

Душе моей со всем, о чем грущу.

Ты поцелуешь стекла — мне осколки

Кто ранит руки, кто приходит в сны

Безумный аромат не той звезды

Во мне остались силы? Что в них толку…

Долго ждать не пришлось. С севера шли три странника, два в белом и один в желтом, с синими лентами. Я пытался читать их мысли — хер. Пытался поставить им стену — тот же результат. Посмотрел им в глаза — и увидел то, что мне стоило увидеть.

Без слов, без единого взгляда, говорящего о чем-нибудь, они начали окружать меня, набрасывая ранящие глубоко лассо. Еще мгновение, и я почувствовал, что падаю, что прельщение меня одолевает, а магия моя — не действует. Тут выстрелы разрезали спящий воздух, я помню, они раздались сзади и чуть справа, и отдались во мне еще большей болью — будто стреляли в меня.

Выстрелов было три. Три тела лежали, картинно раскинув руки, а сзади приближался воинственный Амаль. В таком пятнистом камуфляже он смахивал на ближневосточного диктатора.

— Ты убил их, Амаль?

— Да, брат Люцифер. Простыми пулями «дум-дум».

— А зачем?

— Иначе они убили бы тебя.

— Я ничего не соображаю… Не знаю, что было бы лучше. Может, я хотел…

— Ты устал. Спи — и пусть приснятся тебе твои сказочные феи.

— Спасибо. Хочешь сказать, что больше я вам всем даром не нужен?

— Я же спас тебя.

— Опять же — спасибо. Я пойду, Амаль.

Никто больше не встретился мне, а Кэт ждала дома — как будто ушел я только вчера. Ни словом она не обмолвилась о моих делах — я, верно, был для нее тем, кем был раньше. А я уже чувствовал не так — я победил свою обреченность, их же обреченность оттого стала еще необратимей. Аминь, ты так хотел.

11. БЕЛЫЕ ТЕНИ ТОРОПЯТСЯ В ПУТЬ

Кэтти, моя милая и драгоценная, стоит ли говорить, как ты нужна мне… Странно, там, под Владимиром, мне пристало было вглядываться в небо, а я был равнодушен, но о тебе — вспоминал.

Да, Даэмон, но я не верю больше в свою звезду. Я рада видеть тебя, свет мой, но ты — не обычный человек, никогда ты им не был. И мне не стать тебе под стать — никогда.

Зачем я был бы нужен тебе тогда?

Не знаю. А ты… зачем ты выбрал меня?

Ты красивая и верная.

А там, в Англии, у тебя была женщина, я знаю.

Не скрываю. И не только там. И что же?

Только ведь…

Зачем ты смеешься, моя девочка?

Ты не устал?

Это к обеду или к смерти?

Не говори так. Это, конечно, к обеду. Тебе не быть побежденным и не погибнуть.

Никогда не погибнуть. Я мертв, милая. Ты ль не знала?

Удивленные глаза ее, чуть отстраненное движение, не назад, а ввысь; она встала.

Да мне все равно, любовь моя. Но все же почему — мертв?

Другая любовь убила меня. Не люди, и даже не феи. Помнишь, румынские девицы влюблялись в звезды утренние и чахли от тоски, небывалой тоски, ведь не подняться им в небо в котором их любовь…

В котором любовь?

Пробуждение всегда кошмар, Кэт. Возвращение в мир, что отвратен и пуст. Я пытаюсь найти следы, и чувствую их иногда, но дорога все время выводит меня на черный перекресток — собственные силы держат меня здесь. И я сижу в огромном зале, где зеркала и сплошные белые занавески, за ними — силуэты. Но подойдешь к ним — и они тают. Невозвратимо. Все тает, к чему я бегу. Они прельстили меня, прелестные духи, но не взяли с собой, сказали круши все здесь, докажи, что ты можешь многое. И не вернулись, не вернулись, не вернулись!!!

И лживый бог — враг на моем пути. Ненастоящий, фантомный, белой медузой, испуганной медузой перебегающий мне дорогу. Он ведь боится. Я напугал его, милая, но знаю — больше меня его напугал настоящий Господь, спустившийся в мир на мгновение — выкурить сигарету.

George?

…А я, милая, крушу здесь стропила бытия, убиваю его прихвостней, самозванных ангелов. Но ежели есть есть там наверху ненастоящий бог, то следует быть и ненастоящему дьяволу. И он мучает меня в моих снах — стоит за окном, его не видно, но я знаю — он в моей свите. А еще: в огромном зале почти сгоревшие свечи отражаются в бессчетных зеркалах и в полумраке чуть более светлое возвышение, и все одна и та же, одна и та же необыкновенная обреченность. Белый рыцарь в древнем одеянии держит меч, и большие капли алой крови стекают с него на зеркальный пол… Поодаль стоит одинокий в темно-синем одеянии. У него нет меча, его уста произносят молитву, его глаза подняты к небу. Их только двое, но вокруг бесконечные отражения зеркал, такие разные, такие непохожие. Необъятное пространство пронизывают тени и миражи… А в следующий миг — первый из них поднимет меч, но вместо ожидаемого внезапно раскалывает зеркало.

— Я здесь… — тихо произносит издалека темный, — приготовься найти меня не в зеркале.

И первый начинает тупо крушить все зеркала подряд, а голос раздается ему все ближе:

— Не в зеркале…

Белый рыцарь кричит какое-то заклинание и из стен выходят его псы, готовые по запаху найти след. Они кидаются в самый неожиданный угол… ну да, конечно же — он там. И вот уже глаза странного монаха наполняются такой прелестной печалью и он делает рукою вот так… И тогда псы ложатся у его ног, виновато скуля. А на лбу белого рыцаря вырастает прекрасная роза, поранив его в кровь. А потом еще что-то происходит, но я просыпаюсь. Кэт, как думаешь, что дальше?

— Темного убивают.

— Неожиданно. Но ты права. Действительно, громила с розой на челе все-таки опускает меч. Кадр отснят. Спасибо всем участникам, каждому приз — гнилое яблоко. И так…

В тот день треснуло небо, просто улетело, как сорванный безжалостным ветром тент. Я видел с балкона новые небывало ясные созвездия, видимые даже в пять вечера, когда еще совсем светло. Кэт, встав на колени, протянула мне бокал шампанского, а я не мог оторваться от такой невиданной красоты. Потом посмотрел на нее — она тоже была красива. Сны оживают… И я громко закричал в небо его настоящее имя, последнюю тайну, ведомую мне по страшному моему посвящению.

И он встал на противоположной стороне балкона, глядя прямо мне в глаза, и молчал. Голова моя безумно закружилась, изо всех сил хотел я выдержать этот взгляд.

— Тебе не страшно? — спросил он наконец.

— Ничего, — ответил я, и в тот же миг грохнулся на пол.

12. ОТРАЖЕНИЕ НА ТРЕТЬЕЙ СТОРОНЕ СТЕКЛА

— Здравствуй, Катя, — сказал Джордж, входя в балконную дверь в белом одеянии и с венком Диониса на голове — безумно, убийственно красивый — там на балконе твой кавалер без чувств валяется.

Даэмон лежал, раскинув руки как кукла. Я попыталась поднять его, но он, наверное, спал. К тому же бормотал что-то в беспамятстве: его одолевал внезапный жар.

— Это из-за тебя, Джордж?

— Да. Сейчас очнется, не бойся.

Я посмотрела на него: почти не изменился, только приоделся во что-то прекрасное и небывалое, и еще немного приосанился. Я помнила его томным юным из безымянного бара, но сейчас он не оставлял мне даже сомнений, кто он есть.

Удивительно. Он даже не опустился мне помочь, оставался в углу, смотрел куда-то в непонятную сторону.

— У тебя есть алкоголь, Кэт? — спросил он наконец. Я молча указала ему на холодильник.

Через несколько секунд он вернулся с двумя бокалами шампанского, протянул один из них мне:

— Пей, возлюбленная летающей нечисти. За встречу…

Я неуверенно очень взяла то, что он протягивал и отпила глоток.

— Почему ты ушел тогда?

Не отвечая, он допил и швырнул стакан в окно. Даэмон вздрогнул от звона разбитого стекла и застонал, почти закричал. На каком языке, что это?..

— Уйди, — резко сказал мне Джордж и склонился над его распростертым телом, опускаясь ниже и целуя его в глаза. Через мгновение Даэмон очнулся с ясным взором и засмеялся, немного истерически.

Джордж не ответил, а просто начертил розу в окружающем пространстве и протянул ее мне. Словно из его руки она упала, алая, в слезах совсем нездешнего утра.

— Она родилась слегка увядшая. Я такие люблю. А это тебе, — он протянул Даэмону платок, кажется, шелковый, — завязывать глаза, когда станет страшно.

— А еще станет? — улыбнулся Даэмон.

— Еще бы.

— Все, что вокруг — вернется?

Он покачал головой:

— И это не сон и не глюк. Мы выпрыгнули из очень странного окна, задев ненароком мир, и он полетел вслед за нами. Считай так. Сейчас с неба спускаются белые призраки и еще через полчаса с твоими ребятами будет покончено. Так что если сохранил остатки совести — иди к ним.

— Я не хочу к ним.

— Перестань, — и он отстранился, — ты должен быть с теми, кого соблазнил. Постой.

Это он сказал уже выходившему было из комнаты Даэмону.

— Правила игры позволяют маленький вариант, который может все поменять.

— О чем ты? — тоскливо спросил Даэмон опустив голову, сомнамбула.

— Я не могу опуститься до боя с тобой — это дело последних моих слуг. Но для справедливости я могу давать тебе советы, а с ними быть — талисманом. Игрушкой безымянной. Или с тобой талисманом — а им помочь советом. Но тогда вам точно — капут.

— Совет…

— Хорошо. Я рад, что тебе не чуждо благородство на закате. В третьей справа башне будет тайный знак. Снесите его — и тогда ход битвы будет непредсказуем. Я бросил на весы свою перчатку — но небрежно. Я закрыл глаза: я сам не видел, куда она упала. И еще знай: я изменил продолжение. Вернее, обманул тебя. Никакой ты мне не любимый сын. Вот еще чего не хватало: с меня и кошек достаточно. Ты свободен, Даэмон. Наверно, и сам догадался?

Тот стоял пораженный, как молнией:

— Нет…

— Что, загорелся вновь? Ты упадешь с ними, если они упадут. Доказав свое право быть тем, за кого погибают, ты стал свободен.

— А если мы победим?

— Тогда упаду я. Катись теперь отсюда. Вряд ли мы увидимся еще.

— Ты доиграл?

— Почти. Думаю, нигде не попал мимо. Ты же промазал много, один твой Амаль чего стоит.

— Прощай, дивный принц, — встал на одно колено Даэмон, — надеюсь победить тебя и не быть малодушным.

— Прощай, мистический Винни-Пух, — Джордж отвернулся и пошел сквозь стену.

— Прощай и ты, Катерина. Вряд ли здесь…

Он поцеловал мои слезы и тоже ушел.

Каждое их слово мне запомнилось почти точно и словно кто-то просил настойчиво меня записать непонятный разговор, который я слышала. Было где-то полшестого вечера.

13. ДВА СОЛНЦА НА НЕБЕ

На следующее утро никто не ошибся в том, что видел: на небе стояло два Солнца, но не было той жары, которую можно было бы оттого предположить. Черное воинство усмотрело в том добрый для нас знак, нечаянное равновесие сил. А с норд-норд-веста на землю спускались белые фрегаты — огромные птицы, несущие сюда призраков Джорджа, ангелов, так долго не показывавших вида, что им не все равно.

Мне накинули на плечи черный плащ, и все воинство шептало заклинания, молитвы, проклятия. Старик хранитель попросил дотронуться до него, Амаль подал мне древней работы клинок, почти невесомый, жало безжалостной смерти. Я чувствовал веселое головокружение, как вкус вина на губах, а они вокруг громко клялись мне в верности и обещали не оставлять, чем бы ни кончилось то, что сейчас начиналось.

— Вера последнее что осталось с нами, — сказал я им тихо, — верьте же в то, что станете нынче господами над миром, или быть мне с вами упавшими — разбившейся птицей. Невозможная моя смерть стала теперь возможной и оттого мне легче. Я свободен.

Дальше все происходило со скоростью, не дающей возможности понять. С той стороны что-то метнулось раз и половина моего воинства оказалась скошена, как косой. Я указал рукой на третью башню справа:

— Амаль, выстрели туда.

Он бабахнул из своего потешного автомата — такой я только в американских боевиках до этого видел.

— Ничего…

— Давай еще раз.

Несколько существ оттуда вылетели навстречу остаткам черного воинства, пытавшегося окружать воздушные башни неуверенным кольцом. Они не дрогнули, но видели уже — силы неравны. Амаль до конца держался роли безразличного супермена — стрелял от плеча и не глядя; потом там, на третьей башне, что-то вспыхнуло, как если бы наверху открыли окошко и эти два солнца невозможных в нем отразились. Еще мгновение — и башня взлетела на воздух, разнося вдребезги все вокруг. Почти все белое воинство попало в воронку этого невероятного взрыва (необычного, не в стороны несущего волны, а скорее вверх…), мои тоже были разнесены, будто стекло в осколки. Меня отбросило назад, но я упал будто на мягкую подушку.

— Даэмон, встань!

— Кто здесь?

Тьма, тьма непроглядная. Или мне снится.

— Ну, скажем, Амаль. Мы победили. Но оттого не легче, твой скипетр разломался в куски, не вынеся…

— Чего не вынеся? Чего ты замолчал?

— Ты знаешь, кто был в той башне, которая так картинно рванулась туда, откуда пришла?

— Господь?

— А то кто же… Ребята наши вытащили тело из-под обломков. Похоронили вон на том холме.

— Где же я был?

— Ты уже неделю в себя не приходишь, видимо, удар тебя сильно задел. Страшной силы удар был. Почти все наши отлетели. Но главное…

— Что!? Ну говори же…

— Скипетр. Он — все. Ты не можешь теперь творить свою власть, твои духи улетели вместе с ними со всеми, нити порваны.

— Стало быть, я разбился?

— Нет, ты жив. И многое умеешь, но власть потеряна. Искать ее можно только на востоке — там есть тайны посильнее твоего скипетра. Главное, никакие боги нам теперь не помешают. Здесь теперь атеистический мир, Даэмон.

— Это и страшно…

— Ты сам не понимаешь, насколько ты прав. Рейтер сообщает, что в Москве приключилось землетрясение. Вот, видишь — землетрясение. Не конец света, а так — стихийное бедствие. Сюда идут войска НАТО, и мы бессильны. Ну я поснимаю конечно сотню этих голубых… беретов. Да. Но оттого не легче. Они, жалкие твари, сейчас сильнее. Пойми — могущество твое в прошлом.

Игра кончилась. Я не помню, произнес или просто подумал я. Боли не было. Образ моих неотступных видений смертью своей отступил на шаг — теперь его прекрасное лицо стало немного лучше видно. Он смотрел на меня из темноты с укоризной, я не понимал его. Ты ведь сам предложил, Господь, сам? В чем же моя вина…

И вот нет никого. Ни моих, ни твоих. Ну несколько десятков снайперов — а они верны скорее Амалю, чем мне. Тому, кто начинает свою игру.

— Своим верноподданным баранам, — патетично произнес Амаль, — западные правительства говорят о гуманитарной помощи пострадавшей России. Но на самом деле они все знают от своих волшебников — и ищут тебя. Скрываться… скрываться можно, но — как долго? И зачем? Надо идти брать знаки власти, отыгрывать все назад. Это был только первый раунд.

— С меня — хватит, Амаль. Все.

Он задумчиво посмотрел на меня. Да, он и не думал протестовать, но какой-то долг удерживал его со мной, заставлял охранять мой беспокойный сон, прятать от натовской военщины, жизнь за меня положить. На фига я нужен ему, я ж разбился?

— Зачем ты остаешься со мной?

— Ты не пойдешь со мной на восток? — Амаль проигнорировал вопрос, — чего тебе бояться — все и так потеряно?

— Мне не интересно, если Его нет. В этом мире мне все — неродное. Сгинуть бы…

— Не удастся. Судьба сохранила тебя. Что предполагаешь делать?

— В театре играть.

— Каком театре, Даэмон? Москву в щепки разнесло, здесь теперь надолго театров не предвидится…

— В Лондоне.

— Не забудь: тебя ищут. Пощады не жди.

— Провези меня в Лондон.

— Ты приказываешь мне?

— Да!

Амаль поклонился. Нет, он не лицемерил, к чему ему было теперь-то лицемерить. Он просто оказался верным вассалом.

— Я отпущу тебя. Только доставь меня в Лондон.

— Глаза закрой хотя бы, — снисходительно и с печальной улыбкой сказал он.

14. ПОСЛЕДНИЙ СПЕКТАКЛЬ, ВПОЛНЕ ТРОГАТЕЛЬНЫЙ

— Я могу идти? — почтительно справился мой кудесник. Мы стояли на Стренд, где все было мне знакомо. Как пусто, боже мой…

— Иди. С миром. Отпускаю тебя на все стороны ветра, снимаю с себя все короны, отрекаюсь от всех демонов, целовавших меня. Кто любил меня — да упокоится в своей огненной любви. Несчастье тоже может быть прекрасным, если падая — видишь чудесный образ — Соню, например.

— О чем ты?

— Просто сказка. Тебе не понять. Свободен, шейх. Об успехах можешь доложить.

— Мир прах у ног твоих…

— Это уж вряд ли, — резко ответил я и отвернулся.

Айрем вскочил, увидев меня на пороге своей пошлой модернистской квартиры:

— Сэр Дэй!!! Вы живы?

— Называюсь я теперь иначе, — сказал я спокойно, — выиграв войну, я получил в приз скуку. Нынче утром, минут семь назад, я отрекся от всех сатанинских величеств, коими именовался, черный плащ мой сброшен и летит себе с высокой горы, никому на фиг не нужный. Состоялся пиф-паф в Москве, вы тут в курсе?

— Ну разумеется. И несколько странно… вас ведь ищут, у Синтии дом оцеплен ищейками. Псов напустят.

— То есть мне ее не увидеть… — мрачно произнес я, — даже ее.

— Никак невозможно, сэр. Леди под наблюдением, все ваши лондонские приближенные арестованы.

— За что?

— За терроризм, сэр. Связь с ИРА. Естественно, надуманная — но оттого не легче.

— Как просто они умудряются представить трагедию, приключившуюся с миром. ИРА… Засранцы, и только.

— Точно так же думаю, сэр Дэй.

— Ты еще думаешь, неглупый Ангус? Это ты очень даже зря. По старой дружбе организуй мне встречу с Син — но так, чтобы нас не увидели…

— Слежка тотальная.

— Ты всегда меня будешь перебивать, олух? Я говорю: чтобы нас не увидели вместе. Был такой советский фильм, там Максим Максимыч Исаев аналогичным способом прельщался супругой — на расстоянии. Только боюсь заплакать. Я ведь люблю ее.

— И она вас безумно любит.

— И все же мне хочется ней встретиться, а там уже — все равно. Выбери любое кафе на свой вкус и посади ее в дальнем углу. Я хоть посмотрю на нее совсем чуть-чуть. Перед окончанием сказки.

К чему дальше? Я видел Син, слезы украдкой катились из глаз — мы все-таки не удержались и смотрели друг на друга. Айрем потом говорил, что она порывалась подойти ко мне — но он напугал ее, сказав, что тем она меня пренепременно выдаст. Бедная девочка, еще одна сломанная судьба. И с чего только они все летят на твой огонь, Даэмон? Даже сейчас, когда ты — уже никто, казалось бы.

— Здесь северные широты, и солнечные удары — большая редкость.

— Скорее звездный удар, его звезда ударила невидимая. Прямо по лбу, Индрек.

— По лбу?

— Бац. Бывает так.

По-русски? С каким чудовищным акцентом, боже мой! Почему здесь говорят по-русски. Или меня уже нашли?

Нет, это почему-то Таллинн.

Я, оказывается, лежал, привалившись к стене высокой башни Нуннадетагуне торн, в весьма вальяжной позе, не дающей подозревать, что нахожусь в смутном состоянии «без сознания». Раскрыл глаза, напротив — никого. Старческие голоса смолкли, их обладатели растворились в переулках старого голоса. Если, правда, у этих голосов когда-то были обладатели.

Так это все сон был? То ли девочка а то ли видение?

И ничего?

Солнце уже садилось, я оставил своего московского знакомца на Раннамяэ и пошел гулять… а тут меня выключило на несколько часов, так? Я вспоминал и не мог поверить. Да, в ресторане были… Потом пошел погулять.

Напротив я увидел молодого человека лет двадцати с небольшим, так сильно напоминающего… Он обернулся, и я увидел его лицо.

Он стоял у стены напротив, и я видел, что он тянет время, ждет, ничего не ожидая. Я и сам так, бывало, убиваю время иногда. Он был возвышенно странен и немного (мне показалось) нервно смотрел вокруг, город то ли пугал его, то ли раздражал. С некоторой надеждой он вглядывался вдаль, потом посмотрел на облака и меня будто пронзило.

В душе раздалась фраза по-английски. Они толкнули меня, как лунатика.

— Простите, сэр, — пролепетал я, — вас зовут Джордж?

Он обернулся с некоторым изумлением, но, казалось, был не против, что с ним заговорили.

— Некоторые идиоты так называют…

— Вы не знаете города?

— Я здесь случайно… но нахожу подарок во всякой ненужности. Вернее, он сам ищет меня — я сам никого не ищу.

— Вы из России?

— Нет, я с неба.

— Это забавно. Вы не были бы против выпить с одиноким тоскующим странником, которого звать Даэмон?

— Даэмон? Демон?

— Что-то вроде того.

— Пить не бывает вредно…

Что за фраза, она меня просто пленила. Что бы там не было, это прелестно. …Но эти глаза, они напоминали мне видение, которое я гнал от себя, чувствуя, что уже не в силах.

— В таком случае, нам следует дойти до ближайшего питейного заведения, и, к примеру, купить бутылку белого полусухого…

Content

Сергей Дунаев
Приговоренный к жизни

Вместо предисловия

I. Приговоренный к жизни

1. ОТРАЖЕНИЕ НА ТРЕТЬЕЙ СТОРОНЕ СТЕКЛА

2. ШАХМАТЫ НА КРЫШЕ ВИРУ

3. КЭТТИ И ПУСТЫЕ КВАДРАТНЫЕ КОРОБКИ

4. МОРЕ ТОПИТ ГАЛИОНЫ

5. АРИЯ МОСКОВСКОГО ГОСТЯ

6. ГОРОД НА ПОЛПУТИ

7. ДАЭМОН РАССКАЗЫВАЕТ СКАЗКИ

8. ТАНЕЦ СВЕЧЕЙ, ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

9. ТАНЕЦ СВЕЧЕЙ,ЧАСТЬ ВТОРАЯ

10. ДВЕСТИ ПЯТНАДЦАТЬ КРАСНЫХ ВОЗДУШНЫХ ШАРИКОВ

11. ПЛАЧ ДАЭМОНА И ПРИЗРАКИ С НЕБА

12. … Так и не доехал до Питера…

II. ЗИМА НАЧНЕТСЯ В РОССИИ

1. БЕЗ ЧЕТВЕРТИ ПЯТЬ

2. ЛЕТИ СО МНОЙ…

3. ВЕЧЕР 6 НОЯБРЯ

4. ДАЭМОН НАДЕВАЕТ КОРОНУ

5. ДАЭМОН ПОКИДАЕТ ЛОНДОН

6. МИНСК

7. ТРИ СТРАННИКА НА ДОРОГЕ

8. МИНСКОЕ ШОССЕ, ПОЛНОЧЬ

III. ТЕНИ СКВОЗЬ ПОЛНОЧЬ

1. ПЕРВЫЙ РАССВЕТ В МОСКВЕ

2. МОСКВА СМОТРИТСЯ ПО-НОВОМУ

3. ДАЭМОН НАВОДИТ ШОРОХ

4. МЫШЕЛОВКА

5. ДАЛЬШЕ — ТУМАН…

6. НЕВЕСТА ДЬЯВОЛА

7. ЛУННЫЙ ДАЭМОН, ПРИЗРАК ПАДАЮЩИХ РОЗ…

8. СТАРЫЕ ПЕСНИ О ГЛАВНОМ

9. ШАГИ ПО ПУСТЫНЕ

11. БЕЛЫЕ ТЕНИ ТОРОПЯТСЯ В ПУТЬ

12. ОТРАЖЕНИЕ НА ТРЕТЬЕЙ СТОРОНЕ СТЕКЛА

13. ДВА СОЛНЦА НА НЕБЕ

14. ПОСЛЕДНИЙ СПЕКТАКЛЬ, ВПОЛНЕ ТРОГАТЕЛЬНЫЙ