Марина Серова

Комплекс Наполеона

ГЛАВА 1

Я не люблю зиму. Я ее просто ненавижу. Не нужны мне ни коньки-лыжи, ни заснеженные белым кружевом деревья, ни морозные узоры на окнах, ни прочая романтическая чушь. И даже Новый год мне не нужен — слава богу, прошел уже… И вообще мне ничего не нужно, когда за окном мороз минус тридцать, в моей комнате всего плюс пятнадцать, и я сижу с ногами на диване, в теплых брюках, двух свитерах, закутанная еще и в клетчатый плед, из которого только и торчит мой нос, кончик которого даже дома все время красный. На коленях у меня лежит журнал, и я, буквально на секунду выдергивая руку из-под пледа, переворачиваю страницы. И у меня даже не хватает духу пойти и принять горячую ванну, потому что, сами понимаете, возвращаться после нее в комнату, где всего плюс пятнадцать… Что-то не тянет меня на подобный экстрим. И я очень рада, что телефон молчит и никто не предлагает мне работу.

Да и откуда ей взяться-то, этой работе, в такую холодину? Преступники все, наверное, тоже отогреваются на кухнях и оставляют свои коварные замыслы до лучших времен, когда мозги их потихоньку оттают. И насчет этого есть официальное подтверждение: в программе «Время» с радостью объявили статистику Московского управления внутренних дел — количество преступлений в морозные дни уменьшилось на тридцать процентов.

В принципе сидеть бы да радоваться: средствами я обеспечена, холодильник забила продуктами еще вчера, предприняв отчаянным усилием воли поход, а точнее, забег в ближайший супермаркет, работать не надо. Вот только чертов холод отравляет все преимущества такого отдыха. И даже поехать к кому-нибудь в гости я не могу, потому что моя «девятка» вчера, например, просто отказалась заводиться, когда я хотела хоть немного скрасить свое существование и рвануть к своей подружке Светке-парикмахерше.

Самое печальное, что у меня вчера сломался еще и обогреватель, который, видимо, за последние годы отвык от подобных морозов и, ошалев от перегрузки, тихо скончался. Правда, он уже и по возрасту должен был это сделать — приобретен он был много лет назад, — а купить новый мне и в голову не приходило: прошлые зимы не доставляли людям таких проблем, как нынешняя. И теперь у меня в кухне на одной из зажженных конфорок плиты покоился красный кирпич: пришлось воспользоваться бабушкиным методом, чтобы совсем не закоченеть.

Я щелкнула пультом, включая телевизор, дабы послушать прогноз погоды, в надежде, что синоптики скажут что-нибудь, что поднимет мне настроение. Увы, ничего оптимистичного в их прогнозах не было, наоборот, обстановка только нагнеталась, и даже глава РАО ЕЭС озабоченно качал с экрана рыжей головой, рассказывая о дефиците электроэнергии. Я тоже покачала головой от досады и переключила канал, отложив журнал, и, втянув руки в рукава свитера, спрятала их под плед. Так все-таки поудобнее: и страницы переворачивать не нужно, и живых людей видишь — все веселее. Мне очень хотелось выпить горячего кофе или чаю, но вылезти из-под пледа я так и не решалась. Решилась я на это, лишь вспомнив о своих незаменимых «друзьях» — двенадцатигранных цифровых костях, обладающих способностью предсказывать будущее. Правда, я пользовалась ими в основном по работе, но можно попробовать и сейчас. Доставая замшевый мешочек, я молила про себя, чтобы кости сказали мне, что синоптики ошибаются и что тепло наступит очень скоро. Лучше всего — уже завтра.

8+18+27 — «Существует опасность обмануться в своих ожиданиях».

Что ж, придется, видимо, смириться с этим жизненным ударом и терпеливо ждать. Если синоптики и ошибаются, то мои кости — никогда. Я убрала их на место и снова юркнула под плед.

Только я начала запоминать по именам героев сериала, который вынужденно обозревала, как зазвонил телефон. Чертыхнувшись, я вначале хотела было проигнорировать звонок, но потом подумала, что, может быть, звонит кто-то, у кого заводится машина и в квартире тепло, и он хочет пригласить меня к себе в гости, естественно, заехав за мной…

Увы, все оказалось совсем не так.

— Татьяна Александровна? — прозвучал незнакомый женский голос.

— Угу, — пробурчала я.

— Я вас беспокою по очень важному и деликатному делу, — продолжала незнакомка. — Вы ведь частный детектив?

— В общем, да, — подтвердила я. — А с кем имею честь?

— Меня зовут Аделаида Анатольевна Морозникова, — сообщила женщина, и при произнесении ею своей фамилии меня словно обдало холодом. — Я заведующая детским домом, и у нас… — Она замялась. — Одним словом, я говорю, что дело деликатное. Мне необходимо с вами встретиться.

— Ну что ж, — вздохнула я. — Подъезжайте ко мне. Адрес знаете?

— Нет, — огорошила меня Аделаида Анатольевна. — Я вообще-то думала, что вы сами приедете. Я сейчас как раз на работе… Вам ведь все равно, наверное, придется здесь побывать…

— Ну уж нет, — усмехнулась я. — Вообще-то я привыкла, чтобы первый разговор с клиентом происходил у меня. И потом, я не уверена, что мне доведется побывать у вас: вдруг я не возьмусь за ваше дело? Я же даже не знаю, в чем его суть. И при подобном раскладе в такой мороз самой к вам ехать?

Проще говоря, мне хотелось сказать: ищите дураков в другом месте. Морозникова, очевидно, это поняла, поскольку в трубке повисло молчание, а потом потенциальная клиентка проговорила, причем довольно неохотно:

— Хорошо. Назовите ваш адрес, я сама приеду.

Я рассказала Морозниковой, как меня найти, положила трубку, шмыгнула красным носом и пошла в кухню ставить чайник, раз уж все равно вылезла из-под пледа. Аделаида Анатольевна появилась у меня минут через сорок, когда я уже допила второй бокал чаю и немного согрелась.

— Кофе хотите? — предложила я в прихожей, пока она снимала длинную нутриевую шубу и разматывала шарф.

— О да, — кивнула Морозникова, разуваясь. — Жуткий холод! Хорошо хоть, что я на служебной машине и водителю удалось ее завести.

Я пригласила ее в кухню, так как это было самое теплое помещение в моей квартире. Аделаида Анатольевна была довольно высока, возраст ее приближался где-то к сорока, но выглядела она моложаво и ухоженно. Достаточно модная стрижка на основе сэссона, мелирование: прямые светлые пряди волос чередовались с темными, очки в тонкой оправе. На Морозниковой был надет темно-голубой джемпер и длинная черная шерстяная юбка. Продолговатое лицо было довольно приятным, интеллигентным, хотя и не очень запоминающимся. Даже глаза красивого голубого цвета из-за очков с сильными диоптриями казались меньше и не выделялись. Губы были накрашены светло-розовой помадой.

«Ей бы следовало носить контактные линзы, — мелькнуло у меня в голове. — И губы слегка утолщать темной помадой — лицо бы выглядело ярче и выигрышнее».

Но я быстро забыла о вдруг проснувшихся во мне идеях доморощенного визажиста и, разлив кофе по чашкам, обратилась к Аделаиде Анатольевне:

— Так что у вас произошло?

Та для начала вздохнула и заговорила, почему-то понизив голос, хотя мы были вдвоем:

— Понимаете, я уже говорила, что дело деликатное… И мне как раз хотелось бы, чтобы вы помогли сохранить все в тайне… Ну, пусть не все, но хотя бы… Одним словом, мне бы хотелось сохранить репутацию нашего заведения. Сами понимаете, это детский дом!

— Так что же все-таки у вас случилось? — прихлебывая кофе, который остывал прямо на глазах, повторила я.

Морозникова опустила плечи, нервно побарабанила пальцами по столу и сказала, глядя в сторону:

— У нас умер воспитанник.

Я чуть приподняла брови, но пока ничего уточнять не стала, ожидая, когда заведующая сама расскажет мне все детали.

— Простите, у вас можно курить? — спросила та.

Я кивнула, тоже достала свои сигареты и включил вытяжку над плитой. Аделаида Анатольевна сделала несколько длинных затяжек, смяла сигарету в пепельнице и тут же закурила новую. То, что она заметно волнуется, было видно невооруженным глазом.

— Простите, вы ведь обещаете мне сохранять конфиденциальность? — вдруг подняла она на меня свои голубые глаза.

Настал мой черед вздохнуть.

— Аделаида Анатольевна, — проговорила я. — Вы ведь обратились ко мне не просто так, верно? Скорее всего, вам кто-то меня рекомендовал, поскольку объявлений в газетах о своих услугах я не даю. Верно?

— Да, — осторожно подтвердила Морозникова. — Одна моя знакомая, из парикмахерского салона «Элит»…

— Я догадываюсь, о ком идет речь, — стряхивая пепел, кивнула я. — Вполне приличная дама, верно? И вы ей доверяете, раз обратились за помощью в своем… деликатном деле. И уж она, наверное, предупредила вас, что частные детективы, которые позволяют себе разглашать профессиональные тайны, очень быстро теряют и репутацию, и клиентов, а порой и лицензию. А если не предупреждала, то об этом вам говорю я. Я работаю частным детективом много лет. И пока что у меня нет ни одного нераскрытого дела. И жаловаться на меня клиентам тоже не приходилось. Ну, разве что сам клиент вдруг оказывался преступником — попадались мне и такие оригиналы. Надеюсь, у вас не тот случай?

Морозникова сначала, видимо, не поняла мою последнюю фразу, потому что несколько секунд сидела неподвижно, затем вспыхнула и воскликнула:

— Да что вы! Я вообще не имею к случившемуся никакого отношения! Меня вообще тогда не было в детском доме, у меня давно рабочий день закончился!

— Вот и славно, — невозмутимо откликнулась я. — А теперь расскажите, пожалуйста, что там у вас случилось и как все произошло. И поподробнее, чтобы мне пореже приходилось перебивать вас вопросами.

Аделаида Анатольевна залпом допила кофе, который, увы, уже совсем остыл, и начала:

— Одним словом, у нас заболел воспитанник. Точнее, двое… Первый мальчик, из старшей группы, уже был направлен в изолятор — речь шла о дизентерии. Второй поступил туда на следующий день. Два дня пролежал, пролечился, ему стало лучше… И вот наутро он был обнаружен мертвым! В своей кровати!

— А отчего наступила смерть? — все-таки пришлось мне уточнить, потому что Морозникова, вспомнив о деталях трагедии, закрыла лицо руками и замолчала.

— Разумеется, пришлось вызвать «Скорую» и милицию. Врач сказал, что смерть наступила от асфиксии. То есть он задохнулся…

— Или его кто-то задушил, — добавила я.

— Да, — нервно согласилась заведующая. — Но вы же понимаете, что этого просто не может быть!

— Почему? — удивилась я.

— Потому что… Да потому что этого просто некому сделать! — развела руками Морозникова. — У нас только дети и воспитатели! Неужели вы думаете, что кто-то из них способен на такое?

— Но ведь мальчик же умер. Вряд ли он сам себя задушил.

— Но он… Но это мог быть несчастный случай! — стояла на своем Аделаида Анатольевна.

Я вздохнула.

— Когда наступила смерть, по словам врача?

— Около двенадцати часов ночи, — ответила Морозникова.

— А во сколько обычно дети ложатся спать?

— В десять.

— Аделаида Анатольевна, а кто оставался в детском доме после ухода воспитателей? Я так понимаю, что не все сотрудники там ночуют…

— Разумеется, нет. Остаются дежурный воспитатель, нянечка… ну, и охранник.

— Охранник находится в помещении?

— Да, у входа, в вестибюле. Ворота на ночь мы запираем. Входную дверь — тоже.

— То есть никто посторонний на территорию детского дома проникнуть не мог?

Морозникова чуть подумала, потом отрицательно замотала головой.

Я выразительно посмотрела на нее. Она снова вспыхнула:

— Но у нас проверенный коллектив! Вы что же думаете, я людей с улицы набираю на работу? У них у всех стаж, рекомендации! Опыт педагогической работы!

— А воспитанники? — уточнила я.

— А что воспитанники?

— Ну, они-то наверняка не все из благополучных семей. У вас же не только сироты, как я понимаю, но и те дети, от кого отказались родители. Или лишены родительских прав.

— Все верно, — кивнув, согласилась Аделаида Анатольевна. — Но кому из воспитанников и, главное, зачем придет в голову убивать… этого мальчика?

— А что говорит милиция? — спросила я.

— Говорят — будем разбираться! Уже вызывали несколько раз — и меня, и воспитателей, и нянечку. И даже детей опрашивали.

— И что выяснили?

— Да разве они мне докладывают? — отчаянно махнула рукой Морозникова.

— То есть по подозрению в убийстве никто не задержан, не арестован?

— Нет, — покачала головой заведующая и выжидательно посмотрела на меня.

— Простите, но я не совсем понимаю — чего, собственно, вы хотите от меня? — спросила я.

— Ну я же вам говорила о репутации своего детского дома. Я дорожу своей работой, своим коллективом… Детьми, наконец! И мне бы совсем не хотелось, чтобы поползли слухи… — вкрадчиво заговорила Аделаида Анатольевна.

— Ну, слухи так или иначе поползут, — заметила я. — Детей же не заставишь молчать.

— Пускай так, но одно дело, когда просто болтают, а другое — когда для этого есть основания, — возразила мне директор детского дома.

— А разве их нет? — удивилась я.

— Вы меня не поняли, — со вздохом сказала Морозникова. — Я потому и обратилась к вам, чтобы вы развеяли все возможные сплетни. Чтобы вы доказали, что это был несчастный случай и ни воспитатели, ни воспитанники к нему не причастны!

— Я думаю, что это вы не понимаете специфики моей работы, Аделаида Анатольевна, — покачала я головой. — Поймите, я занимаюсь расследованием преступлений — убийств, краж, ичезновения людей… Я могу провести работу и выяснить, что произошло на самом деле. Понимаете? Я могу установить ис-ти-ну. Но вам она как раз может не понравиться. Вдруг окажется, что это было убийство и виноват как раз кто-то из персонала или воспитанников? Что тогда?

Аделаида Анатольевна поморгала накрашенными ресницами.

— Вот этого как раз и не надо! — выдала наконец она. — Я хотела, чтобы вы всех опросили, все сопоставили, а потом сказали в милиции, что мы тут совершенно ни при чем! И чтобы они прекратили дело!

— Простите, но это звучит, я бы сказала, более чем наивно, — усмехнулась я. — Вы сами-то понимаете, что говорите? Я приду в милицию и скажу: «Вы знаете, я там пообщалась в детском доме со всеми, они все такие милые, какие из них убийцы? А мальчик просто забыл, как дышать, и задохнулся, как в том анекдоте. Так что быстренько сворачивайте дело, я вам приказываю». Так, что ли?

— Господи, ну как вы все утрируете! — недовольно проговорила Морозникова. — Но у вас же есть какие-то знакомства, связи в милиции? Наверняка же есть! Вы могли бы просто… ну… как бы неофициально попросить их замять это дело… Разумеется, я заплачу вам за работу!

— Я уже сказала вам, в чем заключается моя работа, — сухо ответила я. — То, о чем вы просите, совсем не по моей части. Если вам нужно решить вопрос, как вы выражаетесь, неофициально, попробуйте сами обратиться в правоохранительные органы и договориться, что называется, без свидетелей. Но я не уверена, что ваша просьба будет удовлетворена.

— То есть вы отказываете мне в помощи, — констатировала Аделаида Анатольевна.

Я только развела руками.

— Хорошо. — Она поднялась и молча направилась в прихожую.

Я последовала за ней и, наблюдая, как заведующая детским домом обувает сапоги, сказала:

— Могу дать вам совет: доверьте все милиции. Даже если окажется, что виноват кто-то из ваших подопечных, то это все равно лучше, чем если спустя какое-то время выяснится, что вы пошли на подкуп. В первом случае вы, конечно, можете получить взыскание, но это не такая уж строгая мера, и со временем все забудется. А вот во втором… Тогда будет существенно подмочена не только репутация вашего заведения, но и ваша собственная. А для педагога она очень важна. Работу можно потерять, а найти новое место будет непросто. Так что послушайтесь меня — не наломайте дров.

— Спасибо, — сухо кивнула Морозникова и, не застегивая шубы, открыла дверь и вышла на лестничную клетку. Потом обернулась и добавила: — Только и в первом случае, боюсь, дело не ограничится простым взысканием. Так что перспективы у меня в любом случае нерадужные.

Вздохнув, я пожала плечами и закрыла дверь. Постояла немного, потом, поежившись от холода, направилась в комнату и залезла под плед, предварительно включив телевизор. Перспективы на вечер у меня тоже не были особенно радужными, хотя это, наверное, мелочи по сравнению с проблемами Аделаиды Анатольевны Морозниковой. Но, как бы ни звучало это цинично, меня эти проблемы не касаются.

* * *

Ирина Викторовна нервно ходила по комнате, время от времени бросая косые взгляды в сторону мужа, который молча и внешне спокойно укладывал вещи в большую спортивную сумку и словно не замечал супругу. Затем он подошел к двери, возле которой она стояла, и, чуть отстранив жену, прошел в ванную комнату, откуда вынес бритвенный станок и упаковку лезвий. Ирина Викторовна не выдержала:

— Значит, ты все окончательно решил? — спросила она.

— Я ведь уже сказал, — откликнулся муж, укладывая набор в сумку.

— Но ты понимаешь, что это безумие! — воскликнула женщина, беря мужа за руку и насильно усаживая его на диван рядом с собой. — Владислав, давай поговорим, в конце концов, спокойно!

— Мы же все это уже обсуждали, — глядя в сторону, сказал Владислав Юрьевич.

— Мы так и не пришли к общему знаменателю, — возразила супруга. — Ты совершенно не принимаешь в расчет мои доводы! А они, между прочим, очень убедительны! Господи, да тебе все твердят одно и то же: брось ты эту затею! Все друзья говорят!

— В данном случае меня не интересует их мнение, — парировал муж.

— А мое мнение тебя интересует? — повысила голос Ирина Викторовна.

Владислав промолчал.

— Ты же жизнь свою губишь! — В голосе супруги зазвучали слезы. — И не только свою, но и нашу: мою и Алешкину! Ты о нас подумал? О нем подумал, о сыне родном?

Владислав пристально посмотрел в глаза жене, и та несколько осеклась.

— Хорошо, хорошо, я все понимаю, — уже спокойнее заговорила она. — Но и ты согласись, что нельзя принимать такое серьезное решение столь поспешно. Ладно, я согласна, можно поехать, выяснить обстановку, потом трезво все оценить, рассудить… А потом уже решать. Но нельзя же действовать вот так, под влиянием порыва, эмоций!

— Но и ты сейчас говоришь под влиянием эмоций. Ведь они в первую очередь в тебе протестуют против моего решения.

— Во мне протестует здравый смысл! — Голос Ирины Викторовны снова поднялся до визгливых нот. — И я считаю, что это просто предательство по отношению к нам.

— Ира, я вас вовсе не предаю, — устало проговорил Владислав Игоревич. — Я просто хочу исправить собственную ошибку, совершенную несколько лет назад.

— Что ты называешь ошибкой? — округлила глаза Ирина Викторовна. — Меня и Алешку? Может быть, ты жалеешь о том, что бросил ту женщину? Ты, может быть, потому так и рвешься туда, что решил вернуться к ней насовсем? Так ты мне лучше сразу скажи…

— Ну о чем ты говоришь, — поморщился Губанов. — Ты же знаешь прекрасно — я вернусь через неделю, и все у нас будет по-прежнему. Ну, с маленьким изменением, которое никак не повлияет на наши отношения.

— Ничего себе — маленькое изменение! — Губанова вскочила с дивана. — Оно меняет всю нашу жизнь. И Алешкину тоже! Ты вообще знаешь, как он-то к этому отнесется? Он ведь пока ничего не знает! А ему осенью в школу идти, если ты забыл!

— Ну а это-то здесь при чем? — тоже начал раздражаться супруг.

— При том, что ему сейчас совершенно ни к чему подобные… сюрпризы!

— Почему ты так уверена? Может быть, наоборот, ему это только поможет. Будет веселее, проще. Уроки легче делать.

Ирина Викторовна только презрительно рассмеялась.

— Нет, ты поразительно наивен, — проговорила она, подходя к столу и закуривая сигарету. — Я удивляюсь тебе! Ты взрослый умный человек, грамотный, уважаемый на работе, во многом разбирающийся — и совершенно ничего не понимаешь в жизни! В молодости лопухнулся, теперь хочешь снова…

— Ирина, — строго перебил женщину Губанов. — Давай не будем трогать эту тему об ошибках моей молодости. Как раз одну из них я и хочу поправить, пока не поздно.

— Как бы ты этим самым не совершил очередную ошибку. На этот раз роковую, — вздохнула женщина и выразительно посмотрела на мужа. — Имей в виду, я ведь, если что, рассусоливать не стану. Как бы тебе не потерять ту семью, которая у тебя сейчас есть.

— По-моему, ты начинаешь меня шантажировать, — неожиданно улыбнулся Владислав и, подойдя к жене, обнял ее сзади. — И вообще, я думаю, что ты просто ревнуешь. Этим и объясняется твоя непримиримость. Ирка, ну что ты, в самом деле? Ты же знаешь, что вы с Алешкой для меня дороже всего. Ну? Чего ты?

Ирина всхлипнула и, потушив сигарету, повернулась к мужу. Тот взял ее мягкое лицо обеими ладонями и поцеловал. Они постояли так некоторое время, потом Губанов мягко отстранил жену.

— Все, мне пора ехать, — сказал он. — Ни о чем не беспокойся, все будет хорошо. Ты за Алешкой в садик собираешься? Я могу тебя подвезти.

— Нет, еще рано, — покачала головой жена. — Они сейчас только встают после сна. Я сама за ним схожу.

— Ну смотри. — Губанов потрепал жену по волосам и, взяв сумку, направился в прихожую.

— Владик, — дрогнувшим голосом окликнула его Ирина.

Губанов обернулся.

— Не уезжай, — вдруг тихо попросила жена. — Я тебя просто прошу, я не хочу, чтобы ты потом об этом жалел…

Владислав Юрьевич чуть помолчал, потом повторил:

— Все будет хорошо.

Он оделся, крикнул слова прощания, поскольку жена так и не вышла к нему, и, не дождавшись ответа, стал спускаться по лестнице. Ирина стояла у окна, провожая взглядом его машину. И уже когда он уехал, продолжала стоять, задумавшись и закусив нижнюю губу.

* * *

— Татьяна Александровна! — Смутно знакомый голос в трубке просто срывался на крик. — Это Аделаида Анатольевна, Морозникова! Я вас просто умоляю приехать! У нас ЧП!

— Что такое? — Я даже не сразу поняла, о ком и о чем идет речь.

— Вы меня забыли? Я же была у вас буквально несколько дней назад!

— Я вас помню, но мне казалось, что мы обо всем договорились…

— Татьяна Александровна, миленькая, мне некогда сейчас все объяснять, тем более по телефону! Я просто хочу, чтобы вы приехали как можно быстрее! Я все поняла, я хочу, чтобы вы провели расследование. Все — в рамках вашей профессии, и ничего больше!

— Вот как? — Я была удивлена безмерно. — Ну что ж, говорите адрес вашего детского дома.

Аделаида Анатольевна быстро продиктовала мне адрес, и вскоре я уже садилась в свою «девятку». Лютые морозы, слава богу, спали. Правда, не настолько, чтобы можно было часами разгуливать по улицам, но, по крайней мере, машины стали исправно заводиться, по квартире можно было передвигаться в обычном домашнем костюме, да и на улицах жизнь зашевелилась: активизировались торговые точки, которые две недели подряд пустовали, прохожих и автомобилистов заметно поприбавилось, и даже в сквер возле моего дома молодые мамы вывезли в колясках детей — подышать свежим воздухом.

Тем не менее печку в машине я, конечно же, включила в первую очередь. Путь мне предстоял не такой уж близкий: детский дом номер восемнадцать находился чуть ли не за чертой города, на окраине Заводского района.

Интересно, что такого могло там произойти, если заведующая столь резко поменяла свое настроение? Она сказала — ЧП. Неужели новая трагедия? Это что же, скоро пойдут газетные заголовки типа: «Серия убийств в детском доме» или «Воспитатели-убийцы»? Тогда уж Аделаиде Анатольевне совсем не позавидуешь, это уже не просто неприятные слухи…

Однако я тут же одернула себя. Еще ничего не известно, а я строю какие-то предположения на грани фантастики. И все-таки, ЧП не ЧП, но что-то там произошло явно неординарное.

Территория детского дома номер восемнадцать была огорожена металлическим забором, выкрашенным в голубой цвет. Ворота в это время дня были открыты. Я прошла во двор, довольно просторный: детская площадка, спортивная площадка, лавочки по обеим сторонам дорожки в небольшом скверике, которая вела ко входу в здание… Ничего особо выдающегося, тем не менее все оборудовано вполне сносно. И само трехэтажное здание — вовсе не мрачное и облупившееся, желто-серого цвета, как представляло мое воображение. Видно было, что ремонт делался здесь совсем недавно, по крайней мере, снаружи: стены выкрашены свежей краской, белый цвет чередовался с салатным. И дверь была добротной, современной. Очевидно, Аделаида Анатольевна следила за своим детищем. Вот только как это она смерть воспитанника проморгала…

Я открыла дверь и прошла в помещение, отметив, что и внутри все чисто и ухожено. Неужели спонсоры начали наконец вкладывать средства в детские дома, а не в дурацкие реалити-шоу? В вестибюле ко мне сразу же шагнул охранник, крепкий парень лет двадцати пяти.

— Вы Иванова Татьяна Александровна?

— Да, — подтвердила я.

— Аделаида Анатольевна ждет вас, пойдемте, я провожу.

Кабинет заведующей находился на втором этаже. Охранник проводил меня и, постучав в дверь и услышав: «Да-да», молча впустил меня и сразу же ушел. Аделаида Анатольевна сидела за столом и курила. Форточка в ее кабинете была раскрыта настежь, несмотря на минусовую температуру за окном. Она была в темно-синем брючном костюме, при макияже и маникюре, вот только лицо ее раскраснелось, и этого не мог скрыть даже тональный крем.

— Татьяна Александровна! — Она даже вскочила при моем появлении. — Садитесь, пожалуйста, курите… Хотите чаю или кофе?

Я вежливо отказалась, так как не хотела терять время и желала поскорее выяснить, что за ЧП постигло детский дом на сей раз.

— Я надеюсь, никто больше не умер? — осторожно начала я, опускаясь в мягкое кресло напротив Аделаиды Анатольевны.

— Слава богу, нет, — выпуская длинную тонкую струйку дыма, отозвалась заведующая. — Но и без этого голова кругом. Дело в том, что у нас арестована сотрудница.

— Арестована? За что?

— Ну, или задержана, я не знаю, как это точно называется! — Морозникова с досадой махнула рукой и затушила сигарету. — За то, что она якобы убила Губанова.

— А кто такой Губанов?

— Это тот самый мальчик, который умер, — еще более раздраженно пояснила Аделаида Анатольевна. — Его звали Сережа Губанов.

— А откуда взялась версия о виновности вашей сотрудницы?

— Так она сама призналась! — воскликнула Аделаида Анатольевна. — Вот так, взяла и призналась, прямо как снег на голову!

— Почему? — удивилась я. — Что ее толкнуло сделать это именно сейчас? И кстати, когда произошла смерть мальчика?

— Сережа умер две недели назад.

— И все это время ваша сотрудница не делала никаких намеков, попыток в чем-то признаться?

— Нет. Это наша нянечка, Варвара Михайловна. Она оставалась в ту ночь в детском доме вместе с дежурным воспитателем. До сегодняшнего дня никому не приходило в голову ее заподозрить! Она работает у нас четыре года, и я со всей ответственностью могу заявить, что более доброй сотрудницы у нас нет. Она всю себя отдавала детям, совершенно искренне, понимаете? Она сама — женщина одинокая, дни и ночи проводила в детском доме, можно сказать, жила здесь. Она даже детям покупала игрушки за свой счет, но я запретила ей это делать. Ведь если даришь что-то одному ребенку, то другие начнут ревновать…

— А Варвара Михайловна выделяла конкретно кого-то из детей?

— Ну, ни одного любимчика у нее не было. Да она всех любила! Просто, например, если Таня вдруг заплакала вечером, то Варвара Михайловна на следующий день тащит ей куклу. Вадик обжег руку — так она ему конструктор несет, чтобы утешить. Жалела детей… И какая из нее убийца? Это просто абсурд! Я поэтому и позвонила вам, чтобы вы выяснили все до конца. Не могла она убить, это все чушь!

— Но почему-то же она призналась? — задумчиво спросила я. — Кстати, как она объяснила, что произошло в тот злополучный вечер?

Аделаида Анатольевна горестно покачала головой и взялась за следующую сигарету. Руки у нее слегка подрагивали, когда она прикуривала.

— Она сказала, что в тот вечер никак не могла уложить Сережу спать. Что все уже легли, угомонились, а мальчик, который лежал с ним в изоляторе, вообще уже спал — ему были прописаны седативные препараты. И только Сережа стоял на голове, постоянно выбегал из изолятора, заглядывал в комнаты к ребятам, смеялся, рожи корчил… Он вообще был очень эмоционально возбудимым, трудно управляемым ребенком.

— Сколько ему было лет?

— Девять.

— И что, так трудно справиться с девятилетним ребенком? — удивилась я.

Аделаида Анатольевна невольно усмехнулась.

— Сразу видно, что у вас нет детей, — снисходительно произнесла она. — Вы себе представить не можете, как порой бывает трудно с одним ребенком… Порой один такой вот Сережа стоит целого детского дома.

— Понятно. И что же было дальше, по словам Варвары Михайловны?

— Она сказала, что, когда Сережа в очередной раз прокрался к здоровым ребятам, у нее сдали нервы. Время уже приближалось к двенадцати часам ночи. Она поймала его, схватила и потащила в изолятор. Там она насильно уложила его в постель, накрыла одеялом и навалилась сверху своим телом. Так она его удерживала минут пять, потом увидела, что мальчик затих. Тогда она спокойно покинула изолятор. Она утверждает, что была уверена, будто Сережа просто заснул. А наутро обнаружилось, что он мертв…

— И что же ее толкнуло сделать признание? Она как-то это объяснила? И почему она арестована, это вы вызвали милицию? Вы же вроде не хотели скандалов, огласки…

— Если бы я, — невесело усмехнулась заведующая. — Если бы она мне лично призналась… А то тут такое произошло! Рассказ долгий, начать придется издалека.

— Говорите, — кивнула я. — И чем подробнее, тем лучше.

В принципе, меня заинтересовало это дело. И если Аделаида Анатольевна и впрямь хочет нанять меня именно для расследования — а по ее поведению выходило именно это, — то я внутренне уже была готова согласиться. Правда, может выясниться, что эта самая Варвара Михайловна и в самом деле убийца, тогда мне, в общем-то, и расследовать ничего особо не придется, разве что собрать доказательства ее вины, помимо признательных показаний. Но пока нужно было выслушать все до конца.

— Итак, Сережа Губанов поступил к нам в детский дом шесть лет назад, трехлетним мальчиком. Его мать лишили родительских прав за неумеренное употребление алкоголя. Дело в том, что, когда Сереже исполнился год, ее бросил муж. Говорят, что она пила и до этого, правда, она уверяла, будто именно это обстоятельство заставило ее начать прикладываться к рюмке… Одним словом, не знаю, как там что получилось, да это теперь и неважно, — махнула рукой директриса. — Факт в том, что Сережа стал ей совершенно не нужен, он просто превратился в обузу. Маленький мальчик сидел постоянно голодный, соседи стали жаловаться участковому, тот сообщил инспектору по делам несовершеннолетних… В общем, она, эта самая Антонина, с радостью подписала отказ от родительских прав. Говорила, что делает это ради мальчика, дескать, здесь ему будет лучше. Здесь ему и на самом деле, наверное, было лучше, хотя все эти несчастные дети все равно любят своих непутевых родителей… С тех пор Сережа жил у нас. Где находится его отец, никто не знал: с женой он развелся и уехал, нового адреса не сообщил, судьбой сына не интересовался.

Аделаида Анатольевна перевела дух и сказала:

— Давайте все-таки выпьем кофе, я распоряжусь.

Через пару минут женщина в белом халате принесла нам две чашки кофе, и Морозникова, снова закурив и отпив глоток, продолжила:

— И вот, представьте себе, месяца полтора назад вдруг приходит к нам мужчина, представляется Владиславом Юрьевичем Губановым и заявляет, что он — отец Сережи. Оказывается, он случайно узнал, что его сын уже шесть лет как живет в детском доме. И вот, представляете, он приехал затем, чтобы его забрать! Он все это время жил в Санкт-Петербурге, где неплохо преуспел. Женился на местной жительнице, правда, жил поначалу с ее родителями. Потом устроился в какой-то немецкий концерн, стал зарабатывать хорошие деньги — он знает немецкий язык и вдобавок хороший программист. Купил квартиру в Питере, у них с новой женой родился сын, сейчас ему пять лет. Словом, живут они хорошо. Мы все это проверили, разумеется, — все верно.

— А откуда он узнал, что его сын в детском доме?

— Его приятель по Тарасову приезжал в Москву, случайно встретил его там, они разговорились… Адреса своего Губанов никому не давал. Родители его умерли, а больше в Тарасове у него никого не было — он вообще, оказывается, родом из Самары.

— И сыном он никогда не интересовался?

— Говорил, что не думал, что все так плохо, был уверен, что все в порядке. Говорил, что был сильно обижен за что-то на жену, не хотел иметь с ней ничего общего… Ну а заодно и сына из своей жизни вычеркнул. Каялся, конечно, упрекал себя, говорил, что молодой был, горячий. Вот и решил исправить ошибку молодости.

— Ну а вы что?

Морозникова со вздохом развела руками.

— Ну а что я? Я же не могу такой серьезный вопрос решить с бухты-барахты! Разумеется, хорошо, когда детдомовского ребенка забирают в семью, тем более родной отец. Но… Требуется все тщательно проверить, оценить… Да и время нужно. Вдруг это просто порыв, а через три месяца он привезет мальчика обратно и скажет — забирайте его, он мне не нужен. Еще неизвестно, как его теперешняя жена приняла бы Сережу. И потом, не забывайте, что он все-таки шесть лет не интересовался судьбой сына. Да и по документам отец числится пропавшим без вести… Словом, тут много заморочек — и психологических, и бумажных. Но, конечно же, я обещала ему, что подумаю, посоветуюсь в отделе образования, объясню там ситуацию. Договорились, что он приедет через два месяца и тогда уже будем решать вопрос. И вот сегодня он приехал, даже раньше установленного срока…

— А вы что же, не сообщили ему о смерти Сережи? — удивилась я.

Аделаида Анатольевна стала мяться и теребить воротник пиджака.

— Понимаете, я боялась… мне не хотелось… — выдавила она.

— Понимаю, — вздохнула я. — Не хотелось выносить сор из избы. Но вы же понимаете, что он все равно узнал бы рано или поздно.

— Я же не знала, чем это все закончится, что выяснит милиция! Что бы я стала ему говорить, как объяснять случившееся? Мальчика мы похоронили за государственный счет плюс спонсоры помогли… Все сделали как положено.

— Ладно, это неважно, — махнула я рукой. — Рассказывайте дальше.

— Он пришел сегодня утром к нам в детский дом. И не успел дойти до моего кабинета, как ему уже доложили о смерти мальчика!

— Кто?

— Ах, да не знаю я! Только он ворвался ко мне в кабинет уже разъяренный, даже охранник его не остановил. Стал задавать мне кучу вопросов, выяснять всю подноготную, заставил меня выйти в коридор, пригласить весь персонал… Я, признаться, жутко растерялась.

— А вы милицию не вызвали? Ну, чтобы его несколько усмирили…

Аделаида Анатольевна посмотрела на меня красноречивым взглядом, и я окончательно убедилась, насколько сильна в этой женщине склонность скрывать малейший намек на скандал, малейший удар по репутации.

— Разумеется, мы пытались решить все сами, тихо, миром. Все хором принялись ему объяснять, что никто не виноват, что произошел несчастный случай, но его это не убедило. Он уже немного пришел в себя, заговорил деловито, сказал, что проведет собственное расследование. Сказал, что его друг возглавляет частное сыскное агентство в Санкт-Петербурге. Затем стал расспрашивать всех, кто был в тот вечер в детском доме, дежурную воспитательницу, нянечку, мальчика, который лежал с Сережей в изоляторе, остальных детей… И тут вдруг Варвара Михайловна как заголосит! Вцепилась в него и кричит: «Уведите детей отсюда, я сама вам все расскажу!» Кое-как детей распихали по их комнатам, но воспитатели-то остались! И вот она при них во всем и призналась. Губанов тут же достал мобильный телефон и набрал «ноль-два». Приехали быстро, и Варвару Михайловну увезли.

Аделаида Анатольевна умолкла и с тоской уставилась в стену. На лбу ее прорезалась морщина, она часто терла пылающие щеки руками.

— Ну вот, теперь мне все более-менее ясно, — констатировала я. — По крайней мере, почему призналась Варвара Михайловна.

— Почему? — тут же встрепенулась Аделаида Анатольевна.

— Скорее всего, она испугалась, что Губанов выполнит свое намерение провести расследование, тем более с помощью питерской детективной конторы. Подумала, что они уж точно докопаются до правды и тогда ей будет только хуже. Вот и решила опередить события. К тому же, видимо, ее напугал напор Губанова. Она, как я поняла, человек довольно наивный и доверчивый, так?

— Да, — согласилась Морозникова. — Но я все равно в это не верю! Не могла она убить ребенка, не могла! Я вас очень прошу, Татьяна Александровна, не верить ее словам. Не делайте скоропалительных выводов, разберитесь, пожалуйста, досконально.

— Аделаида Анатольевна, если уж я берусь за дело, то можете не сомневаться, что я разберусь в нем досконально, — чуть улыбнувшись, заверила я перепуганную заведующую.

— Так вы беретесь? — воскликнула она, и глаза ее радостно вспыхнули.

— Да, — твердо ответила я. — Но… Надеюсь, вам известны мои расценки?

— Да-да, не беспокойтесь, я найду, откуда выделить деньги, — успокаивающе подняла руки Морозникова, продолжая смотреть на меня выжидательно, словно желая спросить, с чего же я начну свою работу.

— Для начала я должна побеседовать с вашими подопечными — и с персоналом, и с воспитанниками. В первую очередь с дежурным воспитателем и с мальчиком, который лежал в изоляторе вместе с Сережей Губановым. Кстати, что он говорит по этому поводу? Ведь он находился в непосредственной близости к умершему.

— Я же говорила вам, ему прописывали феназепам! И еще кое-какие препараты для лечения основного заболевания, которые при взаимодействии с феназепамом усиливают седативный эффект. Он просто спал с десяти часов, это и Варвара Михайловна подтверждает, и дежурный воспитатель. Вам позвать ее прямо сейчас?

— Для начала ответьте еще на несколько вопросов. Во-первых, где сейчас мать Сережи Губанова, что с ней?

— Понятия не имею, — покачала головой Аделаида Анатольевна. — Она здесь не появлялась ни разу. Даже не знаю, живет ли она по своему прежнему адресу. Да и жива ли вообще… — со вздохом добавила она. — Сами понимаете, после отказа от родительких прав ее согласие на то, чтобы отец забрал Сережу, не требовалось. И мы не стали тратить на нее время.

— Теперь расскажите поподробнее о Варваре Михайловне. Сколько ей лет, откуда пришла, что за отношения с коллегами…

Аделаида Анатольевна закатила глаза.

— Так, значит, Варвара Михайловна Никишина работает у нас около четырех лет. До этого она работала в детском саду. Лет ей где-то двадцать семь — двадцать девять. Отношения с коллегами… Да по-разному складывались — люди ведь все со своими характерами, со своими привычками, принципами. Вообще-то она особенно ни с кем не дружила, все больше с детьми возилась. Сама она не замужем и никогда не была.

— И своих детей нет?

Аделаида Анатольевна взялась за сигарету. Потом отрицательно покачала головой.

— Так что, как я говорила, дома ей, в сущности, нечего было делать. Вот она и проводила почти все время в детском доме.

— Вообще-то это довольно странно, в ее-то возрасте. Ведь она, в сущности, еще совсем молодая женщина, даже тридцати нет. В это время обычно у девушек иные интересы.

— Ой, вы знаете, ее как-то даже язык не повернется назвать девушкой, — развела руками Аделаида Анатольевна. — Она… как бы это сказать… немного не от мира сего, понимаете? Несовременна, не раскованна, как многие нынешние девицы. Не любит то, что предпочитает сегодняшняя молодежь. Напрочь не разбирается в компьютерах, понятия не имеет об Интернете, представить ее на дискотеке или посылающей кому-то «прикольные» эсэмэски я просто вообразить не могу. Да у нее и мобильного телефона-то, по-моему, нет — он ей ни к чему. Она словно создана для того, чтобы быть няней. Или многодетной мамой.

— Однако же детей у нее нет, — задумчиво протянула я. — И она, кажется, не стремится их заводить. Между ней и Сережей Губановым раньше возникали конфликты?

Морозникова чуть подумала.

— Нет, — наконец ответила она. — Серьезных — нет. А по мелочи… По мелочи все с Сережей помучились. Любил он поиздеваться, что называется, поизводить.

— А с другими детьми? Может быть, из старших групп?

— Ой, между детьми часто возникают всякие недоразумения, — махнула рукой с сигаретой Аделаида Анатольевна, и пепел упал на полированный стол. — Бывает, что и подерутся. Бывало, что и Сережу поколачивали. Но, как вы понимаете, они стараются скрывать свои стычки от воспитателей. Есть, конечно, мелкие ябеды, но их сами дети наказывают. Среди детдомовцев законы жестче, сами знаете… Одним словом, я не могу выделить кого-то конкретно, кто бы так сильно ненавидел Сережу. И потом, извините, но я все же никак не могу допустить мысли, что кто-то из детей решился на убийство!

— Охранник, который дежурил в ту трагическую ночь, сейчас здесь?

— Нет, сегодня не его смена. Он будет послезавтра.

— Хорошо, тогда разговор с ним отложим. А сейчас давайте поговорим с дежурным воспитателем. Как ее зовут?

— Валерия Георгиевна Сокольникова. Пойдемте, я провожу вас к ней. Или лучше вызвать в кабинет?

— Нет-нет, лучше мы сами к ней подойдем, — сказала я и встала.

Аделаида Анатольевна повела меня на третий этаж.

— Там у нас младшая группа, — пояснила она. — Валерия Георгиевна работает у них.

Валерию Георгиевну мы и впрямь нашли на третьем этаже. На пороге одной из комнат стояла высокая женщина лет тридцати семи, с замысловато закрученной «ракушкой» из черных волос. Короткая розовая юбка открывала довольно стройные ноги, черная блузка с глубоким вырезом туго обтягивала очень пышную грудь. Лицо у Валерии Георгиевны было округлым, карие глаза густо подведены черным карандашом, а губы выкрашены помадой темно-вишневого оттенка. Вот уж кому было не занимать яркости и броскости, так это ей. Правда, я отметила, что эта нарочито подчеркнутая, искусственная броскость ей не очень к лицу: во-первых, она была щедро одарена ею самой природой, во-вторых, чересчур откровенный наряд усиливал впечатление крупноватости ее фигуры, особенно верхней части, и был не совсем уместен и даже вызывающ для детского дома, а в-третьих, все же возраст, знаете ли… Когда сорок лет не за горами, все же лучше отказаться от слишком коротких юбок, яркого макияжа и вычурных причесок — это только прибавляет зрительно несколько лет. Но Сокольникова, очевидно, считала совершенно по-иному, потому что держалась очень уверенно, в лице ее была некая властность и даже, как мне показалось, стервозность.

— Так, все пошли мыть руки — и в столовую на обед! — громким и звонким меццо-сопрано взывала она к детям. — Я повторять не стану!

— Валерия Георгиевна, — окликнула ее заведующая.

— Да. — Сокольникова сделала движение в нашу сторону.

— В столовую детей отведет другой воспитатель, а вы поговорите, пожалуйста, с Татьяной Александровной. Я вам говорила, — при последней фразе Аделаида Анатольевна понизила голос до шепота и выразительно посмотрела на свою сотрудницу.

— Ах да, — кивнула высокой прической Сокольникова. — Где нам лучше побеседовать?

— А вот сейчас дети отправятся на обед, и комната станет свободна, — взяла я инициативу в свои руки. — Здесь и побеседуем.

— Хорошо, — кивнула воспитатель и, повернувшись к детям, снова повысила голос:

— Через полминуты все стоят у двери парами в ряд!

«Ого! — подумала я. — Не женщина, а прямо-таки сержант в юбке! Интересно, здесь все воспитатели так разговаривают с детьми? Или они только так и слушаются?»

Комната вскоре опустела, и мы прошли внутрь. Это был не класс, а именно комната, где дети жили, проводили свободное время и спали — у дальней стены в два ряда были расставлены тщательно заправленные кровати.

Валерия Георгиевна пододвинула мне деревянный стул, сама села на точно такой же рядом, положив ногу на ногу. И колготки у нее были с блеском, и черные туфельки на высокой шпильке… Ну, словно она не на работу воспитателя пришла, а как минимум на должность менеджера по работе с клиентами в какую-нибудь торговую компанию.

— Валерия Георгиевна, вы, наверное, понимаете, по какому поводу я пришла с вами поговорить, — начала я.

— Да все я понимаю! — махнула рукой Сокольникова. — Не понимаю только, для чего Аде все это нужно.

Я подумала, что Адой она, вероятно, называет Аделаиду Анатольевну, а это означало, что отношения между этими женщинами лишены официоза. Ну, разумеется, не в кругу воспитанников.

— Она хочет установить истину, — заметила я.

— Да бросьте вы! — Сокольникова снова махнула рукой. — Трясется она вечно, все боится, что какой-нибудь скандал выйдет и что спонсоры от нас откажутся. Что ей тогда делать, на одну зарплату жить?

Валерия Георгиевна разговаривала со мной запросто, раскрывая карты, которые, в сущности, не обязана была раскрывать. И, по сути дела, в чем-то подставляла свою начальницу. Что это — умышленное желание досадить ей или лишь простодушие и непосредственность? На простушку она явно не похожа…

— Что, хорошие спонсоры? — поинтересовалась я.

— Да уж грех жаловаться! И ремонт отгрохали, и детям новые игрушки, одежду, оборудование… Компьютеры даже закупили. Ну и ей, конечно, перепадает — что мы, дураки, что ли? На зарплату педагога так не разоденешься, в салон красоты каждую неделю не походишь. А у нее только шуб целых три! Правда, одна старая совсем. И сережки-колечки часто меняются.

«Наблюдательная дамочка», — отметила я про себя.

— А что касается этой Никишиной, то Ада зря суетится. Поздно суетиться-то! Она же во всем призналась! Господи, да я сразу подумала, что это она! Кому же еще? Мы же вместе с ней тогда дежурили. И никого больше не было, тем более посторонних.

— А вот Аделаида Анатольевна уверена, что Варвара Михайловна не могла этого сделать, — заметила я.

— Просто Аделаиде Анатольевне хочется так думать, — фыркнула Валерия Георгиевна, поправляя кокетливо выпущенный из гладкой прически завиток. — И еще она слишком наивная. Я бы на ее месте эту Варвару на работу вообще не взяла!

— Почему это? — удивилась я.

— Потому что она припадочная! С детьми сюсюкает, а на воспитателей набрасывается. Один раз меня чуть не ударила.

— За что?

— А я откуда знаю? — капризно скривила губы Сокольникова. — Что-то ей взбрело в голову… Она же одинокая совсем, у нее даже мужика нет! Вот и бесится. Ада ее хвалит: дескать, она всю себя детям отдает. А кому ей еще себя отдавать-то? Она, может, и рада была бы кому отдаться, да только никто не берет, — и она рассмеялась каким-то злым, неискренним смехом.

— И тем не менее вы уверены, что она задушила мальчика, — напомнила я. — При том, что всю себя отдавала детям.

— Я же говорю, у нее с головой не в порядке. И с нервами тоже. Конечно, перезрелая девица, живет, как старуха, без мужика, не ходит никуда… Тут у кого угодно крыша поедет. А кто виноват? Сама виновата! Одевается, как монашка, ведет себя так же… Сколько раз мы на праздники сбрасывались, так она хоть бы рубль дала — никогда! Вечно отказывается. А чего отделяться от коллектива-то? Так никогда отношения не сложатся. Да я вам больше скажу — она нам всем завидовала просто! У остальных-то все в порядке: у кого семья, дети, мужья, у кого любовники. А она вечно одна, зачуханная и убогая. Ох! — Валерия Георгиевна покачала головой. — Хотя мне ее, признаться, жалко было. Ну что себя заживо хоронить в ее-то возрасте? Мне бы сейчас ее годы — о-о-ой!

В этом последнем протяжном «о-о-ой» прямо-таки слышалось: «Вот уж я бы оторвалась на полную катушку!»

«Странно, что женщина с таким складом характера выбрала для себя работу воспитателя, — подумалось мне. — Коллектив сплошь женский, да еще и дети…»

— А у вас самой дети есть? — поинтересовалась я.

— Дочь, — коротко ответила Сокольникова. — Взрослая уже, пятнадцать лет.

— Валерия Георгиевна, расскажите, пожалуйста, о той ночи, когда произошла трагедия, — попросила я.

— Да про ночь-то и рассказывать нечего, все, как обычно, — быстро проговорила Сокольникова. — Все уже утром выяснилось, уже когда и заведующая, и другие воспитатели пришли. Я уже домой собиралась, сменщица моя пришла, директриса явилась, а тут вылетает Никишина с бешеными глазами и орет: «Кошмар! Ужас! Сережа умер!» До сих пор помню, как она завывала, у меня аж мороз по коже прошел. — Сокольникова передернулась. — Ну, естественно, мы побежали, проверили — действительно мертвый, холодный уже совсем. Милицию пришлось вызывать, хотя Ада до последнего тянула, все тряслась. Приехали, всех опрашивали, все осматривали… Я домой только к вечеру попала, и это после суток работы!

— И тогда вы не заметили в поведении Варвары Михайловны ничего необычного?

— Да нет, — глядя в сторону, ответила Валерия Георгиевна. — Она вообще со странностями, так что… Да и не до нее всем было, всех смерть Губанова взбудоражила. Это я уж потом, дома, прикинула, что кому же, кроме нее…

— А ночью вы ее видели?

— Да, она спала на кушетке, я мимо проходила, в туалет.

«Если Никишина действительно задушила мальчика, то при ее взвинченных нервах ей трудно было до утра сохранять спокойствие и молчание. Да еще и спать. Или она сама не знала, что задушила его, и поняла это только утром?»

— А что вы можете сказать про Сережу Губанова?

— Да мальчишка как мальчишка! — отмахнулась Сокольникова с какой-то досадой. — Ну, любил пошалить — а кто не любит? Ему же девять лет всего было! Простительно для ребенка. Господи, они же дети, тем более брошенные, надо же с пониманием относиться, с лаской, — и Сокольникова улыбнулась.

Улыбка показалась мне натянутой, и вообще, по тону, с каким она сама разговаривала с детьми, у меня не создалось впечатления, что Валерия Георгиевна переполнена к ним таким чувством, как ласка. Она просто выполняла свою работу — может быть, и исправно, но без души. И вообще, я была уверена, что Сокольникова неискренна со мной. В чем-то она явно кривила душой, не высказывала своего настоящего мнения, и делалось это, видимо, в угоду себе. Только чего ей за себя-то опасаться? Только потому, что она была дежурным воспитателем в ту ночь и не уследила за ребенком? Но их функции с Никишиной были разграничены, и вообще, понятно, что в первую очередь будут отвечать непосредственный виновник и заведующая. И все же Валерия Георгиевна явно что-то скрывала. И вытянуть из нее правду, по крайней мере сейчас, было невозможно. Почувствовав, что я ей не доверяю, она сейчас или станет отвечать односложно, или вообще пойдет врать напропалую — попробуй потом отличить зерна от плевел.

— Вы знали о том, что Сережу хочет забрать отец? — спросила я.

— Знала, конечно, — пожала плечами Сокольникова. — Только не очень-то я в это верила.

— Почему?

— Да потому что кому это надо — с чужим ребенком возиться? Это я про его теперешнюю жену говорю. Зачем ей это? Я была уверена, что она его все равно переубедит забирать Сережу. Не лаской, так хитростью или угрозами — женщина же всегда своего добьется, верно?

Вот сейчас она была сама собой, абсолютно искренней, в этом я не сомневалась.

— А вы разве знакомы с его женой?

— Откуда же мне быть с ней знакомой? — воскликнула Сокольникова. — Она ведь живет в Санкт-Петербурге! Я просто представляю, как повела бы себя на ее месте любая женщина.

Я не стала спорить и спросила:

— Можно мне сейчас поговорить с тем мальчиком, который лежал с Сережей в изоляторе?

Сокольникова чуть отдернула левый рукав блузки и взглянула на изящные часики.

— Можно, у них уже закончились занятия. Средние и старшие классы у нас учатся в первую смену, а младшие — во вторую, — пояснила она. — Вас проводить к нему?

— Да, пожалуйста, — попросила я.

Мы отправились вниз по лестнице. По дороге я спросила Валерию Георгиевну, как она может охарактеризовать этого воспитанника, но та ответила, что работает в младшей группе и старшеклассников знает только в лицо. Я приняла ее отмазку, решив не настаивать.

Андрей Никифоров оказался сероглазым и темноволосым мальчишкой, не очень высоким, но стройным, с коротким ежиком на голове. Мы застали его в столовой, где он с удовольствием допивал компот из сухофруктов.

— Никифоров, ты пообедал? — спросила Валерия Георгиевна.

— Да, — ответил пацан.

— Тогда сдай стакан и побеседуй с Татьяной Александровной, она из милиции, — заявила Сокольникова, оставаясь стоять рядом со мной.

— Спасибо, вы мне больше не нужны, — улыбнулась я.

На лице Валерии Георгиевны выразилось сомнение, связанное, как я подумала, с тем, стоит ли оставлять воспитанника наедине с моими вопросами. Потом она все же кивнула и, быстро повернувшись, пошла к лестнице. Я решила, что она сейчас пришлет сюда Аделаиду Анатольевну, и не ошиблась. Но пока заведующая прибыла из своего кабинета, я успела задать Никифорову несколько вопросов. Парень, чувствовалось, был не очень-то рад этому разговору. Он нахмурился, смотрел в пол и отвечал неохотно.

— Андрей, тебе нечего бояться, — начала я самым мягким тоном, на который была способна. — Расскажи мне о той ночи, когда умер Сережа Губанов.

— Да я спал, — сказал Никифоров. — Мне лекарства давали, я с них каждую ночь спал как убитый.

— Хорошо, тогда расскажи, что происходило вечером, перед сном?

Андрей еще больше нахмурился.

— Да ничего особенного. Воспитатели стали всех спать укладывать, а Губанов никак не хотел ложиться. А я уже лекарство выпил, и у меня глаза слипались. Я еще сказал ему, мол, будешь шуметь — уши оборву. А потом просто отрубился.

— А Варвару Михайловну ты видел перед сном?

— Конечно, она несколько раз к нам заходила, все тоже Губанова уговаривала, чтобы он ложился.

— Она кричала на него?

— Да нет, — пожал плечами Андрей. — Она вообще почти не кричит никогда.

— Ты к ней хорошо относишься?

Никифоров отвернулся от меня. Потом сказал:

— Она очень хорошая и добрая. А если кто на нее наговаривает, не верьте.

— Но она же сама призналась в убийстве Сережи, — тихо напомнила я, думая, что все дети все равно уже в курсе сегодняшних событий.

Никифоров совсем насупился.

— Я не знаю, — наконец сказал он. — Если она в милиции, то они, наверное, разберутся, да?

Он посмотрел мне в глаза.

— Если они не разберутся, то я помогу, — улыбнувшись, пообещала я ему.

— У нас ее все любят, — добавил Андрей.

В это время, стуча каблуками, к нам торопливо приближалась Аделаида Анатольевна.

— Татьяна Александровна, мы можем пригласить Андрея ко мне в кабинет, там будет удобнее, — заговорила она еще метра за два до нас.

— Да мы уже обо всем поговорили, — обнадежила я ее. — Я больше не хочу задерживать Андрея.

Никифоров посмотрел на заведующую и, получив согласный кивок, вышел из столовой.

— А вот теперь пойдемте к вам, — сказала я. — Мне еще кое-что нужно.

Мы снова расселись по обе стороны полированного стола, и я попросила у Морозниковой личное дело Сережи Губанова. Помявшись, та все-таки нашла его в шкафу среди множества других папок и протянула мне. Я сказала, что возьму его домой и верну, как только оно перестанет быть мне нужным. Морозникова неохотно, но согласилась. Кроме этого, я попросила у нее координаты отца Сережи Губанова.

— Ой, а я даже и не знаю, что вам сказать, — растерялась та.

— Как же это? Разве он не говорил вам, как с ним связаться?

— Нет, в первый свой приход он, конечно же, оставлял свой питерский адрес и телефон… Кроме того… Сейчас.

Аделаида Анатольевна засуетилась, полезла в свой стол и вскоре достала листок бумаги.

— Вот его питерские координаты, — сказала она. — И мобильный телефон. А жил он здесь, по его словам, в гостинице «Тарасовская». Но где он остановился сейчас, я не знаю. А вы что, хотите с ним встретиться?

— Не знаю, возможно, придется, — пожала я плечами.

Морозникова поежилась — видимо, ей самой совершенно не хотелось больше встречаться с этим человеком. Затем я получила от нее аванс, после чего сказала:

— На этом мы с вами распрощаемся, а вечером я вам позвоню. Но предупреждаю, Аделаида Анатольевна, что моя работа может закончиться уже сегодня. В случае, если я буду убеждена в том, что Варвара Михайловна действительно виновна в смерти Сергея.

Заведующая детским домом грустно кивнула мне и попрощалась.

Выйдя во двор, я быстро пошла к своей машине. С остальными воспитанниками я посчитала пока излишним общаться. Возможно, все станет ясно уже очень скоро и в этом вообще не будет необходимости. В данный момент я собиралась отправиться в Кировский РОВД, чтобы пообщаться с кем-нибудь из своих знакомых милиционеров.

ГЛАВА 2

— Вот так вот, Толя, теперь с родными женами поступают! Говорила мне мама, чтобы замуж за него не шла — нет, не послушалась! Вот теперь всю жизнь и расплачиваюсь! А уж могла бы… В восемнадцать-то лет видел бы ты меня! Да красивее меня ни одной девки во всей округе не было! Парни табунами за мной ходили, а я на этого бездомного позарилась! Жить к себе пустила, прописала, как человека! А он мне вон как отплатил! Тогда бросил и сейчас как с собакой! Даже хуже! Собаке-то хозяин хоть кусок какой бросает, а мне — вообще ничего!

— Что, прямо так и сказал?

— Так и сказал! И искать его запретил, понял?

— Вот гад, а?! Эх, жаль, меня дома не было, я б ему…

— Да что ты ему! Тогда вон, во второй раз-то… Чего ему не врезал-то? Побоялся, да?

— Тонь, да тогда… Ну… Я сам как обухом по голове, и вообще…

— Ой, опостылел ты мне! Все мне опостылели!

Антонина горестно махнула рукой и закрыла лицо. Она сидела с ногами на диване, закутавшись в старую вязаную кофту, а ее сожитель Анатолий расхаживал по комнате туда-сюда.

— Печку-то топила? — неожиданно остановился он.

— А? — отозвалась Антонина.

— Печку, говорю, топила?

— Да разве мне до печки было? — Антонина залилась слезами.

Анатолий, выругавшись, подошел к буфету, порывшись, отыскал газету, оторвал кусок, скрутил, поджег и затопил газовую печь.

— Осталось что-нибудь? — спросил он.

Антонина, поняв его без пояснений, молча показала рукой на буфетную полку. Анатолий полез туда и достал початую бутылку, на треть наполненную водкой.

— Это что — все, что ли? — изумился он.

— А что, мало? — огрызнулась Антонина. — У меня горе, между прочим! У меня жизнь наперекосяк пошла, а ты упрекаешь!

— Я не упрекаю, а к тому говорю, что мне тоже надо! — миролюбиво сказал тот, наливая водку в стакан.

— И мне плесни. — Антонина протянула рюмку.

— Хватит уже! — воспротивился было Анатолий, но Антонина резво соскочила с дивана и буквально выдернула бутылку у него из рук, налив и себе водки.

— На мои, между прочим, куплена, — гордо заявила она.

Анатолий ничего не ответил, залпом опрокинул стакан и, заметив на столе кусок хлеба, занюхал им. Антонина тоже выпила, не закусывая и не занюхивая водку.

— Пожрать-то есть что? — спросил он.

— Вон, — Антонина кивнула на холодильник.

Анатолий открыл его, но обнаружил лишь открытую банку килек, в которой, кроме томатной подливки, больше ничего не было.

— И все? — снова изумился он.

— Хлеб вон на столе есть, — предложила Антонина. — Некогда мне было сегодня готовить, меня и так как топором по голове ударили! И не ходила я никуда! Ты вон мог бы купить, если жрать хочешь.

— Ты ж знаешь, у меня денег нет!

— А у меня прямо миллионы везде разложены! — ехидно ответила Антонина. — Миллионы-то — они вон у кого теперь! Только нам с тобой с них шиш с маслом!

Анатолий заворчал что-то, но сел к столу и принялся макать кусок хлеба в банку. Покосившись на Антонину, он быстро вылил остатки водки в стакан и столь же быстро опустошил его. Антонина посмотрела на него явно недружелюбно. Закусив, Анатолий откинулся на спинку стула и задумался.

— Что, неужто и впрямь парня забрать решил?

— Да, так и сказал! И в детдоме уж был, документы, говорит, оформляю. Да вот не успел…

— А ты бы не позволяла! — повысил голос Анатолий и даже пристукнул кулаком по столу. — Ты мать, в конце концов!

— А я и не позволяла! — закричала женщина. — Только он говорит, что меня и спрашивать никто не станет! Не нужно никому согласие мое! Теперь-то выходит, что он, подлец, на ребенка-то отказную не писал, значит, имеет все права. А я вот никаких прав теперь не имею!

Анатолий задумался.

— Слышь, Тонь… — через пару минут проговорил он. — У тебя это… деньги есть?

— Здрасьте пожалуйста, — окрысилась Антонина. — Все уши тебе прожужжала, что нету, не-ту! Я тебе битый час рассказываю, как я сегодня ни с чем осталась, а ты все свое.

— У тебя есть, я же знаю! — Анатолий поднялся с табурета. — Есть же ведь!

— А если и есть? — Антонина отодвинулась поглубже на диван. — Не про твою честь! Мне и самой горе заглушить надо, да и подлечиться завтра…

— Да я принесу завтра!

— Принесешь ты! Откуда принесешь-то? Третий день ничего не приносишь!

— Я ж тебе говорил, нас кинули эти козлы! Мы им весь коридор отделали, а они говорят — не те обои поклеили! Те, мол, дорогие, они их в комнату хотели, а мы перепутали…

— Пить надо меньше, тогда и путать не будете!

Анатолий аж крутанулся на месте.

— Тонь, завтра точно деньги будут! Точно тебе говорю, мы с Колькой в магазине машину с сахаром разгрузить подрядились! Будут деньги!

— Не дам денег! — тупо бубнила Антонина, сидя на диване. — Это мои деньги, я их честно заработала!

— Честно? — Анатолий надвинулся на нее. — Знаю я, откуда ты их получила! «Че-е-естно!» — передразнил он. — Ты вот смотри, тебе еще и выкручиваться придется за то, что ты сделала!

— А чего я сделала-то? — пожала плечами Губанова.

— А ты не знаешь, что? Ты за что деньги получала? Не помнишь? За это отвечать придется! Ты думаешь, это не вскроется никогда? Все вскроется!

Антонина широко и испуганно распахнула глаза.

— Погоди, погоди, — торопливо заговорила она. — Так теперь-то какой резон об этом говорить? Дело сделано, пацана нет, а деньги… Ну и что ж, что получила! Главное, что получила, уж теперь они у меня точно никуда не денутся. А что с пацаном так вышло, так это… Какая разница теперь, как именно? Его же нет! А деньги есть!

Анатолий хлопал глазами, пытаясь понять, что в тираде его сожительницы имеет смысл, а что нет. А та, воодушевившись, продолжала отчаянно себя защищать:

— И не я это все затеяла! Мне заплатили — я честно собиралась помочь. Что тут такого? Я ни в чем таком нехорошем не замешана. Это они пускай между собой теперь разбираются, а мое дело сторона!

И все-таки она боялась. Поднявшись с дивана, женщина шагнула к буфету и принялась шарить по полкам. Все попадавшиеся ей бутылки, пузырьки и банки были пусты. Антонину охватило отчаяние. Она в растерянности оглянулась на своего сожителя. Анатолий же, обрадованный ее замешательством, принялся подливать масла в огонь:

— До суда дойдет — и тебя вызовут как миленькую! И не как свидетельницу! А как сообщницу! Ты мне поверь, я эти дела хорошо знаю! А там, думаешь, они тебя покрывать станут?! Ха! Нужна ты им! Сдадут со всеми потрохами! Кто ты такая? Так, никто! А они? У них деньги, а значит, все! К тому же репутацию твою все знают. Козлом отпущения быстренько тебя оформят и отправят в женскую колонию, а то и на зону! Прокурор с адвокатом денежки получат и между собой договорятся, судье тоже только на лапу давай! Не знаешь, что ли, как эти дела делаются? К тому же и алиби у тебя нет! А эта… през… презупция невиновности — это для детей все!

Анатолий, не бог весть насколько сведущий в юриспруденции, вконец загнал своими терминами в угол Антонину. При этом он наступал на нее, пока вплотную не прижал к буфету. Там он крепко сжал женщину за плечи и зашептал:

— Тоня, дай сейчас! Дай денег, как человека прошу! У самого душа болит — думаешь, я за тебя не переживаю? Сколько ты намаялась? Э-э-эх!

В голосе Анатолия послышались слезливые интонации. Антонина от его жалостливого тона сама расчувствовалась и пустила слезу.

— Ой, судьба моя грешная-а-а! И что же мне теперь делать?

— А я тебе помогу, — неожиданно спокойным голосом заявил Анатолий.

— Как это? — удивленно подняла на него покрасневшие глаза Антонина.

— А вот так. Вот давай выпьем, чтобы голова яснее работала, и я тебе скажу. Я кое-чего придумал, чтобы твой урод таким гоголем не ходил! Мы с него спесь-то собьем! И с остальными разберемся!

Антонина задумалась.

— И то верно, — сказала она наконец со вздохом, слезая с дивана. — Сегодня выпить не грех. Посидим, поговорим по душам. Пойди купи… И это… Закусить чем-нибудь и правда надо.

Она подошла к серванту, загородив его своим телом, достала откуда-то тщательно свернутую сотенную бумажку и протянула Анатолию. Тот, быстро повеселев, нахлобучил шапку и куртку.

— Я сейчас, один момент, — сказал он, выбегая из дома.

— Давай, — вяло отозвалась Антонина.

Она посидела еще на диване, подперев рукой щеку, погоревала о своей тяжелой бабьей доле, а потом и сама не заметила, как задремала…

* * *

Вначале я дозвонилась по мобильному до Володи Кирьянова, который, естественно, сразу же меня узнал.

— Володя, привет. Вот по какому вопросу беспокою — слышал что-нибудь про смерть мальчика в детском доме?

— Слышал, конечно, — откликнулся Кирьянов. — Да во всех отделах, наверное, слышали — дело-то неординарное. Только там вроде ясно уже все. Преступник чистосердечное признание написал. Или ты в адвокаты переквалифицировалась, вспомнила, что юрист по образованию?

— Я об этом вообще-то никогда и не забывала, — парировала я. — Но пока мне и нынешней работы хватает. Я-то думала, что хоть в морозы дома отсижусь, да вот видишь — преступникам тихо-мирно не сидится.

— Дома сидеть тоже несладко, — продолжил беседу Кирьянов, которому, очевидно, в этот день было скучно на работе. — У меня вот, например, холод собачий. Представляешь, отопление на целую неделю отключали. Спали с женой в куртках, детей к бабушке отправили… На работе хоть обогреватель работает. Я даже и ночевать хотел здесь оставаться, да жену было жалко одну в квартире бросать. Хотел даже внутренний обогреватель включить, но, увы, при моей работе нельзя…

— Киря, я по мобильному звоню, — прикинулась я экономной девушкой, хотя мне просто хотелось услышать, к кому лучше обратиться по делу Губанова.

— Понял, — засмеялся Кирьянов. — Вообще-то этим делом ребята Мельникова занимаются. К нему обратись, там и получишь подробности.

— Спасибо, жене привет, — отключилась я.

С Андреем Мельниковым я была знакома не меньше, чем с Кирьяновым. И связывали меня с обоими прочные дружеско-деловые отношения. Был еще и любвеобильный Гарик Папазян, но с ним я не очень-то любила связываться: слишком уж откровенно и настойчиво он добивался моего женского расположения. А я девушка скромная, не люблю, знаете ли, подобные приставания. Так что Гарик всякий раз оставался с носом, по причине чего постоянно на меня гневался, но быстро остывал, как истинный горец. И я была рада, что сейчас мне не придется выслушивать бесконечные «Таня-джан, ты — мой пирожок с вишней, мой вареник». Если честно, очень хотелось завершить работу именно сегодня. Чтобы виновность Варвары Михайловны все-таки подтвердилась, как бы там она ни характеризовалась заведующей. Это мое желание было вызвано лишь неохотой заниматься расследованиями в столь суровые морозы. Хоть и потеплело чуточку, но все же не до такой степени, чтобы с утра до ночи колесить по городу, за кем-то, возможно, следить, кого-то, возможно, разыскивать. А вот с Андрюхой Мельниковым, я была уверена, мы быстро перетрем все детали.

После разговора с Кирьяновым я набрала номер мобильного Владислава Юрьевича Губанова. Однако он был отключен. И где его искать, я пока не представляла. Хотя и это может оказаться ненужным.

«Ничего-ничего, — успокаивала я себя, ведя машину, — вот сейчас побеседую с Мельниковым, и все станет ясно. Может, и Губанов этот мне не пригодится».

Прежде чем заехать в РОВД, я снова достала мешочек с костями, и вот что они мне выдали:

9+36+17 — «Страсть глупцов — поспешность: не видя помех, они действуют без оглядки».

Это могло означать, что я опрометчиво надеюсь на то, что дело завершится уже сегодня. Неужели все-таки Никишина невиновна и в смерти Сережи Губанова мне придется основательно покопаться?

Мельникова я нашла очень быстро, в его кабинете. Он сидел вдвоем с каким-то молодым сержантом, они пили чай. На столе лежал пакет с халвой и несколько бутербродов.

— Чаи гоняем в рабочее время? — улыбнувшись, спросила я, проходя в кабинет.

— А у меня перерыв, — невозмутимо отозвался Андрей. — Привет, Таня, усаживайся.

Я пододвинула свободный стул поближе к столу и присела. Мельников предложил чаю, я и не стала отказываться, так как успела не только замерзнуть, но и проголодаться. Чай был так себе, зато горячий, и я, не стесняясь, подцепила один из бутербродов. Когда с трапезой было поконечно, Мельников, вытерев рот, спросил:

— Какими судьбами?

— Мне сказали, ты делом Сережи Губанова занимаешься, мальчика, которого в детском доме задушили.

— Верно сказали, — кивнул Мельников. — Ну и что? Дело, считай, в суд можно передавать. У меня чистосердечное признание вон в столе лежит.

— Дай посмотреть, — попросила я.

Мельников пожал плечами и полез в стол. Сержант сослался на какие-то дела и покинул кабинет. Мельников протянул мне несколько листков, исписанных круглым почерком, похожим на детский:

«Я, Никишина Варвара Михайловна, 1975 года рождения, проживающая по адресу… заявляю, что десятого января 2006 года, находясь на дежурстве в детском доме, по неосторожности задушила своего воспитанника, Сергея Владиславовича Губанова, 1996 года рождения… не хотела причинить вреда… была уверена, что мальчик уснул… испугалась… утром сообщила, что мальчик мертв… признаю себя виновной…»

Я пробежала признание глазами. В принципе ничего нового, не считая одной фразы: «Утром сообщила, что мальчик мертв». Из этого следовало, что Варвара Михаловна сразу поняла, что ребенок умер. Могло ли это быть правдой? Возможно ли, чтобы она терпела до утра, да еще и спала на кушетке, как говорила Сокольникова?

— Ты сам с ней беседовал, видел ее?

— Видел, конечно.

— И как? Какое у тебя сложилось впечатление?

Мельников неопределенно повертел руками в воздухе.

— Типичная старая дева…

— Ну, не такая уж она и старая, — возразила я. — Ей всего двадцать девять, между прочим.

— Выглядит на все сорок, — заявил Мельников. — Похожа на заботливую наседку.

— И ты считаешь, что вот такая способна задушить воспитанника?

— Она же не нарочно, — пожал плечами Мельников. — Не собиралась она его душить. Убийство по неосторожности, думаю, ей впаяют. Года два-три дадут, вряд ли больше. Учитывая еще ее положительные характеристики с места работы.

— А я вот не совсем уверена в ее виновности, — призналась я. — Есть некоторые моменты, правда, довольно туманные, но вот они-то меня и смущают.

— Тебе что, делать нечего? — хмыкнул Мельников. — Чтобы человек брал на себя чужую вину в убийстве — я такого за время своей службы не припомню. Или ты хочешь время потянуть, чтобы побольше денег получить за лишние рабочие дни? — подмигнул он мне.

— Андрюша, по-моему, ты меня не первый день знаешь.

— Да шучу я, шучу, — успокаивающе поднял руки Мельников. — Только зря ты все это затеяла. Она виновата, кроме нее и некому.

— Кроме нее, было бы некому, если бы они с мальчиком вдвоем были в детском доме, да еще за железными замками.

— А ты что, думаешь, кто-то посторонний мог туда проникнуть? — прищурился Мельников. — Чтобы убить какого-то мальчика-сироту?

— Он не сирота, — напомнила я. — Милицию вообще-то вызвал его отец, если ты в курсе, который, кстати, собирался забрать его жить к себе. Довольно редко подобное случается, верно? И вот когда это уже должно было произойти, мальчик погибает. Ты считаешь это случайным совпадением?

— Не знаю, — буркнул Мельников, которому вовсе не хотелось копаться в подоплеке этого дела, а хотелось поскорее передать его в суд и получить очередную галочку на свой счет. Раскрытое неординарное убийство в январе — приятное начало года! И совесть, по идее, не должна была его мучить: чистосердечное-то признание — вот оно, на столе лежит.

— Его отец оставил вам свои координаты? — спросила я.

— Номер мобильного.

— У меня он тоже есть, но телефон отключен. Слушай, Андрей, мне очень желательна беседа с Никишиной. Просто жизненно необходима.

Мельников вздохнул.

— Ты посиди пока здесь, — проговорил он и вышел.

Пока Андрей отсутствовал, я, не желая успокаиваться, снова достала кости. На этот раз расклад был следующим:

12+18+27 — «Не время вербовать сторонников; лучше упрочьте ваши собственные позиции».

И это, по всей видимости, означало, что мне стоит сейчас не искать единомышленника в лице Андрея Мельникова, а продолжать анализировать и делать собственные выводы. Кости в очередной раз словно говорили мне, что ставить точку в этом деле и передавать его в суд еще очень рано.

Через некоторое время Мельников устроил мне возможность побеседовать с Варварой Михайловной Никишиной. При первом же взгляде на нее я отметила, что эта женщина и впрямь никак не выглядит на двадцать девять лет. Невысокого роста, с очень простым лицом, абсолютно без всякого макияжа. Курносый нос, небольшие серые глаза… Она не была полной, но фигура не производила впечатления стройности. Какая-то старомодная бесформенная одежда, прямые русые волосы собраны в хвост и перехвачены обыкновенной черной резинкой.

«А лицо у нее доброе, — отметила я про себя. — Да и миловидное, если присмотреться. Ей бы следить за собой получше, и выглядела бы вполне привлекательно. Что же это она себя так запустила?»

И тут же усмехнулась: если я брошу профессию частного детектива, без работы не останусь — переквалифицируюсь в визажисты.

Однако усмехаться было некогда: предстоял разговор с Никишиной, разговор серьезный, и он должен был дать мне ответ на главный вопрос — виновна Варвара Михайловна в смерти мальчика или нет.

Варвара Михайловна сидела на стуле и смотрела на меня равнодушным взглядом. Очевидно, она думала, что сейчас с ней будет проведен очередной допрос. Что ж, в какой-то мере это можно назвать и так, но только свои вопросы я буду задавать неофициально.

— Варвара Михайловна, давайте для начала с вами познакомимся. Меня зовут Татьяна Александровна Иванова, я частный детектив. И я сейчас нахожусь здесь с тем, чтобы разобраться в ситуации, в которую вы попали. Дело в том, что Аделаида Анатольевна не верит в вашу виновность, вот она и попросила меня заняться этим делом.

Во взгляде Никишиной появилась какая-то боль, он стал тяжелым.

— Зря Ада все это затеяла, — глухо проговорила она. — Я уже все рассказала. Не нужно ничего делать…

— Скажите, пожалуйста, Варвара Михайловна, а кто ваш адвокат?

Нянечка посмотрела на меня не то что удивленно, а с какой-то обреченностью.

— Нет у меня никакого адвоката, я отказалась. Не нужно мне ничего, не нужно, — твердила она, как бабка, которую убеждают принять помощь, а она, ссылаясь на какие-то давнишние принципы, поджав губы, гордо отказывается.

— Ну, адвоката вам так или иначе назначат, — пыталась я убедить ее. — И ему нужно рассказать всю правду.

— Я и так рассказала всю правду, — ровным голосом продолжила Никишина. — Не нужно мне ничего, не нужно. Я Сережу убила, но не нарочно! Просто он спать не хотел, я рассердилась, припугнуть его собиралась, подушкой с головой накрыла, сама легла… Да, видно, сильно надавила, вот он и задохнулся. Я и сама перепугалась…

— То есть вы сразу поняли, что он задохнулся? — уточнила я.

Никишина кивнула.

— А что же вы сразу врача не вызвали, «Скорую»?

— Врач-то уж домой давно ушла, а «Скорая»… Я детей будить не хотела.

— А может быть, мальчик был в тот момент еще жив и его можно было спасти? Вы об этом подумали?

Варвара Михайловна вздрогнула, потом подняла на меня глаза и заговорила:

— Не может такого быть, мертвый он был, мертвый, что ж я, не вижу, что ли? Посинел весь, закоченел…

— Ну, за пару минут не закоченеешь, — махнула я рукой. — И вы после этого пошли спать, да?

Никишина снова кивнула.

— А ведь раньше никаких убийств, тем более детей, вы не совершали, — жестко продолжала я. — И по работе характеризуетесь положительно. И детей любили. И вдруг, случайно задушив воспитанника, вы спокойно пошли спать? Вас видела дежурный воспитатель, как вы спали до утра на кушетке и только утром подняли шум.

— Я не спала, я притворялась, — забормотала Варвара Михайловна.

— Не умеете вы притворяться, — еще жестче ответила я. — Сказки вы мне тут рассказываете, Варвара Михайловна! И милиция с удовольствием в эти сказки поверит, потому что им так проще. А вы попадете в тюрьму, это уж непременно. А вам всего двадцать девять лет. Выйдете оттуда — вряд ли нормальную жизнь сможете наладить. Так что лучше уж вам принять мое появление как шанс все исправить. Кого вы покрываете? Кого боитесь? Пока вы боитесь, этот человек будет иметь власть над вами. А если вы назовете его имя, то — гарантирую! — он попадет за решетку. И угрожать вам больше никогда не сможет. Вот над чем нужно думать, а не сказки сочинять! Астрид Линдгрен из вас никакая, тем более что она-то сказки писала добрые, хорошие, не те, что вы плетете!

Выговорившись, я перевела дух. Я и сама была взволнована своей речью. Да и на Варвару Михайловну, чувствовалось, это произвело впечатление. Однако откровенной со мной она не стала. Помолчав с полминуты, она со вздохом сказала:

— Я его убила. Я. Больше нечего мне вам сказать.

— Тьфу ты! — рассердилась я и встала. — Ну и сидите тут одна, страдайте! Неизвестно ради кого! Я-то думала, вы разумный человек, а вы — тряпка!

И с этими словами я вышла из комнаты. Спустившись вниз, в дежурку, я поболтала немного со знакомыми ребятами, покурила, чтобы успокоить нервы, а потом прошла в туалет: мне нужно было бросить кости, причем там, где меня точно никто не увидит. В милицейском туалете это было сделать довольно затруднительно, но я все же умудрилась.

16+26+8 — «Возможно, вы будете обрадованы неожиданно свалившимся на вас выигрышем».

М-да, пока что никакого выигрыша не прослеживалось. Да и на какой шут он мне сейчас, этот выигрыш? Вроде бы материально я не стеснена. Морозникова, что ли, заплатит мне за то, что мне удастся убедить ее в том, что Никишина все же виновна? Но я, во-первых, в этом вовсе не уверена. Во-вторых, мои косточки часто говорят иносказательно, и под выигрышем может подразумеваться вовсе не денежный бонус. Кто-то или что-то мне поможет, в этом я была уверена, и это придало мне сил.

Разговор с Варварой Михайловной убедил меня в том, что она невиновна. Эта женщина не умеет врать. И потом, пусть небольшие, но все же несостыковки в ее рассказе есть. Она словно повторяет заученную историю. Кто заставил ее выучить эту историю? Нечего здесь торчать, нужно бежать и действовать. И я уже представила себе первоначальное направление. Быстро собрав кости в мешочек, я вылетела из туалета.

* * *

— Мельников, привет. Прости, что загружаю, нужна еще одна услуга. Совсем небольшая, — торопливо добавила я, врываясь в кабинет Андрея.

— Ну? — со вздохом только и отозвался Андрей.

— На какое число назначен суд?

— Над Никишиной, что ли? — уточнил Мельников.

— Естественно, ты же знаешь, каким делом я занимаюсь.

— На шестое февраля, — коротко ответил Андрей. — А ты что, желаешь присутствовать?

— Скорее всего, да. И в связи с этим мне необходимо знать, кто осуществляет защиту несчастной Варвары Михайловны.

Мельников фыркнул.

— Я думаю, что она несчастная не потому, что будет выступать в роли подсудимой, а просто по жизни. А что касается адвоката, то мне не жалко, информация отнюдь не секретная. Хотя Никишина и отказалась от адвоката, но все равно его назначили. Некая Ярослава Ярошенко. Молоденькая совсем, практически твоя ровесница. Не без таланта, конечно, девочка, но… Сама понимаешь, опыт небольшой, со всеми тонкостями нашей работы еще незнакома. Идеализмом страдает. Это все, конечно, хорошо, но… Жизнь-то мы с тобой знаем лучше, верно? Так что, боюсь, шансов у твоей Варвары не так уж много, — со вздохом закончил Мельников.

— Спасибо, Андрей. — От радости я чуть не расцеловала его и тут же выбежала из кабинета.

Мельников, видимо, счел, что я окончательно свихнулась, но мне были безразличны его эмоции. А вот информацию он мне предоставил действительно полезную и приятную одновременно. Я уж не говорю о том, что, называя «молоденькую совсем девочку» Ярославу Ярошенко моей ровесницей, он делал мне комплимент. Главное было в другом.

Дело в том, что с Ясей Ярошенко я была знакома несколько лет: она училась всего лишь на курс младше меня в нашей тарасовской юридической академии. И пусть специальности наши были формально различными: я специализировалась в прокурорской профессии, она — в адвокатской, дело было не в этом. Мы всегда симпатизировали друг другу, и мне даже не раз приходилось давать молодому адвокату Ясе советы — это уже после окончания академии.

А началось все с банальной встречи в студенческой курилке.

Вернее, курила я, а Яся вошла туда, вся зареванная. Мне стало любопытно, и я спросила, в чем проблема. Оказывается, она никак не могла сдать зачет по совершенно не нужной ей философии. Потому что сей предмет преподавал противный Илья Сергеевич, который никак не хотел признавать, что знания Ярославы вполне соответствуют пятерке. Ну, или хотя бы четверке. Я-то с этим типом хорошо была знакома: лысоватый стареющий пройдоха, любящий получать за свои положительные оценки в зачетках студентов особую плату. Мальчики-студенты платили в твердой валюте, девушки же расплачивались с похотливым преподавателем по-иному. Не все, конечно, а только те, кого он особо облюбовал. Вот и Яся попала под его пристальный взгляд. И меня взяло сочувствие к этой девчонке из городка Макеевка Донецкой области, которая приехала сюда одна-одинешенька, поступила в юридическую академию своими силами, что было равносильно подвигу, учитывая, что в основном попадали в эти стены мальчики и девочки из мажорных семей. Жила Ярослава в общежитии, подрабатывала по вечерам уборщицей там же и еще умудрялась отсылать некую сумму в родную Макеевку, где у нее остались родители — отец потерял работу из-за закрытия угольной шахты — и два брата мал мала меньше. Яся захлебывалась слезами и говорила, старательно отводя нос от пускаемых мной струек дыма, что больше так не может, что она устала и что все ужасно. Что она скорее бросит академию и пойдет куда угодно — хоть рыбой торговать, хоть в уличные проститутки, потому что возвращаться в Макеевку, где все равно ничего хорошего не добьешься, потому что уголь она добывать не умеет, нет никакого смысла.

— Так, стоп! — сказала я, сменив жалостливо-мягкий тон на строгий и конструктивный и отстраняясь от ее плеча.

Ярослава тут же утерла слезы и уставилась на меня, часто-часто моргая огромными синими глазищами с длиннющими черными ресницами. Она практически не пользовалась косметикой, но любая скучная, блеклая дылда с ногами от ушей и полным отсутствием индивидуальности во внешности, то есть «в толпе пройдешь и не заметишь», любая малолетка-первокурсница, считающая себя достойной звания победительницы любого конкурса красоты, одевающаяся в современных бутиках на папы-мамины деньги и с притворной скукой на лице разглагольствующая о новой юбке от Армани, могла позавидовать естественной красоте Ярославы. Черные брови полумесяцем, нежный, здоровый цвет лица, васильковые глаза, изящные женственные формы — Ярослава была сексапильнее их всех, вместе взятых. Даже в сшитой самодельной юбке и кофточке, купленной за сто рублей на барахолке, она была хороша. Типичный высокий украинский бюст, готовый вот-вот заставить лопнуть блузку, тонкая, почти осиная талия и стройные ноги при росте метр семьдесят: сантиметров на пять-десять, если не на пятнадцать меньше принятого нынче стандарта. Прибавьте сюда девичью чистоту и свежесть. Далеко не одна студенческая голова была сведена с ума ее внешностью. А уж если и преподаватели на нее заглядывались…

— Если ты думаешь, что на улице, торгуя рыбой или замерзая у обочины дороги в поисках очередного козла, который тобой просто грубо попользуется, ты добьешься большего, то лучше быстренько езжай обратно в Макеевку. Там быстренько выйдешь замуж за шахтера — и все дела. А если ты и впрямь хочешь чего-то добиться, то я тебе помогу. Но только если ты не будешь реветь. С Ильей Сергеевичем вопрос решим, это не проблема. Что касается работы, я сегодня же позвоню одному своему знакомому, так что работой ты будешь обеспечена. Не сразу завтра, но недели через две — точно. А ты за это время увольняйся из уборщиц и переводись на вечернее отделение, потому что работать нужно будет каждый день.

Ярослава смотрела на меня и не верила своим глазам. Собственно, если говорить, не кривя душой, я делала это не только из чувства альтруизма: одному моему знакомому, который недавно открыл юридическую контору, необходим был помощник с юридическим образованием, поскольку прежняя его сотрудница ушла в декретный отпуск. Брать кого-то со стороны ему не хотелось по весьма понятным причинам, а тут я как раз могла помочь сразу двум людям. И пусть высшее образование у Ярославы еще не было завершенным, но голова у нее была светлая, а главное — она была человеком исполнительным и надежным.

Одним словом, через две недели она уже работала, а учебу заканчивала на вечернем, где философию преподавал не Илья Сергеевич, а куда более разумный и приятный человек.

Теперь, когда с момента нашего знакомства прошло уже достаточно времени, Ярослава сильно изменилась, причем в лучшую сторону. Она стала куда более уверенной в себе, обеспеченной и — грамотным специалистом.

Изменилась и ее внешность: сейчас это была респектабельная молодая хорошо одетая дама со стильной прической, почти ничем не напоминающая нищую девочку из непрезентабельной, пропахшей угольной пылью Макеевки, одетую в обноски. Но красота ее никуда не делась, напротив, Ярослава, как мне казалось, еще больше расцвела.

Пересекаться нам теперь с ней доводилось редко, но иногда все же приходилось. И вот сейчас как раз настал такой момент. Телефон Ярославы был записан в моей электронной книжке, так что напрягать Мельникова еще и по такому пустяковому моменту не было необходимости. Уже через минуту, сидя в машине, я набирала номер Яси.

— Ярошенко слушает, — послышался приятный голос.

— Яся, это Татьяна Иванова. Времени на расспросы о житье-бытье нет, так что лучше сразу скажи: дело Никишиной для тебя является проблемным?

Ярослава пару секунд помолчала, потом, вспомнив, что я все-таки Татьяна Иванова и зря любопытничать не стану, только и сказала:

— Ты подъедешь, или лучше мне к тебе?

— Лучше я к тебе. На всякий случай выдели на разговор час, раньше, боюсь, не управимся.

— Хорошо, — только и ответила Ярослава и отключила связь.

Через десять минут я уже сидела в ее кабинете. Ярослава, все такая же красивая, в светло-бежевом брючном костюме, уже позаботилась о том, чтобы на ее рабочем столе стояли кофейник, две чашки, сахарница, ваза с печеньем и пепельница. Сама Яся не курила, так что последняя была явно для меня.

Я не стала церемониться, быстро усевшись в мягкое кресло и отметив, что обстановка в кабинете Ярославы хоть и вполне приличная, но все же далеко не шикарная, как у некоторых преуспевающих адвокатов, чьи имена гремят по всему городу. В принципе мне это было понятно: Яся так и не научилась брать взятки и за большие вознаграждения защищать отъявленных негодяев, заведомо зная, что они виновны. Наверное, поэтому я ее и уважала, хотя сталкиваться по работе мне приходилось и с другими людьми, лишенными подобных принципов.

Закурив сигарету и сделав глоток кофе, я спросила:

— Что у тебя по делу Никишиной?

— Ох, — только и вздохнула Ярослава и покачала головой. — Ума не приложу, что делать. Вижу ясно, что она не виновата, вижу, чувствую, а как на суде это доказать — не знаю. Молчит, врет, на контакт не идет. Объясняла ей сто раз — я в данный момент ваш друг, я на вашей стороне — молчит как ненормальная, и все! И как быть? Боюсь, я с треском провалю это дело.

— Стоп, только без паники, — остановила я ее. — Сделать можно еще многое.

Ярослава посмотрела на меня удивленно.

— Да-да, — продолжала я. — Именно поэтому я здесь. Я уже продумала дальнейший ход своих действий. А ты только слушай и запоминай, что тебе нужно сделать. Всю техническую работу я возлагаю на тебя, уж извини. Зато доказательства невиновности Никишиной мы добудем.

Щеки Ярославы залились румянцем.

— Ты и правда думаешь, что можно доказать ее невиновность? — с встрепенувшейся надеждой спросила она.

— Можно, хотя и сложно. И пока я буду заниматься тем, что наметила, ты за это время сделай-ка вот что…

Ярослава внимательно смотрела на меня, слушая каждое слово, и записывала кое-что в блокнот. После сорока минут разговора мы с ней распрощались, и я покидала кабинет адвоката Ярошенко с чувством, что все у нас получится.

ГЛАВА 3

С поисками Антонины Губановой мне пришлось повозиться. По адресу, который мне дала Аделаида Анатольевна Морозникова, мать Сережи уже не проживала: она сменила место жительства пять лет назад. Мне ничего не оставалось делать, как обратиться в адресный стол, но там мне дали координаты трех Антонин Губановых примерно одного возраста. Чтобы не проверять их всех, я все же решила переговорить с бывшими соседями Антонины. Естественно, никаких бабушек-старушек, которые жили в данном пятиэтажном доме много лет и, следовательно, помнили Губанову, на скамейке у подъезда в январе не было. Собственно, и скамеек-то не наблюдалось. Да и сама пятиэтажка тоже видоизменилась: входные двери были оснащены либо домофонами, либо кодовыми замками. Я попробовала наугад набрать на домофоне номер прежней квартиры Антонины, но там никто не ответил. Потоптавшись, я махнула рукой и набрала номер соседней квартиры.

— Да? — послышалось через некоторое время.

— Я по поводу Антонины Губановой, можно с вами поговорить? — быстро спросила я.

— Не знаю такую, — равнодушно ответил мужской голос.

— Простите, это очень важно, она жила здесь несколько лет назад. Может быть, вы знаете кого-то из старожилов, кто мог бы мне помочь? А вас лично я не стану беспокоить.

Мне больше ничего не ответили, зато раздался сигнал открываемой двери. Мысленно поблагодарив незнакомца, я быстренько вошла в подъезд. На площадке второго этажа стоял мужчина лет тридцати пяти, в спортивной толстовке и джинсах, и вопросительно смотрел на меня.

— Я насчет Губановой, — повторила я.

— Я здесь просто снимаю квартиру, — пожал он плечами. — Вы пробовали звонить в соседнюю квартиру?

— Да, но там никого нет дома.

Мужчина окинул меня внимательным взглядом.

— Может быть, вы пройдете, хоть чаю выпьете? — предложил он. — Я смотрю, вы замерзли совсем. А там, глядишь, и соседи вернутся.

— Нет-нет, спасибо, у меня мало времени. Да мне не столько и они нужны, сколько те, кто живет в этом подъезде несколько лет. Постоянно живет. Может быть, вы знаете таких?

Мужчина задумчиво почесал подбородок, покрытый двухдневной щетиной, потом сказал:

— Ну, разве что в сто двадцать восьмой вам повезет. По крайней мере, эти соседи из тех, кого я знаю. Там живет Маргарита Степановна, пожилая уже. Живет, кажется, давно. Во всяком случае, она знает всех и пытается вести среди жильцов общественную работу, — улыбнулся он.

— Это как? — улыбнулась в ответ я.

— Следит за порядком в подъезде, графики дежурств по лестничной площадке развешивает на каждом этаже. — Он кивнул на разграфленный тетрадный лист, висевший на стене возле лифта. — С участковым беседует, идеи какие-то предлагает… Вам нужно подняться на пятый этаж.

Я благодарно закивала и, игнорируя лифт, поспешила на пятый этаж.

— Если что, возвращайтесь, — крикнул мне вслед мужчина.

На пятом этаже я позвонила в сто двадцать восьмую квартиру, после чего была внимательно изучена в дверной «глазок». Хозяйка, видимо, привыкла к общению через домофон и теперь была удивлена, что звонят напрямую ей в дверь. Наконец она спросила:

— Вам кого?

— Мне нужна Маргарита Степановна, — сказала я. — Я насчет одной вашей бывшей соседки. По поручению участкового, — на всякий случай подчеркнула я, вспомнив об участии Маргариты Степановны в общественной жизни дома.

Дверь открылась. Маргарита Степановна стояла на пороге в теплом фланелевом халате и меховых тапочках, похожих на унты, и куталась в пуховый платок. На вид ей было около шестидесяти, почти совсем седые волосы коротко подстрижены и завиты.

— Проходите, — пригласила она меня. — Шубку-то можете не снимать, холодно у нас. Я давно хотела вопрос поднять, чтобы нас к другой котельной перевели, да только никто не слушает. Раньше у нас своя котельная была, и топили так, что зимой аж жарко было, да-да. А теперь, говорят, ее выкупили, а нас к другой подключили. И ничего вроде бы сделать нельзя — везде все оформлено, все законно… Все законно, а люди мерзнут, — со вздохом закончила она, проводя меня в кухню, где были включены все четыре конфорки. Кислорода, конечно, не хватало, зато жить здесь все-таки было можно.

— Так что ж он, Евгений Тимофеевич, хотел узнать-то? — спросила Маргарита Степановна, поворачиваясь к плите и водружая на нее чайник.

Я сообразила, что Евгений Тимофеевич — это участковый, и ничего он лично узнать не хотел, поэтому не стала завираться дальше.

— Да он, собственно, ничего не хотел. Это мне нужно кое-что узнать про одну бывшую жиличку. Вот он мне и посоветовал к вам обратиться, говорит, вы самый надежный человек в этом вопросе.

Маргарите Степановне польстили, должно быть, мои слова. Она налила чаю себе и мне и достала вазочку с вареньем.

— Так про кого узнать-то? — присаживаясь напротив меня на табурет, уточнила она.

— Про Антонину Губанову. Вы знали такую?

— Тоньку-то? Знала, конечно, — вздохнула Маргарита Степановна. — Только она уже лет пять как здесь не живет.

— А почему так получилось?

— Да по дурости ее собственной! — с досадой проговорила соседка. — Ей-то квартира эта от матери больной досталась, даже не от матери, а от бабушки, царство ей небесное. Та дом в деревне продала, скотину и в кооператив вступила. На те деньги квартиру-то и выстроили. Бабушка у нее хорошая была, добрая, все Тоньку баловала, а вот не надо было слишком-то. Вот и девчонка выросла… Ни учиться не хотела, ни работать, только с парнями гулять. Да пусть бы гуляла, дело молодое, понятно все, но только о родителях-то тоже забывать не надо. Да и о детях, — особенно подчеркнула она и пристально на меня посмотрела. — Вы небось по поводу Сережи ее пришли? Она, может, забрать его хочет? Так это посмотреть надо — остепенилась она или нет.

Я не стала пока ничего объяснять, решив, что Маргарита Степановна приняла меня за работника социальной опеки, и стала развивать тему:

— Так почему же она больше здесь не живет?

— Так продала она квартиру! Я вам по порядку расскажу: когда мать и бабушка у нее умерли, ей жить-то совсем не на что стало. А тут и жених подвернулся, приезжий какой-то, не помню откуда. Но парень хороший был. Она сразу за него замуж и выскочила. И нет бы им жить да радоваться, а она и дальше хвостом крутить. Хоть бы уж Сережу тогда не рожала, а то ребенком и не занималась совсем. Все муж с ним нянчился, а когда ему, он же работает! Вот он посмотрел на такое житье-бытье, да и бросил ее. И даже из квартиры выписался. А Тонька после этого попрыгала-попрыгала, да и сдала Сережу в детдом. Ей его воспитывать некогда было. Да еще сожитель к ней приблудился, такой же. Она же к тому времени уж выпивать крепко начала, каждый день. Утром, помню, спускаешься по лестнице — а она уж пьяная из ларька идет и еще бутылку тащит. Каждый день так. Где же денег напасешься? Вот она квартиру-то и продала, а купила себе какую-то хибару. А доплату, понятное дело, пропила да проела, поди, уж давно. Вместе со своим… новым. А может, она уж и не с ним живет, все же пять лет прошло. А Тонька — она не из постоянных.

— А где ее хибара? — спросила я, потому что это меня волновало больше всего.

— Да где-то в Змеином овраге, не знаю точно, я у нее в гостях не была, — махнула рукой Маргарита Степановна.

Так, в одном из листков, выданных мне в адресном столе, как раз упоминался один адрес в районе Змеиного оврага. Значит, не зря я потратила время на беседу с Маргаритой Степановной.

— Только зря, мне кажется, вы ее искать собираетесь, — снова вздохнула женщина.

— Почему?

— Да… Встретила я ее как-то. И, знаете, по ее виду не сказала бы, что она за ум взялась. Платье на ней какое-то заношенное, видно, еще материно. Колготки рваные, туфли вот-вот развалятся. И сама неухоженная. Худая вся, высохшая… А раньше-то она привлекательная девчонка была. Так что Сереже, я думаю, в детском доме лучше будет, чем с ней. Хоть и говорят, что родную мать никто не заменит, так это когда она действительно — мать. А такие, как Тонька, хуже чужой.

Я не стала сообщать Маргарите Степановне о смерти Сережи Губанова: по всему было видно, что она об этом не знает и уж, естественно, не сможет пролить свет на его убийство. Спросила я только про его отца:

— Скажите, а бывший муж Антонины здесь не появлялся?

— Владик-то? — покачала головой хозяйка квартиры. — Он как уехал тогда, так и не было его. И не слышно было о нем. Я все надеялась, что все хорошо у него сложится. Жаль, конечно, что он сыном не интересовался, ну, да мужики, сами знаете, как: пока женщина нужна — то и ребенок нужен. А как разлюбил — все. А вот недавно он приезжал, интересовался Антониной. А я что — сказала ему, что, мол, она квартиру продала, живет где-то в Змеином овраге, и все. С тех пор он и не появлялся.

— А когда это было? — уточнила я.

— Да вот с месяц, может, назад, — ответила подъездная активистка.

На этом наше общение с Маргаритой Степановной закончилось, и я отправилась на встречу с ее бывшей непутевой соседкой.

* * *

Дом Антонины Губановой находился в захолустном районе Тарасова, почти на самой окраине города, который именовался Змеиным оврагом. Почему — непонятно, поскольку змей в нашей местности отродясь не водилось. Может быть, это было образное выражение, означавшее, что жили там в основном люди неблагополучные, выходцы из так называемого социального дна. Пьяницы, наркоманы, уголовники и просто тунеядцы.

Деревянная покосившаяся хибара находилась в середине переулка, по которому я ехала. Дом, конечно, был сильно запущен, однако не особенно выделялся среди других таких же, окружавших его. Я посмотрела по сторонам, но не заметила ни одного не то что коттеджа, но хотя бы добротного кирпичного дома. Контингент, населявший Змеиный овраг, был вполне определенным по социальному статусу.

Я толкнула разболтавшуюся калитку и прошла внутрь замусоренного двора. Поднявшись по шаткому крыльцу, постучала в дверь. Через некоторое время послышались неуверенные шаги, потом женский голос нетвердо произнес:

— Деньги принес?

Я несколько опешила от такого приема, потом быстренько собралась, кашлянула и сказала:

— Простите, пожалуйста, мне нужна Тоня Губанова, — нарочно назвав хозяйку дома уменьшительным именем.

Повисла пауза, затем последовал вопрос:

— А вам что нужно?

— Поговорить.

— Вы кто? — упорствовала женщина. — Я ничего не знаю! Я могу не открывать. Имею право, это мое владение!

— Конечно, можете. Но, поверьте, этот разговор для вашей же пользы. Кстати, деньги у меня есть, — привела я аргумент, который должен был стать неопровержимым для колеблющейся «хозяйки владения».

И точно, дверь тут же приоткрылась, и из нее высунулся остренький нос. Я стояла и улыбалась как можно приветливее. Окинув меня недоверчивым, подозрительным и в то же время вожделенным взглядом, Антонина наконец сказала:

— Проходите.

Я прошла через заваленные всяким барахлом сени в темную комнатку, служившую одновременно и кухней. Не стану описывать скудное убранство помещения, в нем не было ничего достопримечательного. Антонина пригласила меня сесть за старый некрашеный деревянный стол, а сама залезла с ногами на диванчик, который стоял тут же.

Женщина была еще молодой, но отнюдь не выглядела цветущей: тусклый цвет лица, синяки под глазами, отсутствие макияжа, несвежая одежда и нечесанные волосы… Она была очень худая, даже костлявая и какая-то вертлявая. Постоянно меняла положение: то поджимала под себя ноги, то опускала их, то теребила волосы… От природы она была темной шатенкой, а на концах ее волос остались рыжие от краски пряди. Красила она их явно давно — может быть, в минуты просветления и выхода из запоя, а может быть, как раз под влиянием алкоголя, не знаю. Острые, мелкие черты лица, возможно, и были когда-то симпатичными, теперь же она напоминала побитую морозами птичку. На ней была надета тонкая розовенькая кофточка и длинная цветастая юбка. Несмотря на то что в доме было жарко натоплено, она кутала плечи в серый шерстяной платок. И тем не менее она не производила впечатления опухшей и потерявшей человеческий облик конченой алкоголички. Если ее подстричь, причесать, витаминными масками освежить цвет лица, хорошо накрасить, прилично одеть… Пусть в топ-модели ее не возьмут, но привлекать внимание нормальных мужчин она вполне сможет. В общем, стилист-визажист во мне никогда не умрет.

— Так вы что-то говорили насчет денег, — небрежно бросила Антонина, не переставая напряженно следить за мной.

— Насчет денег расклад простой, — сказала я. — Вы отвечаете на мои вопросы, а я вам плачу некую сумму за труды.

— Какую сумму? — встрепенулась она.

Я молча достала из сумочки пятьсот рублей и положила их на стол. Антонина каким-то быстрым, кошачьим движением хотела было схватить купюру, но я не менее быстро убрала ее.

— Я же сказала — сначала вы ответите на мои вопросы, — улыбнулась я.

— Да вы вообще кто? — начала злиться Антонина. — Я вообще-то отдыхаю, у меня выходной.

— А где вы работаете? — спросила я.

— Санитаркой в больнице, — отрезала Антонина и с вызовом посмотрела на меня. — Сутки через трое. И сегодня выходной у меня.

— Зарплата маленькая, наверное, — посочувствовала я.

— Да уж откуда она будет большая, — подхватила Губанова. — А работы — с ума сойти сколько! И утки за больными выносить, и мыть за ними, и… Всего и не перечислишь!

— А муж бывший вам не помогает?

Антонина осеклась и с прищуром посмотрела на меня.

— Не помогает, — наконец буркнула она. — Дождешься от него! А чего это вы им интересуетесь? Это не он прислал вас случайно?

В глазах Антонины появилось что-то похожее на надежду. Возможно, она решила, что меня послал именно ее бывший муж с тем, чтобы передать ей денег. И что пятьсот рублей — это только начало, а дальше она сможет получить куда больше. Во всяком случае, ее отношение ко мне явно изменилось в лучшую сторону.

— А вы что, с ним виделись? — вопросом на вопрос ответила я.

Глаза у Антонины забегали, она явно не знала, что ответить, и это навело меня на мысль, что она, похоже, виделась со своим бывшим мужем. Только вот когда и в связи с чем? И о чем они говорили? И чем закончилась их встреча? Все это предстояло выяснить, но я не была уверена, что здесь Антонина будет со мной откровенна. И, похоже, я не ошиблась.

— Бросил он меня, — с тонкими придыханиями проговорила она, разглаживая на коленях длинную юбку в цветочек. — С малым ребенком на руках бросил. Без копейки денег. А сам уехал. И ни разу не поинтересовался, как мы тут живем с Сережкой! А я чуть по миру не пошла, чтобы его поднять! А папе и дела не было!

— Но вы ведь отдали мальчика в детский дом, — напомнила я.

— А что я должна была делать? — подняла на меня маленькие злые глаза Антонина. — На что его растить?

— Но ведь многие женщины остаются без мужей и при этом детей своих не сдают в приют. — Я не собиралась быть моралисткой, мне нужно было лишь нащупать нужные струны, чтобы вызвать в Антонине искренность.

— Ну, честь им и хвала, — равнодушно отозвалась Губанова. — А я вот не смогла. Мне, между прочим, тридцати еще нету. Мне и самой пожить нужно. У меня вся жизнь впереди! Обо мне-то кто подумает?

— Никто, — спокойно ответила я. — Никто о вас не подумает, если вы сама о себе не подумаете.

— А что такое? — Антонина удивленно уставилась на меня.

— А то! — жестко продолжила я. — Если не перестанете вести тот образ жизни, какой ведете уже больше шести лет, то сказать, что с вами будет? Вы просто умрете, и все! И не будет у вас никакой жизни впереди! И никто о вас не вспомнит! И ваши неполные тридцать лет так и останутся неполными!

Я воодушевлялась все больше и больше, еле сдерживаясь, чтобы не сбиться на: «И про вас не напишут в газете «еще один сгорел на работе», и на могиле не будет сидеть прекрасная вдова с персидскими глазами», и так далее. Но эффект был достигнут: Антонина испугалась почти так же, как и незабвенный Михаил Самуэлевич Паниковский.

— Да вы что говорите, что вы говорите-то! — закричала она. — С какой это стати я должна умирать?

— Сами знаете, — постепенно остывая, сказала я.

Я имела в виду не только смерть от алкогольного отравления. Я начала подозревать, что Антонина в чем-то замешана и это, возможно, связано со смертью Сережи. И предполагала, что ей очень хочется это скрыть. Но сейчас, как мне показалось, я почти подвела ее психологически к моменту, чтобы она решилась открыть мне душу, и решила продолжить атаку.

— Вы знаете, что ваш сын умер? — жестко спросила я.

Антонина приоткрыла было рот, но тут же его закрыла. Тонкие руки ее как-то безвольно повисли вдоль тела.

— Вы знаете, что его задушили? — продолжала я наступать.

Женщина промолчала и только пару раз кивнула головой.

— Вы понимаете, что, только рассказав мне все, что вы пытаетесь скрыть, вы поможете найти его убийцу? Хотя бы этим искупите свою вину перед ним — может быть, вам на том свете это зачтется!

Я закончила свою пламенную речь и перевела дух. Антонину наконец проняло. Худые узкие плечи ее затряслись, и теперь я молчала с каменным лицом, ожидая исповеди. Однако добилась я совершенно не того, чего ожидала.

Губанова медленно поднялась с диванчика, шерстяной платок упал с ее плеч, открывая когда-то кокетливую розовенькую кофтенку в рюшечках, шагнула к буфету и достала из него начатую бутылку водки. Не говоря ни слова, она наполнила доверху синий фаянсовый бокал для чая, также молча, залпом, выпила все содержимое и некоторое время стояла, глядя на меня невидящим взглядом. Потом наполнила бокал еще раз.

— Эй-эй! — Тут уже забеспокоилась я. — Тоня, может быть, хватит?

Антонина же, не обращая на меня никакого внимания, залпом опрокинула и этот бокал, после чего поставила его на стол. Она постояла еще немного, потом, качнувшись, в один длинный шаг добралась до дивана и рухнула на него. Перепугавшись, я подошла к ней и взяла за руку. Пульс был нормальным, Антонина дышала ровно — она просто спала пьяным сном. Я потрясла ее за плечи, но это не вызвало у женщины никакой реакции. Тяжело вздохнув, я поняла, что на сегодня продолжение разговора невозможно. Может быть, я сама перегнула палку, спровоцировав этот поступок Губановой, но теперь расуждать об этом было уже поздно. Так что я просто укрыла женщину платком и двинулась к выходу. Выливать остатки водки из бутылки я не стала: все же я не садистка, а опохмелиться после ударной дозы Антонине так или иначе будет необходимо. А я с ней еще встречусь. И уж тогда позабочусь, чтобы разговор наш получился максимально конструктивным.

* * *

Выйдя из домика Губановой, я села в свою машину и поехала к выходу из кособокого проулка. Да, что и говорить, в расследовании я пока продвинулась мало. И непонятно, что делать дальше. По идее следует искать самого Владислава Губанова и беседовать с ним. Но где его искать? Я снова набрала номер его мобильного, и снова телефон оказался заблокированным. Я молча ехала вперед, прочь от Змеиного оврага, оставившего у меня ощущение гадливости.

Однако не только от посещения этого злачного места меня терзали негативные эмоции: я не могла отделаться от ощущения, что идущая сзади серая «шестерка» преследует меня. Иными словами, я чувствовала за собой «хвост». Я обратила на нее внимание уже тогда, когда въезжала в проулок, где жила Антонина. Я даже тогда подумала: вот и еще кого-то угораздило забраться в эту дыру. То есть выходило, что «шестерка» въехала в Змеиный овраг одновременно со мной и одновременно же покинула его. А это наводило на размышления.

Если за мной следят, то кто?

Но для начала я решила удостовериться в том, что слежка есть — все-таки чего только не бывает в нашей жизни? Выехав на более-менее широкую и освещенную улицу, я резко взяла с места и помчалась в сторону экономического университета, разогнавшись на спуске-подъеме, использовав его как трамплин. Как раз в этот момент светофор менял цвет зеленый на красный, и я успела вовремя повернуть направо. В заднее зеркало я видела, что преследовавшая меня «шестерка» тоже увеличила скорость, но совершить тот же маневр не сумела. Я же, повернув направо, выехав на улицу Большая Горная, уже более спокойно проехала два квартала, еще раз завернула и остановилась.

Слежка не заставила себя долго ждать. Одураченная мною и светофором «шестерка» неслась по Большой Горной как сумасшедшая. Не исключено, что водитель и заметил мою машину в боковой улице. А может быть, и нет. Факт тот, что я решила действовать напролом, то есть раскрыться. Теперь я сама превращалась в преследователя. Я снова выехала на Большую Горную и устремилась за «шестеркой».

Я догнала ее уже у церкви, где улица делала замысловатую петлю. Похоже, люди в «шестерке» поняли, что они сваляли дурака. Они заметили меня сзади. А я спокойно снова припарковала свою машину к тротуару, как бы приглашая «шестерку» к беседе. Мой маневр не остался незамеченным. Преследователи проскочили очередной перекресток и тоже остановились. После этого я, дождавшись зеленого света, тихонько припарковалась рядом с ними.

* * *

Я вышла из машины, и навстречу мне тут же открылись двери. Оттуда выскочили несколько молодых людей. Парни вели себя отнюдь не грубо: руки мне не заламывали, не угрожали, в наручники не заковывали, матерных выражений не употребляли. И вообще выглядели вполне интеллигентно и добропорядочно. И очень спокойно. Больше всех нервничал, как мне показалось, мужчина лет тридцати, худощавый, черноволосый, с каким-то печальным выражением лица. Мне он напомнил актера Дмитрия Певцова.

— Здравствуйте, молодые люди, — почти весело обратилась я к ним. — Следим, значит, да, за бедной девушкой?

После некоторой паузы тот, что был похож на Певцова, обратился ко мне с вопросом:

— Я хочу знать, зачем вы приезжали к Антонине.

— В свою очередь, я хочу знать, почему вы интересуетесь этим вопросом, — спокойно ответила я.

Мужчина переглянулся со своими спутниками, и один из них, самый неприметный на вид, достал какое-то удостоверение и протянул мне.

«Детективное агентство «Веселый ветер». Санкт-Петербург», — прочитала я и невольно рассмеялась.

Мои преследователи заулыбались в ответ. Честное слово, они никак не походили на мрачных тупоголовых громил, с которыми я вдоволь пообщалась в разнузданных девяностых годах прошлого века.

— А почему столь оригинальное название? — полюбопытствовала я.

— А потому, что мы все любим эту песню, — не снимая улыбки с лица, ответил «главный». — А потом, помните, как в ней поется? «Кто ищет, тот всегда найдет»! Вот мы и ищем.

— И находим, — добавил все тот же худой черноволосый парень с печатью трагедии на лице.

— Ну хорошо, — кивнула я. — Раз уж вы детективное агентство, пусть даже с таким полудетским названием, стало быть, должны быть осведомлены о том, кто я такая…

— Мы не спрашиваем, кто вы такая, — перебил меня неугомонный черненький тип. — Мы спрашиваем, что вы делали у Антонины.

— Владик, спокойно, — похлопал по плечу своего приятеля тот, кого я окрестила главным: этакий крепыш с коротким ежиком волос, неприметный, как я уже говорила, но в то же время весьма уверенный в себе товарищ.

— Вы, как я понимаю, Владислав Губанов? — догадалась я, обращаясь к худощавому брюнету.

Вместо него ответил его приятель:

— Верно, верно догадались. А вы — Татьяна Иванова. Занимаетесь делом о смерти Сережи Губанова. Наняла вас директриса детского дома. А мы, в свою очередь, проводим собственное расследование по просьбе Влада. Кстати, он мой бывший одноклассник. Помнишь, как мы Валентине Григорьевне кнопки на стул подкладывали? — толкнул он в бок Губанова.

Но тому, видно, было не до воспоминаний детства. Владислав Юрьевич только буркнул что-то неопределенное, а затем проговорил:

— Миша, не время сейчас вспоминать всякую чушь. Давай поконкретнее.

— Понял, — посерьезнел коренастый Миша и снова обратился ко мне: — Татьяна Александровна, я думаю, нам незачем что-либо скрывать друг от друга. Вы проводите свое расследование, мы — свое. Но цель-то у нас одна — установить убийцу Сережи Губанова. Так что, я думаю, проще будет объединить усилия и поделиться друг с другом информацией. Глядишь, дело быстрее пойдет.

«Складно звонишь», — подумала я, но вслух произносить этого не стала. В словах Михаила и впрямь был резон. Картина слежки мне стала практически ясна: Владислав Губанов, не блефуя, в самом деле обратился к своим друзьям из питерской детективной конторы. Те прибыли сюда, занялись расследованием, решили пообщаться с Антониной и там наткнулись на меня. Точнее, на мою машину. Естественно, кто-то из них тут же выяснил, кому принадлежит эта машина. А дальше — дело техники. Все уже ребята выяснили: и кто я, и на кого работаю.

Собственно, мне нечего было от них скрывать. Даже наоборот, выгоднее было сотрудничать. Ведь они тоже наверняка что-то выяснили. К тому же в наличии имелся сам Владислав Губанов, поговорить с которым я планировала уже давно и которого никак не могла разыскать. Так что, как говорится, на ловца и зверь бежит.

— Коллеги, давайте по существу, что ли? — вздохнула я. — У меня, например, есть вопросы к Владиславу.

«Коллеги» переглянулись и пожали плечами. Владислав, выглядевший по понятным причинам более хмурым, чем его знакомые, кивнул:

— Спрашивайте. Садитесь в нашу машину.

Я пожала плечами и воспользовалась приглашением.

— Лучше всего — по порядку. Даже можно начать издалека. Любая деталь может оказаться важной, даже если она касается вроде бы далекого прошлого, — сказала я.

Губанов еще раз кивнул и начал рассказывать.

* * *

Владислав приехал в Тарасов после того, как его родители погибли в автомобильной катастрофе. Почему он выбрал этот город? Да, пожалуй, только потому, что здесь находилась консерватория, которой в Самаре не было. Возможно, это было главной его ошибкой, поскольку, как он убедился уже на втором курсе, музыкального таланта у него не было. Были лишь некоторые способности и большое желание стать профессиональным музыкантом.

Да, похоже, и не это было его главной ошибкой. Хотя Владислав и бросил консерваторию после двух с половиной лет учебы. А вот встреча с Антониной Пахомовой и явилась роковым событием его молодости. Она училась всего лишь в кулинарном техникуме, но при каждой встрече жаловалась Владу, насколько ей это неинтересно, насколько достала ее мать и как ей надоело жить в нищете.

Она частенько намекала ему на то, что в дорогих нарядах смотрелась бы куда эффектнее. Владислав же, совершенно не разбиравшийся в причудах женской моды, не замечал, что его избранница одета в юбку, перешитую из материной, и в дешевую кофточку. Он замечал лишь то, как эта кофточка обтягивает пусть небольшую, но высокую и тугую грудь, а юбка открывает стройные ноги. Все остальное ему было неважно.

Антонина была из простой семьи с деревенскими корнями и по идее не должна была бы вызвать интереса со стороны нацеленного на образование, эрудированного Влада. Но Антонина была красива, и именно это обстоятельство и было главным тогда в глазах Губанова. Тоне же явно льстило внимание Влада, учившегося в консерватории.

Дальше все пошло по стандарту, по коему, собственно, и проходит образование большого количества молодых семей. Бурная страсть, перетекающая в беременность и, в свою очередь, ведущая в загс. Влад к тому времени уже разочаровался в своем музыкальном будущем. Это, в общем, было и кстати, потому что музыканты — народ нищий, во всяком случае, на первом этапе своей карьеры. А тут Владу, обремененному семьей, нужно было задуматься о ее прокорме. Квартира у Антонины была, и приезжему Владу, ютившемуся в общежитии, этот момент тоже казался привлекательным. Вроде бы все было гармонично.

Однако еще до того, как Тоня забеременела, Влад не раз замечал, что на свидания с ним она приезжала на машинах, за рулем которых сидели незнакомые мужчины. На вопросы о том, кто они, Тоня беспечно отвечала:

— Друзья! В конце концов, я молодая и имею право весело жить. И тут же добавляла: — Да не думай ты! Я тебя люблю, тебя!

Влад по своей наивности ничего и не «думал». Более того, во время беременности Тоня сидела дома и как бы «остепенилась». Словом, все шло, как до ́ лжно. Произошло, правда, печальное событие — у Тони умерла мать. Но это же событие, как бы цинично это ни звучало, «освободило» для Влада квартиру. Вернее, для молодой семьи.

Родившийся Сережа был мальчиком беспокойным и вскоре стал откровенно раздражать молодую маму. По своей натуре Тоня не была настроена на материнство с большой буквы и уже через три месяца стала уходить по вечерам из дома, оставляя младенца на попечение мужа. Влад же, после того как бросил консерваторию, поступил в экономический институт на заочное отделение, резко сменив карьерно-жизненные ориентиры. Этот профиль казался гораздо более надежным в плане обеспечения семьи. Время, ко всему прочему, было смутным и тяжелым — середина девяностых годов. Влад, разумеется, работал и получал неплохую зарплату, позволявшую семье нормально существовать. Но Антонине этого было мало, ей хотелось не существовать, а жить, причем жить «красиво», как это порой получалось с ее «друзьями», разъезжавшими на машинах и занимавшимися какими-то темными криминальными делами. Но «друзьям» она нужна была только для ночных утех и пьянок. Всерьез Антонину там никто не воспринимал. Она была просто «клевой телкой».

Влад, разумеется, был от всего этого не в восторге и, стирая пеленки и слушая непрекращающийся младенческий вой из соседней комнаты, подспудно начинал бунтовать. Антонина, возвращаясь из ночных загулов, то нагло врала о том, что она заночевала у подруги, то просила прощения, то осыпала Влада упреками по поводу отсутствия необходимого ей количества денег.

И самое удивительное, что Губанов не хотел верить в то, что Антонина банально изменяет ему со своими «друзьями». Он любил ее. Все изменилось в один день, когда в силу случайности Влад вернулся домой посреди дня.

Открыв дверь, он увидел, что в прихожей стоят мужские ботинки, а на вешалке висит черная кожаная куртка. Пожав плечами, Владислав разделся, прошел в комнату — Сережа лежал в кроватке и спал. А рядом на столике стояли бутылка водки, закуска, а также — что было совсем из ряда вон — лежала упаковка презервативов! А из соседней комнаты раздавались звуки, природа которых была абсолютно ясна любому непредвзятому наблюдателю.

Влад, вне себя от бешенства, зашел в комнату и своими глазами убедился в неверности своей жены. Состоялся обмен мнениями и с обладателем кожаной куртки и ботинок, бывший, впрочем, непродолжительным. Мужчина ретировался, а Антонина устроила театр одной актрисы, исполнявшей две роли. Первая — обвинительная, с одним рефреном: «Не хватает денег», вторая — жалостливая, с рефреном: «Прости меня, бесы попутали». Но Губанов был непреклонен. Понимая, что квартира ему не принадлежит, он в этот же день собрал вещи и ушел. Ушел, чтобы никогда больше не вернуться.

* * *

— И что, вот так — как отрезали? — уточнила я у Губанова.

— Да, — ответил тот, выкидывая в окно автомобиля недокуренную сигарету. — Именно так: как отрезал. Ведь с Тарасовом меня ничего не связывало. Разве что институт… Но я приобрел достаточную квалификацию в фирме, в которой работал, — она была связана с Германией. Там я выучил немецкий, там же освоил компьютер. А у этой фирмы были партнеры в Питере. Они меня и пригласили на работу, предложили очень хорошие условия. Как раз это совпало по времени с моей размолвкой с Антониной. Я собрал вещи, благо их было немного, и уехал в Питер. А там через полгода встретил Ирину, и мы поженились.

— У вас счастливая семья? — поинтересовалась я.

— Во всяком случае, гораздо более счастливая, чем с Антониной, — грустно усмехнулся Владислав.

— А о сыне Сереже вы не вспоминали?

Губанов сдвинул брови, посмотрел на меня весьма неодобрительно и покачал головой.

— Как-то у вас все просто получается… — протянул он. — Вспоминал — не вспоминал… Вспоминал, конечно! Только что вы имеете в виду? Чтобы я постоянно напоминал о себе, звонил Антонине? Она изменяла мне, причем делала это не раз и не два. Этого я простить не мог. Может быть, конечно, по горячке, по молодости я и перенес это все и на сына. Конечно, это была ошибка. А с другой стороны, не уйди я тогда, сейчас ничего бы не было. И с Ириной — тоже.

На это ничего ответить я не могла и молча согласилась со словами Владислава.

— Ну, а алименты?

Владислав не ответил.

— Да, грустно все это, — признала я со вздохом.

— Но гораздо большее и очень грустное впечатление оставили у меня последние встречи с Антониной, совсем недавно, — признался, в свою очередь, Губанов.

* * *

Прослышав от институтского приятеля, с которым совершенно случайно он столкнулся в Москве, о незавидной судьбе сына, Губанов не на шутку забеспокоился. Такого он не ожидал. При всем том, что он знал, что за штучка его первая жена. А может быть, просто до поры до времени он об этом не задумывался. Но слух о пребывании Сережи в детдоме всколыхнул его. Он собрался и приехал в Тарасов.

Увы, слух подтвердился. В той квартире, где он некогда застал Антонину с любовником, уже жили другие люди. Соседка Маргарита Степановна, поминутно вздыхая и апеллируя то к богу, то к покойным Тониным матери с бабушкой, рассказала ему невеселую, но типичную историю с участием спившейся Антонины и юркого риэлтера, который на этом факте сделал свой бизнес. Антонина продала квартиру и переехала в худшую жилплощадь, пропив всю доплату.

Любовники у Антонины с каждым годом теряли свой социальный статус. От преуспевавших бандитов она прошла сквозь ряд милиционеров низшего звена, потом — выпивавших, но работавших и получавших регулярно зарплату заводчан и шоферов и наконец докатилась до самого дна. Ее последним сожителем был некий алкоголик Анатолий, удовлетворявшийся случайными заработками. Что касается самой Антонины, то она из красавицы с высокой грудью превратилась в тощую, неопрятную волоху с нечесаными волосами и ранними морщинами. И это всего-то за десять с небольшим лет!

— Я нашел ее в Змеином овраге, — грустно сказал Губанов. — Она поначалу меня не узнала, потом всплеснула руками и улыбнулась. Мне даже показалось, что она какая-то прежняя. Но… Это продолжалось всего-то минуту, а может, и того меньше. Бросилась на шею… Потом начала жаловаться. А потом, осмотрев всю обстановку и остатки вчерашней пьянки, я все окончательно понял. Выпив одну рюмку, она по новой начала осыпать меня упреками. Что я ее бросил, что я их, — Губанов подчеркнул слово «их», — их бросил! И ей ничего не оставалось, как отдать сына в детдом.

— А она вообще когда-нибудь сама работала? — спросила я.

— При мне — нет, — ответил Владислав. — Она же вроде того, с ребенком сидела. Хотя… Как это можно назвать — «сидела»?

— Сейчас она санитарка в больнице, — сказала я.

Владислав пожал плечами, показывая, что не уточнял место трудостройства своей бывшей жены и что оно его, собственно говоря, мало интересует.

— Да, она устроилась вроде бы на курсы медсестер, как раз после беременности, — помолчав, кивнул Губанов. — Было дело. Но ходила она туда через раз, все отсыпалась после ночных загулов.

— И все же вернемся к последним вашим встречам, — попросила я.

— Да, — кивнул Владислав.

* * *

— И вот что, ты хочешь сказать, что правильно поступил, что ли? — пьяно икнув, спросила Антонина. — Что правильно поступил, что ли? — с угрозой в голосе повторила она.

— А как я должен был поступить? — с оттенком презрения в голосе проговорил Губанов.

— Как-как… Бросил одну, и делай чего хочешь! Как жить-то мне было?

— Как все живут, устраиваться на работу, мужика найти приличного, коли уж со мной не получилось…

— Ага, мужика! — повысила голос Тоня. — Где они, мужики-то? Одна пьянь!

Губанов хотел было сказать что-то вроде того, что «каков поп, таков и приход», но промолчал.

— Ну, а ребенка сдать в детский дом — это что? — продолжил Губанов. — Это надо же было додуматься!

— А как мне его растить-то без отца?! — истерически выкрикнула Тоня.

У Губанова опять на языке вертелось что-то типа: «Ну а как же остальные без отцов растят?!» — но он снова сдержался. Он чувствовал, конечно, свою вину за сына, но одновременно никак не мог согласиться с тем, что тогда поступил неправильно. Однако Антонина была совершенно другого мнения.

— Для него же нужно и то, и другое, и третье! А мне когда деньги зарабатывать-то? Мне когда работать-то? А он болел каждые две недели. А в детском доме — там и накормят, и напоят, и спать уложат. Профессионалы, между прочим! Это мне Нинка посоветовала, помнишь Нинку-то?

Владислав кивнул. Он, конечно, помнил Нинку, подругу Антонины, такую же, в общем, непутевую девицу, которая забеременела от случайной связи, потом решила рожать, но в конечном итоге ребенок у нее умер. Чему мамаша была не то чтобы несказанно рада, но и убиваться нисколечко не стала.

— Она говорила, что, если бы у нее ребенок не умер, она бы точно в детдом его сдала. А что?! Сейчас она замуж вышла, другого родила…

— Ну, вот видишь — получилось же у человека! — воскликнул Губанов. — И у тебя может получиться!

— Получилось, — передразнила Антонина бывшего мужа. — Ну, а у меня вот не получилось! Такая вот я непутевая! Вся жизнь моя под откос пошла!

Антонина обхватила голову руками и уронила ее на стол. В душе Владислава затрепетала жалость. Он еще раз окинул взглядом всю убогую обстановку того жилища, куда непутевая судьбинушка забросила его совсем еще не старую, в общем, жену. Но выглядела Антонина постаревшей лет на двадцать. Она являла собой с точки зрения возраста существо абсолютно бесформенное и неопределенное. В ней боролись природная молодость и приобретенная годами пьянства старость.

Владиславу все же стало жалко Антонину. Он подошел к ней, вздохнул, сел рядом и погладил ее по голове. Антонина прекратила рыдать и медленно подняла голову, посмотрев на бывшего мужа заплаканными глазами.

— Ничего, все еще у тебя будет, — неуверенно произнес Владислав. — Бывало и хуже. Просто нужно постараться измениться.

— Как? — выкрикнула Антонина. — Как?

— Ну… — У Владислава не нашлось подходящих слов.

«Бросить пить, устроиться на работу…» — вертелся в голове набор банальностей.

— Вот если бы ты не ушел тогда, все по-другому было бы, по-другому! А сейчас…

Антонина пододвинула к себе опустевшую бутылку водки и с сожалением заглянула внутрь.

— Вот так, — развела она руками. — Вот так. Слушай, сгоняй за бутылкой, а? — вдруг предложила она.

Губанов, уже приготовивший было душеспасительную речь, снова презрительно отстранился.

— Никуда я не пойду, — мотнул он головой.

— Тогда я пойду, — упрямо сказала Антонина и, поднявшись и покачнувшись, направилась к двери.

— И ты никуда не пойдешь, — возразил Владислав и закрыл ей дорогу.

— Пусти, что ли! — раздраженно махнула рукой бывшая жена. — Пусти, всю душу ты мне вымотал!

И вдруг что-то щелкнуло в ее голове, и она затряслась в рыданиях, припав к груди Губанова.

— Владик, а помнишь, как мы с тобой гулять ходили, а? Помнишь?

— Да, — односложно ответил Владислав.

— А у вас в Питере холодно?

— Когда как, — не блистал Владислав красноречием. — А что ты спрашиваешь?

— Ну как… Ты же возьмешь меня с собой… Мне здесь так плохо, так плохо! Вот сейчас за водкой собралась идти.

— За водкой ты не пойдешь, — повторил Губанов. — А насчет Питера ты… как-то погорячилась, по-моему!

Антонина отстранилась от Владислава и посмотрела на него в упор.

— Ты что же, не возьмешь меня с собой? — прищурившись, спросила она.

Владислав отрицательно покачал головой.

— Не возьмешь, значит, да? — с угрозой выговорила Антонина.

Владислав молчал.

— Не возьмешь, значит, да? — повторила она все с той же угрозой.

— Не возьму, — твердо сказал Губанов и уточнил: — Тебя не возьму. А Сережку заберу. Я все решил.

— Сережку заберешь?! — ахнула Антонина. — Как — заберешь?

— А так, из детского дома. У нас там ему будет лучше.

— У кого это — у нас? — еще раз ахнула Антонина.

— Я женат, — выдохнул Губанов. — У нас тоже ребенок. Вдвоем с Сережкой им будет хорошо. А ты устраивай свою жизнь заново. Еще не поздно.

— Что значит — устраивай?! — распалялась Антонина. — Что значит — устраивай?! Он, значит, в Питере будет в шоколаде кататься, а я здесь что — помойные ведра выносить, что ли?

— Помойные ведра никто тебя выносить не заставлял, — махнул рукой Губанов. — Ты мне изменяла, помнится, несколько в другой квартире, благоустроенной…

Владислав обвел руками нехитрую утварь дома Антонины.

— Тебя сюда силком никто не запихивал, — продолжил Губанов.

— Это ты меня запихнул! Ты! Ты!

Антонина с кулаками набросилась на бывшего мужа, но, поскольку все же была женщиной и поскольку была пьяна, никакого результата этот ее выпад не дал. Владислав сгреб ее в охапку и бросил на диван, заломив ей руки за спину.

— А, вот так, значит, ты решил, тварь?! Так, значит, решил, тварь?! — продолжала сопеть, извиваясь, Антонина. — Еще изнасилуй меня здесь, я заявление в милицию напишу, и тебя посадят! И вообще, я все Тольке скажу, он от тебя мокрое место оставит, менеджер несчастный, только и умеешь, что со слабой женщиной справляться! А Вовке уж если скажу, так тот вообще тебя прихлопнет, ему по фигу, у него две ходки.

— Какое изысканное у тебя общество, однако, — отдуваясь от напряжения, съехидничал Владислав. — Две ходки — это, конечно же, уважаемый человек!

— Уж поуважаеместей, чем ты, — тут же нашлась Антонина, прекратив, однако, сопротивляться и не выдвигая косноязычных обвинений.

Владислав ослабил напор, а потом, видя, что Антонина вроде бы не проявляет никаких агрессивных устремлений, вообще выпустил ее.

— Только смотри у меня теперь! Только смотри у меня теперь! — потирая руки, угрожающе шипела Антонина. — Я всем расскажу, всем! И Тольке, и Вовке, и дяде Леше расскажу!

— А это еще кто? — уже с интересом осведомился Губанов. — Пахан-авторитет какой-нибудь?

— Дядя Леша — это, между прочим, вот такой мужик! — подняла вверх большой палец Тонька. — Вот такой мужик! А сын у него охранником работает, он тебя дубинкой-то отходит по печени… Я думала, ты как человек, приехал, чтобы помириться, подарок привез… Видишь, в чем я хожу-то, видишь?!

И Антонина, задрав халат, продемонстрировала его явную неприглядность прямо перед носом у Владислава. Тот отстранился.

— Денег я тебе никаких не дам, — нахмурившись, заключил он. — И вообще, давай кончай этот концерт, я уезжаю. Скоро приеду забрать Сережку. Хотя тебя это уже не касается. А сейчас — все, прощай…

— Это ты куда это? — Антонина резко рванула с дивана, но, не удержавшись на ногах и зацепившись за ножку стола, упала на пол.

Губанов тем временем уже открывал входную дверь.

— Приезжай, приезжай, — все тем же угрожающим тоном крикнула она ему вслед. — Толька тебе морду-то начистит, тварь чертова! Всю жизнь мне испортил, гад! Всю жизнь извозюкал, сволота!

* * *

— Она так долго кричала, даже посуду била, — закончил свой рассказ Губанов. — Это я уже с улицы услышал, когда за дом заворачивал. Хотя посуды у нее уже и не осталось вовсе…

— И вы с ней больше не встречались? — уточнила я.

— Нет, встречался, — возразил Губанов. — Сразу после того, как узнал о смерти Сережи. Прямо из милиции я поехал к ней.

— И что же было на этот раз? — заинтересовалась я. — Как она восприняла известие о смерти сына?

— Да как… — махнул в сердцах Губанов. — Поплакала минут пять да за водкой пошла. Вернее, я… пошел, — опустил голову Владислав. — Потому что очень плохо на душе было.

Я понимающе кивнула.

— Они ведь мне даже не сообщили о смерти сына, эти работнички детдомовские! — продолжал сокрушаться Владислав. — Надеялись, видно, что я передумаю Сережку забирать и не приеду больше.

Я снова кивнула: я помнила нелепые объяснения Морозниковой по этому поводу, но не стала рассказывать о них Губанову.

— И что же было дальше?

Губанов еще раз тяжело вздохнул.

— Слава богу, хоть этого сожителя ее дома не было. Правда, потом он все-таки приперся, и все стало еще хуже.

— Почему? — поинтересовалась я.

— Да потому, что перед его приходом с Антониной еще возможно было нормально разговаривать. Даже несмотря на выпитую ею водку. А когда он пришел, то…

* * *

Анатолий явился злой, как собака. Ему в очередной раз не заплатили денег за работу, а проще говоря, выперли вместе с напарником с колхозного рынка, где они подрядились разгружать ящики с рыбой. Несмотря на их опухшие и небритые лица, экспедитор по простоте своей душевной понадеялся на этих работничков. Работники доверия не оправдали: несколько ящиков их трясущиеся руки просто не удержали и вывалили содержимое на землю, пяток килограммов рыбы они попытались продать на том же рынке, и им это частично удалось: два карпа были проданы за пятьдесят рублей, на которые немедленно была приобретена бутылка дешевого спирта, тут же на радостях и распитая. Одним словом, приехавший через два часа экспедитор застал обоих грузчиков ползающими по снегу, пьяно матерящимися и пытающимися собрать вывалянную в снежной грязи рыбу. После этого оба были с позором отправлены восвояси.

Самое обидное-то было в том, что спирт кончился, а денег у Анатолия не было ни рубля. И шел он домой злой, в полной уверенности, что даже пожрать ему там толком не удастся, и согревала его только мысль, что сейчас он сможет успокоить свои нервы, начистив Тоньке морду — и за неприготовленный ужин, и за то, что она, собака такая, наверняка отыскала его заначку и всю выхлебала.

Но и здесь несчастного Анатолия поджидало разочарование: Тонька была не одна. Рядом с ней в доме находился какой-то тип, явно не понравившийся Анатолию с первого взгляда. Тип был тщательно выбрит, хорошо одет и вообще вел себя не как нормальный мужик, с которым можно, предварительно набив ему морду, обняться, как с родным, выпить водочки и, поговорив по душам, решить все проблемы. Кстати, бутылка на столе стояла. Но Тонька, зараза, конечно, умудрилась ее ополовинить.

«Спасибо хоть, что половину оставила, о муже родном в кои-то веки позаботилась», — подумал Анатолий. Перспектива выпивки его, конечно, порадовала, смущал только этот непонятный, невозмутимый мужик, с которым Анатолий явно не знал, как себя вести.

— Добрый вечер, — спокойно сказал мужчина и поднялся со старенького табурета, собираясь уходить. Но такое начало, совершенно понятное для любого нормального человека, Анатолию показалось неожиданным, нелепым и просто неадекватным. Как это уходить? А разобраться? Узнать, что он здесь делал и вообще по какому праву приперся к его законной бабе? А набить морду, в конце концов?

— До свидания, — без всякого перехода сказал мужчина, двигаясь к вешалке и снимая с нее замшевую куртку.

Анатолий еще отметил, что тот бросил взгляд сначала на недопитую водку, затем на Антонину, после чего решительно взял бутылку и сунул ее в карман. Вот этого стерпеть не могли уже ни Анатолий, ни Антонина. Заголосили они практически одновременно:

— Поставь бутылку, ты мне ее купил! Хоть что-то жене бывшей оставь!

— Куда берешь, гад! — Анатолий еще и рванулся вперед, пытаясь выдернуть вожделенный предмет из рук мужика. И ему это даже удалось, поскольку по комплекции парень явно уступал нынешнему сожителю Антонины.

— Вот, Толя, — плаксивым голосом заговорила Антонина. — Вот этот гад, про которого я тебе рассказывала! Это он меня бросил, это все он! Всю жизнь мою исковеркал!

— Ах, так это ты! — победно ухмыляясь, произнес сожитель Антонины. — Давно я с тобой поговорить хотел, да только поймать не мог!

Не отпуская одной рукой воротник опешившего Губанова, второй Анатолий умудрился, благо пробка была снята, быстро поднести бутылку ко рту и сделать несколько крупных глотков. У Антонины от такого наглого святотатства округлились глаза. Она кинулась было к своему сожителю и маленькими кулачками заколотила по его спине. Анатолий, на всякий случай хлебнув еще, легко оттолкнул свою «зазнобу» и швырнул ей бутылку с остатками водки.

— На, пей, — милостиво проговорил он. — Кто о тебе еще позаботится, не этот же козел! — Он кивнул на Губанова, которого по-прежнему держал одной рукой за ворот куртки.

— Так, ребята, — попробовал наконец вмешаться и заодно высвободиться Владислав. — Вообще-то мы с Антониной разговор закончили. Все остальное — ваше проблемы. Если уж так нужны деньги — нате, только меня в покое оставьте, ладно? Тоня, ты хотя бы мозги включи! Ты же полчаса назад причитала над судьбой Сережи. Или это все тоже не всерьез? Или тебя уже совсем нельзя воспринимать как адекватного человека?

— Сыночек мой! — раскачиваясь на своем излюбленном диване, причитала Антонина, не слушая Владислава и допивая остатки водки из бутылки. — Сыночек мой любимый, прости ты мамку свою! Это все отец твой виноват, сволочь, а не я!

Анатолий моментально ухватился за эту пьяную фразу. Он схватил Владислава уже обеими руками и практически насильно усадил на табурет, пригвождая совершенно обескураженного Губанова к месту тяжелым взглядом.

— И правильно она говорит! — грохнул Анатолий тяжелым кулаком по столу. — Она мать! А ты — козел последний, бросил ее с дитем! Молчи! — широким и «благородным» жестом прервал он попытки Губанова что-то возразить. — И ты ей теперь обязан платить до конца своих дней, понятно?

— Сережку-то убили, Толя, убили! — истошно завопила с дивана Антонина. — В детском доме убили!

— Кто убил?! — опешил Анатолий. — Как убил?

— А вот так! — И Антонина, уткнувшись в диван, зашлась в истерике.

— Ты убил? — сразу же нашелся Анатолий, привставая со стула и смотря на Владислава ненавидящим взглядом.

— Нет, его задушила подушкой воспитательница, — опустив голову, ответил Губанов.

— Вот это дела. — Анатолий взял бутылку и опрокинул оставшееся в ней содержимое себе в глотку. — Э-э-эх! — Он пьяно покачал головой и плюхнулся на табуретку, сокрушаясь по поводу Сережки, которого он никогда и не видел. Антонина тоненько подвывала на диване.

Губанов, видя, что Анатолий захмелел, наконец-то осознал представшую его глазам реальность. А была она таковой: он попал в дом беспробудных и, как это ни прискорбно, законченных алкоголиков, которых вернуть к нормальной жизни уже ничто не могло. И, отряхиваясь от тяжелой, затуманенной атмосферы этого дома, Владислав решил предпринять последнюю попытку поговорить с Антониной о действительно серьезных вещах. Анатолия он уже не боялся, и не только потому, что этот бугай явно слабел на глазах от принятой на голодный желудок порции водки. Владислав понимал, что все угрозы и прочая чушь, которые нес этот человек, не представляют собой ничего конкретного. А чушь бушевала по полной программе. Анатолий затеял, выражаясь его родным простонародным языком, просто никчемный базар типа: это ты ее довел, ты за все ответишь, и все такое. Он грозил Губанову какими-то своими друзьями, кричал, что тот должен Антонине денег. Это, по сути, и был его главный мотив: деньги. Он рассчитывал, что Владислав испугается чего-то — непонятно, кстати, чего, — и просто даст им денег. Смерть Сережи, как он понял, ни мамашу, ни ее дружка не интересовала.

Подтверждением этому явилось и то, что Антонина, почувствовав поддержку своего сожителя, сменила тактику: она уже тоже не плакала и не корила себя во всем, а просто начала кричать на Губанова в такт своему Анатолию, что тот, дескать, козел и так просто не отделается. И его выдра крашеная — тоже.

* * *

— Это она про вашу жену? — уточнила я.

— Ну, видимо, — усмехнулся Владислав.

— А она что, с ней знакома?

Губанов уставился на меня в изумлении.

— Конечно же, нет! Откуда она может ее знать, мы даже живем в разных городах! Просто плела, что в ее воспаленную голову пришло.

«Проверим», — отметила я про себя.

— А дальше что?

* * *

— Ты что-нибудь знаешь про детский дом? Про то, что случилось там в тот день? — тряс за худые плечи Антонину Владислав после того, как ее грозный защитник Анатолий захрапел на кровати в соседней комнате. — Ты вообще была там?

Антонина, хоть и находилась в алкогольном угаре, вполне оценила перекошенное от ярости лицо Владислава — таким она, пожалуй, никогда его не видела. Теперь ей самой стало страшно, но ответить она толком ничего не могла и только мотала головой. Губанов понял, что сейчас она отключится, провалится в свой тяжелый пьяный сон и, бессильно вздохнув, спросил только:

— У тебя есть хоть какие-нибудь предположения?

Антонина долго молчала, трясла головой и только минут через десять выдавила из себя:

— С Никишиной поговори… Она… знает… И Ада тоже врет… И все врут! А ты нашел себе мымру какую-то, вот и катись к ней…

Это были последние слова Антонины, обращенные к бывшему мужу, после чего она погрузилась в сон, а Губанов, так и не получив, по сути, никакой полезной информации, покинул этот дом. На душе у него было и мерзко, и легко одновременно: морозный ветер освежил его разгоряченное лицо, и Влад, постояв пару минут и с наслаждением вдыхая зимний воздух, пошагал прочь из переулка, чтобы никогда уже сюда не возвращаться.

ГЛАВА 4

— Ну а вы что можете рассказать в свою очередь? — спросил Владислав, закончив свой рассказ.

Он смотрел на меня с надеждой, и мне в самом деле хотелось его порадовать и обнадежить какими-то фактами, но, к сожалению, сведений, действительно могущих привести к разгадке смерти его сына, у меня и не было. Пришлось, подобно ему, для начала вздохнуть в ответ. Затем я рассказала о своем визите в детский дом, о разговоре с сотрудниками, с работниками милиции и с Никишиной, после чего завершила:

— Единственное, в чем я убеждена, так это в том, что Варвара Михайловна невиновна в смерти вашего сына. А вот чем объяснить ее поведение — не знаю. И вот о чем давайте мы с вами договоримся: раз уж мы занялись одним делом, то действительно давайте раскручивать его будем параллельно. Я вас ни о чем просить не буду, у вас наверняка есть свои методы. Кстати, потом и посмотрим, кто из нас найдет больше интересного. А сейчас — до свидания, продолжать разговор мне уже некогда, у меня на повестке дня другая забота.

— Какая? — тут же заинтересовался с улыбкой один из сотрудников детективного агентства из Санкт-Петербурга.

— Другая, — лукаво повторила я, покидая машину питерской компании. — Во всяком случае, вы можете не сомневаться в том, что мы с вами не враги. И я отдаю себе отчет в своих действиях. При следующей встрече можем обменяться сведениями. Номер моего сотового вы, как профессионалы, и так сможете узнать, но я не стану отнимать у вас время.

С этими словами я вручила Михаилу свою визитку и, садясь в свою родную «девятку», помахала рукой. Ответом мне послужил добродушный взгляд Михаила и полные вселенской скорби глаза Владислава Губанова.

* * *

16+26+12 — «Начнутся хлопоты, связанные с приготовлением к путешествию. Пусть ваши планы соответствуют вашим возможностям. Только смотрите в оба, чтобы пришедшая радость не сменилась огорчением».

Вот такое напутствие я получила от костей, оказавшись уже в собственной квартире. И еще раз убедилась, что на сей раз наши планы совпадают. Без поездки в Питер было не обойтись, это я решила еще до разговора с Владом Губановым и окончательно уверилась в своей правоте после беседы. А они пускай занимаются рутинной работой. Раз уж нежданно-негаданно у меня появились помощники, то пускай облегчат мою участь.

Санкт-Петербург я знала достаточно хорошо. Мне не раз приходилось бывать в этом городе, и, надо сказать, он всегда производил на меня благоприятное впечатление. Да что там скрывать, я всегда любила Питер. Некоторое время я даже позволила себе просто поездить, поколесить по его улицам, глядя на старинные и современные дома, памятники архитектуры, и предаться ностальгическому настроению. Но это продлилось недолго: все-таки я четко понимала, что приехала сюда по работе, а не, увы, с развлекательной целью.

Мне даже вспомнилось, как пару лет назад один мой знакомый, уроженец Питера, пригласил меня к себе в гости. Работы у меня тогда не было, и я охотно согласилась. Это были незабываемые две недели! Мы обошли весь Эрмитаж, побывали и в Павловске, и в Петродворце, и просто гуляли по берегам Невы, любуясь белыми ночами… Все было окутано такой атмосферой романтики, что казалось, нигде на свете нет ни грязи, ни лжи, ни предательства… Ни уж тем более таких ужасов, с которыми мне приходится сталкиваться по профессии. Я тогда, грешным делом, даже подумала: эх, брошу к чертям свою гнилую работу, выйду замуж за этого мальчика, нарожаю ему детей и навсегда останусь с ним в Питере. И, как говорится, жили они долго и счастливо, и… Ну, дальше вы знаете.

Две недели прошли, и мы прощались на вокзале, чуть не плача, держались за руки и давали обещания встретиться ровно через месяц. Навсегда. И даже я, повидавшая достаточно всего в своей жизни, ощущала себя тогда по-настоящему влюбленной.

Дома я обзвонила всех знакомых и, смеясь, сообщила, что выхожу замуж. А всем клиентам, звонившим по вопросам моей работы, радостно отвечала, что покончила с карьерой частного детектива и уезжаю из Тарасова навсегда. Одним словом, была типичной влюбленной дурочкой. Пусть дурочкой, но такой счастливой…

Может быть, именно тогда я и была сама собой, истинной Таней Ивановой — наивной, доброй, готовой на счастливую семейную жизнь, которой так опасалась всегда?

А потом мне предложили дело, от которого я тоже отказалась, но которое завертелось так, что я волей-неволей оказалась в него вовлечена. Потом, уже выбравшись из этой передряги, я вспомнила своего любимого, позвонить которому у меня за время всей катавасии просто не было возможности. Позвонила, пыталась объяснить ситуацию. А он, оказывается, обиделся, по-юношески надулся и решил, что я его обманываю. Ладно, решила я, время покажет истинность наших чувств. Но время шло, сама я не напоминала о себе, а потом вдруг позвонила не кто иной, как его мама, и сообщила, что как раз сейчас ее мальчик должен выехать за границу на стажировку и что у него есть девушка, которую он любит и которая подходит ему по возрасту и воспитанию (последняя фраза была особенно подчеркнута). То есть мне дали ясно понять, чтобы я «мальчика» больше не беспокоила, хотя я и не собиралась. Мне все было ясно. Конечно, мама и папа мальчика, узнав о нашей связи, быстренько «подогнали» — то бишь подобрали ему девушку «его круга»: молоденькую, наверняка из обеспеченной семьи, домашнюю, а не такую сумасшедшую провинциальную даму (в их понимании — еще и не первой свежести), прошедшую огонь и воды, как я. Я была не в обиде на них, я все понимала. Поревела, конечно, какое-то время в подушку, досадуя больше не на них, а на свою глупость. А потом поднялась, взялась за работу, провела несколько дел подряд — и успокоилась. Работа явилась самым лучшим лекарством. Что стало потом с этим мальчиком, я не знала, хотя где-то через полгода он пару раз пытался мне звонить. Но я на одну и ту же удочку не попадаюсь. Прощай, милый, будь счастлив.

Сейчас, вспоминая все это, я невольно усмехнулась. А Питер для меня все равно остался одним из любимых городов. И сейчас я ехала сюда с удовольствием, несмотря на весьма прозаическую цель поездки.

Дом по улице Огнева я нашла довольно быстро. Обычная девятиэтажка, выстроенная во второй половине двадцатого века. Естественно, никакого намека на былое величие старинных построек, на красоту и причудливость зданий, в создании которых присутствовало именно творческое начало. Шаблон — он и есть шаблон.

Оставив машину во дворе, я поднялась на лифте до нужной мне квартиры и позвонила. Почти сразу же послышались торопливые женские шаги, и дверь открылась. При первом взгляде на меня глаза отворившей женщины чуть прищурились.

— Нам ничего не нужно, — равнодушно ответила она, приняв меня, видимо, за распространительницу «жизненно необходимых» товаров какой-нибудь компании.

— Зато мне нужно, — улыбаясь, проговорила я. — И тарасовскому суду тоже. Вы ведь Губанова Ирина Викторовна?

— Да, — с легким недоумением в голосе ответила женщина, и уверенности в ее тоне поубавилось. Она даже отступила на шаг назад. — А вы… все же по какому поводу? И при чем здесь суд?

— Вы ведь в курсе того, что сын вашего мужа от первого брака Сережа Губанов умер в детском доме? Причем, как выяснило следствие, насильственной смертью.

Следствие пока, правда, такого не выяснило. Следствием в данном случае была я. А кто я такая, Ирина Викторовна даже не спросила. То ли у нее не было сомнений, что меня официально послали тарасовские судебные инстанции, что скорее всего, то ли она растерялась, зная за собой какие-то грехи и боясь последствий их разоблачений… Так или иначе, она молча пропустила меня в квартиру. Собственно, если бы ей и потребовались документы, то на этот счет у меня всегда была при себе красная книжечка, давным-давно полученная с помощью друзей в милиции. На всякий случай.

Ирина Викторовна пригласила меня в кухню, но не стала предлагать ни кофе, ни чаю, ни коньяка с закуской, ни прочих разносолов. Да мне это было и не нужно. Я не стала тянуть время. Усевшись на табуретку, я начала излагать факты.

— Ирина Викторовна, следствию известно, что ваш муж хотел забрать к себе своего сына Сергея, оставленного матерью в детском доме три года назад. И документы, подтверждающие его право на это, были практически готовы. Но он не успел — мальчик погиб. Вы знали об этом?

Губанова присела за стол напротив меня и просто кивнула. Невысокого роста, в коротком голубом халатике, обнажавшем круглые колени, вся такая розовенькая, пухленькая и душистая, в белых кудряшках, она производила впечатление этакой наивной юной милашки, хотя, по моим представлениям, ей было где-то около тридцати. Она представляла собой полнейшую противоположность худой, замызганной Антонине. Да и вся обстановка вокруг также являла явственный контраст убогой хибаре в богом забытом Змеином овраге. Как два мира: один, из которого Владислав Губанов вовремя сбежал, другой — куда он пришвартовался и чувствовал себя в нем, видимо, весьма комфортно, если только не считать отягощавшего его душу «хвоста» в виде незавидной судьбы сына от первого брака.

Ирина Викторовна склонила набок хорошенькую головку в белых локонах, подперла гладким кулачком детский подбородок и продолжала ждать дальнейших вопросов, всем своим видом выражая: дескать, я вся такая душечка, вся перед вами на виду, что вы от меня еще хотите? Я же хотела от нее только правдивых ответов.

— Скажите, а как вы сами относились к предстоящим переменам в вашей семье?

— В каком смысле? — сделала вид, что не поняла, Ирина Викторовна.

— Ну вы же знали, что так или иначе не останетесь от этого в стороне. В вашу семью приходит посторонний, по сути, человек. И вы наверняка не раз обсуждали это с мужем. Каковой была ваша позиция?

Губанова молчала. Молчала довольно долго, минут пять. Потом устало посмотрела на меня и проговорила:

— Притворяться, что мне это было по душе, у меня нет сил. Да, я не хотела, чтобы этот Сережа жил с нами. И, кстати, никогда не скрывала этого от Владислава. Я приводила ему сотни аргументов, но он уперся, как осел. Он принял решение сам, не советуясь со мной, и это было обиднее всего.

— То есть вы прямо ему возражали?

— Не только я, но и все наши друзья и знакомые. Я уж не говорю о родственниках!

Под родственниками она, конечно же, имела в виду своих родителей, потому что родственников у самого Владислава Юрьевича не было.

— И возражения ваши заключались только в словах?

— Конечно! А в чем же еще? — Она недоуменно посмотрела на меня.

— Скажите, а вы когда-нибудь были в Тарасове?

— Я? Нет! — тут же ответила Губанова. — С какой стати мне там быть?

— Ну, все-таки когда-то там жил ваш муж…

— Вообще-то мой муж родом из Самары, — перебила она меня. — В Тарасове у него никого из родни нет, — резко подчеркнула она последнюю фразу и встала из-за стола. Подошла к серванту, достала флакон настойки валерьянки и плеснула себе в стакан. Я наблюдала за ней. Что это она так волнуется?

— Если вы считаете родственницей его первую жену, — презрительно продолжала она, — то он давно вычеркнул ее из своей жизни. Алкоголичка несчастная! Живет черт знает в каких трущобах!

— А вы откуда знаете? — прищурилась я.

— Мне Владислав рассказывал! — ничуть не смутившись, махнула рукой Губанова. — Тоже мне мать называется. А он еще хотел сюда этого мальчишку привезти! Вы представляете себе, что такое наследственность?

Ирина Викторовна снова села за стол и пристально посмотрела мне в глаза.

— Вообще-то да, примерное представление имею, хоть я и не врач, — улыбнулась я.

— Так вот! — Ирина Викторовна подняла пухленький белый палец. — Это очень серьезное дело. Я прочитала массу статей на эту тему, поверьте. И большинство ученых сходятся во мнении, что наследственность имеет куда большее значение, чем воспитание. А тут еще и последствия от пребывания в детском доме… Одним словом, понятно, что от этого мальчика ничего хорошего ждать не приходится.

— Но ведь бывают и другие примеры, — возразила я. — В семье алкоголиков, воров, проституток, да и просто подлецов вырастают прекрасные дети, с хорошим нравственным стержнем. Хотя их воспитание далеко от правильного. Чаще всего ими никто не занимается.

— Правильно, — кивнула белокурой головой Ирина Викторовна. — Но это только подтверждает мою теорию. Точнее, теорию генетиков, — поправилась она. — Просто этим детям передались иные гены. Не дурные гены их родителей, а чьи-то еще, из предыдущих поколений: прабабушек, прадедушек, вот и все. В одной и той же семье могут вырасти два абсолютно разных человека. Но одному передались отрицательные гены, а другому — положительные. Вот так.

— Но тогда почему же вы противоречите сами себе? Получается, что вы априори записали Сережу Губанова в человека с дурными генами. А вдруг он пошел не в мать, а в отца? Вы ведь уважаете своего мужа?

Ирина Викторовна вспыхнула.

— Мой муж — достойный человек, — пробормотала она.

Я молчала, ожидая продолжения, но она после моих слов замкнулась и не стала развивать дальше теорию, которая ей так полюбилась.

— Вы когда в последний раз видели своего мужа? — круто переменив тон, сухо и деловито спросила я.

Ирина Викторовна явно не ожидала такого жесткого поворота в столь мирно и идиллически протекавшей дискуссии.

— В каком… смысле?

— В прямом, — еще жестче уточнила я. — И в суде вам будут задавать вопросы еще и похлеще.

Нет, я не угрожала. Мне и угрожать-то ей пока что было нечем.

Просто я постаралась выбрать наиболее подходящий тон, чтобы заставить эту дамочку пусть даже не говорить правду, но хотя бы задуматься, что если ей есть что скрывать, то рано или поздно это выяснится. Суд-то все равно состоится, как ни крути. И мадам Губановой номер два придется на нем присутствовать: Ярослава Ярошенко времени терять не станет. Да и я не зря сюда явилась, во всяком случае, не только для разговора с Губановой. Похоже, Ирина Викторовна не договаривает чего-то очень существенного. Уж не замешана ли она сама каким-то образом в этом деле? Если так, то каким именно? Но она явно скрытничает!

— Послушайте, что вы от нас хотите? — не выдержав, вскочила она со стула. — Ни я, ни мой муж ни в чем не виноваты — ни в чем! И на суде я буду защищать его, понятно?

— От кого защищать? — со спокойной улыбкой спросила я. — Или от чего? От обвинения в убийстве собственного сына?

Ирина Викторовна буквально задохнулась от этого абсурда, в который я намеренно ее загнала, и снова опустилась на стул. Что-что, а вывести ее из равновесия мне удалось. Это было что-то типа «графиня изменившимся лицом бежит пруду» или «грузите апельсины бочками», но именно такие действия и заставляют человека потерять почву под ногами. Кому-кому, а достопочтенному Остапу Бендеру в этих вопросах можно доверять.

— Вы просто издеваетесь надо мной! — выкрикнула Ирина Викторовна. — Но у вас ничего не выйдет! И даже если меня вызовут на этот самый суд — мне ничего не грозит, я чиста перед законом! И я вообще не обязана присутствовать на этом суде! И мы с мужем сможем нанять адвоката, который поставит вас на место!

— Значит, вам все-таки нужен адвокат, — улыбнулась я. — А говорите, что чисты перед законом. Так, значит, в Тарасове вы никогда не были?

— Уходите! — уже в голос кричала на меня Ирина Викторовна. — Уходите, я не могу вас больше видеть!

— До свидания, — спокойно ответила я и вышла в коридор.

Оставшиеся дела в Санкт-Петербурге я рассчитывала решить уже за сегодняшний день. Так оно и получилось, и посещение этого места, надо сказать, оказалось плодотворным. Теперь я могла с чистой совестью возвращаться в Тарасов. Мне было что предъявить Ярославе Ярошенко. Однако, для того чтобы ее защита Варвары Никишиной прошла успешно, материала пока было недостаточно.

* * *

Детский дом — не самое для меня привычное место работы. Своих детей у меня нет, и меня нельзя назвать человеком, который умеет общаться с детьми и устанавливать с ними доверительный контакт. Но такова уж работа частного детектива — она предполагает умение общаться с представителями разных слоев: как возрастных, так и социальных.

На этот раз на вахте сидел другой охранник, я представилась и сказала, что иду к Аделаиде Анатольевне.

Морозникова сидела в кабинете вместе с Валерией и находилась в нервозном и взбудораженном состоянии. Меня она поприветствовала не очень радушно, с таким видом, будто делает мне большое одолжение.

— Что-нибудь опять случилось, Аделаида Анатольевна? — поинтересовалась я.

— Ох, — только выдохнула Морозникова. — Вчера всю ночь не спала. И вроде спать хотелось, так разнервничалась! А как до кровати добралась, все куда-то делось! Мало того, меня то в жар бросало, то пот ручьями тек, хоть переодевайся.

— Да у тебя климакс, наверное, Ада, начинается, — бросила со своего места Сокольникова с оттенком злорадства.

Морозникова встрепенулась и посмотрела на Валерию пронизывающим взглядом.

— Я бы попросила без намеков, — строго произнесла она.

— А в этом ничего такого и нет, — невозмутимо отреагировала Сокольникова. — Ты не волнуйся, дело житейское. «Климадинон» купи, и нервы успокоишь, и настроение поднимешь, да и раздражаться меньше будешь. Окружающие только спасибо скажут, — хихикнула Валерия.

— Чего? — скривилась Морозникова.

— «Климадинон»… Его сестра моя старшая пьет, говорит — никаких проблем.

— Это добавки, что ли? — снова поморщилась Аделаида.

— Нет, обычный препарат, его производят из лекарственных трав. Последние разработки науки! Попробуй… Все же возраст! — Снова Сокольникова подчеркнула то, что моложе своей начальницы, и этот момент ей положительно нравился.

— Так, ладно, я подумаю, — раздраженно бросила Морозникова. — Ты все поняла, о чем мы с тобой говорили? — строго спросила она воспитательницу.

Сокольникова кивнула и поднялась со стула.

— Ну, иди, мне с человеком надо поговорить. — Аделаида закрыла какую-то папку и убрала ее в сейф.

Когда дверь за Валерией Георгиевной закрылась, Морозникова забросала меня кучей вопросов, но отвечать на них я не стала — у меня был к ней свой вопрос.

Я достала из сумки фотографию Ирины Губановой и протянула ее заведующей. Раздобыть этот снимок для меня оказалось совсем несложно: я просто, покинув ее питерскую квартиру, дождалась на улице, когда Ирина Викторовна выйдет из дома, после чего щелкнула ее «Полароидом». Аделаида Анатольевна, нахмурившись, смотрела на снимок.

— Кто это? — непонимающе спросила она.

— Это нынешняя жена Владислава Губанова, — пояснила я. — Посмотрите повнимательнее, может быть, вы все-таки видели ее здесь. Она могла быть в парике, в темных очках…

Морозникова еще пристальнее вгляделась в снимок.

— Нет, — наконец с уверенностью покачала она головой. — Здесь я ее точно не видела. Да и охранник бы просто так не пропустил кого попало.

— Кстати, насчет охранника. Сегодня дежурит тот человек, что и в ночь трагедии?

— Да, — ответила Морозникова.

— Хорошо, мне нужно будет обязательно побеседовать и с ним. И еще — с ребятами.

— А зачем с ребятами? — насторожилась Аделаида Анатольевна.

— Ну, раз уж я провожу расследование, значит, знаю зачем, — улыбнулась я.

Моей беседы с детьми заведующая явно не хотела, но все же возражать мне не стала, поскольку сама же меня наняла.

— Вы с кем хотите поговорить — с ребятами из младшей группы или из старшей? — уточнила она.

— Для начала с ровесниками Сережи. Возможно, если понадобится, то и со старшими.

— Ну хорошо. — Аделаида Анатольевна поднялась с места. — У них сейчас как раз нет занятий, я провожу вас. Только я настаиваю, чтобы этот разговор проходил в моем присутствии.

— Да ради бога, — пожала я плечами. — Пойдемте.

В комнате с детьми находилась не Валерия Георгиевна, а другая воспитательница, которую Морозникова попросила выйти. Мне предложили сесть. Дети поглядывали на меня с любопытством — должно быть, до них уже дошли слухи, что делом об аресте их нянечки занимается частный детектив.

— Ребята, вы вот эту женщину никогда не видели? — Я достала все то же фото Ирины Губановой.

Снимок пошел по кругу, дети смотрели, и все отрицательно качали головами.

— Тогда такой вопрос: кто-нибудь из вас дружил с Сережей Губановым? Кто-нибудь разговаривал с ним по душам?

— Да он сам ни с кем дружить не хотел, — сказал один из мальчишек. — Он все прикалываться любил по-своему, сам…

— Леша, что за выражения! — строго сдвинула брови Аделаида Анатольевна.

— Подождите, — встряла я. — В каком смысле — прикалываться по-своему?

— Ну, шутки там всякие дебильные устраивал, — отведя взгляд в сторону, продолжил Леша. — То соли в компот подсыплет, то шнурки у ботинок между собой завяжет…

— В принципе ничего уж такого в этом страшного нет, — поспешила продемонстрировать свой педагогический опыт заведующая. — Вы все дети, все любите пошалить… Ты вот, Леша, сам на прошлой неделе некрасивое слово написал в тетрадке у Валерии Георгиевны, помнишь?

В голосе Аделаиды Анатольевны зазвучал укор, но говорить она старалась мягко, словно просто журила нерадивое дитя. Леша покраснел и отвернулся.

— Все равно это не то, — буркнул он. — Слово, конечно, некрасивое, только Валерия Георгиевна сама виновата! А зачем она…

— Так, стоп! — В голосе заведующей моментально появился металл. — Я думаю, ты не станешь здесь обсуждать Валерию Георгиевну, просто потому, что не имеешь на это права. Она твой воспитатель, и ты обязан ее слушаться, даже если тебе кажется, что она не права.

У меня было несколько иное мнение на данный счет, но я, естественно, не стала его высказывать: в конце концов, у меня нет педагогического образования и вообще я здесь по другому поводу. Я уже хотела вернуть разговор в нужное русло, но Леша сам продолжил насчет Сергея Губанова.

— Все равно, — упрямо повторил он. — Сережка злой был. И с ним никто дружить не хотел!

— А вот и нет, — неожиданно тихонечко сказала девочка с тонкими русыми косичками. — Помните, он с Антоном дружил… Еще когда Антон здесь жил.

Вот это было уже интересно.

— А что за Антон? Почему — жил? А где он сейчас? — Вопросы посыпались из меня градом, и тут снова вмешалась Морозникова.

— Это Антон Корольков, наш бывший воспитанник, — сказала она. — Но я думаю, что о нем сейчас вспоминать неуместно. Какое он имеет отношение к… к тому, что случилось с Сережей? Он не живет здесь уже полгода, просто потому, что его забрала тетка. Он, кстати, не из неблагополучной семьи, родители его в автокатастрофе погибли, и тетка временно его сдала… Потом она решила все бумажные вопросы — ну, насчет оформления наследства на квартиру, опекунства и всего прочего. И забрала Антошку. Вот и все. Не понимаю, зачем вам тратить время на это, — развела руками Аделаида Анатольевна.

— А они, значит, с Сережей дружили, — задумчиво проговорила я. — Аделаида Анатольевна, вы мне адресок этого мальчика дайте, пожалуйста.

Морозникова только вздохнула, явно недовольная моими намерениями.

— У вас есть еще вопросы к детям? — спросила она суховато.

— Еще немного, — успокоила я ее. — Ребята, а почему же они все-таки дружили, Антон с Сережей? Вот ни с кем Антон не дружил, а с ним почему-то дружил.

Двое из мальчишек переглянулись.

— Ну, смелее, — подбодрила я.

— Да мы не знаем почему. Уходили они часто вместе гулять, и все, — сказал один из ребят.

— Антон — он замкнутый, молчаливый, — вступила все та же девочка. — Он не очень-то стал бы рассказывать, почему они дружат. Может, потому, что Сережка, кстати, не очень над ним подшучивал, не издевался. А потом, у Антона же родители погибли совсем недавно. Это мы здесь привыкли, а он-то, конечно, по дому скучал. Молчал все время…

— Хорошо, ребята, теперь еще кое-что: в ту ночь, когда с Сережей случилось несчастье, никто из вас ничего подозрительного не заметил? Ну, может быть, кто-то посторонний в детский дом приходил?

Аделаида Анатольевна заерзала на стуле.

— Ну что они могут знать! — раздраженно сказала она. — Дети спали в то время!

— А в детском доме, стало быть, кроме детей, были только Варвара Михайловна Никишина, дежурная воспитательница Сокольникова и охранник, кстати, как его зовут?

— Олег Точилин, — сказала директриса.

— Так, значит, Олег Точилин… И все?

Директриса кивнула головой в знак согласия. Я чуть помедлила и сказала:

— Ну, вот теперь мы можем вернуться к вам в кабинет, к детям у меня больше нет вопросов.

В кабинете Морозниковой я спросила:

— А какие отношения были у Никишиной и охранника, дежурившего в ту ночь?

Глаза Аделаиды Анатольевны изумленно расширились.

— Что значит — какие отношения? Да никаких! Вернее, обычные, рабочие… Они и пересекались-то мало!

— А охранники когда-нибудь вмешивались в отношения воспитательниц и детей?

— Нет, — пожала плечами Морозникова. — Зачем им это надо? У них своя работа, у воспитателей — своя.

— То есть как-то вмешиваться в случае, если кто-то активно не слушается, буянит, хулиганит, он бы не стал — я правильно вас поняла?

— Совершенно верно, — ответила Морозникова. — Ну, если только вдруг случится что-то совсем неординарное. Но такого, слава богу, я не припомню. Если ребенок начнет вести себя как-то неадекватно, ему поможет врач. Только при чем тут это?

— Кстати, о враче, — вспомнила я, не отвечая прямо на последний вопрос заведующей. — Что, ваш штатный врач не оставался в ту ночь в детском доме? Все-таки в изоляторе находились больные дети…

— Ну, в этом не было необходимости, — покачала головой Аделаида Анатольевна. — Состояние детей не было критическим, все указания Валентина Андреевна оставила, лекарства тоже… И Варвара Михайловна, и Валерия Георгиевна знают, что делать. А в крайнем случае всегда можно вызвать «Скорую»…

— Только вот ее как раз и не вызвали, — невесело усмехнулась я.

— Я имела в виду другое: если вдруг кому-то из детей стало бы хуже, — поморгала глазами Аделаида Анатольевна.

— И все-таки мне не дает покоя одна мысль, — задумчиво проговорила я.

— Какая? — спросила Аделаида Анатольевна.

— Никишина, на мой взгляд, кого-то выгораживает.

— Хм… Но кого, кого?! — развела руками директриса. — Кого ей выгораживать, не охранника же? Да он и не поднимается к детям, сидит на своем посту.

Я промолчала.

— А у Сережи Губанова в стенах детского дома не было заклятых врагов? Знаете, такое часто бывает между детьми… Хотя бы вот тот мальчик Леша не скрывал, что обижался на Сережу, не любил его.

— Ну, уж вы скажете! Обижались, конечно… Но я же вам говорила! Это все несерьезно, дети сами разбирались в таких проблемах. И потом, с Сережей Никишина была. Как бы туда кто-то проник?

— Но она же не торчала постоянно в этом изоляторе, наверняка куда-то отлучалась. И вообще, вы что-то противоречите сами себе: то вы кричите, что уверены в невиновности Варвары Михайловны, то говорите, что в изолятор, где лежали дети, никто проникнуть не мог. Выходит дело, это она! Но я-то теперь уже тоже убеждена, что это не она.

— Я просто считаю, что это все-таки был несчастный случай, — пробормотала Аделаида Анатольевна.

— Какой там несчастный случай, о чем вы говорите! — вздохнула я. — Убийцу нужно искать, настоящего убийцу. И Никишину защищать.

— А вы все-таки что-нибудь предприняли в этом направлении?

— А чем, по-вашему, я все это время занимаюсь — книжки дома почитываю да кофе попиваю? — съехидничала я. — Но у меня складывается такое впечатление — вы уж извините, — что вы сами не хотите мне помочь. Вы чего-то недоговариваете, Аделаида Анатольевна, и это мне очень мешает продвинуться в расследовании.

— Да господи, ничего я не скрываю! — хватая сигарету, вскричала Морозникова. — Нечего мне скрывать!

«С Никишиной поговори… И Ада тоже врет…» — вспомнила я слова Антонины Губановой, переданные мне Владиславом. Что это — пьяный бред? Откуда она может знать про вранье Ады, если не видела ее несколько лет? Откуда она вообще помнит ее имя? В принципе я догадывалась откуда — мне уже было многое известно про «крашеную выдру», но эти сведения я пока передала только Ярославе Ярошенко, приберегая их до суда. Ирину Викторовну Губанову уличить во лжи не составит труда, куда сложнее вывести на чистую воду саму Морозникову, заставить ее говорить правду. А ведь молчит, молчит, зараза, а еще хочет «истину установить»! И Антонина эта, будь она неладна, отказывается на суд идти. Ну, к ней-то я еще наведаюсь, и думаю, что все-таки заставлю ее прийти. А разговор с Морозниковой можно было заканчивать, поскольку она надулась на меня и молча докуривала свою сигарету.

— Ну что ж, пойду-ка я теперь побеседую с вашим Точилиным, — вздохнула я. — Только здесь уж, извините, наедине — он не ребенок и не находится на вашем попечении, так что я имею на это право.

— Идите, — холодно сказала Аделаида Анатольевна. — Он внизу, на вахте.

— Я в курсе, — ответила я. — До свидания. Вот, кстати, папка с делом Сережи Губанова, я вам ее возвращаю.

Аделаида Анатольевна молча подошла к шкафу и сунула папку туда.

Я еще раз обратила внимание, что в нем лежало еще много таких же.

Точилин сидел за столом внизу и читал газету. Это был достаточно высокий и смазливый парень. Правда, его комплекция для охранника показалась мне хиловатой, ну да я не на работу его нанимать пришла.

— Еще раз добрый день, я частный детектив, занимаюсь расследованием смерти Сережи Губанова по просьбе вашей заведующей, — скороговоркой проговорила я. — Вы, наверное, в курсе?

Олег молча кивнул и спросил:

— А от меня-то вы что хотите?

— Но вы же дежурили в ту ночь.

— Ну и что? — пожал он плечами. — Я тут сижу почти всегда.

— И что, совсем никуда не отлучаетесь?

— Ну, разве что в туалет, — с долей язвительности произнес он. — Я даже обедаю здесь, за этим столом.

— То есть ничего подозрительного вы в ту ночь не заметили? Никто из посторонних не пытался проникнуть на территорию детского дома?

— Нет. Вообще ночь была спокойная, для меня во всяком случае. Это утром весь этот кошмар начался! — махнул он рукой.

— А раньше когда-нибудь были случаи, чтобы кто-то пытался ночью сюда залезть?

— При мне не было, — снова пожал он плечами. — Мы вообще-то ворота на ночь запираем, да и входные двери тоже… Бывает, конечно, вдруг какая-нибудь шпана малолетняя по пьянке орать начинает за воротами. Ну, выйдешь, шуганешь их… Так это все несерьезно.

— Вот эту женщину не видели здесь? — подсунула я ему пресловутую фотографию Ирины Губановой.

— Нет. — Он равнодушно посмотрел на снимок и вернул его мне.

Человек этот явно отличался флегматичностью и неразговорчивостью. Да, собственно, мне и спрашивать было больше нечего. Если охранник и впрямь сидел всю ночь за своим столом, то вполне возможно, что он ничего не слышал, даже того, как хулиганил этот Сережка.

Я уже вышла из детского дома, когда обнаружила, что забыла свои перчатки в кабинете у Морозниковой. Это было просто сущим головотяпством с моей стороны, обычно я никогда такого себе не позволяю.

Пришлось вернуться. К моему удивлению, охранника на месте уже не было. «Видимо, отправился в туалет», — усмехнулась я про себя. Подойдя к кабинету Морозниковой, я обнаружила, что он пуст. И даже не заперт, что меня еще больше удивило. Я поднялась на третий этаж, где встретила одну из воспитательниц.

— Простите, вы не видели Аделаиду Анатольевну? — обратилась я к ней.

— По-моему, она прошла вниз, я видела, как она спускалась по лестнице, — ответила воспитательница.

Вниз так вниз. Но ни на втором, ни на первом этаже я так и не обнаружила заведующей. Я даже заглянула в столовую, но там мне сообщили, что Аделаида Анатольевна здесь не появлялась.

«Тоже, что ли, в туалет отправилась? — хмыкнула я. — Какая синхронность с охранником!» Тот, кстати, тем временем так еще и не появился. Смутное подозрение возникло у меня, и на свой страх и риск я стала спускаться в подвальное помещение. Уже на ступеньках я услышала смутно доносившиеся до меня голоса. Тем не менее я узнала их: это были Морозникова и Точилин. Стараясь ступать как можно тише, я спустилась еще на пару ступенек.

— …Но у тебя хотя бы хватило ума не рассказать ей, что мы были здесь и чем занимались? — шипела Аделаида Анатольевна.

— Ты меня совсем за дурака, что ли, держишь, — послышался голос Точилина.

Он говорил очень тихо, и мне пришлось напрягать весь свой слух, причем в двух направлениях: не быть застигнутой этой парочкой и не быть обнаруженной кем-то из персонала.

Я вспомнила, что оставила Аделаиду Анатольевну в очень невротическом состоянии, видимо, поэтому она и оставила кабинет незапертым и помчалась разбираться с Точилиным и выяснять, в чем заключался наш разговор. Значит, я была права: скрываете вы от меня что-то, голубушка, ох скрываете! И дай бог выяснить сейчас, что именно.

— Ты сама зря все это затеяла, я тебе говорил! На фига тебе нужен был этот частный детектив, деньги только на ветер выбросишь и себя выдашь с головой. Тебе надо, чтобы тебя уволили? — упрекал директрису Точилин.

Я услышала, как Аделаида Анатольевна всхлипнула, а Точилин продолжал:

— Да та же Валерка тебя может сдать с потрохами, просто чтобы досадить! И что будет? Скандал будет! Эта детективщица все это на суде и выложит! Директор детского дома напилась в стельку на рабочем месте вместе со своим охранником, потом трахалась с ним в своем кабинете, а нянечку посылала за водкой! А когда эта нянечка ей сообщила, что умер ребенок, то велела ей молчать до утра!

— Погоди, погоди, — торопливо заговорила Морозникова. — Но откуда она может узнать-то? Лерка не будет про это болтать, у нее и у самой рыльце в пуху: пили-то вместе!

— Вот и молись, чтобы не рассказала. А вдруг Никишина скажет?

— Никишина тоже не скажет! Зачем ей меня выдавать, я же специально эту детективщицу наняла, чтобы ее отмазали!

— А ты уверена, что отмажут? Лучше бы ты адвокату заплатила, а не ей — толку было бы больше!

— Она говорила, что у нее адвокат знакомый есть, — продолжала всхлипывать Морозникова. — У Татьяны то есть… И что она поможет обязательно, что она уже много материала набрала…

— Да кому нужен этот материал! Деньгами нужно было все решать, день-га-ми!

— Тебе бы все деньгами решать! У тебя самого-то они есть? Если бы не я, сидел бы на зарплате охранника и молчал в тряпочку! — перешла в наступление Морозникова.

— Слушай, вообще-то это ты меня в постель затащила, если честно, — вспылил Точилин. — Забыла?

Аделаида Анатольевна разрыдалась, и Точилин тут же зашептал:

— Тише, тише, совсем, что ли, с ума сошла?

Повисла пауза, в которой слышались только всхлипывания и тихий, успокаивающий голос Точилина. В принципе, мне нужно было, что называется, делать ноги, потому что разговор сладкой парочки, кажется, подошел к завершению и сейчас они будут выбираться из своего укрытия. Но тут Морозникова вдруг заявила:

— Никифоров бы ничего не ляпнул. Его ведь тоже на суд вызовут…

— Вот не надо было тебе вообще ее на работу брать, правильно Лерка говорит.

— Ой, да отстань ты со своей Леркой! — раздраженно сказала заведующая. — Это ей никого не жалко, а я Варвару пожалела. Тем более что она тогда совсем сопливая была, и это мать ее заставила младенца оставить. Но она же пришла, в конце концов!

Вот это было уже совсем интересно. Настолько интересно, что у меня тут же возникла мысль, пускай спонтанная и рискованная, но если я права, то тайна Варвары Никишиной, возможно, будет разгадана уже сегодня. Размышляла я меньше секунды: незапертый кабинет оказался сейчас для меня очень кстати, второго такого шанса может и не представиться.

Я быстро покинула свое убежище и чуть ли не бегом побежала к кабинету заведующей. Если даже меня там и застукают, то думаю, что ничего страшного не будет: я спокойно скажу, что мне пришлось вернуться, а так как кабинет был открыт, то я просто сижу и жду Аделаиду Анатольевну. Это ее просчет, и она вряд ли, грубо выражаясь, спустит на меня собак. Главное — успеть сделать то, зачем я туда побежала.

Оглядевшись и не увидев никого в коридоре, я быстро проскользнула в кабинет и прямиком кинулась к шкафу, в котором хранились папки с личными делами детей. Порывшись, я нашла то, что искала. «Никифоров Андрей Витальевич» — было крупно выведено на обложке. Я сунула папку себе под свитер, схватила свои перчатки, забытые на кресле, и решила не задерживаться больше в кабинете. Морозниковой могут, конечно, передать, что я ее искала, могут и не передать, — это все сейчас было неважно. Важным был документ, лежавший под моим свитером, который мне не терпелось прочитать.

Я спустилась вниз. Охранника по-прежнему не было, так что вышла я, никем не замеченная. Путь мой лежал покуда домой — читать папку, да и пообедать бы уже не мешало.

Две чашки крепкого кофе меня взбодрили, а купленная по дороге шаурма и вовсе привела в благодушное настроение. Я удобно устроилась на диване и стала читать.

То, что было написано в деле, меня потрясло, хотя нечто подобное я уже предполагала из разговора Морозниковой с Точилиным. Одним словом, сущность заключалась в следующем: четырнадцать лет назад пятнадцатилетняя школьница Варя Никишина родила мальчика, который тут же был передан в дом младенца, а затем, по прошествии нескольких лет, достигнув нужного возраста, был переведен в детский дом номер восемнадцать, которым заведовала Аделаида Анатольевна Морозникова. Мальчику была дана фамилия Никифоров — видимо, по созвучию с фамилией его матери, назвали его Андреем: такое имя числилось на бирочке, привязанной к ручке младенца, а отчество, конечно, взяли наобум.

А четыре года назад Варвара Михайловна поступает на работу в тот самый детский дом… Для чего? Вспомнила про оставленного сына, решила быть вместе с ним? Вот уже всплывает еще одна история о брошенном ребенке. Хотя чему тут удивляться? Ведь нынешнее мое дело связано с детским домом.

Вопросов у меня в голове было еще множество: знал ли Андрей о том, что Варвара Михайловна — его мать? И знала ли об этом Аделаида Анатольевна, когда принимала ее на работу, — хотя она-то была просто обязана это знать. Да и Точилин не зря же упоминал о Никифорове! И случайно ли получилось, что в ночь смерти Сережи Губанова рядом с ним находились двое близких людей — мать и сын?

Одно теперь мне было ясно: кого именно покрывает Варвара Никишина. Да конечно же, своего сына, который лежал в одной палате с Сережей! Но что это означает — Никифоров убил Губанова? За что, почему? Просто потому, что тот мешал ему спать? То есть нелепое, глупое убийство по неосторожности?

Конечно, если этот факт всплывет на суде, оправдать Варвару Никишину будет куда легче, материалов для этого было уже выше крыши. Просто невозможно будет доказать стопроцентно ее вину, вот и все. А вот кто настоящий убийца — я так и не знала. Конечно, не мешало бы потрясти как следует Морозникову, и я даже собиралась это сделать, но потом подумала, что, если оставить раздобытые мною сведения, как-то: нахождение ее на рабочем месте во время смерти Сережи, причем в пьяном виде в обнимку с охранником, который должен был в это время нести вахту, присутствие вместе с ними воспитателя Сокольниковой (следовательно, она тоже оставила своих подопечных без присмотра), а также тот факт, что работница детского дома Никишина, обвиняемая в убийстве, приходится матерью Андрею Никифорову, который находился в момент смерти Сережи в одной с ним палате… Господи, у меня голова пошла кругом.

Так, до суда нужно все четко уложить в голове, собрать всех свидетелей, убедить Антонину прийти в суд. И поделиться новыми открывшимися фактами с Ярославой Ярошенко. Не забыть еще и про Ирину Губанову!

И еще… Мальчик Антон Корольков, с которым дружил Сережа. Стоит к нему ехать или нет? Интуиция подсказывала, что неплохо бы, но я решила довериться костям.

7 + 17 + 19 — «В ваших силах довершить начатое. Бросать сейчас все на полпути — испортить собственную судьбу».

Какая однозначная трактовка событий! Аж боязно! Кости абсолютно безапелляционны, а это, надо признать, бывает с ними довольно редко. Во всяком случае, ясно, что визит к Королькову мне нанести все же придется. Но сначала надо все-таки решить вопрос с Антониной: это было сейчас на первом месте, поскольку мне нужно было, чтобы до суда она оклемалась и была более-менее свеженькой и адекватной. И я снова направилась в Змеиный овраг.

ГЛАВА 5

Антонина была дома. У меня создалось такое впечатление, что в больнице она уже не работает, поэтому выходные, похоже, были у нее постоянно. Выглядела Губанова куда более удрученной и запущенной, чем при первой нашей встрече.

На сей раз я не стала церемониться, не предлагала ей никаких денег, а просто, сев на старый табурет, жестко сказала:

— Суд состоится через три дня. Вы ничего не надумали? И не надо раскачиваться на диване и пытаться разжалобить меня причитаниями о своей несчастной женской доле.

Антонина не выдала никакой реакции. Я резко придвинула табурет ближе к ней и сказала:

— Я была в Санкт-Петербурге. Понятно?

Антонина вздрогнула. Видимо, ей хоть что-то было понятно.

— Так вот, — продолжала я. — Думаю, что на суде будет много интересного. И для вас в том числе. Вот только закончится все далеко не для всех весело. И если вы по своей дури будете продолжать играть в молчанку, то можете запросто загреметь в тюрьму. А там водки нет, — усмехнулась я.

Антонина заволновалась еще сильнее. В вопросах юриспруденции она, безусловно, не разбиралась, в этом плане с ней было проще, чем с более-менее подкованной Ириной Губановой. Но черт побери, насколько же с ней было сложнее в силу повреждений в ее мозгах!

Она схватила со стола пачку дешевых сигарет и закурила, стряхивая пепел в стакан, из которого только что что-то пила. Правда, меня кое-что порадовало: пила она точно не водку. И вообще не что-то спиртное. И вообще сейчас она показалась мне более адекватной. Наконец она вздохнула и неожиданно сказала грустным, совершенно трезвым голосом:

— Знаете, как я здесь оказалась?

Я этого не знала, но все же кивнула, дабы заставить ее продолжать разговор и вывести его наконец на нужный итог.

— Думаете, я сразу стала пить? — невесело улыбнулась Антонина. — Мне, конечно, за Сережку прощения нет, да и вообще… Во многом я сама виновата. Но все же Владу не стоило так… Со мной ладно, но с Сережкой… Пусть я оказалась плохая мать — но он-то все равно отец!

Она покачала головой, но не пьяно, как раньше. Впервые я почувствовала в ней нормального человека и поверила, что сейчас эта женщина говорит искренне. И хотя, как я думала, дальнейший ее рассказ мало чем сможет помочь мне в расследовании смерти ее сына, тем не менее я ее выслушала.

* * *

Мутные и хаосные девяностые годы прошлого столетия все воспринимают по-разному. Для Виктора Перетурина, например, они явились периодом финансового расцвета. В каких только махинациях не участвовал этот маленький, кругленький живчик! И, главное, все ему сходило с рук. Он катился, как мячик, по съехавшей с катушек стране и четко следовал своей цели: на всем делать деньги, пока есть возможность. Не гнушался Перетурин ничем: ни тем, что пришлось одно время побыть наперсточником на вокзале, ни продажей левой водки, ни основанием нескольких контор, каждую из которых можно было бы назвать «Рога и копыта»… И вот однажды судьба завела его в стан аферистов-риэлторов. Проще говоря, ребята выискивали уязвимых в социальном плане граждан (чаще всего — страдающих алкоголизмом, наркоманией или просто несчастных инвалидов, которым нужны были деньги) и, пользуясь последним имевшимся у них достоянием — квартирой, — переселяли их в иные места. Разумеется, за доплату, совершенно мизерную, но которой на данный момент те были рады.

И операция по выселению Антонины Губановой была для Перетурина совершенно рядовым событием. И все, по его мнению, сложилось более чем удачно: один из знакомых Перетурина, его старый приятель еще с босоногих пацанских времен, явился к нему и выложил информацию о том, что вот, мол, у каких-то его знакомых есть прекрасный вариант. И что он согласен поделиться сведениями, разумеется, не за бесплатно. И что та «синета ́ », которая проживает в благоустроенной квартире, испытывает, как это ни печально, материальные трудности и не может удовлетворять растущие потребности своего организма в алкоголе. И самое главное, что «синета ́ » дозрела до того, чтобы расстаться со своей жилплощадью. Вернее, поменять ее на худшую.

Нужно только подсуетиться, подъехать, предложить энную сумму и перебить конкурентов. Что другие «риэлторы», коих развелось масса, хлопают ушами, и никто этих выгодных «синих» клиентов не пасет. Перетурин, как уже упоминалось, по натуре своей был авантюристичным и легким на подъем человеком. С клиентами он обычно легко находил общий язык. А уж заговорить мог практически любого. Даже с бандитами, которые по определению не понимали шуток, он умудрялся договариваться на льготных для себя условиях. Он то делал серьезный вид и ссылался на свои связи в губернской администрации, то мимикрировал под «своего парня», то, если дело касалось женщин, пускал в ход свое мужское обаяние.

Виктор Сергеевич прикинул, что дело, по-видимому, стоящее, и навострил лыжи в предлагаемый район. На всякий случай, как делал всегда, он сам снял квартиру неподалеку на несколько дней и пошел по адресу.

Антонина Губанова к этому времени уже сдала сына в детский дом и проживала, поменяв череду поклонников, с Анатолием Головлевым. Анатолий, сам страдающий жуткой алкогольной зависимостью, но не признающийся в ней, вылетал с одного рабочего места на другое и испытывал постоянную нужду в деньгах. То же самое испытывала и Антонина, которая поначалу еще как-то рыпалась, пыталась бороться со своим растущим недугом, а уж рядом с Анатолием просто махнула на себя рукой и решила: будь что будет, лишь бы были деньги на водку, жизни без которой она уже себе не представляла.

Перетурин, явившийся как снег на голову, наметанным взглядом оценил степень кондиции клиента и начал действовать по отработанной методике. Слегка выпив и угостив чету алкоголиков, он развернул перед ними перспективы — с поистине остаповским красноречием во время истории с шахматным клубом в городе Васюки.

— Михалыч, да ты на эту сумму сможешь машину купить! Да я тебе отвечаю! Я тебе сам ее пригоню, она у меня в гараже стоит. Зверь, а не машина!

Анатолий Михайлович, оттопырив нижнюю губу, недоверчиво молчал. Вернее, он слабо все воспринимал по причине слишком большой дозы алкоголя. Но все же он осознавал, что явившийся товарищ говорит дело, поскольку это дело сулит ему деньги.

— А ты, Антонина, будешь с ним на переднем сиденье, как королева, сидеть! — продолжал распинаться Перетурин. — Ну да! Да и погуляете хорошенько. Свадьбу сыграете! А коммуналка там ничего, хорошая, соседи веселые. Я точно говорю, проверял сегодня… Не хочешь коммуналку? Понял, понял… Отдельно, как белые люди, хотите жить? Нет проблем! Нет проблем! Вот, есть частный дом… Далековато? Нет проблем, поищем поближе. Только машины уже не будет… А ты что хотела, Тонечка, и рыбку съесть, и на это дело сесть? Ха-ха-ха-ха! Вот и я говорю.

Антонина, что называется, кочевряжилась сильнее, чем ее новоявленный супруг, ну, это и понятно — все-таки ее была квартира. Но и с ней Перетурину особенно церемониться не пришлось. Определенную проблему могли представлять сын и бывший муж Антонины. Но, на счастье Перетурина, муж как раз уехал в неизвестном направлении и возвращаться вроде бы не собирался. А на сына она вообще написала отказную — это все Виктор Сергеевич проверил.

Одним словом, все документы уже были готовы, а непутевая мамаша сидела на узлах, готовясь переезжать в новые и, как вскоре выяснилось, последние в своей жизни апартаменты. Самое главное было достигнуто — квартира перешла в собственность Перетурина, и все бывшие родственники Антонины перестали представлять для него угрозу.

А произошло все так. Однажды утром, когда «молодоженов» мучило невообразимое похмелье после «левой» водки, которой их специально накануне напоил Перетурин, он сунул в лицо Антонины документ:

— Все, Тоня! Подписывай! И сразу деньги будут. Сра-зу!

— Да ты что? У меня руки не ворочаются! Ты сгоняй сначала за бутылкой, а то я и подписать не смогу.

— Сможешь, Антонина, сможешь! — Перетурин четко выдерживал принцип: до подписания документов — никакой выпивки! Это в случаях, когда он спекулировал на похмелье. А в других, наоборот — сначала налить, чтобы клиент размяк и не ломался. — На вот и ручку у меня возьми. Дарю на память тебе! Гелевая, не какая-нибудь!

— Не-ет! — пьяно заорала Губанова. — Ничего я подписывать не буду!

— Ну и все тогда, я пошел, — как бы обиделся Перетурин. — Я тут время на вас трачу. У меня этот вариант сейчас с руками оторвут. Все, пока! Сама иди вон за бутылкой.

— И пойду! — продолжала хорохориться алкоголичка. — Толь! То-оль!

Собутыльник-муж, однако, не откликался. Он лежал на постели, обхватив чугунную голову руками, и стонал. Сил на то, чтобы подняться, у него не было. Антонина принялась шарить по всем местам, где могла быть заначка. Перетурин нарочно приостановился на лестнице, безошибочно чуя, чем все закончится. Некоторое время он слушал мрачное бурчание Антонины, а потом услыхал громкую матерную тираду.

— Толь! — прооравшись, снова позвала Губанова. — Встань, поди глянь, не ушел еще этот… риэлтор-то? Поди догони! Да вставай, что ли, ты, е… твою мать-то, бл… скотина!

— Чего? — хрипло рявкнул Анатолий, с трудом отдирая от подушки голову.

— Иди за Витькой этим сходи…

— Чего сходи?

— Чего-чего? — передразнила его сожительница. — Деньги он обещал!

Анатолий, кряхтя, слез с кровати и, шатаясь, прошел в прихожую. Потом открыл дверь и увидел Перетурина, который в этот момент старательно изображал свой уход.

— Это… Как тебя… Эй!

— Чего тебе? — с притворно недовольным видом обернулся Виктор Сергеевич.

— Ну, это, давай по-людски, что ли…

— Давай по-людски, — со вздохом согласился Перетурин и опять поднялся. — Смотрите, в последний раз вам навстречу иду!

Спустя пятнадцать минут требуемый документ был подписан. Потом Перетурин дал Анатолию деньги на опохмелку, а еще через некоторое время посадил пьяненькую Антонину в машину и повез ее в нотариальную контору.

* * *

— Вот так все и получилось, — тихо закончила Антонина свой рассказ.

Мне пришлось еще раз вздохнуть. Глупо, конечно, все это выглядело, но все же я почувствовала нечто похожее на жалость к этой женщине. По сути, сама она все испортила в собственной жизни. Но итогом моей встречи с ней должна была быть все же не эта исповедь.

— Тоня, — тихонько позвала я ее. — Если вы все-таки пойдете на суд и скажете там всю правду, это будет лучше в первую очередь для вас. Я даже могу пообещать вам проконсультироваться с наркологом и помочь, чем могу. Если, конечно, вы сами захотите.

Вот уж чего не ожидала от себя, так это что буду нянчиться с алкоголичками. Но сколько бы мне ни пришлось повидать на своем веку, все-таки сердце-то у меня не каменное.

Антонина плакала. Она пыталась вытереть слезы тыльной стороной ладони, но всхлипы только усиливались. Наконец она выдавила из себя:

— Я пойду на суд. Я вам обещаю. И к наркологу пойду… Только не оставляйте меня, пожалуйста…

Несмотря на ее жалобный голос, я не могла сейчас позволить себе подобной роскоши. Но зато у меня в запасе имелась контора «Веселый ветер», руководитель которой, Михаил, пообещал мне в свое время посильную помощь и сотрудничество.

Дальше я уже сама знала, что мне делать. Я набрала номер мобильного Михаила и сказала, чтобы он прислал кого-нибудь из своих подручных побыть с Антониной, даже пожить в ее доме — только чтобы она не напилась со своим Анатолием и не отказалась от намерений выступить в суде. Что же касается Анатолия, то на этот случай я позвонила Мельникову. Ситуацию, надо отдать ему должное, Андрей понял моментально и, хотя и повздыхал для проформы, все же пообещал прислать кого-нибудь из своих подопечных, с тем чтобы, если Анатолий явится, ему «прочистили» мозги и заставили явиться в суд в качестве свидетеля со стороны защиты.

Дождавшись молодого сержанта, я наконец смогла с чистой совестью покинуть дом Антонины. Теперь, за исключением нескольких шагов с моей стороны, оставался суд. Именно на нем все должно было решиться. В том, что Никишину оправдают, я не сомневалась: я созвонилась с Ярославой Ярошенко, и мы уже четко согласовали сценарий защиты. Вот только единственное, что не давало мне покоя, так это личность убийцы. Увы, я по-прежнему не знала, кто он.

* * *

Потом, не откладывая дела в долгий ящик, я отправилась по адресу Антона Королькова. Проживал он теперь в хорошем, современном доме, оснащенном домофоном, в Заводском районе Тарасова, не слишком далеко от того детского дома, в котором волею судьбы ему пришлось провести полгода своей жизни.

— Кто там? — послышался женский голос из домофона.

— Я из детского дома, насчет Антона, — сказала я, не уточняя до поры до времени деталей.

— Из детского дома… — удивленно пробормотала женщина, тем не менее дверь открылась, и тетка крикнула: — Проходите, шестой этаж!

Я поднялась к нужной квартире и увидела стоявшую на пороге женщину лет сорока пяти, с короткими волосами, крашенными в белый цвет. На ней был надет длинный просторный джемпер и черные брюки. Она была крепкая, с уверенным взглядом темно-карих глаз и отличалась, как я почувствовала, большой энергией и активностью.

— Проходите, кофе почти готов. — Голос у нее был несколько хрипловатым и низким.

— Ма-ша! — послышался вдруг снизу тонкий старушечий голос. — Это не пенсию принесли?

— Нет, Ольга Степановна! Мне вообще пенсию пока не носят, между прочим! — резко ответила «Маша».

— А может, это из ЖКО, насчет отопления? — не унималась старушка. — Я давно говорила: как морозы — так батареи еле теплые, а как тепло на улице — так они шпарят! Житья никакого нет! У тебя не так?

— Нет, — не стала с ней церемониться тетка Антона и, пропустив меня в квартиру, молча захлопнула дверь.

Мы прошли на кухню, и женщина налила мне только что сваренный кофе, а также угостила куском пирога, что было весьма кстати.

— Это вас заведующая послала, что ли? — спросила она. — Проверить, все ли в порядке? Так у нас все хорошо. Друзей пока, правда, он себе не нашел, ну так это дело времени, познакомится еще со всеми. Учится он неплохо, кстати, учителя его хвалят. Вон, компьютер ему купили. Так что все у нас хорошо.

— Прекрасно, — порадовалась я. — Простите, вас как зовут?

— Мария Романовна, — ответила женщина, и я, в свою очередь, тоже представилась, добавив, что проще будет называть меня Татьяной, без отчества.

— Хорошая у вас квартира, Мария Романовна, — искренне сказала я. — И атмосфера приятная: компьютер, пироги, кофе… Антон, наверное, рад очень?

— Ну, а как же, — не без гордости за себя проговорила Мария Романовна. — Квартиру-то его родительскую я продала — там двухкомнатная была. А вместо нее однокомнатную купила, чтобы у мальчишки жилье свое было, когда вырастет. Оставшиеся деньги я не присвоила, не-ет, не подумайте, — прижала она руки к груди, качая головой. — Во-первых, ремонт вот сделали хороший — ему же здесь жить. Потом опять же компьютер, одежду всю новую пришлось покупать — не в детдомовской же ему ходить! Велосипед просил — пожалуйста. А что осталось, я ему на книжку положила.

— Вы все очень разумно сделали, — кивнула я. — А сам Антон сейчас где?

— В школе он, он же во вторую смену у меня учится, — сказала Мария Романовна, собирая посуду. — Да еще вот в секцию бокса пошел. Пристал и пристал ко мне: устрой да устрой! Я говорю — зачем тебе этот бокс, один мордобой! А он пристал и пристал! Ну ладно, хочешь — иди! Далековато, правда, от дома. Зато глупостями не занимается: занят с утра до вечера, домой поздно приходит — и сразу спать. А утром — за уроки. Так что мы и режим весь соблюдаем, не сомневайтесь!

Я не сомневалась в добросовестном воспитании Марией Романовной ее племянника, мне нужно было перейти к дружбе Антона с Сережей Губановым. По всей видимости, Мария Романовна была не в курсе того, что этого мальчика уже нет в живых.

— Мария Романовна, — начала я осторожно. — А Антон не встречался ни с кем из своих бывших друзей из детского дома?

— Да вроде нет, — пожала плечами Мария Романовна.

Она быстро перемыла посуду и опустила на табурет свой крепкий, туго обтянутый брюками зад, после чего потянулась к пачке сигарет. Я тоже не стала отказываться.

— Я вообще хочу, чтобы он этот детский дом забыл поскорее, — со вздохом сказала она. — Сами понимаете, мальчишка такую трагедию пережил, оба родителя сразу погибли, в одночасье. Лена-то, сестра моя младшая, еще жила четыре дня в больнице, так Антошка все спрашивал: «Теть Маш, а мамочка не умрет?» Я его все успокаивала, успокаивала, хотя врачи говорили, что шансов почти нет. Четыре дня промучилась и умерла. Мы уж и лекарства покупали все, какие надо, — не помогло…

Мария Романовна промокнула уголки глаз краем джемпера и затушила сигарету.

— Я уж его просила, Антошку-то: сынок, я тебя не навсегда отдаю, ты уж потерпи немного. Мне самой тогда нужно было в больницу ложиться на операцию, а потом я этими оформлениями занималась. Ну а уж как закончила, сразу забрала. Полгода уже, как мы с ним живем. Правда, он меня тетя Маша зовет, а я его все равно сынком называю. Своих-то детей у меня нет… Так что можете Аделаиде Анатольевне передать, чтобы не беспокоилась.

Мария Романовна, видимо, считала беседу законченной, но я как раз только собиралась перейти к главному. Чуть вздохнув, я сказала:

— Вы, наверное, не знаете, что там несчастье случилось, в детском доме…

— Какое несчастье? — округлила глаза Мария Романовна. — С детьми разве что-нибудь?

— К сожалению, Сережа Губанов умер. Вы слышали про такого мальчика?

— Слышала, конечно, слышала, — закивала головой Мария Романовна, ошарашенная моей новостью. — Да он и звонил сюда несколько раз Антону. Дружили они раньше, а потом, как Антона я забрала, дружба как-то и спадать у них стала. Это, как говорится, с глаз долой — из сердца вон. Да… Как же это получилось-то? Заболел, что ли?

— Да вот хуже все, Мария Романовна. Задушили его, прямо в его кровати.

— Батюшки! — Королькова всплеснула руками. — Да как же, кто же? Как же в детском доме такое возможно?! Как же они не уследили-то?

— Самое печальное, что в этом подозревают Варвару Михайловну Никишину, нянечку. — Я специально передавала Марии Романовне все эти подробности на тот случай, если ее придется использовать в суде как свидетельницу. Не зря же кости меня сюда послали, может быть, именно в прошлой дружбе Антона с Сережей и заключается разгадка смерти последнего?

— Варвара Михайловна?! — ахнула Королькова. — Ну, это вообще… Да что она, с ума сошла, что ли? Такая добрая всегда, и дети ее любили! М-да… Вовремя я Антошку оттуда забрала! — решительно закончила она.

— Вот я и хотела с вами поговорить на эту тему, — сказала я.

— Со мной? — Мария Романовна удивленно взглянула на меня. — А со мной-то что? Я там и не была уж с осени, в детском доме-то. Так, перезваниваемся иногда с Аделаидой. А вы-то что же, не воспитатель небось? — Она, прищурившись, пристально посмотрела на меня.

Я мысленно вздохнула.

— Я частный детектив, занимаюсь смертью Сережи по просьбе Аделаиды Анатольевны.

— Частный детектив? Ну, совсем интересно, — усмехнулась Мария Романовна. — Только я все равно не понимаю — мы-то с Антошкой при чем тут?

— Я просто подумала, что Сергей мог делиться чем-то с Антоном, какими-то своими секретами, — сказала я. — Может быть, у Сережи была какая-то тайна, и Антон об этом знал…

— Ничего он не знал! — замахала руками Мария Романовна. — Что он мог знать-то? Да и какие тайны у мальчишек девятилетних? И потом, они все-таки в детском доме, не на улице, под присмотром, — принялась она как будто убеждать саму себя.

— Под присмотром-то под присмотром, — покачала я головой, — да вот видите, что с Сережей получилось. К тому же не сутками же они в детском доме сидят, их и гулять выпускают.

— Ну да, ну да, — закивала головой Мария Романовна. — Ну выпускают, ну и что?

«Да, может быть, и ничего! — с досадой подумала я. — Может быть, и в самом деле я зря сюда приперлась, поставила на уши эту женщину, которая и так, наверное, здорово устала и только сейчас стала более-менее успокаиваться и жить нормальной жизнью. Может, и в самом деле я зря к ним привязалась, и не знает ничего этот Антошка? Тетка-то и вовсе не в курсе…»

Словно угадав мои мысли, Мария Романовна спросила:

— Вы что же, с Антоном хотите поговорить, что ли? А я не разрешу! У мальчишки и так нервная система расшатана, а тут еще и вы со своими расспросами… Я вообще считаю, что ему нечего знать про смерть Сережки! Господи, пусть мальчишка наконец-то поживет спокойно!

Мария Романовна вскочила и в сердцах принялась драить металлический чайник, стоявший на плите, хотя в этом не было необходимости.

— И вообще, — продолжала она. — Почему милиция-то этим делом не занимается? И потом, если эту Варвару посадили, то что тут еще расследовать? Чего копать-то, чего нет?

— Ее пока не посадили, — возразила я, — она просто арестована. И будет суд.

— Ну вот, значит, на суде все и станет ясно, — удовлетворенно кивнула Мария Романовна. — А Антошку и допрашивать никто из милиции не стал, я уж и не знаю, как вам такое в голову пришло!

Она бросила взгляд на настенные часы. Время было уже позднее, и я подумала, что племянник Марии Романовны вот-вот должен вернуться из школы. И я решила настоять на том, чтобы поговорить с ним.

— Ну вот видите, никто вашего племянника и допрашивать не станет, — попыталась я успокоить Королькову. — Я просто хотела с ним поговорить, естественно, в вашем присутствии.

Мария Романовна недовольно вздохнула и покачала головой:

— Ох, уж и не знаю я, к добру ли все это, — пробормотала она. — Ну хорошо, ждите, если уж вы так настаиваете. Он минут через пятнадцать придет, у него сегодня нет секции. Кстати, надо ему ужин подогреть.

Она достала из холодильника кастрюлю, сковородку, какие-то баночки и некоторое время хлопотала у плиты. Потом, закончив приготовления, она уселась на стул, взяв в руки какое-то начатое вязанье. Первое время она вязала молча, но долго, видимо, молчать не могла.

— Вот, носки ему вяжу теплые, — проговорила она, не поднимая головы. — А то в школе-то у них прохладно. Потом она поднялась и предложила: — Пойдемте в гостиную, что ли…

Мы перешли туда и сели на диван. Так прошло еще несколько минут, за которые Мария Романовна рассказала мне, что в квартире у них и впрямь стало чуть ли не жарко, но лучше уж пусть так, потому что вот когда были самые морозы, то им даже спать приходилось не раздеваясь… Я молча кивала, знакомая с этими проблемами, оказавшимися общими для всех тарасовцев, а сама поглядывала на часы. Наконец раздался звонок домофона. Мария Романовна отбросила свое вязанье и быстро поспешила в прихожую.

— Да-да, Антоша, открываю, — торопливо проговорила она и осталась стоять в прихожей.

Антон Корольков был совершенно обычным мальчишкой, ничем внешне не выделявшимся. Я видела из комнаты, как он снял рюкзак и молча стал раздеваться. Тетка стояла рядом, словно наготове. Антон, видимо, почувствовал необычную напряженность ее поведения и поднял на тетю вопросительный взгляд.

— Антоша, а к нам пришли, — вкрадчивым голосом сказала тетка и тут же добавила: — Из детского дома пришли, проведать тебя…

Мне показалось, что Антон вздрогнул.

— Я вообще-то к Каринке собирался, — долетел до меня его голос.

— И очень хорошо, и пойдешь, — закивала Мария Романовна. — Но ты хоть поздоровайся с человеком, поговори.

Антон прошел в комнату с явной неохотой, молча кивнул мне и сел в кресло, включая компьютер.

— Теть Маш, я есть хочу, — попросил он, и тетка немного растерялась: с одной стороны, ей предстояло кормить голодного ребенка, а с другой — в этом случае приходилось оставлять его наедине с моими вопросами.

Наконец она все-таки быстро повернулась и, пройдя на кухню, загремела там посудой. Вернулась Мария Романовна очень быстро, я успела только за это время сказать, что меня зовут Татьяной, и задать дежурный вопрос, как дела в школе.

— Нормально, — односложно ответил Корольков.

— А как там в детском доме, не хочешь узнать, что там происходит? Как дела у ребят? — спросила я.

— А что у ребят? — моментально встряла вернувшаяся с тарелками в руках Мария Романовна. — У ребят все хорошо, все по-прежнему, они вон привет тебе передают…

Антон недоверчиво посмотрел на улыбавшуюся тетку, потом на меня, но ничего не ответил.

— Антош, да ты, может быть, заболел, — забеспокоилась Мария Романовна. — Тогда ешь и ложись в постель, все равно уроки завтра делать…

— Нет, я не заболел, — ответил мальчик. — Я устал просто.

— Антон, я сейчас уйду и не стану тебя долго тревожить, — мягко сказала я. — Скажи только, ты с Сережей Губановым дружил?

Антон насторожился.

— Ну, дружил, — кивнул он. — И что?

Тетка чуть ли не подпрыгивала на месте, делая мне отчаянные знаки молчать, но у меня были свои планы на этот счет.

— Сережа умер. Его убили, — четко проговорила я, следя за реакцией Антона.

Тот отложил вилку и медленно перевел взгляд на меня.

— Кто… убил? — спросил он.

— А ты не знаешь, не догадываешься, кто бы это мог быть?

— Да что он может знать, я же вам уже говорила, что он уже с осени там не живет! — не выдержав, закричала тетка. — Поесть ребенку не даете спокойно, это вы прохлаждаетесь, а он из школы пришел!

— Не кричи! — вдруг сам перешел на крик мальчишка и повернулся ко мне уже с гораздо большим интересом в глазах.

— Сами же говорили — нянечка его задушила, Никишина! — продолжала кричать тетка. — Чего вы мальчишку терзаете?

— Замолчи! — вдруг заорал Антон, отшвыривая вилку в сторону и вскакивая с места. Глаза его возбужденно блестели. — Это что, правда, что Варвара Михайловна его… задушила? — спросил он у меня.

— Думаю, что нет, — покачала я головой. — И думаю, Антон, что ты догадываешься, кто это может быть.

— А вы кто? — вдруг спросил Корольков. — Я вас никогда не видел в детском доме.

— Да никто это, так просто, детектив частный, она и не из милиции совсем, просто знакомая Аделаиды Анатольевны, — зачастила тетка, бросая на меня враждебные взгляды.

— Антон, расскажи, пожалуйста, что тебе известно, — попросила я. — Что-то про Сережу, да?

Антон сглотнул слюну и вроде хотел что-то произнести, но тут снова влезла неугомонная тетка и испортила весь разговор.

— Так, все! — решительно заявила она, сверля меня глазами. — Ничего он не знает ни про какого Сережку! И оставьте его в покое, я запрещаю дальше вести этот допрос…

— Это не допрос, — начала было я, но тут Антон кинулся к тетке и заорал:

— Что ты все время лезешь в мои дела! Думаешь, если мне все покупаешь, я под твою дудку плясать буду, да? Да на вот, не надо мне ничего!

Он стал в ярости срывать с себя темно-синюю толстовку, швырять на пол с новенького компьютерного стола дискеты, учебники, тетради… Когда он схватил клавиатуру и хотел, размахнувшись, грохнуть ее об пол, тетка ахнула и бросилась к племяннику, сгребая его в охапку.

— Уходите, уходите отсюда! — кричала она мне, повернув голову. — И не приходите больше! Антон, Антон, успокойся!

Силы, естественно, были неравными. Вскоре Антон затих в объятиях Марии Романовны и начал всхлипывать.

— Пойдем, пойдем, я тебе валерьяночки налью, успокоишься, — гладя начавшего затихать Антона по голове, сказала она и повела глазами в сторону кухни. — Уходите! — еще раз бросила она мне через плечо.

Настаивать на продолжении разговора, когда мальчик находился в таком состоянии, смысла не было. Скорее всего, сейчас тетка напоит его успокоительным и уложит спать. И, возможно, для него это сейчас лучшее.

— До свидания, — произнесла я, выходя в прихожую.

Мне никто не ответил.

ГЛАВА 6

Дело было ясное, что дело темное, — вот как, пожалуй, можно было охарактеризовать ситуацию перед днем судебного заседания. У нас с Ярославой была своя, четко выработанная стратегия. Меня только мучил один вопрос: выходило, что я выполнила не совсем свою работу. Я выполнила работу Ярославы — Никишину, скорее всего, должны были оправдать. Но адвоката не интересует, кто убил, его интересует только то, чтобы суд признал — убил не его подзащитный. На остальное ему наплевать. Не наплевать частному детективу — его интересует как раз второй вопрос. И в этом коренное отличие этих двух профессий.

И я вот эту свою часть работы не выполнила. Я не установила убийцу Сережи Губанова. Я своими действиями просто помогла Ярошенко выстроить линию защиты. И еще — я не выполнила до конца задачу, поставленную передо мной Морозниковой. Случившееся с Губановым не было несчастным случаем, и доказать это вряд ли удастся. И совсем уж не удастся Аделаиде Анатольевне избежать огласки в том, что в подведомственном ей заведении не все в порядке. Но тут уже она сама виновата. В конце концов, если она заказывает расследование, нужно говорить все до конца. А она, видите ли, скрывала даже то, что присутствовала во время преступления (несчастного случая?) на работе! Ладно, что она скрывала свою связь с охранником — в конце концов, это может и не влиять на суть дела. Однако скрыть свое присутствие, исказить всю картину! Это было, по моим профессиональным понятиям, неслыханно, и я не чувствовала никаких угрызений совести по отношению к заказчице.

Заседание было назначено на одиннадцать часов утра, Ярошенко была уже на месте в половине десятого, я подъехала к десяти. Все свидетели были заблаговременно вызваны, единственное, что меня беспокоило, — это явка Ирины Губановой. Точнее, неявка. Но и она появилась в суде, в сопровождении своего мужа, ближе к началу заседания.

Судья Дмитрий Сергеевич Волохов был мне знаком: плотный усатый мужчина с очень серьезным лицом, лет ему было где-то за пятьдесят. Он, как всегда невозмутимо, прошел на свое место.

Еще в коридоре Яся показала мне своего сегодняшнего процессуального соперника, представителя прокуратуры — совершенно лысого крупного мужчину с типичным лицом работника спецслужб. Синие немигающие глаза, складки у рта, безукоризненность в одежде. Краем глаза я увидела Антонину на пару с Анатолием, которые чинно, под руку прошли по коридору и сели на стулья, расставленные у стены, причем Анатолий заботливо помог своей спутнице присесть. Вид у него был важный, он даже пытался придать себе солидности, а взгляд выражал непоколебимую уверенность — правда, непонятно, в чем. Периодически он склонялся к уху Антонины и что-то шептал, похлопывая ее по руке. Та кивала, но, кажется, совсем не слушала своего кавалера. Анатолий постарался приодеться: на нем был старый, явно с чужого плеча костюм советской эпохи, в которых обычно раньше клали в гроб. Из-под костюма виднелась оранжевая ситцевая рубашка, и даже галстук он, видимо, умудрился одолжить у кого-то, правда, тот ему явно мешал, и Головлев постоянно его поправлял. Антонина надела черную юбку, какую-то блузку, давно вышедшую из моды, но хоть чистую и выглаженную, а на шею — что меня больше всего насмешило — нацепила бусы. И губы она накрасила розовой помадой. С Владиславом Губановым они даже не поздоровались, а Ирина Викторовна смерила сидевшую у стены парочку презрительным и высокомерным взглядом.

Я заняла место в зале среди зрителей, и хотя я и сыграла в этом процессе одну из ключевых ролей, но оставалась как бы за кадром. Аделаида Анатольевна стояла у стены вместе с Валерией Сокольниковой. Вид у директрисы был серьезный и несколько печальный. Было видно, что она волнуется. Валерия Георгиевна же выглядела надменно и холодно. Вырядилась она на суд еще похлеще, чем разгуливала по детскому дому: «ракушка» на голове возвышалась прямо-таки башней, юбка едва прикрывала то, что нужно было прикрыть, крупные золотые серьги, покачиваясь, сверкали в ушах, а ее густо накрашенные губы были видны, что называется, за версту.

Я подошла к ним, поздоровалась и обратилась к Морозниковой:

— Не волнуйтесь, у защиты с материалами все в порядке.

— Да я не волнуюсь, я просто хочу, чтобы все это побыстрее закончилось, — со вздохом проговорила та.

— Ничего, я думаю, что дело надолго не затянется, — усмехнулась Сокольникова, у которой, видимо, было свое мнение насчет исхода процесса.

— Как знать, как знать, — развела я руками и зашагала дальше по коридору.

Наконец заседание началось, и Волохов забубнил своим низким, густым голосом:

— Слушается дело по обвинению Никишиной Варвары Михайловны в совершении преступления, предусмотренного статьей 105 части четвертой Уголовного кодекса Российской Федерации — непредумышленное убийство. В заседании председательствует судья Дмитрий Сергеевич Волохов, государственное обвинение представляет старший советник юстиции Генин Александр Дмитриевич, защиту подсудимого осуществляет адвокат Ярошенко Ярослава Игоревна… Уважаемый секретарь, все ли явились?

Молоденькая девушка-секретарь объявила, что явились все, и Волохов заговорил дальше:

— Будут ли отводы у участников процесса?

— Отводов нет, — сообщила Ярошенко.

— Я доверяю суду, — мрачно бухнул со своего места Генин.

У пострадавшего Губанова отводов также не имелось. Ходатайств до начала процесса у сторон также не было обнаружено. После того как судья разъяснил права подсудимой, Варвара Михайловна, напоминавшая всем своим видом добрую бабушку, которую обидели непослушные внуки, тихим голосом сообщила о своем отказе давать показания. Невозмутимый Волохов констатировал: «Ну что ж, это ваше право» — и предоставил слово для выступления Генину.

Вид у прокурора был суровым и непоколебимым. Он зачитал по бумажке свою речь, акценты в которой были расставлены совершенно четко: преступная халатность, применение насилия в педагогической практике, неадекватность поведения — все это привело к смерти ребенка.

— Не угодно ли защитнику отнестись к речи прокурора? — повернулся Волохов к Ясе.

Яся встала и, откашлявшись, тонким голосом решительно заявила:

— Защита считает, что доказательная база обвинения недостаточна для того, чтобы моя подзащитная была признана виновной. Защита намерена доказать в течение процесса, что Никишина не виновата в смерти ребенка.

— Хорошо, — безразличным тоном прокомментировал выступление Ярошенко судья.

По его виду вообще можно было сделать заключение, что ему абсолютно все равно, что произошло на самом деле и кого он помилует либо осудит. Но это была всего лишь иллюзия — Волохов славился своей непробиваемостью и внешней суровостью. Но за этими его масками скрывалась справедливость выносимых решений.

— Я хочу представить характеристики моей подзащитной с месты работы, — продолжила Яся. — Она характеризуется как исключительно добросовестный работник, талантливый педагог, не имеющий никаких нареканий со стороны руководства. Ни единого случая применения насилия к воспитанникам, о которых говорил уважаемый коллега прокурор, за время ее работы в детском доме зафиксировано не было.

— Прокурор не возражает против приобщения к делу характеристики? — выслушав адвоката, спросил Волохов.

— Не возражаю, — все так же мрачно ответствовал Генин.

— Постановляю начать допросы свидетелей, — снова взял слово Волохов. — И первой приглашается директор детского дома, в котором случилось то, по поводу чего мы здесь сегодня собрались. Морозникова Аделаида Анатольевна. Прошу!

Пристав открыл дверь, огласил фамилию Морозниковой, и директриса гордо прошествовала к кафедре.

— Здравствуйте, свидетель. Что вы можете сообщить по существу рассматриваемого дела?

— Уважаемый суд! — начала Морозникова, развернув перед собой бумажку. — Наш детский дом является одним из лучших в городе. За прошедший год мы получили благодарности от городского и областного отдела образования, существенно обновили материально-техническую базу, благодаря помощи областной администрации и спонсоров оборудовали компьютерный класс. Несколько наших воспитанников даже участвовали в городских олимпиадах, лыжных гонках и конкурсах «Веселые мелодии»…

— Так, свидетель, это к делу не относится, — прервал ее Волохов. — С уважением отношусь к вашей деятельности, но давайте по существу. Когда вы узнали о смерти вашего воспитанника и где вы сами лично находились в момент его смерти?

— Я узнала о смерти Сережи утром, когда приехала на работу, — заявила Аделаида Анатольевна. — В момент его смерти я, естественно, находилась дома, поскольку мой рабочий день был давно закончен, а Сережа, как выяснилось, умер ночью.

— У меня вопрос, ваша честь, — подняла руку Ярослава. — Кто вам сообщил о смерти мальчика и как это выглядело?

Морозникова закатила глаза.

— Ох, просто жутко вспоминать все это! — покачала она головой. — Сообщила наша нянечка, то есть… подсудимая.

Варвара Михайловна посмотрела на свою начальницу преисполненным печали взглядом, но ничего не сказала.

— Кто еще присутствовал при этом? — спросил Волохов.

— Наша воспитательница, Сокольникова Валерия Георгиевна, ее сменщица, — начала перечислять Аделаида Анатольевна, — кажется, на кухне услышали… Да эта новость моментально по всему детскому дому разлетелась — как такое утаишь? Мы боялись, как бы среди детей истерика не началась!

Морозникова перевела дух.

— Вы сразу вызвали милицию? — спросила Ярослава Ярошенко.

— Ну… — Морозникова замялась. — Может быть, через несколько минут, это же все было как снег на голову, понимаете? Мы все просто растерялись! И «Скорую», конечно, тоже вызвали, хотя уже, естественно, поздно было…

— И что же, милиция никого в тот раз не задержала, Никишина не признавалась в том, что это сделала она? — спросила Ярослава.

— Ваша честь, я хочу кое-что прояснить, — выступил Генин. — На тот момент милиции задерживать было некого, так как, помимо Никишиной, в детском доме находились другие представители персонала, а также воспитанники.

Судья молча кивнул.

— То есть вы подтверждаете, — настаивала Ярошенко, обращаясь к Морозниковой, — что Варвара Михайловна не призналась в том, что это она задушила Сережу и что ее поведение было вполне естественным для сложившейся ситуации: она была напугана и растеряна так же, как и вы.

— Ну… В общем, подтверждаю, — кивнула Аделаида Анатольевна. — Растеряны-то все были.

— Ваша честь, я прошу вас обратить внимание на это обстоятельство, — обратилась Ярошенко к Волохову.

— Но ведь через две недели Никишина заявила, что это она убила Губанова, — поднял палец Генин. — И лучшего доказательства ее вины нет.

— Я протестую, ваша честь, — сказала Ярошенко. — Вина моей подзащитной еще не доказана, а признание, как утверждает мой коллега, отнюдь не всегда является доказательством вины!

— Протест принимается, признание подозреваемого не является царицей доказательств, — подал реплику судья и ударил молоточком по дощечке. — Вопросы к данному свидетелю еще есть? — спросил он.

— У меня пока нет, ваша честь, — сказала Ярослава.

— Нет, — коротко ответил Генин.

— В таком случае вызывается свидетель Сокольникова Валерия Георгиевна. А вы, Аделаида Анатольевна, зал не покидайте, сядьте на стул в первом ряду.

Морозникова кивнула и поспешно отправилась на место. Я была уверена, что в душе она убеждена, что ее больше не станут, что называется, дергать по этому поводу.

Сокольникова вплыла в зал и встала за кафедру, кокетливо поправив прическу. Она представилась и стала отвечать на вопросы. Она рассказала почти все точь-в-точь, как и мне при нашей первой встрече: что наутро, когда она собиралась уже уходить домой, из больничного бокса вылетела обезумевшая Варвара Никишина и, подбежав к стоявшей рядом с Сокольниковой директрисе, закричала, что Сережа умер. Вся троица, конечно, помчалась туда и обнаружила, что Никишина говорит правду. Начался переполох, о котором все уже слышали, после чего были вызваны «Скорая» и милиция. Потом состоялись похороны Сережи, причем его отцу было решено о смерти мальчика ничего не сообщать.

— А почему было принято такое решение? — подняла руку Ярослава Ярошенко.

— Ой, ну мы же были уверены, что он так и так не приедет! — развела руками Сокольникова. — Я так вообще сказала Аделаиде, что жена не позволит ему чужого ребенка в дом притащить!

При этой реплике Владислав Губанов побледнел. Жены его пока что в зале не было, и, естественно, за ее реакцией я наблюдать не могла.

О себе Сокольникова повторила, что находилась в группе своих подопечных, то есть здоровых детей, и ничего подозрительного не слышала. И что ночью, проходя по коридору, она видела Варвару Никишину, мирно спящую на кушетке.

После этого Валерия Георгиевна накрутила на палец завиток волос, уверенная, что больше к ней никаких вопросов не будет. Однако Ярослава все же спросила — то же самое, что и я когда-то спрашивала у Сокольниковой, и сделано это было для того, чтобы обратить на данный факт внимание судьи:

— И вас не удивило, что человек, совершивший убийство ребенка, мирно отправился спать?

— А меня в ней ничего не удивляет! — махнула рукой Сокольникова. — Потому что я всегда говорила, что она с приветом! Ей вообще не место в детском доме, она психованная! Она один раз на меня набросилась, чуть волосы мне не выдрала!

— Было за что, — неожиданно тихо буркнула Никишина.

— Ой, ладно! — поморщившись, повернулась к ней Сокольникова. — Подумаешь, было! Ничего особенного я тебе не сказала!

— Варвара Михайловна, я вынужден вас предупредить, что вы не можете вставлять реплики с места и перебивать свидетеля, — ровным голосом произнес Волохов. — Но вы можете заявить, что хотите дать показания. Вы не надумали давать показания?

— Нет, — еще тише, но упрямо повторила Никишина, с ненавистью глядя на Сокольникову.

— Валерия Георгиевна, вас также хочу предупредить, что переговариваться с подсудимой не следует, иначе я могу наложить на вас штраф. Это понятно?

— Понятно, — кивнула Валерия Георгиевна. — Извините.

— Скажите, — снова задала вопрос Ярослава, — значит, вы сразу решили, что убийство совершила моя подзащитная. А почему тогда вы не поделились своими подозрениями с милицией?

— А зачем я буду с ними делиться? — фыркнула Сокольникова. — Это их работа, а не моя. К тому же я была уверена, что все равно ее вычислят. Больше-то некому было мальчишку придушить.

— В детском доме, напоминаю, находилась не одна Никишина, — заметила Ярослава.

— Ну, остальные-то — нормальные люди… — привела свой довод Сокольникова.

— Ваша честь, я хочу представить и приобщить к материалам дела заключение судебно-психиатрической экспертизы, в котором Варвара Михайловна признана вполне вменяемой и психически здоровой. — Ярослава поднялась со своего места и передала судье листок бумаги.

— Спасибо, — односложно ответил Волохов. — К свидетелю еще есть вопросы?

Ни у Ярославы, ни у прокурора вопросов не оказалось, и следующим был вызван охранник Точилин.

— Олег Петрович Точилин, зарегистрированы по улице Февральской, 5, квартира 21, все верно? — бесстрастным казенным тоном осведомился судья Волохов.

— Так точно, — по-военному ответил охранник.

— Хорошо. Что вы можете сказать по сути дела?

Точилин заявил, что он ничего не видел и не слышал, так как спокойно нес свою вахту. Много времени его допрос не занял, и охранник уже собирался отправиться на свое место, как вдруг Ярослава Ярошенко спросила совершенно ровным голосом, как и было задумано:

— Вы признаете, что состоите в интимной связи с директором детского дома Аделаидой Анатольевной Морозниковой и в ночь гибели Сережи Губанова распивали с ней спиртные напитки на рабочем месте?

В зале суда повисла такая тишина, что мне казалось, я слышу, как хлопают ресницы у Точилина. Похоже, не было в зале ни одного человека, которого не ошарашили бы слова Ярославы. Даже прокурор Генин удивленно зашуршал своими бумагами, забыв о том, что он может заявить протест. Один Дмитрий Сергеевич Волохов сохранял непробиваемую невозмутимость.

— Мне повторить вопрос? — участливо спросила Ярослава.

— Нет, — наконец выдавил Точилин.

— То есть вы признаете? Вы отвечаете утвердительно на вопрос?

— Нет, — замотал головой Точилин.

— А вот у защиты есть сведения, что Аделаида Анатольевна была в ту ночь в детском доме.

— Ну была, ну и что? — вдруг торопливо заговорил охранник. — Они с Леркой вон водку пили, а я-то при чем? Я на вахте сидел!

— Что-о-о?! — ахнула Аделаида Анатольевна, вскакивая с места. — Ты на вахте сидел? Ты, значит, с нами не пил? И потом, скажешь, ничего не было?

Морозникова явно теряла над собой контроль, на это и был наш с Ярославой расчет — на неожиданность. Самым же интересным было то, что почти одновременно с ней со своего места вскочила и Валерия Георгиевна и громко завопила:

— Да вы что, издеваетесь, что ли? Ты что же, мерзавец, мне голову морочил? Ты же мне клялся, что никого у тебя нет! Это значит, пока я там со стола убирала, вы вон чем занимались?! Да вы… Да вас обоих убить надо! А ты, Ада, вообще мне за все ответишь! За все ответишь! Я теперь молчать не стану, я все расскажу! Подружка называется!

— Так ты что, и с ней тоже? — ахнула директриса, кидаясь к Сокольниковой.

— Так, свидетели! Порядок в зале! — строго постучал по столу молотком судья. — Судебный пристав, вмешайтесь.

Пристав быстро оттащил Морозникову, которая плюхнулась на свой стул и закрыла лицо руками. Зато соблюдать порядок в зале отказалась Сокольникова, которая теперь уже набросилась на Точилина с намерением расцарапать ему лицо. У охранника и самого хватило сил сжать ее руки, но пристав был тут как тут. Он оттащил Валерию Георгиевну в сторону, на всякий случай удерживая ее подальше от Морозниковой. Та, обхватив голову, обмякнув, сидела на стуле. Вдруг она открыла лицо, выискала меня взглядом в зале и выкрикнула:

— Это вот так вы мне отплатили, да? Это для этого я вас наняла, чтобы вы меня тут сдали со всеми потрохами? Может быть, теперь еще и меня в убийстве обвинят? Знала бы, никогда бы с вами не связалась!

Я проигнорировала ее реплику. Да, с одной стороны, конечно, получалось, что благодаря добытым мною сведениям Аделаида Анатольевна была изобличена в не очень красивом поступке. Но! Во-первых, формально все это исходило от Ярославы Ярошенко, а во-вторых, по сути, я так или иначе выполняла заказ Морозниковой: я устанавливала истину и пыталась добиться признания невиновности Никишиной, так как сама была в ней уверена. И в конечном итоге, если уж Морозниковой так хочется признать свою сотрудницу невиновной, ей придется потерпеть эти «издержки».

— Ну что, базар прекратили? — спросил Волохов и, не дождавшись ответа ни от одной из сторон, добавил: — Для начала я штрафую каждую из вас на тысячу рублей. И имею право удалить вас из зала суда до окончания процесса. Сокольникова, вам лучше сесть подальше от Морозниковой.

Валерия Георгиевна, метнув злобный взгляд в сторону бывшей подруги, поправила растрепавшуюся прическу и села на другое место, демонстративно достав из сумочки зеркальце и губную помаду.

— Уважаемая коллега, — очнулся наконец прокурор Генин, обращаясь к Ярославе, — а откуда у защиты такие сведения? Кто их может подтвердить?

— Ну, их уже подтвердили сами участники событий той ночи, — она кивнула на троицу Сокольникова — Морозникова — Точилин.

— Я ничего не признавал, — тут же сказал опомнившийся, видимо, Точилин, и решивший теперь откреститься от всего.

— То есть вы не подтверждаете, что в ночь смерти Сергея Губанова вы вместе с Сокольниковой и Морозниковой распивали спиртные напитки на территории детского дома? — уточнил Волохов.

— Не подтверждаю, — упрямо мотнул головой герой-любовник.

— Ваша честь, у меня пока больше вопросов к этому свидетелю нет, и защита ходатайствует о вызове свидетеля Никифорова. Он не был заявлен в начале процесса, но он здесь, вместе со своим педагогом, поскольку мальчик несовершеннолетний.

Морозникова снова вскочила со стула:

— Да как вы можете? За моей спиной! Договариваться о допросе моего воспитанника! Да я… Пока что я еще директор!

Видимо, до нее дошел смысл последней сказанной ею фразы, и ей самой стало от этого нехорошо. Она бессильно опустилась на стул.

— У стороны обвинения есть возражения? — спросил Волохов.

Генин не возражал, и в зале суда появился Андрей Никифоров, выглядевший несколько растерянным и даже испуганным. Он шел в сопровождении одной из воспитательниц детского дома. Я бросила искоса взгляд на Никишину. С лица Варвары Михайловны моментально слетело безучастное выражение, она с ужасом смотрела на своего сына. Андрей Никифоров старательно отводил взгляд.

— Скажите, Андрей, в ту ночь, когда умер Сережа, кто оставался в детском доме? — начала Ярослава.

Подросток молчал, вопросительно посмотрев на директрису, а потом на стоявшую рядом воспитательницу. Та тихо сказала ему что-то успокаивающее.

— Андрей, если вас вызвали в суд, то здесь говорить нужно только правду, — смягчил казенный тон судья Волохов. — Ничего не нужно бояться, с вами ваша воспитательница, никто вас в обиду не даст, нужно только говорить правду.

Никифоров бросил осторожный взгляд на Никишину и тихо сказал:

— С нами оставалась Варвара Михайловна и Валерия Георгиевна…

— А еще кто?

Андрей чуть помолчал и кивнул в сторону Морозниковой:

— Аделаида Анатольевна была и охранник вон тот… Она вообще часто оставалась, когда он дежурил.

Валерия Георгиевна Сокольникова негодующе качала головой, яростно надраивая ресницы кисточкой с тушью.

— И где они были?

— В кабинете у Аделаиды Анатольевны… И Валерия Георгиевна к ним ушла, когда детей уложила. На нашем этаже только Варвара Михайловна оставалась, она все бегала, пыталась Сережку уложить…

— А ты что делал в этот момент? — спросила Ярослава.

— Я просто лежал, пытался уснуть, мне этот Губанов покоя не давал. Я ему даже пару раз врезал, чтобы он заткнулся и Варвару Михайловну в покое оставил, потому что она устала уже. И я спать хотел…

Никишина смотрела на Андрея во все глаза, то сжимая руки, то разжимая их.

— То есть получается, что вы были в палате с Сережей вдвоем, так? — продолжала Ярослава.

И тут Варвара Михайловна не выдержала и вскочила со своего места.

— Хватит! — закричала она. — Хватит уже! Что вы пристали к ребенку, это я задушила Сережу! Я! Я вам уже сто раз сказала!

— Вы, Варвара Михайловна, не сказали правды, и поэтому мы продолжим допрос Андрея Никифорова, — возразила Ярослава и обратилась к мальчишке: — Значит, ты все-таки не спал. Значит, ты должен был видеть, как Варвара Михайловна зашла в палату и якобы накрыла Сережу подушкой. Ты видел это?

Ярошенко в упор смотрела на Никифорова.

— Нет, этого я не видел, — наконец сказал он.

— Я протестую, ваша честь, — заявил прокурор. — У нас имеется заключение, что Никифоров на тот момент был болен и ему прописывали седативные препараты, в том числе феназепам.

— Протест принимается, — кивнул судья.

— Да спал он, спал, — заголосила с места Никишина. — Что вы его слушаете! Андрей, что ты говоришь! Ты же спал! Вот я и разозлилась на Сережку, что он тебе мешает! Вот и накрыла его подушкой.

— Не спал я, — покрутил головой Никифоров. — Я помню, что двинул ему пару раз, и он затих… А потом… Может, это я его и задушил, а наутро забыл все после этих таблеток…

— Андрей, что ты говоришь! — закричала Варвара Михайловна. — Ваша честь, я буду давать показания, я все расскажу! Не убивал мальчишка! Господи! Да кто угодно мог туда пройти в ту ночь!

— Ярослава Игоревна, вы немного успокойте свою подзащитную, и она будет давать показания, — кивнул Волохов. — Или сделать перерыв?

Ярослава что-то зашептала на ухо Никишиной, но та покачала головой. По лицу ее текли слезы, и оно сразу стало казаться еще старше и невыразительнее.

— Я расскажу сейчас, как там все получилось, — заговорила Варвара Михайловна глухим голосом. — Они вот, — она кивнула на разругавшуюся троицу, — к Аделаиде в кабинет пошли. Ну, она часто остается до ночи, все с ним вон милуется… А я что скажу? Дело-то не мое, пусть что хотят делают… А в тот вечер за ними и Валерия увязалась, она вообще любит выпить-погулять. И в тот вечер я видела, что у Аделаиды бутылка есть вина — какого, не знаю, я в этом не разбираюсь. Ну, я думаю, пошли и пошли, я и сама справлюсь. Все проверила, всех уложила, лекарства детям дала, как положено. А тут Сережка… Ну прямо как бес в него вселился, скачет и скачет! И Андрею мешает, и в другие палаты бегает! А тут еще эти, — она покосилась на директрису и ее спутников, — без конца зовут: то им пепельницу поменяй, то за сигаретами сходи… А потом у них и вино кончилось, а продолжить, видно, хотелось. Вот Ада и говорит мне: сходи, дескать, за бутылкой. А за бутылкой идти далековато, это ларек сигаретный рядом, и то, я считаю, нужно убрать, потому что дети все-таки…

Никишина замолчала, вытирая слезы.

— И вы все-таки пошли за водкой? — уточнила Ярослава.

— Пошла, как я Аде откажу? Она сама мне денег сунула.

— Сколько времени вы отсутствовали?

— Минут двадцать, полчаса, — сказала Никишина. — Я, правда, торопилась, переживала, как там дети без присмотра. Да и за Сережку тоже волновалась… Пришла, а в кабинете только Валерка сидит, пьяная уже. Еще стала мне выговаривать что-то, что, дескать, меня за смертью только посылать. Я еще не выдержала и сказала, что у нее дежурство вообще-то. Ну, тут она совсем грубо на меня понесла, я молча бутылку на стол поставила и вышла. Смотрю — по коридору Ада идет, за стенку держится. Видно, плохо ей было. Я еще говорю, может, не надо больше пить? А она только рукой махнула. Пьяному человеку разве что докажешь? А следом и этот тащится, — она кивнула в сторону охранника.

Варвара Михайловна перевела дух.

— Вошла я в палату — Андрей спал уже, смотрю, Сережка подушкой накрытый лежит. Я еще подумала, что это он нарочно опять балуется. Снимаю подушку-то — а он не дышит! У меня прямо сердце чуть не остановилось! Правда, я и тут еще подумала — может, притворяется? Руку схватила, пульс прощупала — нету! Веки подняла — мертвый… Я сначала еще попыталась искусственное дыхание ему сделать, но все уже было бесполезно. Я тогда — к Аде бегом, а она уже на диване лежит, а эти двое обнимаются сидят, водку пьют да хихикают. При мне они, конечно, подобрались, и тут я Аду кинулась поднимать. Она, как про Сережку услышала, мигом протрезвела, за мной помчалась, а сделать-то уже ничего нельзя было…

— В котором часу это случилось? — спросила Ярослава.

— В начале первого ночи, — тихо ответила Никишина.

— Скажите, а когда вы ходили за водкой, ворота и дверь оставались незапертыми?

— Конечно, незапертыми, — кивнула Никишина. — Аделаида еще рукой махнула — говорит, дескать, что за полчаса случиться может?

— И что же было дальше, после того, как вы сообщили о смерти Сережи?

— Сели мы думать и гадать, что делать, — продолжала Варвара Михайловна. — Аделаиду прямо трясло всю. Да я понимаю, затрясет тут! Ходила она по кабинету, ходила, к водке еще прикладывалась… Эти-то двое притихли сразу, как мыши, и давай ее уговаривать не вызывать никого до утра — все равно, дескать, мальчишке уже не поможешь, а себе такой скандал наживешь… Я-то понимала, что так только все хуже будет, все равно ведь правда откроется!

— Почему же вы пошли на их условия? — спросила Ярослава.

Варвара Михайловна снова замолчала и задумалась.

— Растерялась я как-то. Еще подумала, что на меня грешить будут. А вот надо было сразу милицию вызывать!

— Скажите, подсудимая, — строгим голосом обратился к Никишиной прокурор Генин. — А почему вы признались только через две недели в убийстве? Почему только приезд Владислава Губанова спровоцировал ваше признание?

Варвара Михайловна снова замолчала.

— Не буду больше говорить, — сказала она через минуту.

— Варвара Михайловна, вы уж давайте решите: станете говорить, не станете, — усмехнулся судья Волохов. — А то нам и так тут разбираться придется долго, а вы еще медлите. Ну, смелее!

Ярослава толкала Никишину в бок и настойчиво что-то шептала, понуждая ее к продолжению рассказа.

— Не буду говорить, я уже все сказала, я устала очень… — проговорила она. — Делайте что хотите…

— Тогда я скажу! — звенящим голосом выкрикнул Андрей Никифоров. — Она не убивала никого, я видел! Она… Она боялась, что это я убил Сережку, поэтому и взяла вину на себя! Сперва молчала, потому что думала, что все обойдется, а потом, когда Сережкин отец приехал и сказал, что душу из всех вытрясет, она испугалась! Испугалась, что он докопается, что это я его убил!

— Свидетель, так вы признаете себя виновным в убийстве? — поднял брови Волохов, хладнокровию которого я просто поражалась: от такого процесса голова могла пойти кругом. Впрочем, нужно учитывать еще и его опыт…

— Да, признаю, — кивнул головой Андрей.

— Андрюша, что ты несешь! — простонала Варвара Михайловна. — Что ты меня путаешь?

— Скажите, свидетель, — не отставал непробиваемый Генин, — а с какой стати Варваре Михайловне брать вашу вину на себя?

Андрей заморгал глазами, на них появились слезы.

— Ваша честь, я прошу на время прервать допрос свидетеля Никифорова, чтобы защита могла представить новые сведения, — моментально вмешалась Ярошенко.

Ошарашенная не меньше всех остальных, воспитательница отвела всхлипывающего Андрея на место и попыталась его успокоить.

Ярослава встала с места и заявила:

— Уважаемый суд, прежде всего хочу заявить, что Андрей Никифоров является сыном Варвары Михайловны Никишиной. На этот счет имеются документы, которые может представить защита.

Волохов искоса посмотрел на Ярославу, которая протянула ему выкраденную мной из кабинета Морозниковой папку с делом Андрея Никифорова. Варвара Михайловна побледнела, у Морозниковой вытянулось лицо, и она вся подалась вперед, поправляя очки. На лице Валерии Георгиевны появилось что-то похожее на любопытство, охранник Точилин внешне казался равнодушным.

— Это объясняет, — продолжала Ярошенко, — почему, испугавшись, эта женщина взяла на себя предполагаемую вину своего сына.

— Не убивал его Андрюшка, — прошептала Варвара Михайловна.

— Скорее всего, не убивал, — согласно кивнула Ярослава. — Но были и другие люди — у которых, кстати, имелись мотивы для того, чтобы совершить это преступление. И эти люди будут вызваны в качестве свидетелей.

Я понимала, про кого она говорит — оставались у нас до начала судебных прений еще Антонина Губанова и Ирина — по иронии судьбы — тоже Губанова. Но сначала нужно было до конца разобраться с сыном и матерью.

— Подождите, коллега, — остановил Ярославу судья. — Подсудимая, вы не отрицаете, что являетесь матерью Андрея Никифорова и четырнадцать лет назад сдали его в детский дом?

Варвара Михайловна только кивнула и затряслась в рыданиях.

— Это все мать меня заставила, — проговорила она. — Я же тогда молоденькая совсем была — пятнадцать лет! Ну, потеряла голову, дурочка, заморочил мне голову один тип, так ведь у всех ошибки бывают! А когда поняла, что беременна, боялась матери признаться, так и терпела до последнего. А дальше уже делать нечего было — только рожать. А я же несовершеннолетняя была… Вот мать все документы и оформила, так что я своего сыночка даже не видела и не знала, куда его увезли. Это уж потом, перед смертью, мать мне все рассказала. И бросилась я его разыскивать. Пришла к Аделаиде и в ноги упала, чтобы та на работу меня взяла! Хоть горшки мыть!

— Пожалела я тебя, — тихо проговорила с места Аделаида Анатольевна.

— Ада, Ада, — прижала руки к груди Варвара Михайловна. — Я ж тебе благодарна по гроб жизни за это буду! Я же потому и молчала, всегда тебя покрывала, Ада, ты же помнишь! И здесь бы ничегошеньки не стала говорить, если бы Андрюшки это не коснулось!

— Скажите, подсудимая, а откуда вы узнали, что ваш сын — именно Андрей Никифоров? Вам об этом Морозникова сказала? — спросил судья Волохов.

— Нет, — покачала головой Никишина.

— Да как я могла сказать? — пожала плечами Аделаида Анатольевна. — Я на это никакого права не имею. Я ей сразу сказала: на работу возьму, но кто твой сын — не спрашивай.

— Так как же вы узнали?

— Так он же похож на того… На отца своего, — смущаясь и в то же время с улыбкой сказала Никишина. — Я, как его увидела, так сразу и поняла. И фамилия похожая получилась, и Андрюшкой это я его назвала, в роддоме так попросила… Все сходилось.

— А откуда Андрей Никифоров узнал о том, что вы его мать? — продолжал Волохов.

— Так я сама ему рассказала! — Варвара Михайловна повернулась к Аделаиде Анатольевне: — Ада, ты прости меня, ради бога, не выдержала я! Сердце мое материнское не выдержало!

— Где оно у тебя, сердце-то было, четырнадцать лет назад? — злобно кинула реплику с места Сокольникова. — Когда ребенка своего бросала?

— Я не бросала! Разве бы я бросила, если бы мне лет побольше было? Если бы у меня хоть заработок какой-нибудь был! — в отчаянии вскричала Варвара Михайловна.

— Порядок в суде! — глядя на Сокольникову, постучал молоточком судья.

— Не захотела — не бросила бы! И теперь тебя посадят, и правильно сделают! С такими только и надо так поступать, дура припадочная! Все овечкой прикидывалась, вот и доприкидывалась! — выкрикнула Сокольникова. — Еще и на меня пыталась кидаться! В тюрьме таким самое место!

— Так, Валерия Георгиевна, это было ваше последнее выступление, — хмуро проговорил судья Волохов. — Я постановляю удалить вас из зала до конца заседания!

И он громче, чем обычно, шарахнул молотком по дощечке. Сокольникова медленно поднялась и, гордо вскинув голову, прошествовала к выходу под злорадное тихое хихиканье Аделаиды Анатольевны.

— Мне и самой здесь противно оставаться! — не выдержав, кинула она уже у дверей, за что не выдержавший Волохов тут же наложил на нее еще один штраф в размере тысячи рублей. Валерия Георгиевна бегом выбежала из зала, уже не сдерживая злых слез.

— Продолжаем заседание, — вздохнул Волохов. — Я, признаться, думаю о том, как же сложно работать с детьми, если даже взрослых людей приходится утихомиривать подобным образом. Наверное, нужно создавать какие-то курсы воспитания для взрослых!

И он неожиданно улыбнулся. Невольно его поддержали и Ярослава, и присутствующие в зале. Только прокурор Генин оставался абсолютно серьезным.

— Все это, конечно, интересно, — заявил он. — Но пока что невиновность подсудимой не доказана!

— Так же, как не доказана ее виновность! — парировала Ярослава Ярошенко. — И сейчас я прошу вызвать следующего свидетеля — Ирину Викторовну Губанову.

При этих словах Владислав Губанов заволновался и уставился в сторону двери, в которую вскоре вошла его нынешняя супруга. Она встала за кафедру со спокойным видом, но я знала, что в душе она нервничает.

Губанова спокойно сказала, что знала о том, что ее муж собирается забрать из детского дома своего сына и что она сама относилась к этому нейтрально. В Тарасове она никогда не была, никого из присутствующих в зале, кроме своего мужа, не знает, с директором детского дома никаких дел не имела.

— Вопросы к свидетелю есть? — уточнил судья.

Генину вообще было нечего спрашивать у Ирины Викторовны, у Ярославы покуда тоже вопросов не имелось, и она попросила вызвать Антонину Губанову. Причем, как я заметила в начале процесса, Анатолий Головлев тихонько прошел в зал и скромно занял место среди зрителей. Он не был заявлен свидетелем ни со стороны обвинения, ни со стороны защиты, а присутствовать на процессе ему явно хотелось. До поры до времени он сидел молча и даже, как мне показалось, подремывал, теперь же, когда в зал тихо и неуверенно вошла его сожительница, он оживился.

Чуть приподнявшись на стуле, он подмигнул Антонине и бодро показал ей кулак со вздернутым вверх большим пальцем, что, должно было, видимо, означать: «Не дрейфь, Тонька, мы им всем покажем!»

Антонина встала за кафедру и украдкой бросила взгляд на Владислава, но лицо того оставалось непроницаемым.

— Скажите, свидетель, — обращаясь к Антонине, взяла с места в карьер Ярослава, — знаком ли вам кто-нибудь из сидящих в этом зале? Посмотрите внимательно.

Антонина обвела глазами присутствующих и сказала:

— Ну да, вон и Толька сидит, и Владик…

Я чуть не прыснула от смеха. Ярослава оставалась серьезной.

— Кого-нибудь из женщин вы знаете? — изменила она вопрос.

— Тонька, не дрейфь! — вдруг выкрикнул со своего места Анатолий и поднял вверх уже оба кулака.

— Порядок в суде, — в очередной раз устало произнес Волохов.

— Вон она сидит! — набравшись духу, ткнула Антонина в сторону Ирины Губановой.

Выщипанные брови Ирины поползли вверх.

— Простите, но эта женщина ошибается, я ее в первый раз вижу! — стараясь держаться спокойно, проговорила она.

— Как же это в первый раз! — усмехнулась Антонина. — Ты же сама ко мне приходила, деньги предлагала!

Я видела, что Владислав Губанов в изумлении переводит взгляд с бывшей супруги на нынешнюю.

— Свидетель, отвечайте только на вопросы суда, — предупредил судья. — Скажите, когда и при каких обстоятельствах эта женщина приходила к вам?

— В январе это было, — сказала Антонина, недружелюбно глядя на свою «соперницу». — Явилась, вся такая фифочка! Деньги мне предлагала!

— За что? — спросила Ярослава.

— За то, чтобы я Сережку забрала и воспитывала сама. Сказала, что все сделает: что на работу меня устроит, деньгами поможет, в отдел образования сходит и добьется, чтобы проверили мой… моральный облик и убедились, что я исправилась и мне можно доверить ребенка. Что теперь я смогу его воспитать достойным… этим… членом общества, вот.

Владислав во все глаза смотрел на Ирину.

— Она не хотела, чтобы Владик Сережку забирал! Она не знала, что он уже был у меня до этого и говорил, что увезет его. Она думала, он только в детский дом пойдет. Как же это он к бывшей жене не заглянет? — с нарочитой ехидной улыбкой взглянула она на Ирину. — У нас с ним любовь все-таки была, а первая любовь — она не забывается! Вот так, голубушка!

— Конечно, он должен был зайти! — снова поднялся Анатолий. — Она ему ребенка родила! Как же не проведать? Жалко, меня тогда дома не было — я третьи сутки работал, — а то посидели бы по-людски, все бы обмозговали…

На сей раз судья проигнорировал реплику Головлева, но я чувствовала, что и тому вскоре будет суждено покинуть зал заседаний.

Ирина смотрела на Антонину и Анатолия с ненавистью.

— И что же было дальше? — спросила Ярослава. — Вы согласились?

— Согласилась, конечно, согласилась! — торопливо заговорила Антонина. — А почему нет? Зачем Сережку в Питер везти, если у него мать есть!

— На деньги ты согласилась, — со злобой сказала Ирина Викторовна. — Вот и все, что тебе нужно было, а не сын, а я-то, дура, поверила! А ты меня обманула!

— Ничего я не обманула! — принялась защищаться Антонина. — Я вон на работу устроилась, санитаркой!

— Да? А пить бросила? А дом в порядок привела? А продукты, одежду купила, как я тебе говорила? — выкрикнула Ирина Викторовна и махнула рукой: — Нечего было и связываться с тобой!

— Это ты меня обманула, — сказала Губанова-первая. — Сказала, что все оформишь, а сама ничего не сделала!

— А я и не собиралась пока ничего делать, я хотела проверить, исправишься ты или нет! А ты на работу устроилась для проформы, деньги пропила — и все! Больше тебе ничего не надо!

— Значит, вы подтверждаете, что Ирина Викторовна Губанова посещала ваш дом в январе? — уточнила Ярослава.

— Подтверждаю! — мотнула головой Антонина. — Как на духу!

— Как на суде, — усмехнулся судья Волохов.

— И я подтверждаю! — пригвоздил Губанову-вторую Анатолий. — При мне она была, при мне! И деньги предлагала, и чтобы Сережку забрали — Тонька все верно говорит!

— Товарищ, что вы все время кричите с места? — спросил Волохов. — Вы хотите выступить свидетелем?

Тут выступила Ярослава:

— Я прошу оформить господина Головлева свидетелем, хоть он и не был заявлен с самого начала, и зафиксировать его показания.

Анатолий был безмерно горд и посматривал на свою сожительницу свысока: дескать, видишь, какой у тебя мужик путевый оказался, а ты меня не ценила!

Он подтвердил, что Ирина Губанова приходила в дом, где они жили с Антониной, и все, что было дальше. Рассказ его изобиловал ненужными подробностями, и в конце концов судья остановил его, поскольку с этим вопросом все было ясно. Кроме того, Ярославой были предъявлены копии билетов на поезд Санкт-Петербург — Тарасов с январскими датами на имя Губановой Ирины Викторовны.

— Но ты же говорила, что едешь проведать подругу в Волгоград! — сказал Владислав, обращаясь к нынешней супруге. — Что она вроде бы родила и приглашает тебя на крестины…

— Ты, миленький, не знаешь, какие женщины коварные бывают, — усмехнувшись, заявила Антонина.

— К сожалению, теперь знаю, — недружелюбно глядя на обеих женщин, процедил Губанов.

— Владик, я тебе все объясню дома, — повернулась к нему Ирина Викторовна.

Губанов только махнул рукой.

— Защита настаивает на повторном допросе Ирины Губановой, — сказала Ярослава.

С тяжелым вздохом Ирина подошла к кафедре, оттеснив Антонину, смотревшую на нее с победным видом. Она подтвердила, что в январе ездила в Тарасов, разыскала там Антонину и предложила помочь ей уладить все официальные моменты, чтобы она смогла забрать Сережу.

— Поймите, я не хотела, чтобы этот мальчик портил нашу семью, — заливаясь слезами, твердила Ирина Викторовна. — Владик, прости меня, прости, я ничего плохого не хотела! Я же просила тебя, просила, чтобы ты образумился! Я хотела как лучше! Ну зачем нам этот мальчик, когда у нас сложившаяся семья? А так жил бы он с матерью, мы — своей семьей, и все были бы счастливы. Кстати, и жене твоей я бы помогла, а то сам видел, как она живет!

— Да никто бы ей все равно его не отдал, — пробормотала со своего места Морозникова, которая долго молчала.

— Таким образом, получается, что Антонина Губанова не выполнила вашей просьбы, и Сережа вам мешал. Вы поняли, что ваш муж все равно его заберет, — сказала Ярослава Ярошенко.

— Протестую, ваша честь, — резво вскочил со своего места Генин. — Защита пытается свалить вину за смерть ребенка на госпожу Губанову, но тому нет абсолютно никаких доказательств! Тем более что в день гибели мальчика ее не было в Тарасове, она приезжала сюда раньше!

— Протест принимается, — кивнул судья.

— Но это еще не доказывает, что Ирина Викторовна не могла кого-то нанять! — настаивала Ярослава.

— Это все домыслы защиты, которая любым способом пытается выгородить подсудимую, — упорствовал Генин.

— К свидетельнице есть еще вопросы? — спросил заметно уставший Волохов.

Вопросов ни у кого не было, разве что у Владислава, но, понятное дело, он не стал их задавать сейчас.

— Сторонам есть что еще добавить к делу?

Добавить было нечего.

— Переходим к прениям сторон, — облегченно произнес Дмитрий Сергеевич. — Слово предоставляется представителю обвинения, старшему советнику юстиции Александру Дмитриевичу Генину…

Генин произносил свою речь, словно рубя воздух. Слова его дышали суровостью и принципиальностью. Он заявил, что абсолютно ясно, что убийство Сережи Губанова совершила Варвара Михайловна Никишина, что это доказано стороной обвинения, что убийство было непредумышленным, и просил назначить наказание для Никишиной в виде пяти лет лишения свободы с отбыванием в колонии общего режима.

Настала очередь Ярославы Ярошенко, речь которой была куда более длинной, яркой и, как мне казалось, убедительной.

Начала она с того, что еще раз обратила внимание на личность подсудимой, на то, что этот человек, работая в детском доме, относился к детям с теплотой и никогда не применял к ним грубости или насилия — это все подтвердилось в судебном процессе.

Далее она упомянула пресловутую пьянку и отсутствие на своих местах Точилина и Сокольниковой, а также, наоборот, присутствие в детском доме Аделаиды Анатольевны, которой ночью там было не место. Главное, на что она сделала акцент, так это на то, что ворота и дверь в детский дом были открыты, а также на то, что Варвара Михайловна Никишина вообще отсутствовала в детском доме около получаса — как раз примерно в то время, когда Сережа был задушен. И это подтвердила сама Морозникова.

— То есть, ваша честь, — высоким голосом продолжала Ярослава, — очевидно, что в тот момент на территорию детского дома мог проникнуть кто угодно. Ситуация, которая поначалу выглядела так, что рядом с мальчиками в боксе находилась одна Никишина, в реальности оказалась совершенно иной. Как раз Никишиной-то и не было, зато были Морозникова, Сокольникова и Точилин, а также Андрей Никифоров, который пытался признаться в убийстве Сережи Губанова. Я вовсе не хочу сказать, что это сделал именно он, но у него была такая возможность, как была она и у многих других. В частности, не стоит забывать о том, что у нас имеется человек, у которого был явный мотив разделаться с Сережей, — это Ирина Губанова. И она могла это сделать через подставных лиц! Я опять же не имею права обвинять именно госпожу Губанову, я лишь хочу подчеркнуть, что возможность убить мальчика была у многих, даже просто у кого-то из зашедших пьяных подростков с улицы. Одним словом, мы так и не выяснили, кто убил Сережу Губанова, и выяснять этот вопрос надлежит прокуратуре. Таким образом, я считаю, ваша честь, что обвинение недостаточно разобралось в обстоятельствах этого дела, собрало мало материалов — большинство из них представлено защитой, — и прошу мою подзащитную оправдать и освободить из-под стражи в зале суда.

— Право реплики? — бросил Волохов, обращаясь к прокурору.

— У пьяных подростков с улицы не было никакого мотива, — заявил тот.

— Ответная реплика? — повернул голову Волохов в сторону Ярошенко.

— Тем более его не было у моей подзащитной! А что касается сотрудников детского дома, то мы не знаем до конца, что там творилось. И если вскрылись такие обстоятельства, как пьянство на рабочем месте, то вполне может вскрыться и что-то посерьезнее — и прокуратуре не мешало бы это проверить. У меня все, ваша честь.

— Суд удаляется в совещательную комнату для вынесения приговора, — пробурчал, поднимаясь с места, Дмитрий Сергеевич, затем он покинул зал заседаний.

В ожидании приговора и я, и Ярослава, конечно же, переживали. Переживала и Варвара Никишина, но она, кажется, волновалась больше за своего сына, чем за свою судьбу. Морозникова даже не смотрела в мою сторону, Ирина Губанова со слезами на глазах держала за рукав мужа и пыталась что-то ему доказать. Анатолий Головлев хлопал по плечу Антонину и явно чувствовал себя на высоте, Антонина же сверкала глазами в сторону Владислава.

Ждать пришлось довольно долго, но для меня подобные процедуры были привычны: уж на скольких судах пришлось побывать!

Наконец Волохов вернулся в зал, все замерли в напряжении.

— Оглашается приговор… Суд, руководствуясь… — скороговоркой забубнил судья, — постановил: Варвару Михайловну Никишину в совершении преступления по статье 105 пункт 4 признать невиновной, признать за ней право на реабилитацию и освободить из-под стражи в зале суда. Суд признает Варвару Никишину невиновной за недостаточностью улик…

Судья огласил все необходимые далее формальности и сказал:

— Прошу садиться.

Я от радости и облегчения плюхнулась на стул. Ярослава Ярошенко улыбалась, прокурор Генин был насуплен, Владиславу Губанову, кажется, было все равно, а вот Анатолий Головлев прямо-таки сиял, как медный таз, словно оправдали его родную мать, и было слышно, как он жмет руку Антонине и шепчет: «Я же тебе говорил! Я же тебе говорил!» — хотя сама Антонина вряд ли думала сейчас о судьбе Варвары Никишиной. Как мне показалось, сейчас она думает о своей собственной жизни, вернее, о совместной — с Владиславом Губановым? Или с Анатолием? Лицо у нее было совсем нерадостным.

Затем прокурор объяснил мотивы принятого решения, согласился с защитой в том, что обнаружились новые обстоятельства, а также лица, которые имели возможность совершить это преступление. Вина же Варвары Михайловны так и не была доказана обвинением.

— Дело закрыто, — наконец произнес Волохов, и все, облегченно вздохнув, потянулись к выходу.

После того как все было закончено, мы с Ярославой обменялись поздравлениями, Никишина тоже поблагодарила нас обеих.

Настроение у нее явно стало получше: за руку ее держал Андрей и улыбался. Морозникова прошествовала мимо меня, даже не удостоив взглядом мою особу. В окно я видела, как на улице к ней подлетела поджидавшая там любопытная Сокольникова и, схватив за руку, стала о чем-то расспрашивать — очевидно, чем закончилось дело. Аделаида Анатольевна выдернула руку и быстрой походкой пошла к служебной машине, не предложив Валерии Георгиевне составить ей компанию.

— Ну что ж, Яся, — со вздохом сказала я. — Для тебя все закончилось. А вот для меня — непонятно.

— Ты что, собираешься искать убийцу? — удивилась Ярослава. — Но это, по-моему, уже никому не нужно.

— Это нужно отцу мальчика, — вздохнула я. — Да и мне, для удовлетворения собственного самолюбия. У меня еще не было случая, чтобы я бросала дело на полпути.

— А он что, сказал, что заплатит тебе? — спросила Яся.

— Нет, он ничего подобного не говорил и, возможно, не скажет, — вздохнула я. — Я даже думаю, что он поскорее уедет в Питер залечивать свои душевные раны. Но не в этом дело… Убийцу все равно надо искать. И вот когда я его найду, можешь не браться за его защиту, — улыбнулась я. — Предупреждаю как друга: заведомо проиграешь процесс.

— А я и не собираюсь, — улыбнулась в ответ Ярослава. — Вот если будет что-то подобное сегодняшнему делу, тогда обращайся.

— Непременно, — заверила я ее, и на этом мы распрощались.

* * *

Необходимое послесловие к судебному процессу произошло на следующий день, когда ко мне домой явилась разъяренная Морозникова и швырнула мне деньги в конверте.

— Если бы я знала, что все так обернется, никогда бы к вам не обратилась! — исходя ядом, прошипела она мне в лицо.

— А что, собственно, вам не нравится? Варвара Михайловна оправдана. Не найден, правда, настоящий убийца, но… я могу продолжить поиски.

— Нет уж, не надо! — закричала Аделаида Анатольевна. — Довольно уже того, что вы сделали.

— Я же не виновата, что события в тот вечер были именно такими! — с честными глазами воскликнула я. — Зачем надо было от меня это скрывать? Мои клиенты обычно говорят мне всю правду! Так проще работать. Да и вообще, это настолько очевидная вещь! Если бы вы мне сразу все честно рассказали, то уж я бы постаралась, чтобы ваше имя не пострадало. Но, так или иначе, Никишина оправдана, а именно это вы от меня и требовали!

— Зато я облита грязью с головы до ног! — гневно брызгая слюной, прервала меня Морозникова. — Меня вызвали в отдел образования и сняли с должности. Вот так вот! И за это все я еще и деньги отдала. — Она кивнула на конверт с деньгами. — В общем, будьте вы прокляты, ищейки чертовы!

Бывшая директриса детского дома круто развернулась и вышла из моей квартиры, хлопнув дверью.

«Вот и вы уходите с ожесточенным сердцем», — вдруг вспомнилась цитата из фильма — слова, сказанные Володей Шараповым гражданину Груздеву. Я вздохнула, закурила, убрала конверт с деньгами в шкаф и пошла на кухню — варить кофе.

«А на что она, собственно, рассчитывала? — продолжила я размышлять уже за чашкой кофе. — Что я найду кого-то вне стен детского дома, кто убил Сережу Губанова? Но в этом случае вставал вопрос: а как этот некто смог туда проникнуть? И тут опять же всплывала история пьянки трудового коллектива, когда двери в заведение были раскрыты настежь. Если же я доказала бы причастность к гибели мальчика кого-то из персонала детского дома, это опять же бросило бы тень на все заведение. Наконец, если бы следствие пришло к выводу, что это просто несчастный случай, отдел образования все равно позитивно бы на это не отреагировал, создал бы комиссию, которая наверняка выискала бы какие-нибудь нарушения — противопожарной, санитарной или какой-либо иной безопасности. Короче говоря, Аделаида Анатольевна в любом случае оказывалась бы под прицелом служебного взыскания. А упрекать в этом меня — это всего лишь эмоции». Но я понимала Морозникову.

С другой стороны, зацикливаться далее на личности директора детского дома и тем более терзать себя по поводу ее дальнейшей карьеры я не стала. Гораздо больше меня интересовал вопрос, а кто же все-таки убил Сережу Губанова? Это Яся Ярошенко могла быть довольна — ее подзащитную оправдали, и все, привет! Для частного детектива Татьяны Ивановой, даже если официально дело закрыто, этот главный вопрос оставался актуальным. Даже несмотря на то, что за поиски убийцы мне уже никто не заплатит. Разве что Владислав Юрьевич Губанов, но он предпочтет с этим обратиться к своим друзьям из питерского агентства «Веселый ветер».

Как всегда бывает в рубежных, определяющих развитие событий ситуациях — в ту или другую сторону, я обратилась к костям. Я вверяла им свою дальнейшую судьбу на ближайшие дни-недели.

7 + 17 + 19 — «В ваших силах довершить начатое. Бросать сейчас все на полпути — испортить собственную судьбу».

Эта комбинация мне уже встречалась — не далее как несколько дней назад. И почти два раза подряд выпавшая комбинация лишний раз подчеркивает, что я нахожусь на правильном пути и что мне просто необходимо двигаться дальше. И что самое характерное, кости так решительно указывали путь именно в отношении Антона Королькова.

ГЛАВА 7

Я ехала к Антону Королькову со смешанными чувствами. С одной стороны, я понимала, что никто мне там рад не будет и, скорее всего, просто пошлют меня подальше. Мне придется выслушать массу неприятного — как про себя лично, так и про профессию, которую меня угораздило выбрать. Потом, я не была уверена в том, что Антон сможет сообщить мне что-либо интересное, связанное с делом Губанова. Это была лишь моя интуиция, отчасти подкрепленная подсказкой костей. В одном я была уверена: Никишина в преступлении не виновата. Как, впрочем, и ее сын, Никифоров.

Но если все мои теперешние попытки отыскать очередную иголку в стоге сена тщетны и неправильны, я вернусь к тому, от чего стараюсь уйти: мальчика задушила либо мать Никишина, либо сын Никифоров. И после проведения дополнительного расследования мать все-таки отправится отбывать наказание либо за себя, либо за сына. И в том и в другом случае это будет, наверное, справедливо. Хотя, скорее всего, приговор суда будет мягким. И ничья судьба в принципе порушена не будет. Жизнь Сережи Губанова, как бы цинично это ни звучало, будет просто принесена в жертву обстоятельствам, и, кроме его отца, мало кто по нему особо будет горевать. Да и у Владислава Юрьевича есть другой ребенок, благополучный, «семейный»… Пьяные слезы Антонины в данном случае в расчет можно не принимать.

Единственный «бес», который нес меня по заснеженным улицам города, возник из комбинации костей. После того как с Аделаидой Анатольевной отношения наши деловые закончились, я вообще продолжала заниматься делом Губанова, что называется, на общественных началах…

Меня насторожил уже сам голос тетки Антона, прозвучавший из динамика домофона:

— Кто там?

Мария Романовна спрашивала осторожно, с опаской и даже некоторыми плачущими интонациями.

— Татьяна Иванова, детектив, я у вас уже была, и в суде мы виделись.

— Ой, ну что вы хотите от нас? Что-о! — В домофоне стремительно разгоралась истерика: — Антона нет, его увезли в больницу, и все благодаря этому делу и вашему Губанову! Умер и умер мальчишка, прости господи, но Антошка-то в чем виноват?

— Антон в больнице? — участливо спросила я, стараясь не обращать внимания на истерику. — А что случилось? Может быть, я пройду к вам и мы поговорим?

— Что случилось? — с угрозой переспросила тетка. — А вот вы проходите и узнаете, что случилось!

«Вот это уже хорошо», — успела подумать я и не замедлила воспользоваться приглашением.

Мария Романовна выглядела гораздо хуже, чем в прошлую нашу встречу. Ее волосы были растрепаны, в руках у нее дымилась сигарета, и по ее виду было заметно, что она выпила.

— Вы не думайте, что я… В общем, тут с Антоном такое горе! — начала она сбивчиво говорить.

Когда она открыла дверь, от истерики уже не осталось следа. Это была просто находящаяся в замешательстве, можно сказать, даже в шоке, женщина.

— Ну что, что у вас случилось? В какую больницу попал Антон?

Тетка всплеснула руками и нервно затушила сигарету в пепельнице. Мы к тому времени уже прошли в гостиную.

— Понимаете, он вышел погулять, уже ближе к вечеру, вчера… А пришел весь сам не свой, огрызался, отказался есть и разбил у меня вазу. Знаете, ваза для меня была так дорога, ей уже тридцать лет, это как бы наша семейная реликвия…

Я понимающе кивнула.

— Ну, и я наорала на него, отшлепала даже, и тут — звонок по телефону… Спросили Антона. Я еще удивилась — кто это его может спрашивать? Позвала. А он, выслушав то, что ему сказали, матерно выругался и разбил телефонную трубку. Тут уже нервы мои совсем не выдержали, и я его отлупила как следует.

Мария Романовна тяжело вздохнула и закурила следующую сигарету.

— А что потом? — спросила я.

— А потом он долго плакал у себя в комнате, затем вроде бы заснул… Сегодня утром я к нему подхожу, а у него глаза такие страшные, безумные, и все лицо в крови. Я его спрашиваю, что случилось, а он как закричит: «Уйди отсюда!» — а потом все матом да матом! Я страшно испугалась. И лицом о стену начал биться. Я тогда и поняла, почему у него лицо окровавленное. Я не знала, что мне делать, тут соседка пришла и, узнав, в чем дело, посоветовала позвонить «03». Я еще думала, стоит или нет, но Антошка выбежал из комнаты, схватил нож и стал за соседкой гоняться, говорил, что убьет всех и посуду всю переколотит. В общем, соседка завизжала, тут муж ее прибежал, Антона схватил, руки ему заломил, а соседка-то «неотложку» и вызвала. Приехали, надели на него смирительную рубашку и увезли.

Воцарилась пауза.

— Это у него все от суда этого, от Сережки, будь он неладен! Они ведь с ним постоянно вместе были, а Сережка — я от воспитателей наслушалась, что это был за тип. У него и мать — алкоголичка ненормальная, и отец тоже хорош гусь…

— Ну, у всех, кто в детском доме, с родителями непорядок, вы сами знаете, — развела руками я.

— Да, да, — торопливо согласилась со мной Мария Романовна. — Да… И я теперь не знаю, что делать. Идти в больницу? Но Антошка, когда его увозили, так матом меня обложил и заорал, что если я приду, то он меня там прямо на месте и убьет!

— Это он сгоряча, — попыталась я ее успокоить. — Все они такие… Психика порушена, в детдоме им было несладко… Вы лучше скажите, а кто-нибудь до этого Антону звонил по телефону?

Мария Романовна недоуменно покачала головой.

— Да вроде бы нет, — ответила она. — Я ведь его не так давно к себе взяла, я вам рассказывала. Сережка звонил несколько раз, но это когда он жив был. А новых друзей у него и не было. В школе он как бирюк, пока привыкает к новой обстановке… Во дворе? Да я его лишний раз стараюсь на улицу не выпускать, меня Аделаида предупреждала, что чем меньше, тем лучше. Вот обвыкнется, тогда можно.

— И все же, кто ему звонил? Мужской голос?

— Нет, — покачала головой Мария Романовна. — Детский голос, такой, как у подростков… Может, чуть постарше, чем сам Антошка.

— Но это было первый раз? Этот голос раньше вы не слышали? — продолжала допытываться я.

Мария Романовна помолчала, а потом замотала головой:

— Нет, нет, раньше не слышала его.

— Понятно… А во дворе, говорите, Антон друзей себе не заимел?

— Вроде бы нет. Разве что вот с Каринкой-армянкой из второго подъезда они несколько раз разговаривали. Девчонка красивая и разбитная такая… А Антошка ее заинтересовал, потому что он из детдома.

Я записала адрес этой самой Каринки-армянки, еще раз постаралась успокоить Марию Романовну, посоветовала ей сходить в больницу и распрощалась. Спускаясь по лестнице, я в очередной раз констатировала, что кости мои не ошибаются никогда. Возможно, я на пути к разгадке тайны смерти Сережи Губанова. Впрочем, может быть, я разгадала бы ее и в свое первое посещение этой квартиры, но тогда мне помешала Мария Романовна. И как знать, если бы она не помешала тогда, не было бы ни вчерашней истерики Антона, ни последовавшей за этим психушки? Но это были лишь мои предположения, которые только предстояло проверить.

* * *

Белые стены… Белый потолок. Все белое. Только кровь — красная.

Мне страшно. Зачем я ввязался в это дело? Зачем? Зачем?!!

Антон хотел было снова удариться головой о стену, но сил уже не было, и он безвольно повалился обратно на кровать, тихо постанывая. Было плохо, жутко плохо. Наверное, так же плохо, как когда он узнал, что умерла мама… Даже, пожалуй, еще хуже.

«Это все Сережка, — думал он, — вот уж кто не боялся никогда. И все твердил: «Ничего страшного, ничего страшного!» Вот и лежит теперь в могиле. А я где лежу?»

Антон осмотрелся по сторонам, но везде были только больничные стены, ничего нового он не увидел. Он лежал и жалел обо всем: и о том, что поддался на Сережкины уговоры, и о том, что нахамил тетке, а главное, о том, что попал сюда. И когда его отсюда заберут, непонятно. И неизвестно, заберут ли вообще. Вдруг тетка отправит его обратно в детский дом? Она так расстроилась из-за этой вазы, а потом еще из-за телефонной трубки… И вообще, раз его отправили сюда, значит, тетка решила, что он психованный, а зачем ей такой племянник? А ведь они так хорошо жили с тетей Машей, и Антон действительно искренне ее любил и был за все ей благодарен. А теперь тетя Маша оставит его здесь навсегда…

Антон невольно всхлипнул. Все могло бы быть так хорошо, если бы он сам не наломал дров. И зачем ему нужны были эти деньги? Ведь только на жвачки их и хватало. Сдались ему эти жвачки, ведь в детдоме так хорошо кормили! И воспитатели были такие добрые, особенно Варвара Михайловна. А теперь вот говорят, что она убила Сережку и ее посадят в тюрьму.

Антон не верил в это. Ему очень хотелось помочь Варваре Михайловне, рассказать обо всем именно ей, а не тетке, которая все равно ничего не поймет и только лишний раз выпорет. А главное — рассказать про этого страшного человека, которого Антон по-настоящему боялся. А больше всего ему хотелось помочь самому себе.

То, что казалось Сережке детской забавой, превратилось в кошмар. Антон, даже несмотря на успокоительные лекарства, которыми его напичкали, боялся спать. Он просто не мог: едва ему удавалось провалиться хоть на несколько минут в сон, как перед глазами вставало перекошенное от злобы лицо этого человека и раздавался его страшный шепот: «Вякнете кому-нибудь — и с вами то же самое сделаю!» И в этом Антон не сомневался. С Сережкой вон уже сделали.

Он снова посмотрел в белый потолок и бессильно заплакал. Ему было страшно…

Он еще не знал, что очень скоро его кошмары закончатся, что придет незнакомая женщина, которая точно скажет, что ему делать. И что тем самым он поможет и себе, и ей, и другим людям, и даже Варваре Михайловне…

* * *

Каринка-армянка и впрямь оказалась красивой, яркой и весьма раскрепощенной девчонкой лет двенадцати. Эти восточные девицы — они очень рано, как правило, формируются. Карина полностью подтверждала это правило.

— Я все знаю, — с порога заявила мне она, не испытывая ни тени смущения. — Тетя Маша звонила, про вас рассказывала. Я так и знала, что вы ко мне придете. Хотя я в частных детективов не очень верю, — это все в книжках они любое преступление раскрывают, а в жизни…

— А почему ты так думаешь? — невольно улыбнулась я.

— Читать надо больше, — назидательно произнесла девчонка. — Вот я про Шерлока Холмса специально прочитала. Ну и где вы в жизни такое видели? — скривила она рот.

— А ты считаешь, что много в своей жизни видела? — стараясь говорить мягче, чтобы не потерять контакт, поинтересовалась я, изо всех сдерживая себя внутренне от смеха, готовясь услышать в ответ: «Да уж побольше вашего!»

К счастью, этого не произошло, и Карина просто пригласила меня войти. В комнате она достала из серванта пачку сигарет, преспокойно закурила и столь же невозмутимо сказала мне:

— Курите, если хотите.

Естественно, никаких нотаций ей я читать не стала, чтобы не выглядеть идиоткой, но несколько озадаченно отметила в душе, что мое поколение было все-таки… поскромнее — не сочтите меня ханжой.

— Так вот, — забравшись в кресло с сигаретой в руках, продолжила Карина. — Антон в больнице, все думают, что он сумасшедший, а это все не так.

— А как? — спросила я.

Что было хорошо, так это то, что с Кариной было разговаривать легко: она не кочевряжилась, не ломалась, а открыто стала рассказывать то, что ей было известно. Мне не приходилось вытягивать из нее ответы, как часто бывало в моей практике.

— А так. Он просто боится, вот и все.

— Кого боится?

— Пацанов из одного двора, с проспекта Энтузиастов, — ответила Карина, выпуская дым в потолок. — Они на него наехали. Он из-за этого и в секцию бокса записался. А чего толку — они старше его на несколько лет! Там есть такой Паша Амбал — все мне проходу не дает, как будто у меня здесь медом намазано, — показала она на свою формирующуюся грудь.

— А что Антон? Почему они на него наехали?

— А, не знаю! — беспечно махнула рукой Карина. — Может, из-за меня… Антошка — он такой прикольный парень. Он младше меня, а все равно прикольный. Паша Амбал, а уж особенно дружок его, Андрюха Шепелявый, — вообще полный отстой! А Антошка мне даже духи подарил.

Она поднялась с кресла и, вильнув не по годам развитыми бедрами, показала мне флакончик духов далеко не самой известной фирмы. Вот на эту ерунду мне было совершенно наплевать, поэтому я даже не стала притворно восторгаться сим подарком.

— Неужели только из-за тебя? — в упор спросила я.

Карина несколько обиженно надула губки, но все же сказала, вновь забираясь с ногами в кресло:

— Не знаю. Честно, не знаю. И Антон молчит. Он просто боится. Не поделили, наверное, что-то… Антошка тоже мальчик непростой. В детдоме они с Сережкой своим и клей нюхали, и на рынке яблоки воровали. А может, что и похуже вытворяли. Но вы у него сами об этом спрашивайте, я ничего говорить не буду. А те, что с Энтузиастов, наверное, его с Сережкой выследили и на счетчик поставили…

— На счетчик?! — ахнула я. — Ребенка?!

Карина усмехнулась с таким видом, что я почувствовала себя отставшей от жизни пятидесятилетней теткой. В подростковом мире царили свои законы, мало чем отличавшиеся от мира взрослых. Только все было гораздо уродливее и жестче.

— А чем занимаются эти самые Амбал и Шепелявый? — спросила я.

Карина снова посмотрела на меня, как на наивную дурочку:

— Как чем? Пацанов из других районов бьют, деньги отбирают. В игровые автоматы режутся. Может, и еще чем — они мне не докладывают. Короче, район держат, — авторитетно заключила Карина, потянувшись за новой сигаретой.

— И что же, именно поэтому Антон и устроил истерику, а потом оказался в психушке? — Этот мой вопрос был обращен не столько к Карине, сколько к самой себе.

Еще несколько вопросов к Карине ничего не дали. Она и впрямь больше об Антоне ничего не знала, и мне пришлось с ней распрощаться. Но девица рассказала мне, где можно найти Амбала и Шепелявого.

Уже в машине я анализировала ситуацию. Вспоминала почему-то суд — до мельчайших подробностей, показания всех свидетелей… В конце концов я почувствовала, что голова моя похожа на ведро с помоями и неплохо бы сделать перерыв.

Дома я приняла душ, благо морозы, кажется, оставили нас в покое и в квартире уже было вполне тепло, затем улеглась на диван и задумалась всерьез. Я уже чувствовала, что скоро раскрою все.

* * *

Андрюха Шепелявый и Паша Амбал… Да, придется тебе, Иванова, заделаться специалистом по детской преступности. В свое время я отказалась от практики в детской комнате милиции, выбрала более интересную оперативную работу! Благо можно было выбрать. А то некоторым неуспевающим студенткам эта самая детская комната и досталась. Говорили мне, что они там баклуши били и флирты с ментами крутили вовсю, вместо того чтобы заниматься делами о нюхании подростками клея и о карманных кражах в автобусах. Надо сказать, давно я не сталкивалась с подростками. Вот как-то не приходилось. И кликухи типа Андрюха Шепелявый и Паша Амбал прочно ассоциировались у меня с бандитами-«шестерками». Впрочем, если эти самые мальчишки, носящие такие клички, не исправят свое поведение в течение ближайших лет, вполне возможно, что судьба бандитов-«шестерок» с этими же кличками их и настигнет.

Итак, судя по показаниям Карины, проживали эти индивиды во дворе, ограниченном двумя пятиэтажками «хрущевского» призыва и тремя двухэтажными зданиями, называвшимися в простонародье «бараки». Возвели их в послевоенные годы для рабочих находившегося рядом электротехнического завода. Поскольку завод работал исключительно на оборонку, то в начале приватизации он был признан неперспективным и практически встал. Рабочие разбрелись кто куда, по мере сил и возможностей. Кто пошел работать на железную дорогу, кто торговать, а кто просто стал спиваться, ведя антиобщественный образ жизни. Но в общем и целом пролетариат, составлявший основу населения района, деградировал. И подраставшее поколение у этого самого пролетариата лавров на дороге через тернии к звездам не снискало. Те, кто постарше и понахрапистей, примкнули к бандитам, откуда было два пути: первый — в могилу, второй — в тюрьму, а по возвращении — в охранники частных предприятий с вполне стандартной, мало чем отличавшейся от средней российской зарплатой. Совсем мало кому светил третий путь — в помощники депутатов. Туда из этой когорты выбивались совсем немногие.

Те же, кто помладше, строили во дворах свою подростково-бандитскую иерархию. «Пацаны» были пропитаны воровской романтикой, книжек не читали, и даже компьютеров, которые многим из детей заменили книжки, у них не было. Их уделом были игровые автоматы в павильоне на углу. Ну и, разумеется, мелкое хулиганство по вечерам, высматривание неместных сверстников, случайно забредших в их район, и разборки с ними. Заканчивалось все мордобоем и отбиранием денег с пожеланием больше никогда здесь не появляться.

Вот с подобной публикой мне и предстояло познакомиться. Двор находился в двух кварталах от дома, где проживала тетка Антона Королькова.

Я поехала туда ближе к вечеру, когда активность подростков достигала апогея. Жаль, конечно, что сейчас не лето — в светлые летние вечера вся дворовая тусовка обычно как на ладони. Но со слов Карины я уже знала, что зимние вечера тамошние подростки коротают у игральных автоматов. Какого-то определенного плана вхождения в контакт у меня не было, он возник спонтанно.

Игорный бизнес процветал. Это было зрительно очень хорошо заметно по всему городу. Венцом этого неблаговидного процесса стало недавнее закрытие главной булочной нашего города, которая хранила свои традиции аж с середины XIX века. Все советские времена в народе это была не «булочная номер один» на проспекте, а магазин Стружкина. Так звали купца, который ее открыл. И вот в начале века XXI стружкинский магазин стал клубом «Лас-Вегас». По этому поводу писались и гневные, и сатирические статьи в газетах, но бизнес-интересы встали выше давних традиций.

Звеном в цепи являлся и довольно захудалый по общегородским меркам, но занимавший прочное место в организации досуга молодежи Заводского района павильон со стандартным названием «Игровые автоматы» на проспекте Энтузиастов. Примерно в половине восьмого вечера я решительно открыла дверь павильона и прошла внутрь.

В павильоне царил полумрак, весьма точно, впрочем, отражавший суть заведения — порок не предполагает яркого освещения. А то, что это порок, признано уже во всем мире, и именно поэтому он подлежит законодательным ограничениям. Но меня это интересовало мало, у меня была совершенно конкретная цель.

Меня встретил довольно невзрачного вида пожилой администратор. Даже в не очень ярком свете выделялись его воспаленные глаза навыкате, которые как будто прожигали насквозь посетителя. Он, видимо, определял и психологическое состояние клиента, и его перспективы за игорным столом. Попытался он проделать это и со мной. А я играла в этот вечер слегка подвыпившую молодую женщину, которая по причине этого самого подпития решила зайти в то заведение, где еще ни разу не была.

— Добрый вечер, — игриво произнесла я, изображая некоторую браваду, свойственную тем, кто пришел сюда в первый раз.

— Добрый, добрый вечер, — с шумным выдохом, поднятием бровей и какой-то особой услужливостью ответил мне администратор. — Проходите.

— Спасибо, спасибо, — сказала я в тон ему. — Сколько у вас обычно проигрывают?

— У нас еще и выигрывают, — ответствовал администратор, улыбнувшись мефистофельской улыбкой.

— Ой! — махнула я рукой. — Знаем мы ваши штучки! Небось все аппараты настроили, знаю я, мне знакомый расссказывал!

— Знакомым доверять, девушка, нечего, нужно самой попробовать, — тут же вступил в разговор другой служитель заведения порока, охранник в униформе, с лысой башкой и подвешенной на поясе дубинкой.

— Вот я и решила, — беспечно сказала я. — Кстати, у вас тут доллары можно обменять?

На лице охранника не отразилось никаких эмоций, а администратор пронзил меня взглядом.

— У нас играют на рубли, — сказал он.

— Ой, а у меня всего сто рублей, — разочарованно протянула я.

— Сыграйте на сто, — развел руками администратор.

— Выиграете двести, — подхватил охранник.

— А может, все же разменяете?

После некоторой паузы администратор спросил:

— А сколько у вас?

— Ну, сколько… Стошку разменять мне надо…

— Девушка, вот у вас странная манера — приходить в заведение на территории Российской Федерации и иметь в кармане валюту чужого государства, — начал тянуть волынку администратор.

— Ну вот, всегда так, — обиженно протянула я. — Ладно, пойду тогда в другое место.

— Подождите, — остановил меня администратор. — Подойдите к кассе, там Марина вам разменяет валюту по сегодняшнему курсу.

Я изобразила на своем лице удовлетворенную улыбку подвыпившей женщины, которой только что отпустили увесистый и совсем не соответствующий реальности комплимент. Я скривила лицо и увидела в зеркале свою абсолютно глупую, румяную физиономию. «То, что надо, Иванова!» — похвалила я себя.

Болтая с администратором, я уже успела оглядеть зал. Автоматов было где-то штук десять-пятнадцать. Примерно две трети из них были заняты — культурный досуг в зале проводили и подростки, и какая-то странная женщина неопределенного социального статуса, и тощий мужчина лет тридцати пяти с ужасно нервной, вытянутой физиономией, и дородный мужик с круглой мордой, лет за сорок, и трое молодых людей с явным отсутствием печати интеллекта на лицах. Но меня больше интересовала группа подростков, кучковавшаяся слева от входа — автоматы были расставлены по кругу. На них была рассчитана и эта болтовня про доллары, и спланированная мною тут же дальнейшая мизансцена, а главное — мой собственный образ подвыпившей разбитной дурочки.

Я благополучно разменяла сто долларов, получила за них законные две тысячи восемьсот и начала игру размашисто, с пятисот рублей. Мне подошел бы любой сценарий — если бы я начала проигрывать, то разменяла бы еще сто долларов, показывая таким образом, что денег у меня в карманах навалом, а если бы выиграла, то опять же привлекла бы внимание «клиентов» бурной радостью.

Так или иначе, уже своим появлением, громким осведомлением о том, где мне стоит приземлиться и начать играть, а также своими якобы неумелыми действиями за автоматом я привлекла внимание подростков. Они бросили парочку взглядов в мою сторону и зашушукались.

— Оп-па! Новичкам везет! — громко объявила я, когда автомат объявил мне, что я выиграла двести рублей. — Молодой человек! — подозвала я администратора, хотя на молодого он явно не тянул. — Может быть, вы выступите моим навигатором? А я потом поделюсь с вами выигрышем! Что вы мне посоветуете?

«Мефистофель», как про себя я уже окрестила этого господина, прошаркал ко мне. Впрочем, в профиль он больше напоминал Фантомаса. Но кличку менять я не стала, да и не в этом было дело.

— Кладете жетон вот сюда, потом берете ручку, крутите ее, — терпеливо начал объяснять «Мефистофель», — и смотрите… Сами делайте, чтобы потом ко мне никаких нареканий.

— Хорошо, — отозвалась я. — Давайте я сама.

Я крутанула ручку, и автомат вскоре оповестил меня, что я выиграла сто рублей. Я захлопала в ладоши.

— Новичкам, говорят, везет, правда?! — обернулась я с глупой улыбкой к администратору.

Тот тоже расплылся в улыбке и развел руками:

— Ну, вот видите! Поняли теперь? Давайте теперь сами, давайте…

Я махнула рукой, давая понять администратору, что он мне больше не нужен. И начала уже сама проделывать с игральным автоматом необходимые манипуляции, все больше заинтересовывая группу подростков за соседним «одноруким бандитом». За пятнадцать минут я умудрилась несколько раз выиграть и проиграть. В конечном итоге баланс явно начал склоняться к моему проигрышу.

— Ну надо же, как у вас тут все выстроено, ну надо же! — распалялась я. — Мальчишки, подскажите мне, сколько ставить?

— Да ставь по маленькой сейчас, а если не выиграешь, сматывай удочки, — с ужасной шепелявостью проговорил малолетний лысый индивид из-за моей спины.

«Кажется, мне везет», — отметила я про себя. Везет, что самое интересное, и не в игре, и не в любви. Везет мне, скорее всего, в том, что этот самый тип и есть тот самый Андрюха Шепелявый, про которого говорила Карина.

Я последовала примеру Андрюхи и поставила «по маленькой», то есть двести рублей. Ответом автомата было — «выигрыша нет». В этот момент со своего места встал дородный мужик за сорок и, пребывая в крайнем раздражении, видимо, по поводу своего проигрыша, вразвалочку прошел к выходу. Боковым зрением я отметила, как подростки проводили его взглядом. Нет, с этим дядей они связываться не будут. Равно как и с молодыми людьми, лишенными интеллекта. Ведь в случае чего соревноваться придется явно не в знании законов физики или стихов Есенина, а в количественном и качественном соотношении мышечной силы. А она у взрослых молодых людей явно больше, чем у этих сопляков. Другое дело я — беззащитная женщина, к тому же еще и «выпившая». Кстати, для того чтобы иллюзия моей нетрезвости была полной, перед входом в игровой зал я, морщась от отвращения, влила в себя бутылку безалкогольного пива. «Духан», следовательно, от меня шел вполне соответствующий.

— Ну что, все, мальчишки, проиграла! — развела я руками. — По маленькой не получилось. Вот если бы я остановилась тогда! Вот что вы мне не подсказали, а? А вторую сотню «зеленых» я разменивать не буду, хоть ты тресни! А мне уже домой пора, так что…

Я вздохнула и кокетливо закатила глаза. Потом хлопнула рукой по столу и решительно поднялась со стула. Решительно, впрочем, это мягко сказано. Встала я так, чтобы нарочно споткнуться, сделав еще один, последний шаг к «вхождению в контакт» с подростками. И я своим наметанным взглядом определила, что интерес ко мне с их стороны оформился окончательно.

— Все, пока, мальчишки! — помахала я рукой подросткам и «нетвердым» шагом прошла к выходу.

Там уже дежурил «Мефистофель».

— Вы не расстраивайтесь, это ведь такое дело, сегодня — он (администратор имел в виду автомат), а завтра — вы, — сделал он широкий жест в мою сторону. — Не надо было ставить тогда на все, — шепнул он мне украдкой. — Вот тогда не надо было… Приходите завтра, отыграетесь…

— Спасибо, я подумаю, — беспечно ответила я, подставляя руки для рукавов своей верхней одежды, которую надевал на меня услужливый администратор-«Мефистофель».

Я медленно поднималась по ступенькам, ведущим к выходу из павильона, и удовлетворенно заметила, что вслед за мной потянулись и мальчишки, первым из которых был Андрюха Шепелявый. Я интуитивно не сомневалась в том, что это был именно он.

Выйдя из павильона и осмотревшись по сторонам, я поняла, что моя дорога должна лежать к зияющему чернотой окон недостроенному дому, то есть направо. Время было позднее, зима — прекрасная пора для совершения преступлений! Я не сомневалась, что ход мыслей моих оппонентов, а именно — Андрея Шепелявого с компанией, — был таким же. Что мне было и надо.

Слегка пошатываясь, я побрела по снежной дорожке мимо деревьев. Я миновала двор, образованный двумя девятиэтажками, и устремилась к тому самому недостроенному дому. Один раз я оглянулась. Все шло нормально — охота «на живца» была в самом разгаре. Компания пацанов осторожно следовала за мной. Наконец кончились фонари, и я свернула в темный проулок. И тут позади себя я услышала торопливые шаги. Я обернулась.

— Ой, мальчишки! — весело воскликнула я. — А что это вы задумали? Вам еще рано думать о нападениях на одиноких женщин!

Такое мое поведение слегка ввергло в недоумение пацанов, однако Андрюха Шепелявый был полон решимости осуществить задуманное.

— Баксы давай, — коротко сказал он. — Не тронем мы тебя, баксы давай!

И тут по его знаку двое пацанов, каждый со своей стороны, попытались повалить меня в снег. Однако у них это не получилось: одного из них я согнула рукой вниз и угостила ударом колена, а другому, уже лежа на снегу, поставила подножку.

— С-сука! — выругался тот, которому я, кажется, разбила нос.

В бой рвался Андрюха Шепелявый. Он навалился на меня прямо сверху и, пытаясь заломить мои руки, начал шарить в карманах в поисках денег. Моя женская честь подростка интересовала мало. Однако удар под дых, а потом отработанный хук справа, несмотря на неблагоприятную для меня позицию лежа, привел к требуемым результатам. Шепелявый ослабил хватку, а вскоре и вообще был переведен «в партер». Теперь уже я была госпожой положения.

— Все быстро на хрен отсюда, по домам! — скомандовала я остальным пацанам.

Их, собственно, было трое: один, самый нерешительный, который вообще не принял участие в инциденте, другой — с разбитым носом и третий, который после подножки и моей успешной разборки с Шепелявым стоял в выжидательной позиции.

— Я два раза повторять не буду, всем сейчас носы разобью и яйца заодно. Поняли?

Я не дождалась словесного ответа. Пацаны, будто набрав воды в рот, начали медленное отступление с поля боя. Скорость, впрочем, вскоре увеличилась, когда пацаны заметили вдалеке две приближающиеся мужские фигуры. Андрюха по-прежнему находился в неблаговидной для предводителя пацанского воинства позиции выкрученных рук, лицом в снег.

— В милицию хочешь? — быстро спросила его я.

— Нет, — прохрипел он.

— В таком случае быстро встал и принял нормальный вид, — скомандовала я.

Я не хотела разборок, вопросов, ответов и вообще любого контакта с двумя мужиками, которые приближались к нам. У меня были совсем другие цели. Я быстро поднялась, и вслед за мной поднялся и Шепелявый.

А мужики, впрочем, не особо нами и заинтересовались. Это были какие-то двое заводчан, которые возвращались домой с работы в изрядном подпитии. Это были мирные, безобидные люди средних лет, составлявшие, пожалуй, самую приятную социальную часть населения Заводского района.

— Если попытаешься убежать, догоню, понял? — предупредила я Шепелявого, когда мужики прошли своей дорогой.

— Понял, — тоном детсадовца, пойманного на шалости и отруганного в пух и прах воспитательницей, ответил Андрюха.

— Сейчас поведешь меня к своему приятелю, Паше Амбалу. Впрочем, если ответишь на мои вопросы, может быть, этот визит и не понадобится…

— А чего надо-то? — исподлобья спросил Шепелявый.

— Надо четко и внятно объяснить, какого черта ты со своей компанией угрожаешь Антону Королькову, звонишь ему домой, требуешь у него денег.

— А, этому, что ли? — махнул рукой Шепелявый, как будто думал, что я ему предъявлю обвинение по меньшей мере в налете на банк. — Да это не я, это Пашка его срисовал.

— Что значит — срисовал, Шепелявый?

— А чего вы дразнитесь-то? — совсем по-детски обиделся Андрюха.

— А ты что, на свое погоняло не откликаешься? — ответила я вопросом на вопрос.

— Кому Шепелявый, а кому и Ученый, — неожиданно заявил Андрюха.

— Ученый? — чуть не рассмеялась я. — Это с какой же стати?

— А у меня дома книжек много, — объяснил Шепелявый.

— И ты их, разумеется, все прочел, — продолжила я мысль.

— Вот еще, на фиг надо! Это дед собирал, когда на заводе работал, у них там старую бумагу сдавали, а ему книжки, значит… Вот дебилы — нет бы шмотками или телефонами отдарились, а они — книжками…

Я не стала объяснять Шепелявому, что в семидесятые годы, когда наверняка и образовалась дедовская библиотека, шмотки были в глубоком дефиците, а телефоны имелись исключительно стационарные, и, чтобы их получить, нужно было выстоять очередь. Лекции по политической истории страны этому мальчишке пускай читает кто-нибудь другой.

— Советую прочесть хотя бы одну, — только и сказала я. — Но сначала ты ответишь мне на вопрос по поводу Антона.

— А чего тут отвечать? Амбал срисовал его, когда они с еще одним пацаном тут по домам шастали. А потом одну квартиру-то и разбомбили.

— Кто разбомбил? Какую квартиру? — тут же быстро спросила я.

— А вон в том доме, — показал Шепелявый на девятиэтажку, которая стояла прямо рядом с павильоном игральных автоматов. — Там еще хозяина грохнули. Да это давно было, уже несколько месяцев назад. А этот Антон и еще один пацан навели. Это Амбал четко срисовал.

— И что?

— Ну а потом мы тусуемся, а этот шкет прет прямо на нас. Амбал так сразу — раз, оп-па, иди сюда, ну, и все такое…

— «Все такое» — это типа «бабки гони»? — уточнила я.

— Ну да, — сплюнул Шепелявый. — А чего это — у нас в районе бомбят пацаны какие-то сопливые… Долю имеют. А мы чего? Короче, на счетчик его поставили. А он — мол, я ни при чем, больше не бомблю, вообще я раньше в детдоме жил, а теперь меня тетка взяла, даже адрес сказал — тут недалеко… А другого пацана, детдомовского, типа убили после всего этого. Мол, тот убил, кто квартиру разбомбил. В общем, лажу гнал.

«Да нет, похоже, лажу-то он не гнал, — подумала я про себя. — Рассказал чистую правду. Хотя не следовало бы».

— А что ж вы в милицию не заявили? — спросила я, и Шепелявый посмотрел на меня как на дурочку.

Действительно, вопрос этот звучал бы нормально только в устах человека, далекого от мира уличной тусовки Заводского района, где обращение в милицию всегда считалось делом крайне «западловским» и «непацановским».

— И что, Антон принес деньги?

— Принес, — кивнул головой Шепелявый. — И еще бы принес, да вот тут он в больницу попал, типа свихнулся. Ну, ничего, вернется он оттуда, потом отдаст… Может, в дело его возьмем.

— Я тебе вот что скажу, Шепелявый… Ты лучше бы парочку книжек из дедовской библиотеки прочитал. А если будешь продолжать так же, то в тюрьму пойдешь.

— А я знаю, — с вызовом произнес Андрюха.

Я тяжело вздохнула. Да, в свое время не проходила я практику в детской комнате милиции. И сейчас что-то внутри меня протестовало против намерения наверстывать упущенное. Пускай этим занимаются те, кому положено. Сообщу Мельникову, пусть позвонит в Заводской райотдел… Впрочем, я была уверена, что и о Шепелявом, и об Амбале местный участковый хорошо осведомлен. И что ни мои увещевания обратить внимание на книги, ни даже сегодняшняя неудача с нападением на меня не свернут Шепелявого с его пути. Потому что так в конечном итоге живет добрая половина детей страны. Грустно, печально, но факт. А у меня своих дел по горло. Об остальном пусть думают Госдума, президент и региональные органы власти.

— Все, Шепелявый, ты мне больше неинтересен. Вали отсюда и не нападай больше на незнакомых женщин. Между прочим, это я такая добрая, у другой в сумочке мог бы быть пистолет…

Шепелявый мне явно не поверил. Он машинально кивнул в знак согласия, чтобы отвязаться, и быстро-быстро пошел своей дорогой.

ГЛАВА 8

Мое посещение квартиры Ненашевых, пострадавшей от грабителей, было следующим этапом расследования, по которому меня уверенно вели любимые игральные кости. Я уже поняла, что два раза подряд выпавшая комбинация была главной, главной во всем этом деле. Именно когда я занялась персоной Антона Королькова, мои помощники буквально возопили о том, что я должна действовать решительно!

Дверь мне открыла женщина с печальным лицом, лет пятидесяти пяти. После вступительных слов и объяснений, кто я такая и почему я здесь, выяснилось, что зовут ее Галина Николаевна и что она недавно потеряла мужа.

— Он вернулся, когда не должен был возвращаться. Он у меня директор магазина… Был… Пришел домой в разгар рабочего дня. А тут бандиты, грабят нас!

Я мельком окинула обстановку квартиры и поняла, что грабители прошлись явно по «верхушкам», не обратив внимания на висевшие на стенах картины, проигнорировав канделябры, дорогой телевизор и другую электронику.

— Да, кстати, вот это нам вернули в милиции, — заметив направление моего взгляда, пояснила хозяйка. — Дивиди-плейер, например. Только Васю-то уже не вернешь. Сын потом говорил, что вещи — хрен с ними, вы убийцу отца найдите, я ему все кишки выпущу!

— И убийцу, естественно, не нашли?

— Не нашли, — покачала головой Галина Николаевна. — Вещи обнаружили на рынке, продавец говорил, что подошел к нему один, предложил… Он и купил… Милиционеры говорили, что вроде продавец тот с рынка раньше ни в чем таком замечен не был. Поэтому и поверили, что подходил к нему незнакомый. Или тот откупился, что ли… Не знаю я! — поморщилась хозяйка. — Короче, вещи вернули, а мужа…

— Подождите, значит, грабители убили вашего мужа случайно?

— Выходит, что да, — ответила Галина Николаевна. — Вася у меня крутой мужик был, ни с кем церемониться не любил. Видно, драться с ними полез, а они его ударили статуэткой по голове, бронзовой… И все!

Галина Николаевна заплакала.

— А ничего необычного перед ограблением не происходило?

Хозяйка пожала плечами.

— Может быть, приходил кто незнакомый?

Хозяйка покачала головой:

— Да у меня в милиции все это спрашивали уже!

— И все же…

Я вынула из сумочки фотографии Антона Королькова и Сережи Губанова и положила их перед Галиной Николаевной:

— Вы этих мальчишек знаете?

Хозяйка ограбленной квартиры с недоумением посмотрела на фотографии детей. Потом глаза ее широко распахнулись, и она вскрикнула:

— Ну конечно, эти мальчишки и приходили тогда! За водой вроде как!

— За водой? — удивилась я.

— Ну да… Пришли, у каждого в руках бутылки пластиковые, большие такие, по пять литров. Говорят, налейте, пожалуйста, водички, а то у нас частный дом и воду отключили. Ну, я налила, что мне, воды жалко, что ли?

— То есть вы сами им набирали, не они?

— Я набирала, — подтвердила женщина. — Еще спросила: вам горячей или холодной, а они говорят, мол, лучше холодной.

— Мальчишки в комнату проходили?

— Да вроде нет, я их в прихожей оставила…

«Ну, в общем-то, и из прихожей можно многое разглядеть, — подумала я, — да и прошмыгнуть на полминуты кто-нибудь из них вполне мог в комнату».

— Спасибо, вы мне, возможно, очень помогли! — сказала я.

Галина Николаевна взволновалась.

— Что, неужели мальчишки грабили? — ахнула она.

— Нет, думается, не мальчишки. Мальчишки просто оценили вашу обстановку и сказали взрослым дядям, что здесь можно поживиться!

— Надо же! Надо же! Не зря сын говорил мне, что их всех нужно собрать, этих бездельников из плохих семей, и в лагерь согнать, как при Гитлере или Сталине. Или вообще расстрелять.

— Ага, как евреев, — поддакнула я.

И тут я увидела, как Галина Николаевна вспыхнула. Она ничего не сказала, но я, бросив на нее взгляд, поняла, что ударила в больное место. Поначалу-то я не обратила внимания, но теперь мне показалось, что сама Галина Николаевна принадлежит к тому самому народу, который я с легкостью «отправила на расстрел».

— А вы найдете их? — осторожно спросила хозяйка.

— Найдем, — уверенно ответила я, хотя стопроцентной уверенности у меня, конечно, не было.

Но свет в конце тоннеля явно возник, и становился понятным мотив убийства Губанова. Становилось понятным и нервное поведение Антона Королькова. Видимо, тот самый взрослый дядя, который послал мальчишек на эту «наводку», и убил Сережу Губанова. Убил бы он и Антона Королькова, но, может быть, это было для него сложно, а может быть, он ограничился всего лишь запугиванием. Но выяснение этих обстоятельств составит заключительный этап моего расследования, и он начинается прямо сейчас. Я быстренько распрощалась с Галиной Николаевной и поспешила в милицию.

* * *

— Мельников, привет, дорогой! — пропела я с порога милицейского кабинета.

Однако мое появление не вызвало ответного восторга. Мельникову было явно не до моей персоны, несмотря на всю его ко мне симпатию. Похоже, он получил выговор от начальства. Об этом свидетельствовали и покраснение его лица, и его сосредоточенность, и даже злость, с которой он перебирал бумаги на своем столе.

— Ну что случилось, дорогой мой, почему ты так не весел? — продолжила я гнуть свою линию, подсаживаясь к Мельникову.

— Слушай, Иванова, дорогим я тебе буду, когда мы поженимся и ты будешь мне щи варить! Когда ты бросишь заниматься частными расследованиями и будешь сидеть дома с нашими детьми, а вечером я, измотанный на работе, буду приносить тебе честную милицейскую зарплату, а ты выставишь передо мной эти самые гребаные щи и посетуешь на то, что я принес мало денег! А потом я тебе эти щи надену на голову, а ты, вспомнив свои навыки, ударишь меня хуком справа. Потом я, основываясь уже на своих навыках практикующего оперативника, отвечу тебе хуком слева, а после всего этого, когда уже проснутся плачущие дети, мы будем сидеть около зеркала, замазывать свои синяки и убеждать друг друга в том, что мы безумно друг друга любим.

— Да тебе бы сериалы писать, Мельников! — восхищенно воскликнула я. — Это же сюжет!

— Короче, дорогая моя, — Мельников сделал особый акцент на слове «дорогая», — пока мы еще неженаты, давай-ка по существу.

— Досаждают ли тебе квартирные кражи? — спросила я.

Мельников слегка помедлил, так как не был готов к такому резкому повороту в теме разговора, а потом спокойно ответил:

— Да есть такой момент. Знаешь ли, увеличилась статистика по городу в последнее время. И все как-то в одном районе…

— Заводском, должно быть?

— А ты откуда знаешь?

— А вот дело некоего Ненашева Василия Ивановича ты можешь поднять?

— Это там, где грабеж с убийством был? — нахмурился Мельников.

— Ну вот, а ты все невеселый такой! Да, там, где с убийством! — почти весело сказала я. — Я, можно сказать, раскрыла это дело! И нагоняй от начальства, который ты, судя по твоему блистательному выступлению передо мной, сегодня получил, можно компенсировать премией!

— Твоими бы устами да мед пить, дорогая… — Мельников снова произнес это слово с ехидцей.

Но тут же дал указание одному из своих подчиненных отыскать дело об убийстве и ограблении квартиры Ненашева. Спустя несколько минут оно уже лежало передо мной. Мельников, вручив дело мне, демонстративно уткнулся в свои бумаги.

— Так, оп-па и все такое! — торжествующе воскликнула я, пролистав несколько страниц дела, чем вызвала всеобщее внимание оперативников. — Улица Февральская, дом пять! Улица Февральская, дом пять!

— Ну и что? — сдвинул брови Мельников.

— А то, что в этом доме проживают и скупщик, которого вы задержали на рынке и который проехал вам по ушам по поводу незнакомого фраера, всучившего ему товар, и охранник детского дома Точилин!

— Ты все по поводу своих деток, что ли, никак не успокоишься? — еще более недовольно осведомился Мельников.

— Скоро уже успокоюсь, — ответила я. — Я же говорила, что раскрыла дело! И вообще, перестань быть недовольным букой, а то не жить нам с тобой вместе и детей заводить тоже незачем — будут такими же противными, всем недовольными буками!

Мельников наконец отложил свои бумаги, вынул из пачки сигарету, закурил и всем своим видом показал, что готов меня выслушать.

— Так, понятное дело, — кратко резюмировал он мое выступление. — Мальчишки подозрения не вызывают, их используют как наводчиков, потом дают карманные деньги, и привет — в районе они больше не появляются, потому что там не живут, а живут в детдоме. А потом их посылают в совсем другой район и бомбят там. И только в Заводском районе случился прокол. Причем дважды — во-первых, пришлось грохнуть не вовремя вернувшегося хозяина, а во-вторых, Антона Королькова забрала домой тетка, и, как назло, жила она в двух кварталах от места совершения преступления. Местные пацаны, а точнее сказать, криминальная шушера, которую бы я на месте Заводского РОВД полностью бы оттуда вычистил…

— Кто же только после этого там останется? — усмехнулась я.

— Это уже не моя забота, — решительно махнул рукой Мельников. — Короче говоря, все эти местные пацаны, которые, суки такие, ментам ничего не говорят, когда их спрашивают, а на самом деле все знают и все примечают, опознали Антона. Все сопоставили и решили, что пацан — наводчик.

— И правильно, кстати, решили, — снова вставила я.

— Да, правильно решили, — согласился Мельников. — И решили поиметь с Антона «долю». А Антон к этому времени из дела уже как бы вышел, потому что в детдоме больше не жил. Поэтому был вынужден воровать деньги у своей тетушки.

— Или где-то еще, — дополнила я. — Мне эта девица, Карина, говорила, что они с покойным Губановым не только наводчиками были, но и на рынках промышляли. Может, и еще где…

— Нам сейчас это не так важно, — прервал меня взбудораженный своими мыслями Мельников. — Антон оказался меж двух огней. С одной стороны, он боялся своего как бы «шефа», который, убив Губанова, мог пригрозить и ему, а с другой — был приплюснут всякими этими Шепелявыми и Амбалами.

— Да, да, правильно ты рассуждаешь, товарищ Мельников, — подхватила я. — Теперь нужно думать, что делать дальше и как грамотно вывести на чистую воду виновника двух убийств: хозяина квартиры и мальчишки.

— А чего тут думать — нужно ехать на рынок, тряхнуть хорошенько этого торговца, которого мы замели с аппаратурой, похищенной у Ненашевых.

— Я помню его, — встрял в наш разговор один из оперативников. — Такой перепуганный насмерть тип, говорил, что подошел к нему какой-то незнакомый товарищ, предложил купить…

— Колоть его надо было хорошенько, — зло посмотрел на подчиненного Мельников. — Все они так говорят! А теперь выясняется, что продал ему товар наверняка знакомый ему с детства Точилин, поскольку живут они в одном доме!

— И все потому, что хромает аналитика, — вздохнула я. — Связать два преступления — в детском доме и квартирную кражу с убийством, — и разгадка ясна!

— Она ясна только для тебя, Иванова, — прикрикнул Мельников. — И то через две недели работы, и то благодаря случайности. Это у тебя — одно дело, за которое тебе, кстати, весьма нехило платят, а у меня их куча, и платят за них не в пример меньше… И я еще должен заниматься аналитикой!

Я была вынуждена согласиться со словами Мельникова. В одном только я бы с ним поспорила — разгадка была достигнута благодаря не случайности, а подсказке моих незаменимых помощников-костей. Но, разумеется, говорить об этом ни Мельникову, ни тем более его подчиненным-оперативникам, я не стала.

— Так, все ясно, — прихлопнул ладонями по столу Мельников. — Скупщик этот давно знает Точилина, в одном доме с ним живет и работает в доле. И надо его брать немедленно! После того как он признается, брать Точилина и колоть его по полной программе на убийство, кражи и вообще на все дела. Потом ехать в психушку, брать мальчишку и тоже колоть. Все предельно ясно.

— Колоть на два убийства! — подняла я вверх палец. — Сережи Губанова и хозяина квартиры.

— Да хоть на три! — с запалом выкрикнул Мельников. — Я этой сволоте припаяю еще с пяток! Все, опергруппа — на выезд! — скомандовал он, и оперативники засобирались, вскакивая с мест и рассовывая пистолеты по карманам.

* * *

Однако самое простое решение, предложенное Мельниковым, увы, не сработало. Оперативная группа, посланная по адресу скупщика, вернулась ни с чем — дома были только его жена и теща, которые сказали, что не далее как две недели назад глава семейства отбыл на заработки в Москву, а свой бизнес на рынке свернул.

День спустя мы снова сидели в кабинете и обсуждали дальнейший план действий.

— Конечно, можно объявить всероссийский розыск и все такое, — мрачно проговорил Мельников, — но это когда еще будет результат?

— Вот-вот, — поддакнула я.

— И что ты предлагаешь? Тряхнуть самого Точилина?

— А доказательства где? Показания Антона? Неизвестно, будет ли он их давать или нет, к тому же он в психушке. Непонятна будет реакция суда на его слова. А что касаемо вещей, то ты сам же говорил, что на них не обнаружили никаких отпечатков, кроме «пальчиков» этого чертова скупщика! Да и никто из соседей не опознал Точилина.

— Да-да, — согласился Мельников.

Он уже со своими оперативниками проехал по адресам ограбленных квартир, и никто так и не опознал Точилина. Ответом было: «Нет, мы этого человека никогда не видели».

— Остается, похоже, только ловля на живца, — сказала я. — Как бы цинично это ни звучало по отношению к ребенку.

— Ты имеешь в виду Антона?

— Естественно, его.

— Ничего себе ребеночек… — процедил сквозь зубы Мельников. — Сколько квартир с его помощью разбомбили, и человека убили. Пусть он хоть трижды проворовавшийся буржуй, типа этого директора магазина.

— Нельзя, чтобы классовая ненависть слепила глаза правоохранителям! — отважилась я на шутку.

Мельников смерил меня недовольным взглядом:

— Только как довести до сведения Точилина, что мы вплотную занимаемся Антоном и что он еще не рассказал, но может рассказать про него? Вот ведь в чем задача! Если ты, Татьяна, считаешь, что этот человек пойдет до конца и не остановится перед убийством второго ребенка, то…

— …то надо его убедить в том, что только убийство второго ребенка окончательно отведет от него всяческую возможность оказаться за решеткой, — закончила я мысль. — И это наша главная задача на сегодняшний момент. Хотя, впрочем… Есть тут у меня еще одна идея. Может быть, она-то как раз и самая правильная.

Мельников с интересом посмотрел на меня, и я начала излагать…

* * *

Вечером в кабинете Мельникова сидели двое шестнадцатилетних подростков: хорошо знакомый мне по инциденту около павильона игральных автоматов Андрюха Шепелявый и Паша Амбал. Последний оправдывал свое прозвище на сто с лишним процентов — выглядел он лет на двадцать, с очень развитой мускулатурой, этакий классический шкаф.

— Короче, все ваши подвиги нам известны. Так что выпендриваться нечего, будете делать то, что вам скажут, — с напором говорил Мельников. — А то завтра же вас «закроют» за те дела, о которых вы и не слышали. Мобильники крадут у вас в районе каждый день, так что с материалом проблем не будет. Все ясно?

Пацаны сидели, насупившись и уставившись в пол, как и положено в таких случаях.

— Ясно, — пробасил еще пока не совсем оформившимся басом Амбал.

— Я вам даю адрес, даю диктофон. Встречаетесь с человеком, наезжаете, требуете у него денег. Настойчиво требуете, Амбал, понятно? Настойчиво! Как с Антона Королькова, ясно?

Амбал сначала кивнул, а потом неуверенно спросил:

— А если он нас убьет?

— Не убьет, — уверенно заявил Мельников. — А что, Амбал, ты только с маленькими справляться можешь?

Пацаны тяжело молчали.

— Так, все, по коням, — скомандовал Мельников. — Давай сюда диктофоны! — повернулся он к одному из подчиненных.

Он объяснил, на какую кнопку надо нажать, и дал последние инструкции. Мы уже знали, что сразу после окончания судебного процесса Олег Точилин из детского дома уволился. Посланные Мельниковым оперативники отследили Точилина возле его дома — вроде бы никуда он скрываться не намеревался, просто тихо отсиживался.

* * *

Операция прошла относительно успешно. Пацаны перехватили Точилина около его дома, когда он вышел в магазин. За ситуацией мы вместе с Мельниковым следили из машины и благодаря аппаратуре слышали весь диалог.

— Это, базар к тебе есть, слышь? — Это была преамбула со стороны Амбала, когда Точилин показался из подъезда.

— Какой базар? — угрожающе-непонимающе отозвался Точилин.

— Слышь, ты с пацанами своими у нас бомбил хаты, недовольны тобой в районе…

— Какими пацанами? Какие хаты? — поморщился Точилин.

— Какие-какие? Директора магазина грохнул, блин? Грохнул! Короче, давай так — отстегиваешь нам долю, и мы тебе еще хаты подберем. Нет — с тобой Парфа поговорит, слыхал про такого?

Точилин слегка напрягся. Парфой звали одного из криминальных заводил Заводского района, имевшего авторитет в узких кругах. Мы с Мельниковым уже проверили биографию Точилина — это был криминальный авантюрист мелкого пошиба, причем самое главное заключалось в том, что он был «индивидуалом». Такие люди в криминальном мире всегда уязвимы, ибо система не терпит тех, кто пытается действовать в обход. Именно поэтому была сделана ставка на эту шелупонь — Шепелявого и Амбала. Криминальный мир в данном случае помогал нам изобличить преступника.

— Короче, давай сегодня подгребай в восемь к игральным автоматам на Энтузиастов, для начала пятьсот «зеленых» неси, там поговорим…

— Да пошли вы! — сплюнул Точилин.

— Чего ты сказал? — взвился Амбал.

— Ладно, ладно, подгребу, — махнул рукой Точилин.

— Смотри у меня! — Амбал показал охраннику детского дома кулак.

Несмотря на то что Точилин был гораздо старше, перед Амбалом он выглядел весьма жалко. Я еще в детском доме отмечала, что его комплекция не очень-то соответствует профессии.

Оставалось ждать вечера. Непонятно было дальнейшее поведение Точилина. Но это при любом развитии событий отслеживали оперативники.

Примерно в четыре часа дня было получено сообщение от дежурившей возле подъезда Точилина группы — преступник с дорожной сумкой на плече вышел на улицу и направился на вокзал.

— Бежит, значит, — констатировал Мельников.

— Надо брать и давить психологически, — развела руками я. — У нас в активе остается еще находящийся в больнице Антон, которого Точилину сейчас не достать.

— Задавим… — уверенно ответил Мельников. — Психологически…

* * *

Мельников выполнил свое обещание. На следующий день, после долгих отпирательств, Точилин написал признательные показания. И в этот же день был арестован подельник Точилина, вообще остававшийся в этом деле за кадром. Он-то и убил бронзовой статуэткой Василия Ненашева, так некстати вернувшегося домой в тот момент, когда в квартире орудовали грабители. Точилину же пришлось убить Губанова. Как он объяснил, мальчишка достал его своим шантажом.

— Я и пацанам всем расскажу, и Аде, — говорил он. — И Варваре все расскажу, — говорил он, подзуживая Точилина.

Вообще, Сережа Губанов, к сожалению, взял много плохого в генном смысле от своей непутевой мамаши. Именно на него и пал взор Точилина после того, как они вместе со своим товарищем, Павлом Еременко, придумали способ, как «грамотно и чисто» подкорректировать свое материальное положение. Напарник был специалистом по квартирным кражам, на нем лежала вся техническая часть «работы». Но он светиться не хотел ни при каком раскладе и появлялся на сцене только в момент дела. Его знали в криминальном мире, но он предпочитал работать по принципу: «Сделал дело, и в кусты». Он и разработал план, согласно которому Точилин должен был обработать подходящих мальчишек из детского дома в плане их работы наводчиками. В принципе все было сделано довольно грамотно — мальчишки, по сути, бесправны, живут в детском доме, изолированно от всего остального мира. Они лишены связей, которыми обладают все остальные их сверстники: друзья, соседи, родители, школа и т. д. Они появляются в городе только тогда, когда надо, а сразу после дела около места преступления их не видно. Главное действующее лицо вообще с мальчишками не связано никак. Точилин, кстати, тоже на месте преступления не появлялся — только в одном случае Еременко взял его с собой. Цепь, таким образом, была совершенно разомкнута: мальчишек хозяева ограбленных квартир хоть и запоминали, но потом им не из кого их было опознавать; Точилина так же, как и участника преступления, никто опознать не мог. Отпечатков пальцев Еременко не оставлял.

И вот случился прокол — на сбыте прокололся сосед Точилина. Но он, старый детский друг Олега, в милиции хорошо сыграл свою роль, а потом от греха подальше смылся в Москву, куда, собственно, давно хотел уехать на заработки.

А Сережа Губанов был пойман Точилиным на воровстве — Олег обнаружил у него несколько батончиков «Сникерс», причем это «несколько» насчитывалось в количестве пятнадцати штук. Точилин никому не сообщил об этом, он просто провел с мальчишкой «воспитательную беседу». Оказалось, что они вместе со своим приятелем Антоном Корольковым, будучи в городе, воспользовались оплошностью уличной торговки и подгребли с ее прилавка целую упаковку. Точилин, что называется, установил контакт с подростком, объяснив ему, что это все ерунда, а настоящее дело может предложить только он, Точилин. И послал все тех же Сережу и Антона на «дело». Мальчишки ходили по квартирам и просили налить воды. Сережа, не по годам развитый в жизненном плане мальчишка, сразу подмечал, что есть ценного в квартире. А Антошка, вежливый и обходительный в общении со взрослыми, составлял, что называется, «имиджевую» основу этой криминальной пары. Он не выглядел мальчиком из детдома — это было естественно, потому что там он оказался совсем недавно. В глазах взрослых Антошка вызывал доверие. Это тоже было немаловажно.

Так прошло несколько краж, причем некоторые из хозяев даже не заявили об этом в милицию. Все шло успешно вплоть до дела Ненашева. Директор магазина ошеломил шуровавшего в его квартире Еременко своим напором — он оглушил его боксерским ударом, отчего Еременко чуть было не потерял сознание. Все было на грани провала, но на помутневшие от удара глаза налетчика попалась бронзовая статуэтка, которой он и нанес хозяину ответный удар, ставший роковым.

После этого Точилин и Еременко решили временно прекратить дела. Тем более что тут Антона забрала из детского дома тетка. У Сережи Губанова не было второго такого друга, с которым они могли действовать по той же схеме. Одного Губанова пускать на дело Точилин и Еременко не решались — считали, что Сережа не вызывает такого доверия у взрослых, может при случае и подтибрить что-нибудь в прихожей, короче говоря, он мог элементарно засыпаться. Антон, хоть и играл в этой паре «вторым номером», но всегда четко следил за тем, чтобы Сережка не зарывался.

И тут Губанов начал дурить. Он привык к тому, что от Точилина после успешно проведенных дел они с Антоном получали деньги на расходы, которые позволяли им объедаться мороженым и даже пить пиво. После того как был убит Ненашев и напарники решили приостановить свою деятельность, этих денег ребята, разумеется, лишились. Антону-то было все равно — он жил у тетки, которая теперь его и обеспечивала. А Сережка… Сережка остался в детском доме, без друга, разболтанный, привыкший к подачкам со стороны охранника.

— А я все тогда расскажу, дядя Олег, все расскажу! Всем! — изводил он Точилина, клянча деньги на мороженое и даже прося его купить ему бутылку пива.

Как-то раз Точилин не выдержал и накостылял Губанову по шее в укромном уголке детского дома. Потом было разбирательство между детьми, кто из детей избил Сережу — нянечка Варвара Михайловна заметила у ребенка синяки. Но все обошлось.

Однако после Нового года все пошло по новой. Губанов постоянно напоминал Точилину о своем присутствии и выражал желание поработать наводчиком еще раз. Точилин с Еременко уже было решились возобновить дела, как вдруг объявился отец Сережки. Охраннику Точилину он совсем не понравился — какой-то весь «правильный», солидный. А тут еще Губанов подлил масла в огонь — по-видимому, дура Сокольникова намекнула ему о том, что он вскоре, как и его друг Антон, сможет уйти из детского дома к родителям и что весь детский дом вздохнет наконец с облегчением. Сказала она это, конечно, в порыве раздражения после очередной выходки Губанова, но… Короче говоря, после этого Сережка окончательно воспрял и потребовал от Точилина тысячу рублей. В противном случае он пригрозил после выхода из детского дома рассказать все тем, кто придет его отсюда забирать. Точилин удивлялся, откуда в этом маленьком шкете такая злость и жизненная цепкость. Но факт оставался фактом, и Точилин на свой страх и риск решил избавиться от Сережи. Он буквально ненавидел маленького шкета. С Антоном Корольковым все было проще — Точилин просто строго-настрого запретил ему обсуждать что-либо по поводу их дел с Сережкой с кем бы то ни было. И Антон, мальчишка хоть и нервный, но гораздо более осторожный и трусливый, Точилина прекрасно понял.

Губанов же своим поведением просто подписал себе приговор. Удобный случай представился в один из вечеров. Точилин, помимо своих криминальных похождений, не брезговал и амурными. Одинокие перезрелые женщины польстились на него, парня моложе их лет на десять. И Олег с удовольствием ответил на эти позывы женской плоти. У него у самого не было ни жены, ни подруги. А тут сразу две, пускай и старше, но зато делали все, что он ни попросит. Да и деньжат подкидывали из спонсорской помощи — по крайней мере, Аделаида Анатольевна. С ней Точилин связался в основном по этой причине. А Лерка Сокольникова, как женщина, нравилась Олегу больше, и с ней он крутил любовь более охотно.

Точилин видел, как Губанов бесится и отказывается засыпать, измучив бедную Варвару Михайловну. Эту нянечку, воплощение заботы о детях, Точилин в глубине души ненавидел. Наверное, потому, что она была ему непонятна. Ему было непонятно, как можно было так нянчиться с этими противными, порой очень жестокими, надоедливыми, шкодливыми детьми! Которые ругались матом, а некоторые из них во время своих отлучек в город нюхали клей…

Сыграли свою роль и две рюмки водки, которые он выпил вместе с Аделаидой и Валерией. Вообще-то Точилин не очень налегал на алкоголь, он лишь составлял компанию двум одиноким женщинам, для которых этот самый алкоголь и он сам, Олег Точилин, были отрадой в этой жизни в данный жизненный период.

А когда Никишину послали за водкой, а Ада махнула рукой — мол, пускай ни ворота, ни дверь не закрывает, Точилин понял — настал самый удобный момент. Кто угодно мог зайти в детдом, под подозрение легко попадала та же Никишина, которая не первый раз воевала с Губановым и который очень ей досаждал (как, впрочем, и остальным воспитателям и нянечкам). Точилин поднялся и вышел как бы в туалет. Пьяные Ада и Валерия включили в кабинете музыку и начали говорить о чем-то своем, женском.

В коридоре не было никого. Остальные дети спали. В больничной палате были Губанов и Никифоров. Но Андрей спал. Губанов же лежал и баловался, болтая в воздухе руками и ногами.

— Ты чего, дядя Олег? — спросил он, увидев Точилина на пороге.

— Тихо ты, — приложил пальцы к губам охранник. — Деньги тебе принес, как договаривались, чтобы никто не видел.

— А! — просиял Сережка.

— Сейчас отдам, — сказал Точилин и тихонько приблизился к кровати Губанова. — Этот спит, что ли? — спросил он, показывая на Никифорова.

— Спит, — с неприязнью отозвался Губанов. — Нажрался своих колес и спит. Перед этим меня два раза стукнул, козел!

— Ну, это ничего, ты вырастешь — и тоже его стукнешь! — Точилин присел на кровать к Губанову.

Потом вдруг он резким движеним выхватил из-под головы мальчика подушку и, прежде чем тот успел вскрикнуть, закрыл его лицо и начал душить. Все кончилось через три минуты. Убедившись, что Сережка больше не дышит, Точилин осторожно закрыл за собой дверь и пошел обратно, в кабинет директрисы…

ЭПИЛОГ

Вот и закончилось очередное дело в моей жизни… Дело, надо сказать, одно из самых тягостных, поскольку было связано со смертью ребенка. Тем не менее закончилось оно более или менее благополучно.

Владислав Губанов, которому довелось пережить еще одно потрясение в виде не очень-то красивого поступка своей нынешней супруги, все-таки успокоился и не стал ломать дров. И хоть его отношениям с Ириной предстоял еще период восстановления, все же я была уверена, что они сумеют сохранить семью.

Антонина Губанова, к счастью, нашла в себе силы сдержать слово и обратилась в наркологическую клинику. В данный момент она проходила курс лечения, и я от души надеялась, что он будет успешным.

Варвара Михайловна Никишина уволилась из детского дома, причем забрала с собой и своего сына, с которым воссоединиться ей пришлось так поздно. Но лучше поздно, чем никогда, — в этой избитой и знакомой всем фразе все же есть смысл. Ей разрешили это сделать в отделе образования после того, как узнали о скандале в детском доме. У всех на устах была история с убитым мальчиком, с кучей разборок и проверок, так что усыновление подростка прошло мимоходом — никто не возражал, не до того было, чтобы разбираться в отношениях Никишина — Никифоров досконально.

Анатолий Головлев просто пропал из поля зрения после своего появления в суде. Ни я, ни Антонина Губанова не знали, где он и что с ним. Впрочем, меня-то это вообще практически не трогало, да и для Антонины так было лучше. Правда, через несколько дней от него пришло письмо на ее адрес, в котором Головлев сообщал, что уехал на Север к двоюродному брату, который обещал устроить его там на работу. Добавлял он также, что наконец-то нашел применение своим золотым рукам и, как только он сколотит приличное состояние, тут же приедет за Антониной и заберет ее с собой. Все это рассказала мне сама Антонина, когда я — добрая душа — зашла к ней в больницу, чтобы навестить. Скептически хмыкнув в душе, я не стала разочаровывать женщину и только мысленно пожелала, чтобы они с Анатолием больше не встречались. Да и по ее виду мне стало ясно, что она этого не хочет. Так что я просто пожелала ей скорейшего выздоровления и оставила женщину на попечение врачей.

Чья судьба волновала меня больше всего, так это Антона Королькова. Правда, после того, как он узнал, что запугавшего его до полусмерти охранника Точилина посадили в тюрьму на долгий срок, пацан все же начал успокаиваться. Тетка, Мария Романовна, конечно же, пришла в ужас от всех подробностей, которые ей пришлось узнать о своем племяннике. И мне пришлось еще и провести с ней психологическую беседу, дабы убедить ее не травмировать сейчас и без того достаточно искалеченную психику Антона и вообще постараться никогда не напоминать ему обо всех трагических событиях его жизни. Из психиатрической клиники его выписали, и теперь Антон находился дома, притихший, не отошедший до конца от своих переживаний, но уже достаточно спокойный, на улицу почти не выходивший и штудировавший свой компьютер. Тетка, нужно отдать ей должное, поняла меня правильно и теперь буквально тряслась над племянником, как наседка над цыпленком.

Авторитет Ярославы Ярошенко после успешной защиты Никишиной только возрос, что весьма неплохо отразилось на ее доходах. Да и на моих тоже, поскольку Ярослава, понимая, кому она во многом обязана, достаточно щедро меня отблагодарила.

Аделаида Анатольевна Морозникова устроилась на работу в школу. Валерия Георгиевна Сокольникова осталась работать в детском доме воспитателем, хотя явно рассчитывала получить директорское место и в душе была рада увольнению своей бывшей подруги — такова уж была нравственная основа натуры этой женщины. Однако, поскольку и сама она не оказалась в стороне от ночной трагедии, ее кандидатуру отдел образования даже не рассматривал, и в детском доме номер восемнадцать появился новый директор — кстати, мужчина, что, возможно, было только на пользу всему детскому дому.

Руководитель детективного агентства Михаил простился со мной одновременно и весело, и с сожалением. Предлагал в дальнейшем, если понадобится, свою помощь. И даже Мельников, который поначалу был крайне недоволен, что я развалила ему практически раскрытое дело, в конечном итоге удовлетворился новым его исходом, а главное — полученной премией.

А я, свободно переведя дух и довольная собой, обнаружила, что за всей этой круговертью не заметила очень важного момента — через несколько дней наступает весна! Весна, которая своей веселой капелью, как слезами, смоет всю грязь, печаль и боль, что окружали меня в последнее время. И это было для меня на тот момент главным событием.

Content

Марина Серова
Комплекс Наполеона

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ЭПИЛОГ