Ацуси Накадзима

Луна над горой

© Школа перевода В. Баканова, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Луна над горой

Ли Чжэн[1] родом из Лунси отличался большими талантами и ученостью; в последний год эпохи Тяньбао[2], будучи еще совсем молодым человеком, он успешно сдал экзамены и был назначен чиновником в Цзяннань, что на юге, в нижнем течении реки Янцзы. Но, по натуре упорный, он метил высоко и не собирался довольствоваться местом скромного служащего. Вскоре Ли Чжэн ушел со службы, вернулся в родные места – провинцию Голюэ – и, затворившись от мира, посвятил себя стихосложению: вместо того, чтобы вечно гнуть спину перед самодурами-начальниками, он думал прославиться как поэт, чье имя будут помнить и через сто лет после смерти. Поэту, однако, не так легко добиться известности, и в скором времени Ли Чжэн уже едва сводил концы с концами. Постепенно в душе у него поселились горечь и досада, что наложило печать и на его облик: лицо ожесточилось и осунулось, и только глаза горели странным огнем. Теперь никто не узнал бы в нем того красивого, румяного юношу, который когда-то одним из лучших сдал государственные экзамены.

Прошло несколько лет, и Ли Чжэн, не в силах более выносить нужду, решил поступиться принципами: чтобы жена и дети не ходили раздетыми и голодными, он вернулся на службу. Снискать признание как поэт он к тому времени почти отчаялся. Его прежние товарищи по учебе успели занять высокие посты, и то, что ему, подававшему прежде такие большие надежды, приходилось кланяться тем, кого он считал бездарностями, чрезвычайно уязвляло его самолюбие. Ли Чжэн совсем пал духом; ему было все труднее смирять порывы ярости. Минул год, и Ли Чжэн, отправившись в поездку по служебной надобности и заночевав на постоялом дворе у реки Жушуй, окончательно обезумел. Однажды ночью он, изменившись в лице, вдруг вскочил с постели, с невнятным криком бросился вниз по лестнице и скрылся в темноте. На постоялый двор он не вернулся – и, сколько его ни искали в полях и горах, найти беглеца так и не удалось. Никто не знал, что с ним случилось.

На следующий год императорский ревизор Юань Цань из уезда Чэнь получил высочайшее предписание отправиться в Линнань. По дороге он заночевал в Шанъюй. Утром он собирался выехать затемно, как вдруг хозяин постоялого двора сообщил: на дороге засел тигр-людоед, и пройти мимо него можно только днем, когда будет светло. И раз час еще совсем ранний, то отчего бы не подождать немного? Однако Юань Цань, который путешествовал в сопровождении большой свиты, решился ехать, несмотря на предупреждение. Путники отправились в дорогу под бледной луной; когда они пересекали лесную поляну, из кустов выскочил тигр. Казалось, он готов был броситься на Юань Цаня – как вдруг развернулся и скрылся в кустах. Затем оттуда послышался человеческий голос, повторявший: «Беда, беда, едва не стряслась беда…» Голос был Юань Цаню знаком – даже тогда, потрясенный случившимся, он узнал говорящего и воскликнул: «Неужели это старина Ли Чжэн?» Юань Цань сдал экзамены в том же году и считался самым близким другом нелюдимого Ли Чжэна: мягкий характер Юань Цаня позволял ему уживаться с требовательным и заносчивым приятелем.

Какое-то время из кустов никто не отвечал – только слышались тихие звуки, похожие на всхлипывания. Наконец негромкий голос произнес:

– Да, я Ли Чжэн из Лунси.

Юань Цань, забыв о страхе, спешился и подошел к кустам, надеясь увидеть приятеля, с которым так давно не встречался. Но Ли Чжэн отчего-то не спешил ему навстречу.

– Теперь я выгляжу совсем иначе, – произнес голос. – И как я могу забыть стыд и предстать перед старым знакомым в столь позорном обличье? Да и ты, решись я это сделать, почувствуешь страх и отвращение. И все же, встретив тебя так неожиданно, я близок к тому, чтобы переступить через стыд, – до того я стосковался. Не согласишься ли и ты забыть ненадолго о том, что перед тобой чудовище, и поговорить со стариной Ли Чжэном, как в прежние времена?

Позже Юань Цань и сам удивлялся, отчего воспринял это необычайное происшествие так невозмутимо, но в ту минуту ничто не вызвало у него сомнений. Приказав своим приближенным оставаться на месте, он подошел к зарослям и вступил в разговор с невидимым собеседником. Как и полагается давним приятелям, они обсудили столичные сплетни, судьбу старых знакомых, высокий пост Юань Цаня – Ли Чжэн выразил свои поздравления. В конце концов Юань Цань спросил, как Ли Чжэн оказался в таком положении. Вот что поведал ему голос из зарослей:

– Около года назад я ехал по делам и заночевал на постоялом дворе на берегу реки Жушуй. Среди ночи я проснулся: из-за двери кто-то звал меня по имени. Я вышел на улицу. Голос вновь и вновь призывал меня в темноту, и я бездумно последовал за ним. В беспамятстве я бежал, не видя дороги, – и в какой-то момент оказался в лесу на склоне горы. Пробираясь дальше, я цеплялся обеими руками за землю. Тело мое наполнилось неведомой прежде силой, и мне легко было перепрыгивать через попадающиеся на пути валуны. Ладони и локти стали покрываться шерстью. Когда рассвело, я взглянул на свое отражение в ручье – и увидел тигра. Сперва я не поверил своим глазам. Быть может, я сплю? Случалось, я и раньше понимал во сне: мне все пригрезилось. Осознав, что это не сон, я растерялся. Затем меня охватил страх: неужто на свете и впрямь возможно все? Но почему так случилось? Я не мог понять. Выходит, мы ничего не знаем о мире, а наша доля – безропотно принимать перемены и продолжать жить, не ведая, что стало им причиной.

В тот момент я подумал о смерти. Но стоило мне увидеть пробежавшего мимо кролика, как во мне не осталось ничего человеческого. Когда я очнулся, вокруг была разбросана шерсть, а рот мой был измазан кроличьей кровью. Я впервые испытал, что значит быть тигром. Что я делал с тех пор – о том говорить я не в силах. Каждый день на несколько часов я становлюсь человеком. В такие моменты ко мне возвращается дар речи, я могу думать о сложных вещах и даже цитировать на память труды мудрецов. Тогда, понимая человеческим сердцем последствия тигриной жестокости и думая о своей судьбе, я вижу, как жалок, и чувствую страх и ярость. Но и эти часы становятся все короче. До сих пор я задавался вопросом, почему стал тигром, а недавно поймал себя на мысли: а почему я был человеком? Вот что меня по-настоящему пугает. Пройдет еще немного времени, и человеческий разум во мне навеки угаснет, а на смену ему придут звериные привычки, – так пески постепенно заносят фундамент древнего дворца. В конце концов я забуду свое прошлое и стану бродить по лесам в обличье тигра – а повстречавшись случайно с тобой, не узнаю старинного друга и без всяких сожалений разорву на части…

Полагаю, и люди, и звери – все жили когда-то в ином обличье. Быть может, сперва мы помним об этом, а потом забываем – и считаем, что всегда были такими, как сейчас? Впрочем, не имеет значения. Наверное, окончательно перестав быть человеком, я стану только счастливее. И все же тот, кем я пока продолжаю оставаться, боится этого больше всего на свете. О, каким ужасным, каким бесконечно печальным кажется мне такой исход – забыть о том, что был человеком! Никто не в силах понять моей тоски. Никто – если не пережил этого сам… Но раз уж нам с тобой довелось встретиться, я хотел бы попросить тебя об одном одолжении, прежде чем окончательно стану зверем…

Юань Цань и его спутники, затаив дыхание, прислушивались к голосу из зарослей, поведавшему им столь поразительную историю. Тот продолжал:

– Хочу я немногого. Прежде я мечтал прославиться как поэт – но вот где оказался, так и не достигнув своей цели. Несколько сотен стихотворений, которые я сложил, до сих пор не увидели свет. Теперь, верно, тех рукописей уже и не найдешь. Но кое-что осталось у меня в памяти. Прошу тебя, запиши эти стихи. Не то чтобы я хотел вообразить себя признанным поэтом. Но хороши они или плохи, им я посвятил свою жизнь, растратив состояние и лишившись в конце концов рассудка. Мне будет горько умереть, зная, что ни одной моей строчки не сохранилось для будущих поколений.

Юань Цань велел одному из приближенных взять кисть и записывать. Голос Ли Чжэна разносился в воздухе ясно и четко. Он прочитал тридцать стихотворений, длинных и коротких. Каждое отличалось изяществом слога и красотой замысла – сразу было понятно, что писал их человек незаурядного таланта. И все же Юань Цань, отдавая им должное, смутно чувствовал: несмотря на все их достоинства, стихам не хватает чего-то неуловимого, чтобы их можно было счесть по-настоящему гениальными.

Тем временем Ли Чжэн, закончив читать, неожиданно заговорил другим тоном, будто насмехаясь сам над собой:

– Как ни постыдно мне признаваться – а ведь даже сейчас, когда пребываю в этом чудовищном облике, мне по-прежнему снится порой, будто собрание моих стихов лежит на столе у какого-нибудь ученого мужа в Чанъане. Вот что грезится мне в моем каменном логове! Посмейся надо мной – жалким человеком, который напрасно мечтал стать поэтом, а вместо этого превратился в тигра!

Юань Цань вспомнил, что и в молодости Ли Чжэн был склонен во всеуслышание предаваться самоуничижению, и на сердце у него стало печально.

– Добавлю, пожалуй, поводов посмеяться, – продолжал его друг, – и сложу небольшой экспромт о том, что чувствую сейчас. Попробую доказать, что прежний Ли Чжэн еще жив в этом теле.

Юань Цань вновь приказал спутнику записывать. Вот каковы были стихи:

Только мечтой ведомы, а не тревогой,

Шли мы когда-то с другом одной дорогой.

Я, возомнив, что путь отыщу кратчайший,

С торной сойдя тропы, очутился в чаще.

Друг мой достиг почета, живет богато,

Я растерял и то, что имел когда-то.

Тщетно взываю ночью к луне над пиком –

Песни мои обернулись звериным рыком.

Лунный свет уже совсем побледнел, а землю покрыли блестки росы; гулявший меж деревьями прохладный ветер говорил о том, что рассвет близок. Все присутствовавшие успели забыть о странности происходящего и искренне сокрушались о несчастной доле поэта. Ли Чжэн продолжал:

– Я сказал, что не знаю, почему меня постигла такая участь, но если подумать, то это неправда. Причины мне известны. Когда я был человеком, я старательно избегал других людей. Меня называли заносчивым и высокомерным. Никто не понимал, что причина такого поведения – в моей застенчивости. Конечно, я гордился тем, что на родине мне прочат большое будущее. Но то была гордость, смешанная с робостью. Так же и с поэзией: я мечтал прославиться, но никогда не пытался ни найти учителя, ни сойтись ближе с другими поэтами, чтобы отточить свое мастерство. Но и признать себя человеком обычным, не наделенным великим даром, тоже было ниже моего достоинства. И вновь – причина крылась в той самой робкой гордости и высокомерной застенчивости. Я будто держал в руке неограненный камень и боялся его огранить – вдруг он окажется пустышкой? – и в то же время не решался отбросить, как обычный кусок черепицы, льстя себе надеждой, что он все-таки драгоценный. Чем дальше, тем больше я отдалялся от мира, избегая людей; обида и страх подливали масла в огонь, а замешанная на робости гордость росла и становилась все непомернее. Говорят, каждый человек – укротитель, а зверь, которого он укрощает, – его собственная натура. В таком случае моим зверем было высокомерное самоуничижение. Подобно тигру, оно пожирало меня: мучило моих жену и детей, отталкивало друзей – и в конце концов я стал снаружи таким, каким давно был внутри. Теперь, оглядываясь на свою жизнь, я понимаю, что впустую растратил тот небольшой талант, которым обладал. Я повторял чужие слова: жизнь слишком длинна, чтобы не делать ничего, но слишком коротка, чтобы сделать что-то стоящее. На самом же деле мной владели трусость – я боялся, что раскроется мой недостаток таланта, – и лень – я не желал прилагать усилия, чтобы чего-то добиться. Многие поэты, от природы одаренные куда меньше, чем я, стали великими потому, что посвятили жизнь неустанному самосовершенствованию. Став тигром, я наконец понял это – и душу мою снедает жгучее сожаление об упущенном. Жить как человек я больше не смогу. А значит, даже если теперь я сложу великое стихотворение – как сделать так, чтобы о нем узнали? К тому же, что ни день, во мне все больше и больше звериного. Что мне делать? Что делать с мыслями о прошлой жизни, проведенной напрасно? Порой я не в силах терпеть эту муку. В такие моменты я взбираюсь на утес на вершине горы и реву, глядя в небо – пытаясь избыть печаль, сжигающую мне сердце. Там я был и вчера. Как бы мне хотелось, чтобы кто-то понял мою боль! Но звери, услышав мой рев, разбегаются в страхе. Всё вокруг – горы, деревья, луна, роса – видит лишь обезумевшего от ярости тигра. Сколько бы я ни прыгал и ни катался по земле – им невдомек, что я испытываю. Никто не понимал меня и тогда, когда я был человеком, – не ведал, как уязвима моя душа. Шерсть моя мокра – но это не роса…

Начинало светать. Откуда-то из-за деревьев печально протрубил рожок, возвещая зарю.

– Нам пора попрощаться, – продолжал Ли Чжэн. – Скоро мной вновь овладеет безумие, и я стану тигром. Но прежде чем мы расстанемся – у меня есть еще одна просьба. Позаботься о моей семье. Они по-прежнему живут в Голюэ и о постигшей меня участи ничего не знают. Когда вернешься с юга, скажи им, что я умер! Только умоляю, не рассказывай о том, что слышал и видел сегодня. И – быть может, я прошу слишком многого, – но, надеюсь, ты позаботишься о них и не допустишь, чтобы они умерли где-нибудь у дороги от голода и холода. Хоть я никогда и не смогу отплатить тебе за твою доброту…

Вслед за этими словами из зарослей послышались громкие рыдания. Юань Цань тоже прослезился и поспешил заверить Ли Чжэна, что выполнит его просьбу. Тот, однако, вновь сменил тон и заговорил со знакомым насмешливым самоуничижением:

– По правде говоря, будь я и в самом деле человеком, я попросил бы об этом в первую очередь. Но нет, я подумал о своих жалких поэтических потугах прежде, чем о голодных детях! Воистину, такой человек заслуживает того, чтобы превратиться в зверя…

Ли Чжэн предупредил: по пути из Линнаня им лучше ехать другой дорогой, – ведь к тому времени он будет тигром и может, не признав, напасть на старого друга. Напоследок он попросил Юань Цаня обернуться, когда тот взойдет на ближайший холм. Так Ли Чжэн откроет ему свое истинное обличье; не потому, что желает похвастаться, но потому, что, раз увидев чудовищного зверя, Юань Цань уж точно не захочет встречаться с ним снова.

Сердечно простившись с Ли Чжэном, Юань Цань уселся в седло. Из кустов доносились горестные стенания. Плакал и Юань Цань. То и дело оглядываясь назад, он неохотно тронулся с места.

Достигнув вершины холма, он и его спутники, как и было уговорено, задержались, всматриваясь в лесную поляну позади. Внезапно из зарослей выскочил тигр. Он взглянул на совсем побледневшую луну, зарычал – раз, другой, третий – и одним прыжком исчез в чаще.

Больше они его не видели.

Мастер

Один человек по имени Цзи Чан[3], живший в городе Ханьдань, столице царства Чжао[4], мечтал стать величайшим лучником на свете. Он решил, что не найдет себе учителя лучше, чем прославленный мастер стрельбы из лука Фэй Вэй, про которого говорили, будто он со ста шагов попадает в ивовый лист. Преодолев большое расстояние, Цзи Чан явился к нему, прося, чтобы мастер взял его в ученики.

Первым делом Фэй Вэй велел ему научиться не моргать. Цзи Чан вернулся домой и, забравшись под ткацкий станок жены, лег навзничь. Там он пристально уставился на педали, которые быстро двигались вверх-вниз перед самым его носом. Жена, не понимавшая, что происходит, встревожилась: ей совсем не хотелось, чтобы муж смотрел на нее снизу, да еще и в то время, когда она в неизящной позе сидит за ткацким станком. Но Цзи Чан отругал ее и велел продолжать работу. День за днем он упражнялся подобным образом, привыкая не моргать. Прошло два года, и наконец он добился того, чего хотел: веки оставались совершенно неподвижными, невзирая на мелькание педалей. Цзи Чан больше не нужно было лежать под станком. Он до того отточил свое новое умение, что даже кончик острого шила, задевающий ресницы, не мог заставить его зажмуриться; даже огненные искры, летящие в глаза, или внезапно взметнувшийся столб пепла были ему нипочем. Он вовсе разучился закрывать веки, и потому они оставались открытыми даже ночью, когда Цзи Чан спал. Наконец, когда меж его ресниц сплел паутину крохотный паучок, герой решил, что готов снова предстать перед учителем.

Выслушав рассказ Цзи Чана, Фэй Вэй промолвил:

– Чтобы научиться стрельбе из лука, одного умения не моргать недостаточно. Теперь ты должен научиться смотреть. Когда овладеешь этим умением так, что сможешь видеть маленькие предметы большими, а крохотные детали – четкими, приходи ко мне снова.

Цзи Чан вернулся домой. Там он отыскал в своем исподнем вошь, привязал ее к длинному волосу и повесил на окно с южной стороны. Целый день он провел, пристально глядя на эту вошь, потом следующий день, потом еще один. Сперва в ней, разумеется, не было ничего примечательного. Но прошло дней десять, и Цзи Чану показалось, что она как будто бы стала больше. К концу третьего месяца она уже была размером с шелковичного червя. Пейзаж за окном тоже постепенно менялся: за свежими весенними деньками пришла немилосердная жара, потом, через какое-то время, по чистому осеннему небу потянулись стаи перелетных птиц, и вот, наконец, из серых зимних туч посыпался мелкий снег. Цзи Чан продолжал неотрывно смотреть на привязанную к волосу крохотную букашку, чьи укусы так зудели. Прошло три года, и вшей было истрачено уже больше десятка. Однажды Цзи Чан заметил: насекомое в окне выросло до размеров лошади. «Получилось!» – подумал он, хлопнув себя по колену. Цзи Чан вышел из дома – и не поверил глазам. Люди были высокими, как пагоды. Лошади казались горами, свиньи – холмами, куры – сторожевыми башенками замка. Цзи Чан пустился от радости в пляс – а потом бросился обратно в дом. Схватив лук из рога и стрелу из чернобыльника, он прицелился в вошь на окне. И что же? Стрела вошла ей прямо в сердце, не перерезав волоса, на котором она висела!

Цзи Чан поспешил к Фэй Вэю рассказать о своих успехах. Учитель вскочил на ноги и стукнул себя в грудь. «Молодец!» – впервые похвалил он ученика и без дальнейших сомнений принялся наставлять его во всех премудростях стрельбы из лука.

Цзи Чан быстро убедился, что не зря провел пять лет, развивая основные навыки: теперь его обучение двигалось вперед гигантскими шагами. Через десять дней он, стреляя со ста шагов в ивовый лист, попадал каждый раз без промаха. Через двадцать дней – целился из лука, поставив чашку с водой на правый локоть, и поражал цель, не проливая ни капли. Спустя месяц он попробовал быструю стрельбу, задумав выпустить сто стрел подряд. Первая поразила мишень в самое яблочко, следующая вошла прямиком в торец первой, третья – в торец второй. Ни одна не упала на землю. В мгновение ока все сто стрел вытянулись в прямую, будто струна, линию, в то время как последняя, казалось, так и не покинула тетивы. «Превосходно!» – воскликнул Фэй Вэй, наблюдавший со стороны.

По прошествии двух месяцев Цзи Чан возвратился домой. Там он, как-то поссорившись из-за пустяка с женой, решил ее проучить. Схватив лук, подобный луку Хуан-ди[5], и стрелу из Ци[6], он натянул тетиву – и выстрелом срезал три ресницы у жены над глазом, а та, ничего не заметив, продолжала ругать мужа. Вот какой скорости и точности удалось ему добиться!

Раз Цзи Чану уже нечему было научиться у Фэй Вэя, в голову ему закралась недобрая мысль. Выходит, учитель теперь – его единственный соперник, а значит, чтобы стать первым лучником на свете, его нужно убить! Цзи Чан затаился и ждал своего часа. Наконец он увидел, как Фэй Вэй в одиночестве идет по полю за стенами города. Решившись действовать, Цзи Чан выхватил стрелу и прицелился. Но Фэй Вэй почувствовал угрозу. Они начали стрелять одновременно, и стрелы, сталкиваясь в воздухе, падали на землю. Так искусны были оба лучника, что, соприкоснувшись с землей, стрелы не поднимали ни облачка пыли. В конце концов колчан Фэй Вэя опустел, а у Цзи Чана оставалась еще одна стрела. «Вот мой шанс!» – решил он. Но учитель в тот же миг отломил ветку у куста дикой розы, приставил шип вместо наконечника и вновь отбил атаку. Тут Цзи Чан осознал, что задуманное ему не под силу, и его вдруг объяло глубокое раскаяние, которого он, несомненно, не ощутил бы, если бы добился успеха. Фэй Вэй, в свою очередь, был так рад избегнуть опасности и так доволен собственным мастерством, что весь его гнев на ученика прошел. Они бросились друг другу навстречу и застыли посреди поля, обнявшись. Из глаз их текли слезы – до того чиста была любовь, связавшая учителя и ученика. (Неверно было бы судить подобные случаи с точки зрения сегодняшней морали. Когда Хуань-гун[7], правитель царства Ци и известный гурман, пожелал отведать того, чего еще не пробовал, его повар И-я не пожалел собственного сына, чтобы подать к столу государя; а когда у императора Цинь Ши-хуанди[8] умер отец, то сын в ту же ночь трижды силой овладел любимой отцовской наложницей. Такие в те времена были нравы.)

Сжимая Цзи Чана в объятиях и проливая слезы умиления, Фэй Вэй понимал, какая опасность ему грозит, если тот опять покусится на его жизнь. Нужно было дать прежнему ученику новую цель, которая его отвлечет. Фэй Вэй сказал:

– Я научил тебя всему, что знаю сам. Если хочешь глубже проникнуть в тайны мастерства, тебе лежит путь на запад, через хребет Тайханшань, на вершину горы Хо. Там живет великий мастер Гань Ин, превзошедший всех лучников древности и современности. По сравнению с его искусством все, что делаем мы, – детская игра. Вот кого тебе надлежит избрать своим учителем.

Цзи Чан немедленно отправился на запад. Слова Фэй Вэя – мол, их умения лишь детская игра – задели его самолюбие. Если это правда, то ему предстоит еще долго учиться, прежде чем он станет первым лучником в мире. Цзи Чан спешил, торопясь сравнить свое искусство с искусством великого мастера и увидеть, чего стоит на самом деле. Стирая в кровь ступни и разбивая колени, карабкался он по скалам, переползал по узким мосткам ущелья и, наконец, через месяц добрался до вершины горы Хо.

Там одержимого духом соперничества Цзи Чана встретил дряхлый-предряхлый старик с кроткими, как у овцы, глазами. Под грузом лет – верно, их было не меньше сотни! – он совсем сгорбился, и седая борода мела по земле.

Опасаясь, что мастер глуховат, Цзи Чан громко объявил, зачем пришел, но не стал дожидаться ответа, а, желая сразу показать свое умение, выхватил из-за спины ивовый лук с тетивой из пеньковой нити и прицелился в стаю перелетных птиц. Пять больших гусей камнем упало на землю.

– Неплохо, – сказал мастер, мягко улыбнувшись. – Но это – стрельба из лука. Похоже, стрельбой без лука ты еще не овладел.

Старик повел разом помрачневшего Цзи Чана на крутой утес шагах в двухстах от них. Картина, открывавшаяся оттуда, напоминала роспись на ширме: под ногами на много сотен человеческих ростов уходила вниз отвесная стена, а где-то далеко-далеко, на дне ущелья, тонкой ниточкой поблескивал ручей. Мастер Гань Ин, быстро взобравшись на валун, опасно нависший над пропастью, обернулся:

– Попробуй-ка встать здесь и показать свое искусство еще раз!

Отказать Цзи Чан не мог. Он вскарабкался на валун вместо мастера и почувствовал: под ногами что-то сдвинулось. Кое-как собравшись с духом, он потянулся было за луком, но тут с края обрыва сорвался небольшой камешек и полетел в бездну. Проследив за ним глазами, Цзи Чан, не помня себя, распростерся на скале, вжимаясь в нее всем телом. Колени тряслись, по коже градом катился пот. Старик засмеялся и протянул руку, чтобы помочь ему спуститься. После чего, сам поднявшись на валун, сказал:

– Что ж, покажу тебе, как надобно стрелять…

Цзи Чан, по-прежнему смертельно бледный, с колотящимся в груди сердцем, все-таки не мог не заметить одной странности: а где же лук? Руки мастера были пусты.

– Лук? – усмехнулся тот. – Когда есть лук, то это стрельба из лука! А для стрельбы без лука не нужны ни лакированное оружие, ни стрелы с острыми наконечниками.

Высоко-высоко над ними одиноко парил коршун, казавшийся не больше кунжутного семечка. Гань Ин поднял глаза к крошечной точке в небе, вложил невидимую стрелу в бесплотный лук, твердой рукой натянул несуществующую тетиву, так что лук изогнулся полумесяцем, и выстрелил. Коршун мгновенно сорвался вниз, даже не плеснув крыльями.

Цзи Чан ощутил благоговейный трепет: ему открылись такие высоты искусства, которых он прежде не мог и вообразить.

Девять лет Цзи Чан провел у старого мастера – но чему и как учился, неведомо никому.

Когда через девять лет он спустился с гор, все были поражены произошедшими в нем переменами. Лицо, на котором раньше читались гордость и непокорный дух, теперь казалось лишенным выражения – будто у куклы или дурачка. Цзи Чан впервые после долгого перерыва навестил своего прежнего учителя Фэй Вэя, и тот восхищенно вскричал:

– Вот сейчас ты и вправду стал великим мастером! Такому, как я, с тобой и не сравниться!

Ханьдань, родной город Цзи Чана, приветствовал его возвращение; все предвкушали чудеса владения луком, которые, несомненно, продемонстрирует столь искусный стрелок. Цзи Чан, однако, ничего подобного делать не спешил. Лук он и в руки не брал; тот ивовый, с пеньковой тетивой, с которым отправился в горы, Цзи Чан, кажется, и вовсе выбросил, а когда его спросили об этом, равнодушно ответил:

– Совершенное действие – это бездействие, совершенная речь – безмолвие, совершенное искусство стрельбы из лука – отказ от выстрела.

Сообразительные столичные жители были сражены его словами и преисполнились гордости за то, что в их городе обитает мастер, так близко подошедший к совершенству. Чем дольше Цзи Чан не касался лука, тем больше его славили как непревзойденного стрелка.

Люди рассказывали о нем истории, одна невероятнее другой: например, будто каждую ночь, когда пробьет третью стражу, с его крыши доносится звон тетивы, но никого не видно, – якобы в это время бог лучников, вселившийся в Цзи Чана, покидает его тело, чтобы защитить дом от бродящих во тьме злых духов. Один торговец, живший неподалеку, уверял, будто собственными глазами видел Цзи Чана на облаке в небесах, где тот – в кои-то веки взяв в руки лук – состязался в искусстве стрельбы с прославленными мастерами древности – Ян Юцзи[9] и Хоу И[10]. Стрелы, выпущенные всеми троими, исчезали где-то между Сириусом и Орионом, оставляя в ночном небе голубоватые следы. А однажды к Цзи Чану попытался проникнуть вор. Стоило ему закинуть на забор ногу, как из погруженного в сон дома бесшумно вырвалось некое дуновение воздуха и ударило его прямо в лоб, сбив наземь. Услышав о таком, все злоумышленники стали держаться от лучника подальше, да и перелетные птицы, усвоив урок, облетали его дом стороной.

Слава великого мастера росла, а сам Цзи Чан постепенно старился. Он давно утратил интерес к стрельбе, и разум его, постепенно отрешаясь от земных забот, обретал все большее спокойствие и безмятежность. Лицо его, и прежде бесстрастное, словно у деревянной куклы, стало совсем неподвижным – так что трудно было даже понять, дышит ли он.

– Я больше не вижу разницы между собой и другим человеком, между хорошим и дурным… порой не могу различить, где глаз, а где ухо, где нос, а где рот, – так говорил мастер на закате своих дней.

Через сорок лет после того, как закончилось его обучение у мастера Гань Ина, Цзи Чан скончался – мирно, тихо, словно истаявший в воздухе дым. За все сорок лет он ни словом не обмолвился про искусство стрельбы – и уж тем более не прикасался к луку и стрелам. Мне хотелось бы написать, что в конце жизни старик совершил что-то удивительное – и пусть бы всем стало ясно его величие, но негоже идти против фактов, описанных в старинных хрониках. Последние десять лет своей жизни Цзи Чан практиковал недеяние; есть только одна любопытная история, которую я вам поведаю.

Произошла она, похоже, за год-два до смерти Цзи Чана. Однажды его пригласил в гости приятель. Там Цзи Чан увидел некий предмет, вроде бы знакомый, – но никак не мог припомнить ни его названия, ни назначения. Помучившись некоторое время, он спросил у хозяина дома. Тот сперва решил, что старик шутит, и весело рассмеялся. Однако гость повторил вопрос – все так же серьезно. Собеседник слушал с улыбкой, пытаясь понять, что у него на уме. Наконец Цзи Чан с искренним недоумением спросил в третий раз – и на лице хозяина проступило изумление. Он еще раз вгляделся в глаза гостя и, убедившись, что тот не шутит, во взгляде нет признаков безумия, а сам он не ослышался, ошеломленно и даже как будто со страхом воскликнул:

– О, искусный лучник, величайший стрелок всех времен! Ведь это лук! Неужели ты и вправду не помнишь, для чего он нужен?

Рассказывают, что какое-то время после этого художники в городе Ханьдань прятали кисти, музыканты носили цитры без струн, а плотники стыдились показываться на людях со своими инструментами.

Отрок по прозвищу Бык

Когда в княжестве Лу началась смута, одному из тамошних вельмож, молодому Шусунь Бао[11], пришлось покинуть родной край и бежать в княжество Ци. По дороге, в местности Гэнцзун, что у северной границы Лу, он повстречал красавицу и провел с ней ночь, а на следующее утро продолжил путь. В княжестве Ци он осел, женился на дочке местного сановника, и та родила ему двоих детей. О красавице из Лу он к тому времени и думать забыл.

Как-то ночью Шусунь Бао приснился сон: вокруг было темно и тихо, в плотном воздухе, казалось, повисло предчувствие чего-то недоброго. Внезапно, без единого звука, потолок пополз вниз – медленно, но неотвратимо. С каждым мгновением воздух словно бы сгущался, дышать становилось все труднее. Шусунь Бао пытался вскочить, спастись бегством, но не мог пошевелиться и, распростертый на постели, продолжал глядеть вверх. Ему чудилось, что снаружи на крышу гранитной плитой легло тяжелое черное небо. Когда потолок был уже совсем близко, а грудь сдавили невидимые тиски, Шусунь Бао, посмотрев вбок, увидел человека. Тот выглядел жутко: горбатый, темнокожий, с глубоко запавшими глазами и выступающими будто у животного челюстями – ни дать ни взять бык с черной, как ночь, шерстью.

– Бык, помоги мне! – отчаянно взмолился Шусунь Бао, и тот, протянув черную руку, уперся в нависающий потолок, а другой рукой принялся легонько гладить лежащего по груди – и под его касаниями ощущение тяжести растворилось.

– Спасибо тебе! – выпалил Шусунь Бао вслух – и проснулся.

Наутро он собрал слуг и осмотрел их – никто не походил на человека-быка. Какое-то время он внимательно следил за всеми, кто приезжал в столицу Ци, но так никого и не нашел.

Прошло несколько лет, и в его родном княжестве Лу снова сменилась власть. Шусунь Бао поспешил туда, оставив семью в Ци. Но позднее, когда он, получив должность при дворе, попытался призвать жену к себе, оказалось, что та уже завела любовника из числа цисских вельмож и возвращаться к прежнему мужу не хочет. В конце концов к отцу приехали только двое сыновей – Мэнбин и Чжунжэнь.

Однажды утром к Шусунь Бао, неся в подарок фазана, явилась какая-то женщина. Сперва он не мог понять, кто она, – но вскоре все прояснилось: это с ней он больше десяти лет назад провел ночь по дороге в Ци. Оказалось, она привела с собой и сына – зачатый в ту единственную ночь, он был ребенком Шусунь Бао. Когда мальчик предстал перед отцом, тот вскрикнул от изумления. Горб… дочерна темная кожа… глубоко посаженные глаза… Он как две капли воды походил на создание из сна.

– Бык! – невольно вырвалось у Шусунь Бао, и мальчик удивленно поднял на него глаза.

Шусунь Бао спросил его имя.

– Меня зовут Ню, – ответил тот. Что значило «бык».

Шусунь Бао сразу же взял и мать, и ребенка к себе в дом. Мальчика причислили к отрокам-прислужникам – «шу». С тех пор его так и прозвали «Отрок-Бык», то есть Шу Ню, – и это имя сохранилось за ним, даже когда он вырос и занял более высокое положение. Несмотря на свой облик, паренек оказался весьма толковым и расторопным; правда, глядел всегда печально и не принимал участия в играх сверстников. Улыбался он только хозяину – который, надо сказать, сильно к нему привязался и постепенно доверил все дела в доме.

Улыбка совершенно преображала Шу Ню: в нем вдруг появлялось своеобразное обаяние, глубоко посаженные глаза и выступающие челюсти начинали выглядеть забавно и трогательно. Казалось, обладатель столь смешной физиономии точно не способен ни на что дурное. Но таким он был только с вышестоящими. Когда Шу Ню не старался расположить к себе людей и погружался в задумчивость, в его чертах появлялось что-то нечеловеческое – причудливое и жестокое; другие слуги его боялись. Шу Ню умел менять две свои личины без видимых усилий.

Шусунь Бао доверял Шу Ню безгранично – хотя делать его своим наследником не собирался. Он считал, что как помощник и управитель побочный сын превосходит всех, но едва ли на человека такого облика пристало возглавлять одно из самых знатных семейств княжества Лу. Шу Ню прекрасно это понимал и неизменно был очень почтителен к другим сыновьям Шусунь Бао – в особенности к Мэнбину и Чжунжэню. Что до них, они находили сводного брата странноватым и смотрели на него свысока, но, уверенные в собственном превосходстве, не испытывали никакой ревности.

Через некоторое время умер лусский князь Сян-гун, и на престол взошел его преемник, молодой Чжао-гун. В ту пору Шусунь Бао занемог. Он ездил охотиться в местность под названием Цюю и по дороге назад сильно простудился – да так, что вскоре слег. Пока он болел, всем в доме заправлял Шу Ню – он и ухаживал за отцом, и передавал домашним его распоряжения. Однако с Мэнбином и Чжунжэнем молодой человек, казалось, теперь обращался еще почтительнее.

До того, как Шусунь Бао постиг недуг, он велел отлить храмовый колокол от имени своего сына Мэнбина.

– Те, кто обладает властью в нашем государстве, пока плохо тебя знают. Когда колокол будет закончен, ты устроишь пир и созовешь туда всех вельмож.

Это означало, что отец выбрал Мэнбина наследником.

Пока Шусунь Бао хворал, пришло известие: колокол готов. Мэнбин попросил Шу Ню узнать у отца, на какой день назначить празднество; никого, кроме Шу Ню, в покои больного не пускали, если только не случалось чего-то из ряда вон выходящего. Шу Ню, пообещав Мэнбину, что спросит, на самом деле не сказал Шусунь Бао ни слова, но, вновь выйдя к сводному брату, назвал ему первый попавшийся день. Мэнбин пригласил всю лусскую знать и устроил пышный пир, во время которого впервые ударил в новый колокол. Звон услышал и Бао в своей опочивальне. Заподозрив неладное, он спросил, что происходит, и Шу Ню ответил: празднуют отливку колокола. Шусунь Бао побагровел от гнева.

– Почему этот мальчишка распоряжается без моего дозволения?! Наследником себя возомнил?! – вскричал он.

Шу Ню не преминул также ввернуть, что на пир прибыло и несколько гостей из Ци, – он знал, что Шусунь Бао неприятно любое напоминание о неверной жене. Больной в ярости попытался встать с кровати, но Шу Ню его удержал – мол, как бы подъем ему не навредил.

– Решил, значит, что я одной ногой в могиле и можно поступать, как вздумается! – воскликнул Шусунь Бао, скрежеща зубами от злости. – Раз так, вели схватить его и бросить в темницу! А станет сопротивляться – убей.

В тот день, когда закончилось празднество, молодой наследник дома любезно простился с гостями – а наутро его бездыханное тело лежало в зарослях за домом.

* * *

Чжунжэнь, младший брат Мэнбина, был дружен с одним из приближенных князя Чжао-гуна. Раз, когда он навещал друга во дворце, князь обратил на Чжунжэня внимание и в знак своего благоволения подарил нефритовую подвеску. Тот был юношей скромным и почтительным; решив, что не годится носить знаки княжеской милости без ведома родителей, он явился к Шу Ню и передал подвеску ему – пусть, мол, отец посмотрит и скажет, как поступить. Шу Ню взялся исполнить просьбу, но и не подумал показывать драгоценность Шусунь Бао, а вернувшись к Чжунжэню, заявил: мол, отец очень доволен и велит надеть ее непременно сей же час. Чжунжэнь, конечно, так и поступил. Прошло несколько дней, и Шу Ню обратился к Шусунь Бао: раз Мэнбин теперь мертв и законным наследником является Чжунжэнь, то следует ли испросить для него аудиенцию у князя Чжао-гуна?

– Нет, – ответил отец, – я еще не принял решения, а значит, и с князем говорить рано.

– Чжунжэнь думает иначе, – возразил Шу Ню. – Он, видно, считает себя наследником, будет на то отцовская воля или нет.

Шусунь Бао не поверил: разве можно вообразить себе подобную нелепость? Но Шу Ню настаивал: ведь Чжунжэнь нынче носит нефритовую подвеску, пожалованную самим князем, – это верный знак. Отец приказал сыну немедленно явиться. И действительно – драгоценная подвеска красовалась у Чжунжэня на поясе. Разгневанный Шусунь Бао никаких оправданий слушать не захотел и, приподнявшись на постели, велел наглецу убираться прочь из дома.

Той же ночью Чжунжэнь бежал в соседнее княжество Ци.

Шусунь Бао продолжал хворать, и чем дальше, тем хуже ему становилось. Было ясно, что пришла пора задуматься о наследнике всерьез, и он, решив вернуть Чжунжэня, распорядился, чтобы Шу Ню призвал его домой. Шу Ню ничего подобного делать не стал – и вместо этого вскоре доложил, что Чжунжэнь, мол, считает отца жестоким чудовищем и возвращаться наотрез отказался.

Тут Шусунь Бао наконец заподозрил неладное и принялся допытываться у сына и управителя, точно ли тот говорит правду.

– К чему мне лгать? – ответил Шу Ню, но больной – впервые с тех пор, как юноша появился в доме, – заметил у него на губах насмешливую ухмылку.

Шусунь Бао хотел подняться на ноги, но, обессиленный, вновь упал на постель. Сверху глядело черное бычье лицо, на котором читались презрение и жестокость – именно так Шу Ню обычно смотрел на других слуг и тех, кто был ниже его по положению. Позвать кого-то из домашних или челяди Шусунь Бао не мог – все было устроено так, чтобы доступ к нему имел только Шу Ню. Той ночью больной вспоминал Мэнбина, которого приказал убить, и горько рыдал.

Начиная со следующего дня отношение Шу Ню к нему полностью изменилось. В доме повелось, чтобы еду для больного доставляли в соседний покой – а потом уж Шу Ню приносил кушанья в опочивальню; хозяин, уверял он, не желает никого видеть. Теперь Шу Ню больше не давал Шусунь Бао ни крошки – он съедал все сам, а затем выставлял наружу пустые блюда. Прислуга на кухне была уверена, что еда достается хозяину. На просьбы и мольбы Шусунь Бао юноша холодно усмехался, не удостаивая его ответом. Ждать помощи было не от кого.

В один из дней проведать больного пришел управитель усадьбы Ду Се. Шусунь Бао принялся жаловаться ему на жестокость Шу Ню, но Ду Се, зная о том, как хозяин доверяет своему помощнику, решил, будто все это шутка; когда же Шусунь Бао со все возрастающей горячностью запротестовал, подумал, что тот не в себе из-за лихорадки. Шу Ню, стоя у постели, смотрел на больного озабоченно, всем своим видом будто говоря, что уж и не знает, как того успокоить. Наконец Шусунь Бао, заливаясь слезами, протянул исхудавшую руку и, указывая на меч, крикнул Ду Се: «Убей его! Убей сей же час!» Все было напрасно. Поняв, что его считают сумасшедшим, больной задрожал и разрыдался еще пуще. Ду Се обменялся взглядами с Шу Ню и, нахмурившись, выскользнул за дверь – а на губах отрока по прозвищу Бык вновь заиграла странная улыбка.

Измученный голодом, больной уснул в слезах – и ему приснился сон. Или то были горячечные видения? Кто знает… Он лежал в какой-то каморке. В спертом, застоявшемся воздухе повисло предчувствие беды. Одинокая лампа горела неприятным тусклым светом – словно бы откуда-то издалека, с расстояния в десяток ли[12]. Потолок медленно пополз вниз – совсем как в другом сне много лет назад. Чем дальше, тем больше Шусунь Бао чувствовал давящий груз. Он оглянулся по сторонам. Человек с лицом быка стоял в темноте. Шусунь Бао позвал его, но на сей раз тот не шевельнул и пальцем – лишь продолжал стоять, молча и неподвижно, с усмешкой на губах. Больной вновь взмолился о помощи, и вдруг лицо человека-быка изменилось, и он уставился на страдальца с холодной яростью. В этот момент черная тяжесть окончательно опустилась на грудь, Шусунь Бао закричал из последних сил – и проснулся…

Видимо, успело стемнеть: опочивальню освещала единственная тусклая лампа в углу. Быть может, именно эту лампу Шусунь Бао только что видел во сне. Окинув взглядом покой, он заметил Шу Ню – тот смотрел на него с ледяной, нечеловеческой жестокостью. Теперь Шу Ню казался демоном, порождением первобытного хаоса. Шусунь Бао почувствовал, как ужас пробирает его до самых костей. Не обыденный, понятный страх перед убийцей, отнимающим жизни, – но бессильный трепет перед лишенной жалости волей мироздания. Гнев, пылавший в нем лишь минуту назад, угас, вытесненный этим всепоглощающим ужасом; у несчастного более не осталось воли сопротивляться.

Через три дня Шусунь Бао, могущественный вельможа княжества Лу, умер в своих покоях от голода.

Приносящая беду

Женщина была очень скромной и тихой. Несомненно красивая, она со своим спокойным, кукольным лицом казалась глуповатой – и словно бы с изумлением глядела на разворачивающиеся вокруг события, не замечая, что вызывает их сама. Непонятно, однако, вправду она этого не замечала – или только притворялась. А если притворялась – гордилась ли, досадовала, смеялась про себя над мужской глупостью? Во всяком случае, внешне она своего превосходства никогда не выказывала.

Лицо ее, обычно неподвижное будто искусно высеченная скульптура, порой вдруг озарялось чудесным светом и становилось ослепительно прекрасным. Казалось, в глубине холодной ледяной пещеры вспыхивал огонь: мочки ушей розовели, угольно-черные глаза блестели влажно и таинственно. В такие моменты она походила на сверхъестественное существо – мужчины, которым доводилось это увидеть, забывали обо всем на свете и готовы были ради нее на самые неслыханные безумства.

Ся Цзи[13], жена вельможи по имени Юй Шу в государстве Чэнь[14], приходилась дочерью Му-гуну, правителю княжества Чжэн. Отец ее умер в первый год правления Дин-вана в царстве Чжоу, а через год погиб и ее старший брат Цзыбань, наследовавший отцу. Именно тогда и началась связь между Ся Цзи и чэньским князем Лин-гуном, которой суждено было продлиться долгое время. Случилось это не потому, что князь дал волю своим порочным желаниям и принудил красавицу силой. Нет, для Ся Цзи то был естественный ход вещей – так же, как для воды течь по склону вниз. Все произошло само собой, она же не испытывала ни волнения, ни сожалений. Муж ее, Юй Шу, был человеком заурядным – благодушным и трусоватым. Он вроде бы и подозревал что-то, но сделать ничего не мог. Вины перед ним Ся Цзи не чувствовала – не испытывала к нему и презрения, лишь старалась вести себя ласковее, чем прежде.

Однажды поутру Лин-гун проводил время в компании двух вельмож, И Синфу и Кун Нина, и, пребывая в легкомысленном расположении духа, будто невзначай показал им свое исподнее – которое оказалось кокетливым женским одеянием. Оба приближенных были несказанно удивлены – потому что и сами носили под обычным нарядом платья Ся Цзи. Но известно ли об этом Лин-гуну? И Синфу и Кун Нин прекрасно знали: оба водят шашни с Ся Цзи. Раз государь показал им исподнее – значит ли это, что и от него их проделки не укрылись? И как им отвечать на его шутку – следует ли расплыться в льстивых улыбках? Оба с опаской смотрели на князя, но у того, похоже, не было никакого тайного замысла – довольный собой, он посмеивался, по-видимому представляя себе какие-то непристойности. Вельможи вздохнули с облегчением, а через несколько дней, набравшись смелости, явили Лин-гуну и свои нижние одежды, позаимствованные у той же дамы.

В ту пору один придворный по имени Се Е, отличавшийся прямотой, сказал князю: «Если государь ведет себя непристойно, то при дворе будут следовать его примеру. Да и в мире пойдут кривотолки! Прошу вас, государь, воздержитесь от подобного поведения!»

И действительно, тогдашнее княжество Чэнь было зажато между двумя сильными государствами – Цзинь и Чу; стоило попытаться заключить с одним из них союз, как другое тут же напало бы на Чэнь. В таком щекотливом положении правителю не стоило тратить силы на безрассудное увлечение женщиной. Возразить Лин-гуну было нечего – пришлось обещать, что впредь станет вести себя более осмотрительно. Однако И Синфу и Кун Нин, услышав об этом, принялись лить ему в уши яд: мол, подданный, который не испытывает страха перед государем, заслуживает смерти! В конце концов Лин-гун пошел у них на поводу, и на следующий день Се Е погиб – его зарезал неведомый убийца.

Надо сказать, что и добряк Юй Шу, муж Ся Цзи, тоже вскоре умер странной смертью.

Ревности между Лин-гуном и двумя его вельможами почти не было – власть, которую имела над всеми ними Ся Цзи, будто лишила их воли. Однажды, когда эти трое одержимых распивали вино в гостях у своей возлюбленной, на глаза им попался Чжэншу, сын Ся Цзи.

– Смотри-ка, на тебя смахивает! – провожая юношу взглядом, обратился Лин-гун к И Синфу.

– Ничего подобного! Он как две капли воды походит на вас, государь! – со смехом отвечал сановник.

Юный Чжэншу ясно расслышал слова, которыми обменялись гости. Подозрения по поводу смерти отца, обида на распутную мать, стыд за собственное существование – все эти чувства разом вскипели в его душе. Когда пирушка закончилась и Лин-гун вышел из покоев Ся Цзи, чтобы направиться к себе, в грудь ему вонзилась стрела. Из темноты за конюшней выглядывал Чжэншу, чьи глаза пылали отчаянной яростью. Вторая стрела уже подрагивала на тетиве.

И Синфу и Кун Нин спаслись бегством. Насмерть перепуганные, они, не заезжая домой, немедленно покинули Чэнь и отправились в соседнее царство Чу.

Обычаи того времени были таковы, что, стоило в одной стране вспыхнуть мятежу, ее под предлогом подавления беспорядков тут же захватывало другое, более могущественное государство. Едва Чжуан-ван, правитель Чу, узнал, что Лин-гун убит, он немедленно двинулся с войском на Чэнь и вскоре вошел в столицу. Чжэншу схватили и казнили у ворот Лимэнь, разорвав двумя колесницами.

Конечно, военачальникам Чу было любопытно посмотреть на Cя Цзи, из-за которой в княжестве Чэнь началась смута. Они ожидали встретить коварную обольстительницу, но к своему разочарованию обнаружили тихую, на первый взгляд совершенно обычную женщину. Она казалась невозмутимой, будто вовсе не была причиной падения целой страны, – как ребенок, который не ведает, что творит. Столь же равнодушна осталась она и к судьбе сына, подвергнутого жестокой казни. Чжуан-ван и его сановники, входя к ней в покои, всякий раз видели ее со скромно опущенным взглядом. С триумфом возвращаясь к себе в столицу, новый владыка взял Ся Цзи с собой – решив сделать ее одной из своих наложниц.

Сановник Чжуан-вана Цюй У, про прозванию У-чэнь, увещевал его: «Государь, так не годится. Вы повели армию на княжество Чэнь, чтобы усмирить мятежников и восстановить порядок. Но если вы возьмете в жены Ся Цзи, злые языки станут говорить, будто вы начали войну оттого, что вами двигала похоть. В «Книге Чжоу» сказано: «Проявляй добродетель, воздерживайся от порока». Государь, молю вас не отступать от этого принципа». Чжуан-ван, в котором политические амбиции были сильнее сластолюбия, последовал совету.

На Ся Цзи хотел жениться и Цзы Фань, верховный министр государства Чу. Но У-чэнь вмешался вновь:

– Брак с этой женщиной сулит беду! Она погубила старшего брата, она свела в могилу мужа, стала причиной убийства своего прежнего государя, отправила на гибель сына, заставила бежать из страны двух сановников и вызвала падение княжества Чэнь. Везде она сеет несчастья! В мире много красавиц. К чему связываться с такой как она?

Гордость Цзы Фаня была уязвлена, и он отказался от намерения взять Ся Цзи в жены. В конце концов ее выдали за чиновника по имени Сян-лао. Женщина безропотно повиновалась; она всегда была покорна тем, кому доставалась, – и лишь потом, исподволь и как будто невзначай, лишала их разума и доводила до погибели.

На следующий год – десятый с момента воцарения Дин-вана в государстве Чжоу – армии Цзинь и Чу сошлись в великой битве при Би, и войско Чу потерпело поражение. Сян-лао погиб в бою, тело досталось врагу. Его сын Хэйяо в ту пору был уже крепким юношей. Пока длился траур, они с Ся Цзи, забыв о кончине отца и супруга, вступили в тайную связь.

Прошло еще какое-то время, и У-чэнь, ранее предостерегавший Чжуан-вана и Цзы Фаня против Ся Цзи, наконец решился сблизиться с ней сам. Как человек, искушенный в интригах, он сперва действовал окольными путями. Он понимал, что не сможет взять в жены Ся Цзи, будучи подданным Чу, и потому, потратив немало золота и серебра, заручился поддержкой ее родного княжества Чжэн. Оттуда ко двору Чу прибыло письмо: мол, княжество Цзинь передаст Чжэн тело Сян-лао, мужа Ся Цзи, и потому она должна проследовать на родину, чтобы принять останки супруга. Чжуан-ван сперва усомнился, можно ли верить посланию, и обратился за советом к У-чэню.

– Думаю, в письме говорится правда, – ответил тот. – Среди пленников, захваченных нами в битве при Би, есть один по имени Чжи Ин, которого Цзинь хочет вернуть. Его отец пользуется благосклонностью местного князя. У этой семьи большие связи в княжестве Чжэн, потому правитель Цзинь и хочет через их посредничество устроить обмен пленными. Со своей стороны, они предлагают вернуть нам молодого Гу-чэня и тело Сян-лао.

Эти речи успокоили Чжуан-вана, и он согласился отправить Ся Цзи на родину. Та, конечно, давно разгадала истинные намерения У-чэня. Собираясь в путь, она сказала домашним:

– Без тела мужа не вернусь.

Никто не понял истинного смысла этих слов: «Тело мужа я, верно, не получу – а значит, и сюда мне больше нет дороги». Неизменно прекрасная собой, Ся Цзи в траурных дорожных одеяниях казалась идеальным воплощением достойной вдовы, выполняющей долг перед покойным супругом. Разлука с Хэйяо ее ничуть не опечалила.

Как только Ся Цзи прибыла в страну Чжэн, тайный посланец от У-чэня немедленно передал тамошнему правителю Сян-гуну, что У-чэнь желает на ней жениться. Сян-гун не возражал. Но это не значило, что Ся Цзи и У-чэнь могли немедленно соединиться.

Чжуан-ван вскоре умер, и его сменил Гун-ван. Тот решил заключить союз с уделом Ци и вместе напасть на другой удел, Лу, и послал в Ци У-чэня, чтобы сообщить о времени наступления. У-чэнь, собрав пожитки, отправился в дорогу. В пути он встретил некоего Шэнь Шугуя, сына одного из сановников княжества Чу.

– Странно видеть тебя в столь прекрасном расположении духа, когда три страны собираются воевать! – подивился тот.

Прибыв в княжество Чжэн, У-чэнь отправил помощника обратно в Чу с подарками, сам же вместе с Ся Цзи двинулся дальше. Та последовала за ним без особой охоты. Однако, добравшись до Ци, они выяснили, что тамошняя армия недавно потерпела поражение в битве при Ань, и потому, переменив планы, бежали в Цзинь – где У-чэнь, при посредничестве министра Си Чжи, получил должность и принялся служить местному правителю.

Цзы Фань, вельможа из Чу, которого У-чэнь разубедил жениться на Ся Цзи – лишь для того, чтобы в итоге сбежать с ней самому, – был в ярости. Сперва он пытался подкупить власти Цзинь, чтобы там не брали У-чэня на службу, но, не добившись своего, в порыве гнева расправился с семьей соперника – сыновьями У-чэня, которых звали Цзыянь и Цзыдан, а заодно и с Хэйяо, пасынком Ся Цзи. Их имущество досталось Цзы Фаню, но не принесло ему успокоения.

У-чэнь, узнав о произошедшем, прислал из страны Цзинь письмо, проклиная Цзы Фаня и давая зарок отомстить. Он попросил государя Цзинь отправить его послом в княжество У, чтобы объединиться с ним и захватить Чу, напав с двух сторон и взяв его в клещи. Княжество У пошло в атаку на юге и напало на Чао и Сюй, вассалов Чу; Цзы Фаню пришлось семь раз в течение года отражать вражеские набеги. Спустя несколько лет Цзы Фань, признав вину за поражение чусской армии в битве с войсками Цзинь при Яньлине, перерезал себе горло.

Ся Цзи, став женой У-чэня, казалось, смирилась со своей участью. Она никогда не шла против воли судьбы и всегда владела собой. Глядя на нее, трудно было поверить, что это та самая красавица, из-за которой два царства – Чэнь и Чу – пришли в упадок. У-чэня, однако, по-прежнему снедала тревога. Ся Цзи ничуть не менялась, и годы ее не старили. Ей должно было сравняться уже пятьдесят, но кожа ее по-прежнему сияла, будто у юной девушки. Это загадочное свойство не давало У-чэню покоя. Он посылал слуг следить за Ся Цзи, но те лишь подтверждали: она ведет себя целомудренно и упрекнуть ее не в чем. У-чэнь не находил в себе ни достаточно великодушия, чтобы поверить, ни достаточно безразличия, чтобы прекратить слежку. Зачем он так старался добиться Ся Цзи? Кто знает! Вспоминая о ее связи с Хэйяо, сыном прежнего мужа, У-чэнь невольно смотрел с подозрением на собственных взрослых отпрысков – тех, кого не убил Цзы Фань. Отчасти из-за этого он оставил одного из них в княжестве У.

У-чэнь с удивлением думал о том, скольких близких лишился с тех пор, как в его доме появилась Ся Цзи, такая кроткая и добродетельная. Он-то гордился, что обошел всех соперников и завладел добычей – но так ли это? Кто здесь добыча, кто кем завладел? Влечения к Ся Цзи он больше не испытывал. Он стал теперь другим человеком. Но стремление обладать этой женщиной, похоже, жило собственной жизнью и даже сейчас, будто застарелая привычка, пыталось подчинить себе У-чэня.

Он не мог не признавать: жизнь клонится к закату. И разум, и тело очевидно слабели. Однажды под вечер, когда У-чэнь глядел на профиль сидевшей очень прямо Ся Цзи, таинственной и зловещей в сумерках, словно белая лиса, его пронзила неожиданная мысль: какую высокую цену он заплатил за нее! Он невольно ужаснулся – но в следующий миг отчего-то повеселел. У-чэнь вдруг увидел свою жизнь со стороны, будто чужую, – нелепый танец, в котором и сама Ся Цзи, белая лиса, была всего лишь игрушкой в чужих руках.

Он расхохотался – и хохотал, не в силах остановиться, словно в него вселился дух кукловода, который дергал их всех за ниточки.

Переменчивая луна

Осенью в тридцать девятый год правления Лин-гуна[15] в государстве Вэй его сын и наследник Куай Куй по велению отца отправился с посольством в княжество Ци. По дороге, проезжая по землям княжества Сун, он услышал, как крестьяне в поле поют песню со странным припевом:

Шлите нам красавца-кабанчика обратно,

Ваша хавронья натешилась довольно…

Разобрав слова, Куай Куй смертельно побледнел: он знал, что имеют в виду селяне.

Нань-цзы – жена Лин-гуна, но не мать Куай Куя – была родом из земли Сун. Она совершенно завладела сердцем князя – не столько даже благодаря своей красоте, сколько благодаря блестящему уму; накануне она убедила Лин-гуна назначить другого выходца из княжества Сун, некоего Чжао, на государственную должность. Этот Чжао славился своей красотой. Все, кроме самого Лин-гуна, знали: прежде чем князь женился на Нань-цзы, у той была любовная связь с Чжао – более того, теперь они без стыда продолжали свои шашни прямо во дворце, никого не смущаясь. Так что крестьяне в княжестве Сун, распевая про «кабана» и «хавронью», намекали именно на эту парочку.

Закончив дела в княжестве Ци и вернувшись домой, Куай Куй замыслил недоброе и призвал своего приближенного Си Янсу. На следующий день, когда Куай Куй явился с визитом к Нань-цзы, Си Янсу, заранее проникнув в покои, спрятался в углу за занавесом. Куай Куй, непринужденно беседуя с Нань-цзы, глазами дал сигнал, что пора действовать, – но Си Янсу, видимо, испугавшись, не показался. Гость повторил сигнал трижды, но все было напрасно – черный занавес лишь слегка покачнулся. Тем временем Нань-цзы заметила в поведении собеседника что-то неладное. Проследив за его взглядом, она поняла, что в углу кто-то прячется, и, с криком выбежав из комнаты, скрылась во внутренних покоях. На шум вышел сам Лин-гун. Взяв руки Нань-цзы в свои, он принялся ее успокаивать, но та лишь повторяла в панике: «Куай Куй хочет меня убить!» Князь кликнул стражу и приказал найти сына, но тот вместе с неудавшимся убийцей уже успел бежать из столицы.

Сперва Куай Куй направился в княжество Сун, затем перебрался оттуда в Цзинь. Всем и каждому он рассказывал, как пытался избавить страну от распутницы и как план пошел насмарку из-за того, что трус Си Янсу предал своего господина. Си Янсу, в свою очередь, уверял: «Ничего подобного! Это Куай Куй собирался предать меня! Он угрожал мне, принуждая убить его мачеху. Если бы я не согласился – мне самому не сносить бы головы! А если бы я все-таки убил ее, то на меня пала бы вся вина за преступление. Потому я как человек благоразумный согласился для вида, но делать ничего не стал».

В то время в княжестве Цзинь царила смута: два клана, Фань и Чжунхан, подняли мятеж, и усмирить бунтовщиков никак не удавалось, потому что их поддерживали соседние уделы, Ци и Вэй.

Куай Куй укрылся в княжестве Цзинь под покровительством Чжао Цзяньцзы, высокопоставленного сановника и фактически главного человека в государстве. Тот был рад поддержать княжеского сына в ссоре с отцом, потому что Лин-гун не раз выступал против Цзинь.

Однако, как бы ни был великодушен Чжао Цзяньцзы, положение Куай Куя в Цзинь отличалось от того, к чему он привык у себя на родине, будучи старшим сыном князя. Три года он прожил в тамошней столице Цзянь среди гор, скучая по родным вэйским равнинам. По истечении трех лет пришли вести: Лин-гун, отец Куай Куя, умер. Говорили, будто в отсутствии законного наследника старому князю пришлось назначить преемником внука Чжэ – сына Куай Куя, которого тот вынужден был оставить на родине. Куай Кую это показалось странным: он думал, престол займет один из его сводных братьев. И вдруг – мальчишка? Три года назад тот был совсем ребенком. Какая нелепость! Впрочем, скоро он сам вернется на родину и станет правителем – что может быть проще!

Воодушевленный такими мыслями и поддерживаемый отрядами Чжао Цзяньцзы, Куай Куй пересек Хуанхэ. Наконец-то он снова на земле Вэй! Однако, добравшись до города под названием Ци, он обнаружил: дорога дальше на восток закрыта. Новоиспеченный князь запретил ему въезд в страну и направил против него войска. И хотя Куай Кую удалось захватить крепость Ци, там ему, чтобы заслужить расположение местных жителей, пришлось носить траур и делать вид, будто он оплакивает отца, Лин-гуна. Как ни гневался изгнанный наследник на препятствия, неожиданно вставшие на пути, поделать он ничего не мог. Да, теперь он был в родной стране – но здесь ему пришлось затаиться и ждать, когда выпадет шанс.

Ожидание продлилось тринадцать лет.

Новый князь Чжэ, когда-то обожаемый сын Куай Куя, для отца больше не существовал. Нет, то был юный выскочка, алчный узурпатор, лишивший престола законного наследника и запрещающий ему вернуться в столицу. Никто из вельмож, которым Куай Куй прежде благоволил, тоже не удосужился приехать и поприветствовать его – все они старательно делали вид, что даже имени такого не слыхали. Вместо этого они заискивали перед наглым юнцом и его хитрым, чванливым министром Кун Шуюем – к слову сказать, женатым на старшей сестре Куай Куя и приходившимся молодому князю дядей.

Тринадцать лет Куай Куй провел, целыми днями глядя на воды Хуанхэ, и постепенно из капризного, изнеженного и наивного баловня судьбы превратился в стареющего, озлобленного брюзгу.

Единственным утешением ему служил младший сын по имени Цзи, брат правящего князя, рожденный от другой матери. Та вместе с ребенком поспешила присоединиться к Куай Кую, едва он обосновался в приграничном городе, и теперь они жили втроем. Куай Куй твердо решил, что, если вернет себе трон Вэй, назначит Цзи наследником.

Помимо сына, он находил отраду только в петушиных боях, тешивших в нем и азарт, и жажду крови; кроме того, ему нравились красивые, сильные птицы. Пребывая в стесненных обстоятельствах, он тем не менее тратил немалые суммы на роскошные птичники, где держал боевых петухов.

Наконец Кун Шуюй, служивший при молодом князе советником, умер, и его вдова Бо Цзи, та самая старшая сестра Куай Куя, прибрала власть к рукам – сын был всего лишь ее марионеткой. Тут Куай Куй ощутил, что настроения в столице Вэй изменились и симпатии народа стали склоняться на его – изгнанного наследника – сторону. Возлюбленный Бо Цзи по имени Хунь Лянфу не раз ездил из столицы в город Ци и обратно, доставляя письма, которыми обменивались брат и сестра. Куай Куй пообещал, что, взойдя на престол, даст ему высокий пост при дворе, а случись Хунь Лянфу совершить проступок, караемый смертью, трижды дарует ему прощение. Заручившись таким образом поддержкой, изгнанник разработал план, как вернуть себе трон.

На сороковой год правления Цзин-вана в государстве Чжоу[16], в один из дней високосного месяца[17] Куай Куй наконец вошел в столицу, где его радушно приветствовал Хунь Лянфу. В сумерках, переодевшись в женское платье, будущий князь пробрался в дом семьи Кун, где вместе с Хунь Лянфу и своей сестрой Бо Цзи угрозами принудил к повиновению сына Бо Цзи Кун Куя, который был главой семьи и высоким сановником при дворе. С его поддержкой Куай Куй без труда захватил город. Молодой князь Чжэ сразу же бежал, и отец его, заняв освободившийся престол, стал правителем Вэй под именем Чжуан-гун. С тех пор как Куай Куй покинул страну, спасаясь от гнева Нань-цзы, минуло семнадцать лет.

Первым делом Чжуан-гун занялся вовсе не отношениями с соседними княжествами или наведением порядка внутри государства. Нет, важнее было наверстать потраченные впустую годы – или, быть может, отыграться за прошлые обиды. Он спешил предаться удовольствиям, которых был так долго лишен; и самолюбие, ущемленное вынужденным изгнанием, грозило теперь разрастись до невероятных размеров. Те, кто притеснял его, заслуживали смерти; те, кто насмехался над ним, – сурового наказания; те, кто не проявил сочувствия, – холодного равнодушия.

Больше всего Чжуан-гуна удручало то, что Нань-цзы, любимая наложница покойного Лин-гуна, ставшая причиной всех несчастий, умерла годом ранее. Находясь в изгнании, он бесчисленное количество раз мечтал о том, как схватит прелюбодейку, подвергнет жестоким мучениям и наконец предаст смерти! Что до вельмож и сановников, которые остались в стороне и никак его не поддержали, им Чжуан-гун сказал следующее:

– Я сполна вкусил горечь изгнания. Думаю, и вам пошло бы на пользу это горькое лекарство.

Многие после этих слов, не раздумывая далее, бросились искать приют в сопредельных странах.

Но что сталось с сестрой нового государя Бо Цзи и ее сыном Кун Куем? Быть может, Чжуан-гун щедро вознаградил их за помощь? Нет – пригласив их как-то вечером на пир и сильно подпоив, он посадил обоих в повозку и велел увезти прочь из своих владений.

Итак, в первый год царствования Чжуан-гун был одержим местью, продолжая расправляться со своими врагами. Но занимало его и другое: проведя молодые годы в вынужденном уединении, он не пропускал теперь ни одной красавицы, высматривая их на улицах, чтобы умыкнуть к себе в покои.

Наследником Чжуан-гун, как и собирался, назначил Цзи – сына, который делил с ним тяготы изгнания. Отец привык считать его ребенком – однако же за прошедшие годы мальчик вырос в статного молодого человека. Узнав с детства превратности судьбы, он видел людей насквозь и, случалось, проявлял несвойственную столь юному возрасту жестокость. Отец всегда его баловал и по-прежнему не отказывал ему ни в чем, поэтому Цзи привык делать все, что ему заблагорассудится. Многие удивлялись, видя, как снисходителен князь к сыну – но такая благосклонность более ни на кого не простиралась. Молодой Цзи и Хунь Лянфу, занявший теперь самый высокий пост при дворе, были единственными, кому доверял Чжуан-гун.

Однажды вечером, беседуя с Хунь Лянфу, Чжуан-гун принялся расспрашивать о своем предшественнике Чжэ – тот, покидая Вэй, прихватил с собой содержимое княжеской сокровищницы. Нет ли какого-то способа вернуть увезенные богатства? В ответ Хунь Лянфу, взяв у слуги свечу, отослал того прочь и заговорил вполголоса, почти на ухо князю: мол, и бежавший Чжэ, и Цзи – оба княжеские сыновья, равные друг другу происхождением. Пусть Чжэ занял престол прежде отца – что с того? Он сделал это не по собственной прихоти, но лишь потому, что так распорядилась судьба. Не лучше ли призвать его обратно, и тогда уж, сравнив таланты и способности обоих отпрысков, выбрать наследником более достойного? А если Чжэ и впрямь ничем себя не проявит, то можно будет по крайней мере отобрать сокровища, которые он наверняка привезет с собой…

Как ни старался Хунь Лянфу избавиться от чужих ушей – похоже, в покоях скрывался лазутчик, потому что весь этот разговор немедленно передали Цзи.

Наутро, спозаранку, взбешенный юноша ворвался в отцовские покои в сопровождении пятерых воинов с обнаженными мечами – и Чжуан-гун вместо того, чтобы возмутиться сыновней непочтительностью, побледнел и задрожал. Слуги молодого Цзи притащили кабана, и сын, убив его, заставил отца поклясться на крови, что тот не станет искать другого наследника, а коварного Хунь Лянфу немедленно казнит. Чжуан-гун возразил, что, мол, обещал трижды простить Хунь Лянфу прегрешения, караемые смертью.

– А как насчет четвертого? – с угрозой спросил Цзи. – В четвертый-то раз ему, верно, полагается казнь?

Чжуан-гуну, совсем утратившему присутствие духа, ничего не оставалось, кроме как кивнуть.

Следующей весной князь велел соорудить в загородном саду павильон, где все убранство – стены, утварь, занавеси – было украшено изображениями тигров. Там Чжуан-гун устроил роскошный пир, куда во всем своем великолепии собралась вэйская знать. Хунь Лянфу, который возвысился при дворе, начав простым пажом, был большим франтом и в одежде предпочитал пышность. По такому случаю он разоделся в пурпурные одежды с накидкой из белого лисьего меха и приехал на пир в карете, запряженной двумя жеребцами. Поскольку пировать предполагалось по-свойски, без церемоний, Хунь Лянфу уселся к столу, не отстегнув меча, а посреди обеда, согревшись, сбросил меховую накидку. Увидев это, наследник Цзи вдруг бросился на него, схватил за грудки и приставил к самому носу обнаженный клинок:

– Доколе ты будешь платить своему государю черной неблагодарностью? Я расквитаюсь с тобой от его имени – здесь и сейчас!

Не надеясь одолеть Цзи в поединке, Хунь Лянфу не сопротивлялся, но обратил умоляющий взгляд к Чжуан-гуну:

– Государь, вы обещали, что простите мне три тяжких провинности! Даже если сегодня я допустил одну из них – не позволяйте господину наследнику угрожать мне клинком!

– Три провинности? – вопросил Цзи. – Что ж, давай посчитаем! Сегодня ты оделся в пурпурное платье – а носить такой цвет имеет право лишь государь. Это раз. Ты явился в карете, запряженной двумя жеребцами, – как пристало только чиновнику, который служит непосредственно Сыну Неба[18]. Это два. Ты посмел снять накидку в присутствии своего господина и ел, не отстегнув меча. Это три.

– Всего три – а значит, господин наследник не может меня убить! – отчаянно запротестовал Хунь Лянфу, пытаясь вырваться.

– О нет, это еще не все! Разве ты забыл, что говорил своему государю? Ты, двуличный чиновник, пытался стравить между собой отца и сына!

Услышав эти слова, Хунь Лянфу побелел, как лист бумаги.

– Выходит, на твоей совести уже четыре преступления, – произнес Цзи, и в следующее мгновение голова Хунь Лянфу упала с плеч, а горячая кровь хлынула на богатый занавес, где на черном фоне были вышиты свирепые тигры.

Побледневший Чжуан-гун молча наблюдал за сыном.

Вскоре ко двору Чжуан-гуна явился посланник из княжества Цзинь, от Чжао Цзяньцзы. Тот писал: в свое время князю предоставили в Цзинь помощь – хоть, быть может, и не всю, какой он заслуживал; однако Чжуан-гун, вернув себе трон Вэй, даже весточки не прислал своим благодетелям. Коль уж ему самому недосуг, то пусть хоть наследника отправит, чтобы выразить уважение к цзиньскому государю. Этот упрек, довольно резкий, будто перенес Чжуан-гуна в прошлое; гордость его была уязвлена. Чжао Цзяньцзы он ответил: мол, в княжестве Вэй по-прежнему неспокойно, и он занят усмирением недовольных. Однако вдогонку в Цзинь прибыло письмо от молодого Цзи: тот уверял, что слова Чжуан-гуна – лишь отговорки, а в действительности он, опасаясь Цзинь, которому многим обязан, нарочно избегал всяких сношений. Ясно было, что наследник хитрит, мечтая поскорее взойти на отцовский престол; Чжао Цзяньцзы это пришлось не по душе. И все же он чувствовал, что неблагодарность вэйского правителя должна быть наказана.

Осенью в тот год Чжуан-гуну приснился странный сон.

Он увидел пустынную равнину, где одиноко возвышалась старая башня с покосившимися карнизами. На нее карабкался человек.

– Вижу! Вижу! Целое поле с дынями! – кричал он, как безумный, тряся копной волос.

Местность показалась Чжуан-гуну знакомой – он узнал руины древнего поселения, принадлежавшего прежде правителям Кунь-у. Вокруг и правда грудами лежали дыни.

Человек на вершине башни продолжал кричать, в исступлении топая ногами:

– Кто вырастил маленькие дыни до такой величины? Кто защищал несчастного изгнанника, кто воспитывал его, чтобы он превратился в могущественного князя Вэй?

Голос показался знакомым, и, прислушавшись, Чжуан-гун разобрал:

– Я Хунь Лянфу! В чем была моя вина? В чем была моя вина?

Князь проснулся, обливаясь холодным потом, в отвратительном расположении духа. Пытаясь развеяться, он вышел на террасу. Над равниной висел мутно-красный, словно бы медный, диск поздней луны. Озабоченный дурными предзнаменованиями, Чжуан-гун вернулся в опочивальню и при свете фонаря достал гадальные палочки.

На следующее утро он призвал к себе предсказателя, чтобы тот прочитал выпавшие на палочках триграммы. Дурных предзнаменований в них нет – таков был вердикт. Довольный Чжуан-гун хотел пожаловать предсказателю земельный надел – но тот, едва покинув княжеские покои, пустился в бега. Видно, подумал: если сказать правду, князь разгневается – а потому лучше задобрить его ложью и после укрыться в соседнем государстве.

Чжуан-гун вновь обратился к гаданию. Пояснение к выпавшей триграмме гласило: «Рыба устала и больна, она заваливается набок у берега, полоща красным хвостом. Ее конец близок. Скоро ее уничтожит великая сила. Колодцы и ворота перекрыты, остался лишь черный ход».

«Великая сила», очевидно, означала княжество Цзинь, но в остальном смысл был темен. Так или иначе, ничего хорошего будущее, похоже, не сулило.

Понимая, что его дни в качестве правителя Вэй сочтены, князь решил не предпринимать ничего ни против возможного нападения Цзинь, ни против дерзкого наследника – а вместо этого провести оставшееся время, ни в чем себе не отказывая. То и дело по его прихоти начинали строить новые роскошные здания, куда работников сгоняли силой, так что на улицах раздавался ропот плотников и каменщиков.

Чжуан-гун вновь увлекся и петушиными боями, к которым было охладел. Теперь, с отличие от тех дней, что проводил в безвестности, он мог обставить их с куда большей пышностью, и потому, пользуясь деньгами и властью, постарался заполучить лучших птиц из своих владений и даже из других уделов. Особенно драгоценным приобретением стал петух, купленный у вельможи из княжества Лу, – с высоким гребнем и пышным хвостом, золотистыми перьями и острыми, будто сталь, шпорами. Бывали дни, когда князь не посещал женскую половину дворца, но не случалось такого, чтобы он не полюбовался на своего красавца – как тот распушает перья и хлопает крыльями.

Однажды Чжуан-гун, глядя из башни на город внизу, заметил, что один из кварталов отличается бедностью и теснотой. Спросив, что это за место, он получил ответ: мол, там живут инородцы – те, в чьих жилах течет кровь варваров, степных племен с запада. Обиталище их выглядело неприглядно, и потому Чжуан-гун, недолго думая, велел изгнать их из столицы, чтобы селились не ближе чем в десяти ли от городских стен. Приказ этот вызвал большую суматоху. И вот толпа бедно одетых людей, навьючив на плечи детей и поддерживая стариков, с гружеными домашним скарбом повозками двинулась прочь из города, подгоняемая стражниками. Князь, наблюдая сверху за столпотворением, приметил среди прочих женщину с удивительно пышными волосами и немедленно приказал доставить ее во дворец. То была жена одного из варваров – не слишком пригожая лицом, она отличалась густыми от природы, необыкновенно длинными косами. Их тут же остригли под корень: князь возжелал подарить парик своей любимой наложнице. С обритой головой несчастная вернулась к своей семье, и муж поспешно прикрыл ее голову накидкой, после чего обернулся на княжеский замок. И хотя стражники хлестали его плетьми, пытаясь прогнать, мужчина долго стоял неподвижно, не отрывая взгляда от фигуры князя, видневшейся в башне высоко над толпой.

* * *

Зимой армия Цзинь вторглась в княжество Вэй с запада. Одновременно чиновник по имени Ши Пу поднял мятеж и напал на столицу: он знал, что князь собирается с ним расправиться, и решил действовать первым. Поговаривали, будто в заговоре замешан наследник Цзи.

Чжуан-гун закрыл все городские ворота и обратился с башни к мятежникам, суля разные блага и предлагая решить дело миром, но Ши Пу не удостоил его ответом. К исходу дня у князя осталась лишь горстка сторонников.

Тогда, воспользовавшись темнотой безлунной ночи, он решился бежать. С ним отправились несколько прислужников и сановников, а в руках он сжимал своего драгоценного петуха с пышным плюмажем и хвостом. Тайком они перелезли через задние ворота – но князь, не привыкший к подобным упражнениям, упал, растянув лодыжку и ушибив пах. Времени заниматься его увечьями не было – князю наскоро помогли подняться, и маленький отряд в кромешной темноте поспешил в степь, прочь от городских стен, намереваясь до рассвета перейти границу княжества Сун. Они шли уже довольно долго, когда небо вдруг посветлело и, залитое тусклым желтым светом, будто стало выше: над горизонтом появилась луна. Мутно-красная, медного оттенка, она была точь-в-точь как та, что Чжуан-гун видел с террасы замка, когда очнулся от дурного сна.

– Плохой знак! – подумал князь, и в тот же миг из кустов появились черные фигуры и бросились на беглецов. Кто это был? Преследовавшие их мятежники или обычные грабители? Гадать было некогда – схватка шла не на жизнь, а на смерть. Большинство спутников Чжуан-гуна погибли, но ему удалось отползти, скрывшись в высокой траве, – то, что он хромал и не мог встать, неожиданно сыграло ему на руку.

Он вдруг заметил, что до сих пор крепко сжимает в руках петуха. Тот не издал во время боя ни звука: птица была мертва. Чжуан-гун не мог заставить себя просто бросить петушиный труп и потому продолжал ползти, сжимая его в руках.

В отдалении, у края равнины, виднелись какие-то постройки – похоже, там жили люди. Чжуан-гун полз из последних сил, пока не достиг первого из домишек – где ему помогли перебраться через порог и дали воды.

– А вот, значит, и ты! – услышал он – и с удивлением поднял глаза. Хозяин дома, с красным обветренным лицом и выступающими зубами, пристально смотрел на беглого князя. Чжуан-гун понятия не имел, кто перед ним.

– Не помнишь меня? – продолжал тот. – Наверняка не помнишь. Но ее-то, поди, не забыл? – Он махнул рукой, подзывая женщину, сидевшую на корточках в углу. Взглянув при тусклом свете фонаря ей в лицо, Чжуан-гун выронил мертвого петуха и едва не лишился чувств. Перед ним в намотанном на голову платке была та, чьи волосы он приказал остричь, чтобы сделать парик для любимой наложницы.

– Простите, – хрипло проговорил князь. – Простите меня!

Дрожащими руками он принялся развязывать пояс, где были спрятаны прихваченные в дорогу драгоценности.

– Умоляю, отпустите меня! Я все отдам! – Он протянул хозяину свои сокровища.

Но тот, вытаскивая из ножен кривую саблю и подходя ближе, лишь усмехнулся:

– А если тебя убить – разве побрякушки исчезнут?

Так закончил свою жизнь Куай Куй, правитель княжества Вэй.

Ученик

1

«Этого Кун-цзы[19], чью мудрость нынче превозносят на каждом углу, не мешало бы поставить на место», – думал Чжун Ю по прозванию Цзы Лу, странствующий воин родом из Бянь, что в княжестве Лу. Наверняка так называемый мудрец – просто шарлатан! Придя к этому выводу, Цзы Лу с самым задиристым видом – с всклокоченными волосами, в воинском облачении и сдвинутой на затылок шапке – зашагал к дому Кун-цзы. В правой руке он держал петуха, в левой – поросенка, намереваясь их визгом и кукареканьем потревожить покой философа, занятого музыкой, стихосложением и беседами с учениками.

Когда Цзы Лу с верещащими животными ворвался в дом и возмущенно уставился на Кун-цзы, тот, в круглой шапочке ученого мужа и расшитых туфлях, с нефритовыми подвесками на поясе, восседал в кресле.

– Что тебе дороже всего на свете? – благожелательно спросил мудрец.

– Мне-то? Длинный меч! – дерзко выпалил Цзы Лу.

При виде его наивного бахвальства Кун-цзы не удержался от улыбки. Но прямота молодого человека с суровым, раскрасневшимся лицом, густыми бровями и ясным взглядом подкупала.

– А как насчет учения? – спросил Кун-цзы.

– Учения? Что в нем за польза? – сердито заявил Цзы Лу: ведь именно затем, чтобы это сказать, он и пришел.

Мимо такого легкомыслия Кун-цзы пройти не мог – и потому принялся терпеливо объяснять. Если у правителя нет советников, которые осмеливаются с ним спорить, он забудет о том, что правильно; если у человека нет друзей, которые его наставляют, он разучится слушать других. Ведь деревья подвязывают веревками, чтобы росли прямо, лошади нужен хлыст, а луку – мастер, который выправит его изгиб. Как же человеку обойтись без образования, которое обуздает его натуру? Любой материал становится полезным, лишь когда очищен и обработан.

Кун-цзы отличался красноречием, какого мы, зная его слова только по дошедшим до нас книгам, и вообразить не в силах. Убедительны были не только его доводы, но и голос, и манера говорить – спокойные, но полные удивительной уверенности. Цзы Лу, стоя перед ним, постепенно утратил дерзкий вид и теперь внимал с почтением.

– Но ведь бамбук на склонах Южных гор… – сказал он, по-прежнему не желая уступать, – бамбук растет сам по себе, никем не направляемый – и вырастает прямым, а если срезать его, пробивает шкуру носорога. Если человек от рождения одарен талантами – много ли пользы принесет ему учение?

Кун-цзы без труда нашел изъян в столь детских рассуждениях.

– Если ствол бамбука со склонов Южных гор отшлифовать, да приставить к нему острый наконечник с одной стороны и оперение – с другой, то он сгодится на большее, чем пробивать шкуру носорога.

Цзы Лу, человек прямой и чистый сердцем, не нашелся, что возразить, – так и стоял перед Кун-цзы, залившись краской и лихорадочно соображая, пока наконец не опустил на пол петуха с поросенком и не склонил голову:

– Прошу, разрешите мне учиться у вас…

Дело, конечно, было не в том, что Цзы Лу не нашелся с ответом, – просто он, встретившись с лицом к лицу с философом, был подавлен его величием и понял, что напрасно думал уязвить его своими выходками.

Так Цзы Лу признал Кун-цзы своим наставником, а тот принял его в ученики.

2

Никогда прежде Цзы Лу не встречал такого человека. Он знал силачей, которые одной рукой поднимали огромные жертвенные треножники из литой бронзы; слышал и о ясновидящих, от которых не могло укрыться происходящее за тысячу ли. Но дар Кун-цзы был другим – он не заключался в единственной, почти сверхъестественной способности. Нет, то был здравый смысл, доведенный до совершенства. Учитель сумел развить свои ум, чувства, волю, а вместе с ними и тело – так, что результаты были поразительны, не выходя, однако, за рамки обыденного. Цзы Лу впервые видел натуру столь разностороннюю – и до того все в ней было в меру, без избытка или недостатка, что на первый взгляд исключительная одаренность Кун-цзы не бросалась в глаза. При этом разум Учителя был свободен от мелочности и предубеждений, которыми нередко грешат ученые моралисты. Цзы Лу сразу почувствовал: Учитель много пережил и то, чего он достиг, не досталось ему даром. К удивлению Цзы Лу, даже физической силой и боевыми навыками, которые составляли предмет его гордости, он не мог превзойти Кун-цзы, хотя тот едва ли часто применял подобные таланты. Все это не могло не восхищать – особенно Цзы Лу, который, как мы помним, был странствующим воином.

Что до знания человеческой природы – тут Кун-цзы обнаруживал такую проницательность и такое глубокое понимание мельчайших движений души, что Цзы Лу невольно думал: а что, если Учитель когда-то не чурался порока и оттого так хорошо знает низменные стороны человека? Тем поразительнее был его идеализм, столь возвышенный, что никакая грязь к нему не приставала. Все вмещал разум Кун-цзы, соединяя в себе и безупречную нравственность, и житейскую мудрость. До сих пор в глазах Цзы Лу ценность людей определялась их полезностью. Кун-цзы же был ценен сам по себе – тем, что существует. По крайней мере, так считал Цзы Лу, полностью им очарованный. Не прошло и месяца с тех пор, как он поступил в ученики, – а уже ощущал, что без опоры на Учителя не сможет более обойтись.

На протяжении долгих странствий и тяжелых испытаний, выпавших на долю Кун-цзы во второй половине жизни, Цзы Лу оставался его самым преданным учеником – не оттого, что надеялся сделать государственную карьеру, и даже, как ни странно, не из жажды к самосовершенствованию. Нет, Цзы Лу удерживало рядом с Кун-цзы искреннее, бескорыстное восхищение, которое не померкло до конца. И как в прошлом он не расставался с мечом, так теперь держался за Учителя.

Кун-цзы в пору их знакомства еще не исполнилось сорока – возраст, в котором он, по его словам, «освободился от сомнений»[20]. Цзы Лу был младше лишь на девять лет – и все-таки чувствовал, что расстояние между ним и Учителем непреодолимо.

Кун-цзы, в свою очередь, удивлялся необузданному нраву нового ученика. Много на свете людей, которые почитают храбрость больше мягкости, – но мало кто питает такое презрение к форме. Пусть дух превыше всего – но любой ритуал начинается с формы; тем не менее Цзы Лу этого никак не мог принять. «Ритуал – это больше, чем подношение яшмы и парчи. Музыка – это больше, чем колокола и барабаны», – с этими словами Учителя он с готовностью соглашался, но тут же терял интерес, едва речь заходила о правилах и церемониях. Даже Кун-цзы было трудно пробиться сквозь непреодолимое отвращение, которое Цзы Лу питал ко всякого рода формальностям. Впрочем, самому Цзы Лу приходилось еще тяжелее. Как ученик он верил в духовную силу Учителя – но и представить себе не мог, что она проистекает из совокупности мелких повседневных действий. Сперва следует браться за главное, а мелочи приложатся – так думал Цзы Лу, и Кун-цзы не уставал пенять ему, что он совершенно упускает из виду, откуда возьмется «главное». Да, Цзы Лу был предан Учителю – но действительно ли тому удавалось его наставлять?

Тем не менее, сказав свою знаменитую фразу о том, что самые глупые и самые умные не могут измениться, Кун-цзы не намекал на Цзы Лу: видя в ученике множество несовершенств, он отнюдь не считал его глупцом. Более того, в дерзком новичке он прозревал добродетель, которую ценил выше прочих, – чистое сердце, свободное от корысти. Немногие вокруг могли похвастаться подобным качеством – даже добродетелью его считали немногие, скорее отмахивались, как от нелепой причуды. И лишь Кун-цзы понимал, что по сравнению с этой «причудой» меркнут и храбрость Цзы Лу, и его политические таланты.

Что же касается всего остального, Цзы Лу следовал наставлениям Кун-цзы лишь в своем отношении к родителям. Они уверяли, что, став учеником Кун-цзы, Цзы Лу превратился в почтительного сына. Самого Цзы Лу похвалы удивляли: почтительным сыном он себя не чувствовал – напротив, ему казалось, будто он вступил на путь лицемерия. Ведь по-настоящему честен он был тогда, когда дерзил родителям и доставлял им хлопоты. Он с жалостью смотрел на отца с матерью, которые радовались его обману. Цзы Лу не был особенно чуток к тонким движениям души, но природная честность заставляла его примечать подобные нюансы. Однажды, много позже, он вдруг понял, до чего родители постарели – и, вспомнив их бодрыми и здоровыми, какими они были во времена его детства, не удержался от слез. С тех пор он и вправду стал примерным сыном – и не нашлось бы никого, кто исполнял бы сыновний долг столь ревностно; и все же путь Цзы Лу к почитанию родителей начался именно так, как описано здесь.

3

Однажды, гуляя по городу, Цзы Лу столкнулся с несколькими старыми приятелями. Это были люди не то чтобы совсем пропащие, но беспутные и праздные, такие же странствующие воины, как прежде он сам. Цзы Лу остановился с ними поболтать, и один из них, оглядывая его с ног до головы, сказал:

– Вот, значит, во что одеваются ученики Кун-цзы? Бедновато. Не скучаешь по своему мечу? – Цзы Лу оставил его слова без внимания, но приятель не отставал: – Говорят, ваш Кун-цзы – просто мошенник. Строит из себя праведника, с серьезной миной поучает всех подряд, а сам-то ни в чем себе не отказывает! Нечего сказать, хорошо устроился!

Молодой повеса говорил так не потому, что питал к Учителю особую неприязнь, а лишь из привычки злословить обо всем подряд – но Цзы Лу побагровел и, схватив болтуна за ворот, ударил кулаком в лицо, потом еще и еще, пока тот, обмякнув, не сполз на землю. Цзы Лу с угрожающим видом обернулся к остальным – те стояли замерев, будто громом пораженные. Зная, как силен Цзы Лу, они не решились с ним связываться и, подобрав товарища, молча ретировались.

Через некоторое время о происшествии прослышал Кун-цзы. Призвав к себе Цзы Лу, он, не говоря ничего напрямую, произнес:

– В древности благородные мужи руководствовались преданностью, а защитой своей считали человеколюбие. Когда они видели зло, преданность помогала им его исправлять, а когда на них нападали, человеколюбие придавало им стойкости. Поэтому им не приходилось прибегать к силе. В наши дни человек мелкий часто принимает задиристость за храбрость. Но храбрость благородного мужа состоит в том, чтобы утверждать справедливость.

Цзы Лу выслушал смиренно.

Прошло еще несколько дней, и Цзы Лу, вновь прогуливаясь по городу, услышал разговор праздной компании, расположившейся в тени под деревьями. Похоже, они сплетничали о Кун-цзы:

– «В древности» да «в древности» – вечно он разглагольствует про старые времена, чтобы осудить нынешние. Еще бы – никто эту самую древность в глаза не видел, вот и говори, что в голову взбредет. Если бы государством можно было управлять, как в древности повелели, – так любой мог бы! Нет уж, для нас живой Ян Фу поважнее, чем князь Чжоу-гун[21], который давно помер.

В те времена в государстве все перевернулось с ног на голову: правитель Лу фактически передал всю власть клану Цзисунь, а теперь верх постепенно брал один из их ставленников, честолюбивый Ян Фу. Кто знает – быть может, говорящий был с ним в родстве.

– Если уж на то пошло, господин наш Ян Фу много раз звал Кун-цзы к себе на службу. И что же? Тот не захотел! Выходит, только языком трепать горазд, а на деле и не смыслит ничего!

Цзы Лу протолкался поближе. Всем было понятно, что перед ними ученик Кун-цзы. Болтун, до сих пор такой уверенный, смешался, побледнел и, опустив голову, поспешил скрыться в толпе.

Подобное повторялось еще не раз – и всегда заканчивалось одинаково. Стоило внушительной фигуре разгневанного Цзы Лу появиться рядом, как злословить про Кун-цзы уже никому не хотелось.

Учитель журил его за излишнее рвение, но без толку – Цзы Лу даже находил доводы в свое оправдание:

– Конечно, если бы благородный муж чувствовал такой же гнев, как я, и умел его обуздывать, было бы чем восхищаться. Но, думаю, вряд ли он так сильно гневается – нет в нем настоящих чувств, а потому и сдерживать их легко.

Прошел год, и Кун-цзы осталось только сетовать с горькой улыбкой:

– С тех пор как Цзы Лу стал моим учеником, мне уже не узнать, за что меня ругают!

4

Однажды Цзы Лу играл на цитре.

В соседнем покое, куда доносилась музыка, Кун-цзы повернулся к другому ученику, Жань Ю:

– Послушай-ка! Разве не слышится в этой мелодии мятежный дух? Благородный муж должен извлекать звуки мягкие и нежные, призывающие к созиданию. В древности император Шунь[22], играя на пятиструнной цитре, сложил «Песню южного ветра»:

Южный ветер благоуханный,

Усмиряет народный ропот,

Прилетает, когда так нужен,

Приносит нам процветанье…

Но, слушая игру Цзы Лу, я понимаю, что он и впрямь жесток и необуздан – это не южный ветер, а вихри севера. Ни в чем так не отражается своевольный, дерзкий нрав музыканта, как в его музыке!

Слова Учителя Жань Ю передал Цзы Лу. Тот и раньше знал, что не одарен большим талантом к музицированию, но винил в этом недостаточно тонкой слух и неловкие пальцы. Услышав, что изъян кроется куда глубже, Цзы Лу был неприятно поражен. Выходит, главное – совсем не руки упражнять… Требовалось хорошенько поразмыслить. Запершись у себя в покоях, он принялся поститься и медитировать – да так, что даже с лица спал. Через несколько дней Цзы Лу решил, будто разгадал секрет, и взялся за цитру вновь. На сей раз Кун-цзы не проронил ни слова, и на лице его не отразилось неудовольствия. Услышав об этом от другого ученика, Цзы Гуна, Цзы Лу – чистая душа! – расплылся в радостной улыбке.

Цзы Гуну, который, будучи младше, отличался большой проницательностью, оставалось только посмеиваться про себя: он понимал, что играл Цзы Лу все так же по-северному яростно но Кун-цзы промолчал, пожалев ученика, – ведь тот в погоне за музыкальным совершенством едва не довел себя до истощения.

5

Никого из учеников Кун-цзы не журил так часто, как Цзы Лу, – и никто из них не решался так часто подвергать слова Учителя сомнению.

– Осмелюсь спросить: а можно ли оставить Путь, заповеданный древними, и следовать велению сердца? – спрашивал Цзы Лу, хотя ответ был вполне очевиден.

Или вот:

– Что-то вы, учитель, ничего напрямую не говорите!

Кто еще мог заявить подобное Кун-цзы в лицо? Но никто и не верил ему так безгранично, как Цзы Лу, который потому и задавал каверзные вопросы, что не хотел признавать что-то лишь для вида, не согласившись в душе. К тому же он, в отличие от прочих учеников, ничуть не боялся ни упреков, ни насмешек.

В любой другой обстановке Цзы Лу был человеком самостоятельным, твердо стоящим на собственных ногах – хозяин своему слову, сильный мужчина, который никогда не снизойдет до того, чтобы кому-то подчиняться. Тем поразительнее было видеть, как он превращается в обычного школяра, заглядывающего наставнику в рот. Доходило до смешного: рядом с Кун-цзы Цзы Лу словно бы отказывался от собственного «я», предоставляя Учителю решать и полагаясь на его суждения во всех важных вопросах, – как малый ребенок, который, держась за юбку матери, ждет от нее всего, даже того, что мог бы сделать сам. Цзы Лу тоже это понимал – и порой, оставшись наедине с собой, горько усмехался, размышляя о своем поведении.

И все-таки был в душе Цзы Лу уголок, закрытый даже от Учителя, – рубеж, которого не дано было переступить никому.

Для преданного ученика Кун-цзы существовало нечто важнее жизни и смерти – не говоря уж о материальных потерях и приобретениях. Что? Назвать это «честью воина» будет, пожалуй, слишком поверхностно. Назвать «верностью» или «долгом» – слишком сухо и нравоучительно. Но оставим названия. Этот образ, этот идеал вызывал у Цзы Лу сладостное волнение; все, что ему соответствовало, было хорошим, что нет – дурным. Разделение никогда не вызывало в нем сомнений. По сути эта идея совсем не совпадала с «человеколюбием», «жэнь», о котором твердил Кун-цзы, но Цзы Лу ухитрялся выбирать из наставлений только те, что сочетались с его собственным нехитрым представлением о мире – например: «У тех, кто красиво говорит и подчеркнуто обходителен, мало человеколюбия», или «Человеколюбивый муж жертвует жизнью ради человеколюбия; он не жертвует человеколюбием ради жизни», или «Рьяные спешат сделать лучше, благоразумные сдерживаются, чтобы не сделать хуже».

Кун-цзы поначалу пытался поправить Цзы Лу, но постепенно сдался – памятуя о поговорке: «Пока рога выпрямляли, бык-то и подох». Допустим, Цзы Лу был тем самым быком, но это не умаляло его достоинств. Учитель понимал: одним требуется кнут, другим нужнее узда. Но те изъяны в характере Цзы Лу, которые так сложно усмирить, могут быть очень полезны, если использовать их разумно, а потому его достаточно лишь немного подталкивать в нужном направлении. «Почтительность без соблюдения ритуалов приводит к суетливости; смелость без соблюдения ритуалов приводит к отходу от Пути», или «Кто честен, но не любит учение, придет к бунтарству; кто прям, но не любит учение, придет к нетерпимости», – говорил Кун-цзы, обращаясь прежде всего к Цзы Лу не столько как к человеку, сколько как к старшему ученику, потому что те качества, которые в Цзы Лу были притягательны, зачастую переставали быть таковыми, если их перенимали другие.

6

В ту пору рассказывали, будто в местности Вэйюй, что в стране Цзинь, камень обрел дар речи. Некий мудрец растолковал: мол, камень говорит оттого, что ропщет народ. Династия Чжоу, войдя в пору упадка, разделилась на два дома, которые теперь враждовали между собой. Более десяти удельных княжеств то вступали в союзы, то нападали друг на друга; войны не прекращались ни на миг. Правитель княжества Ци вступил в связь с женой одного из своих министров и каждую ночь тайком пробирался в ее опочивальню – пока законный супруг не обнаружил его и не убил на месте. В царстве Чу один из родичей тамошнего вана задушил его на ложе, когда тот занемог, и захватил престол. В княжестве У преступники, которым в наказание отрубили ступни, напали на государя; а в княжестве Цзинь двое министров обменялись женами.

Таково было состояние, в котором пребывал мир.

В Лу, родном княжестве Кун-цзы, правитель Чжао-гун задумал избавиться от Цзи Пинцзы – главы одного из знатных семейств, но потерпел поражение и вынужден был сам скрываться в другой стране, где и умер в бедности семь лет спустя. Князь подумывал о возвращении, но те из приближенных, кто последовал за ним, из страха за свою жизнь удерживали его на чужбине. Тем временем Лу, ранее находившееся под властью трех могущественных кланов – Цзисунь, Мэнсунь и Шусунь – теперь фактически перешло в руки Ян Фу, который прежде был сторонником клана Цзисунь.

В конце концов, однако, Ян Фу, искусный стратег, запутался в собственных хитроумных планах, что привело к его падению. В княжестве Лу задули другие ветры. Кун-цзы неожиданно получил пост наместника в городе Чжунду. На фоне пристрастных и корыстных чиновников, норовивших обложить народ непосильными налогами, он, проявляя справедливость и благоразумие, за короткое время добился самых поразительных результатов.

– А можно ли таким образом управлять всем государством Лу? – спросил донельзя впечатленный тогдашний князь Дин-гун.

– Отчего же только Лу? Всей Поднебесной управлять можно, – ответствовал Кун-цзы. Услышав от не склонного к хвастовству мудреца такой ответ: почтительный, но ясный и недвусмысленный, Дин-гун удивился еще больше. Кун-цзы тут же получил пост распорядителя общественных работ, чуть позже – министра правосудия, и так за короткое время фактически стал первым министром. Он сразу же назначил Цзы Лу советником при клане Цзисунь – должность, равная главе государственной канцелярии. Цзы Лу предстояло претворять политику Кун-цзы в жизнь.

Что это была за политика? Первейшей задачей мудрец считал передачу всей полноты власти князю Лу – для чего нужно было ослабить три клана, Цзисунь, Мэнсунь и Шусунь, которые фактически правили государством. Каждый из них владел сильной крепостью – Хоу, Фэй и Чэн соответственно – под защитой массивных каменных стен. Первым делом необходимо избавиться от укреплений, решил Кун-цзы, – и эта работа легла на плечи Цзы Лу.

Тот только и мечтал о подобной задаче – масштабной и одновременно приносящей видимые глазу результаты. Особенное удовлетворение, какого прежде он и не знал, дарило сознание того, что он шаг за шагом рушит замыслы хитрых интриганов и избавляется от обычаев, которые вредят государству. А как приятно было видеть радость Учителя, наконец получившего возможность воплотить в жизнь все то, о чем так долго мечтал! Кун-цзы тоже верил в Цзы Лу – не только как в собственного ученика, но и как в способного государственного мужа.

Однако, когда силы князя атаковали крепость Фэй, они встретили сопротивление; возглавил его некий Гуншань Буню, который, собрав войско, в свою очередь двинулся на столицу. Сперва поражение казалось неминуемым, и вражеские стрелы долетали уже до ставки князя. Но благодаря проницательности и твердой руке Кун-цзы ход сражения удалось переломить. Цзы Лу был снова впечатлен талантами Учителя. Он уже знал и о политической мудрости Кун-цзы, и о его физической силе, но не ожидал найти в нем столь искусного военачальника. Сам Цзы Лу, разумеется, сражался в первых рядах. И хоть он давно не брал в руки длинного меча, умения и навыки ничуть не забылись. Все-таки иметь дело с грубой реальностью было куда больше в его характере, чем корпеть над трудами классиков или изучать древние ритуалы.

Вскоре Кун-цзы пришлось сопровождать князя Дин-гуна на переговорах с Цзин-гуном, правителем княжества Ци. Мир, который они заключали, был для Лу унизителен. Цзин-гун и его вельможи прибыли на встречу как победители, однако Кун-цзы осыпал их нещадными упреками за пренебрежение ритуалами и непочтительность – да так, что те были пристыжены и совсем растерялись. Цзы Лу, услышав об этом, возликовал, но с тех пор могущественное Ци стало считать, что Кун-цзы представляет для них опасность; его успехи в управлении государством лишь разжигали опасения. После долгих раздумий в Ци решились действовать; замысел был вполне в духе древних традиций Поднебесной. В подарок князю Лу отправили танцовщиц, прекрасных собою и искусных в своем ремесле – пусть завладеют сердцем Дин-гуна и заставят его отдалиться от Кун-цзы. Опять-таки в духе древних традиций Поднебесной, столь нехитрая уловка возымела действие; тем более, что и в самом Лу у Кун-цзы нашлись противники, мечтавшие ослабить его влияние. Князь Дин-гун, окружив себя танцовщицами, забросил государственные дела. Сановники – начиная с влиятельного Цзи Хуаньцзы, под чьим началом служил философ, – вскоре принялись подражать государю. Цзы Лу, возмущенный происходящим, подал в отставку первым. Кун-цзы поначалу не сдавался, пытаясь в меру сил исправить положение, хотя Цзы Лу уже отчаянно желал, чтобы Учитель последовал его примеру – не потому, что опасался, как бы на Кун-цзы не легла тень позора, но потому, что невыносимо было видеть достойного мужа среди царящего при дворе разврата.

Потому, когда упорство Кун-цзы истощилось и он оставил службу, Цзы Лу вздохнул с облегчением – а когда тот решил и вовсе покинуть княжество Лу, с радостью отправился вместе с ним.

Глядя на тающую вдали столицу, Кун-цзы, с одинаковым искусством слагавший и стихи, и музыку, пропел:

Улыбка красавицы лучших принудит к бегству,

Щебет красавицы лучших лишает жизни…

Так начались их долгие скитания.

7

Один вопрос мучил Цзы Лу с детских лет – и не давал покоя теперь, когда он стал зрелым мужем и приблизился к порогу старости. Вопрос был донельзя банальным: почему зло процветает, а добродетель подвергается гонениям?

Стоило Цзы Лу в очередной раз убедиться в этом, как его вновь охватывали гнев и печаль. Почему? Почему все обстоит так? Люди говорили: мол, зло, конечно, процветает до поры до времени, но в конце концов получит по заслугам. Допустим. Но ведь это лишь потому, что рано или поздно умереть суждено любому. А где же вознагражденная добродетель? Бог весть, случалось ли подобное в древности, но в своей жизни Цзы Лу примеров не помнил. Почему же? Почему? Цзы Лу, будучи в душе большим ребенком, не переставал негодовать. Ему хотелось топать ногами, вопрошая: куда смотрит Небо? А если это Небо все так устроило, то как не восставать против его воли! Или, быть может, для Неба нет разницы между Добром и Злом – как нет разницы между человеком и зверем? Но тогда Добро и Зло, Добродетель и Порок существуют лишь потому, что так договорились люди?

Всякий раз, когда Цзы Лу приходил с этими вопросами к Кун-цзы, тот принимался рассуждать о природе человеческого счастья. Выходит, единственная награда за добрые дела – радость, которую при этом испытываешь? Пока Цзы Лу слушал Учителя, он вроде бы даже соглашался, но потом, оставшись наедине с собой, вновь ощущал смутное недовольство. Как можно поверить, что подобная вывернутая логика приведет к счастью? Как смириться с тем, что справедливых и добродетельных не ждет никакое наглядное и очевидное вознаграждение?

Но сильнее всего возмущение вскипало в Цзы Лу, когда он думал о судьбе Учителя. Как случилось, что человеку, столь талантливому и столь безупречному нравственно, выпало на долю столько испытаний? Даже семейного счастья он не обрел, а теперь еще и вынужден на склоне лет скитаться на чужбине. Однажды ночью он услышал, как Кун-цзы шепчет себе под нос: «Феникс не прилетает. На реке не проступают таинственные письмена. Никаких добрых предзнаменований – значит, надежды нет!»

Цзы Лу не мог сдержать слез. Кун-цзы сокрушался обо всех людях на земле, но сам он печалился лишь об Учителе, обреченном жить в столь несовершенном мире.

Что ж. Он, Цзы Лу, станет щитом, который заслонит Учителя от ударов судьбы. Учитель наставляет и направляет его, Цзы Лу же в благодарность защитит его от бед и скверны. Самонадеянно? Пускай. Но таков его долг. Возможно, Цзы Лу и уступает другим ученостью и талантами, зато готов, не колеблясь, отдать за Учителя жизнь. Уж в этом-то он не сомневался ни мгновения.

8

– Допустим, у меня есть кусок драгоценной яшмы, – сказал Цзы Гун. – Стоит ли спрятать его в шкатулку или продать подороже?

– Продать, продать! – воскликнул Кун-цзы не задумываясь. – Только дождаться цены получше.

С такими намерениями он отправился странствовать по просторам Поднебесной. Большинство учеников, конечно, тоже мечтали продать себя подороже, но Цзы Лу их чувств не разделял. Он успел на собственном опыте понять, как приятно, когда имеешь возможность воплотить в жизнь свои представления о должном, но одновременно осознал и другое: для этого необходимо работать под началом Кун-цзы. Иначе – уж лучше, как говорит поговорка, «одеваться в дерюгу, храня за пазухой драгоценности». Цзы Лу и правда готов был до конца жизни, как собака, служить Учителю. Он не был лишен честолюбия, но карьера рядового чиновника не слишком подходила для его прямой и открытой натуры.

* * *

Среди учеников, следовавших за Кун-цзы, были самые разные люди.

Деловой и практичный Жань Ю. Немолодой, добросердечный Минь Цзыцянь. Пытливый Цзы Ся, знаток древних ритуалов. Цзай Во, гедонист, склонный к софистике. Упорный Гунлян Жу, неутомимо бичующий пороки этого мира. Честный Цзы Гао – коротышка, по пояс Кун-цзы, рост которого, как говорили, превышал два метра. Тем не менее, и по возрасту, и по положению Цзы Лу считался среди них первым.

Из прочих учеников юный Цзы Гун, на двадцать два года моложе Цзы Лу, обладал поистине незаурядными способностями. Цзы Лу всегда хотел продвинуть его на передний план, хотя Учитель до небес превозносил другого своего последователя – Янь Хуэя, которого Цзы Лу недолюбливал: Янь Хуэй казался ему бледной копией Кун-цзы, лишенной и жизненной энергии, и талантов политика, присущих Учителю. В этом не было зависти – Цзы Лу в его возрасте завидовать не подобало; хотя юные Цзы Гун и Цзы Чжан наверняка завидовали той благосклонности, которой Учитель награждал Янь Хуэя. И все же слишком мягкий и пассивный характер любимца Кун-цзы был Цзы Лу не по душе. Он куда больше ценил Цзы Гуна – быть может, немного поверхностного, но обладавшего живостью и острым умом. Проницательность юного Цзы Гуна отмечали многие. И пусть его ум пока более развит, чем характер, – это дело времени. Сам Цзы Лу иногда так злился на легкомысленного юнца, что принимался на него кричать, – но в глубине души был уверен: Цзы Гун себя еще проявит, его ждет большое будущее.

Как-то раз Цзы Гун сказал нескольким товарищам:

– Говорят, наш Учитель презирает красноречие, но, думается мне, он сам чрезмерно красноречив и нам следует быть начеку. Его красноречие иного рода, чем у Цзай Во. У Цзай Во оно уж слишком бросается в глаза – его речи приятно слушать, но доверия они не вызывают, а потому, пожалуй, в них нет и вреда. Совсем иначе у нашего Учителя. Он говорит не то чтобы бойко, но взвешенно, так что ни в одном слове не хочется усомниться, а вместо того, чтобы пересыпать речь остротами, использует метафоры, выразительные и глубокие. Устоять невозможно. Конечно, я Учителю верю – в девяноста девяти случаях из ста. В девяноста девяти случаях из ста нам следует брать его как пример для подражания. И все же остается единственный случай из сотни, когда есть опасность: а вдруг красноречие Учителя служит для оправдания той малой, самой что ни на есть крохотной части его натуры, где он чуть-чуть отклоняется от совершенства? Вот почему мы должны быть осторожны! Быть может, я говорю это оттого, что слишком близко знаю Учителя и слишком к нему привык. Без сомнения, грядущие поколения будут почитать его как великого мудреца. Я сам никогда не встречал человека, который был бы так близок к совершенству, – и едва ли встречу. Я лишь хочу сказать, что даже у него есть изъяны – пусть и незначительные, но требующие осмотрительности. Быть может, кто-нибудь вроде Янь Хуэя, чей нрав схож с нравом Учителя, всем доволен и так. И, быть может, именно из-за этого свойства Учитель особенно превозносит Янь Хуэя…

Цзы Лу, услышав его, разозлился: как смеет зеленый юнец критиковать Кун-цзы! К тому же он понимал: в конечном счете Цзы Гуном движет зависть к Янь Хуэю. Но отмахнуться от сказанного не получалось. Цзы Лу ведь и сам размышлял о сходстве и разнице характеров между Учителем и учениками. Одновременно осуждая про себя Цзы Гуна и восхищаясь им, Цзы Лу в очередной раз отметил: дерзкий мальчишка произносит вслух то, что остальные пока только смутно подозревают.

Как-то Цзы Гун задал Учителю странный вопрос:

– А духи умерших знают о том, что мы делаем? Знают, что мы приносим им жертвы?

Разумеется, его интересовало, умирает ли сознание – или человеческая душа продолжает существовать после смерти. Ответ Учителя прозвучал словно бы невпопад:

– Если я скажу, что знают, то, боюсь, почтительные потомки станут устраивать слишком пышные похороны, расточая свое состояние. А если скажу, что не знают, развяжу руки непочтительным, которые захотят просто свезти родителей на свалку.

Цзы Гун не был удовлетворен ответом, сочтя, что Учитель неправильно его понял. Он ошибался: смысл вопроса был Кун-цзы ясен, но он, как всегда стоя обеими ногами на земле, попытался направить интерес блестящего ученика в более практическое русло.

По-прежнему терзаясь сомнениями, Цзы Гун рассказал об этой истории Цзы Лу. Того не слишком заботил предмет обсуждения, но послушать, что скажет Учитель, было любопытно, и потому он, улучив момент, также спросил о смерти.

– Мы не знаем, что такое жизнь. А ты хочешь знать, что такое смерть! – ответил Кун-цзы.

Цзы Лу был поражен: «А ведь точно!» Но Цзы Гун опять почувствовал себя обманутым. «Так-то оно так, но я ведь спрашивал не об этом!» – явственно читалось на его лице.

9

Князь Лин-гун из Вэй был человеком на редкость безвольным. Достаточно неглупый, он видел, кто из советников мудр, а кто бездарен, но предпочитал внимать сладкой лести, закрывая слух от не столь приятных предостережений и наставлений. Потому все государственные дела в княжестве Вэй вершились на женской половине дворца.

Жена его, госпожа Нань-цзы[23], была известна своим распутством. Еще на родине, в княжестве Сун, она сошлась со своим сводным братом Чжао, записным красавцем. Выйдя замуж за Лин-гуна, но не желая терять любовника, Нань-цзы пригласила его с собой и выхлопотала ему высокий пост при дворе. Одаренная острым умом, она стремилась к власти, Лин-гун же во всем ей потакал. Любой, кто хотел говорить с князем, сперва должен был получить дозволение Нань-цзы.

Приехав из княжества Лу в Вэй и будучи призван ко двору, Кун-цзы пришел к князю, чтобы засвидетельствовать свое почтение, но Нань-цзы не посетил, чем вызвал ее гнев. «В нашей стране каждый, кто надеется снискать милость государя, наносит визит его супруге. Явитесь на аудиенцию к госпоже», – велела она передать философу.

Кун-цзы ничего не оставалось, как последовать этому приказанию. Госпожа Нань-цзы приняла его, сидя за тонким полупрозрачным занавесом, с северной стороны покоя, где обычно сидит государь. Кун-цзы склонился перед ней до земли, и она поклонилась в ответ, так что драгоценные подвески на ней зазвенели.

Когда Кун-цзы вернулся из княжеского дворца, Цзы Лу не скрывал досады. Он-то надеялся, что Учитель не удостоит вниманием женщину вроде Нань-цзы. Конечно, философ не мог поддаться ее чарам – такое и вообразить нельзя! – но больно было думать, что ему, столь чистому душой, пришлось кланяться развратнице. Цзы Лу казалось, будто на блестящую, отполированную поверхность драгоценной яшмы легло отражение чего-то грязного и неприглядного. Кун-цзы, в свою очередь, был одновременно и позабавлен, и озадачен реакцией ученика: было ясно, что наивный ребенок, который жил в этом умудренном опытом государственном муже, за прошедшие годы ничуть не повзрослел.

* * *

Вскоре к Кун-цзы прибыл гонец от Лин-гуна: князь писал, что желает побеседовать и приглашает прокатиться с ним по городу. Чрезвычайно довольный, Кун-цзы оделся в подобающий наряд и отправился во дворец.

Нань-цзы, однако, была совсем не рада благосклонности, которой князь удостаивал долговязого старика, не проявившего к ней должного почтения. К тому же ей была невыносима мысль, что пришелец поедет по столице рядом с государем, заняв ее, Нань-цзы, законное место.

Князь принял Кун-цзы, но когда тот хотел последовать за Лин-гуном в экипаж, там обнаружилась пышно разодетая Нань-цзы – а места для гостя не осталось. Нань-цзы одарила философа недоброй усмешкой. Тот, неприятно удивленный, с холодным вопросом посмотрел на князя, но Лин-гун не одернул супругу – лишь опустил глаза и молча кивнул Кун-цзы на следующую карету.

Процессия двинулась по улицам вэйской столицы. Первым ехал нарядный четырехколесный экипаж, запряженный лошадьми, где рядом с Лин-гуном восседала Нань-цзы, прекрасная и свежая, как цветок пиона. Следом тащилась потрепанная двуколка, влекомая волами, в которой очень прямо, устремив взгляд перед собой, сидел одинокий Кун-цзы. Неудивительно, что люди по сторонам дороги, глядя на эту картину, хмурились и перешептывались.

Из толпы смотрел и Цзы Лу. Он прекрасно помнил, как счастлив был Учитель, получив приглашение, и теперь в его сердце кипела ярость. Когда карета с Нань-цзы, радостно о чем-то щебетавшей, поравнялась с ним, руки невольно сжались в кулаки. Цзы Лу протолкался ближе, готовый броситься на бесстыдницу, но кто-то схватил его сзади, удерживая на месте. Гневно обернувшись, он увидел двух других учеников – Цзы Жо и Цзы Чжэна, которые со слезами на глазах вцепились в его одежду. Сдаваясь, Цзы Лу наконец разжал ладони.

На следующий день Кун-цзы вместе с учениками покинул княжество Вэй.

– Никогда еще я не встречал человека, который любил бы добродетель так же сильно, как женскую красоту, – сокрушался он.

10

Некий Шэнь Чжулян из уезда Шэ очень любил драконов – настолько, что окружил себя их изображениями. В его доме они были повсюду: вырезанные на стенах, вышитые на занавесях. В конце концов настоящий Небесный Дракон прослышал об этом и, польщенный, сошел на землю, чтобы взглянуть на своего поклонника. Дракон был огромного размера – когда он заглядывал в окно, хвост обвивал весь дом. Увидев такое, Шэнь Чжунлян задрожал и кинулся наутек – до того перепуганный, что едва не лишился разума.

Удельные князья в Поднебесной походили на Шэнь Чжуляна: все они издалека восхищались мудростью Кун-цзы, но настоящий Кун-цзы, будто Небесный Дракон, пугал их своим величием. Некоторые были готовы принимать его у себя как почетного гостя. Другие хотели нанять на службу его учеников. Но никто не пытался применить идеи Кун-цзы в управлении государством. В княжестве Куан на философа с учениками напала разъяренная толпа. В княжестве Сун они претерпели гонения от продажных чиновников, в уезде Пу – вновь столкнулись со смутьянами. Тем временем князья вежливо их избегали, сановники сторонились, а ученые мужи от зависти строили козни.

Несмотря ни на что, Кун-цзы, скитаясь с учениками по разным уделам, продолжал распространять учение и заниматься науками и искусствами. Он никогда не падал духом. «Птица выбирает дерево, куда сядет. Но дерево птицу не выбирает», – говорил он, не дозволяя себе уныния и везде стараясь принести пользу. Он желал служить государству – как ни поразительно, не ради себя самого, но исключительно для того, чтобы сделать мир лучше. Даже в бедности, даже в годину испытаний он – а с ним и его ученики – не отказывались от этой мечты. Воистину, удивительную компанию представляли они собой.

Однажды, когда их пригласил к себе Чжао-ван, правитель царства Чу, вельможи соседних княжеств Чэнь и Цай, не желавшие, чтобы Кун-цзы наняли в Чу на службу, подослали бандитов. На Учителя нападали не в первый раз, но тогда им пришлось хуже всего. Дорога была перекрыта. Припасы кончились, и семь дней во рту у них не было ни крошки. Некоторые из учеников от голода и усталости заболели. Все были подавлены. Только Учитель, что бы ни случилось, сохранял присутствие духа. Он даже упражнялся, как обычно, в игре на цитре и пении. Цзы Лу, которому невмоготу было видеть страдания товарищей, вышел из себя. Красный от гнева, бросился он к Учителю: «Разве таков ритуал? Разве пристало в такое время музицировать?» Кун-цзы ничего не ответил, продолжая перебирать струны цитры – и лишь доиграв песню до конца, промолвил:

– Скажу тебе одно, Цзы Лу. Благородный муж любит музыку потому, что она избавляет его от высокомерия. Человек мелкий – потому, что она успокаивает его страхи. Как можно быть моим учеником и при этом так мало меня знать?

Цзы Лу не верил своим ушам. Сейчас рассказывать о том, как музыка избавляет от высокомерия? Но в следующее мгновение он вдруг понял, что имеет в виду Учитель, и на сердце стало радостно. Он схватил копье и принялся самозабвенно танцевать – а Кун-цзы продолжал аккомпанировать на цитре. Так прозвучало три мелодии. Остальные ученики, наблюдая за простым и безыскусным танцем, смогли ненадолго отвлечься от голода и тревог.

В тот же раз, когда они оказались в западне из-за козней Чэнь и Цай, Цзы Лу, размышляя о переделке, в которую они попали, спросил: «Бывает ли, что благородный муж не знает, как поступить?» В глубине души он был уверен, что Учитель скажет «нет».

Ответ не заставил себя ждать:

– Что значит «не знает, как поступить»? Ты говоришь о сомнениях, касающихся Пути? Вот я, решившись следовать путем человеколюбия и добродетели, принужден видеть несчастья пребывающего в хаосе мира. Но разве можно сказать, будто я не знаю, как поступать? Или ты говоришь о том, как справиться с голодом и усталостью? Тогда, конечно, бывает – порой благородный муж не знает, как ему поступить. Разница в том, что благородный муж остается благородным, а человек мелкий теряет сдержанность.

Вот, значит, в чем отличие… Краска вновь бросилась Цзы Лу в лицо – на этот раз от стыда: Учитель указал ученику, что тот не изжил в своей душе мелкого человека. Глядя на Кун-цзы, который понимал и принимал растерянность в трудных обстоятельствах как нечто закономерное, но сам не выказывал ни малейшего признака волнения, Цзы Лу восхищался его мужеством.

Бесстрашие перед ударами судьбы – что в сравнении с этим бесстрашие перед ударами меча, которым Цзы Лу прежде так гордился!

11

По пути из княжества Сюй в уезд Шэ Цзы Лу отстал, заплутав в полях. Вскоре навстречу ему попался старик с бамбуковой корзиной, и Цзы Лу, небрежно его поприветствовав, спросил, не видел ли тот Учителя.

– «Учитель», «учитель»… откуда я знаю, кто для тебя учитель? – проворчал старик и, оглядев Цзы Лу с ног до головы, презрительно усмехнулся: – А ты, я смотрю, из тех бездельников, что проводят дни в пустых рассуждениях и спорах! – С этими словами он, более не оборачиваясь, принялся за прополку. Цзы Лу решил, что перед ним местный отшельник и, слегка поклонившись, остался на месте, ожидая продолжения. Поработав некоторое время в молчании, старик вновь вышел на дорогу и, подозвав Цзы Лу, повел его к своему жилищу. Солнце уже садилось. Старик зарезал курицу и сварил проса, чтобы накормить гостя. Он познакомил Цзы Лу с двумя своими сыновьями. После ужина хозяин, захмелев от мутного рисового вина, взял в руки цитру. Сыновья затянули песню:

Как вечерняя роса

Не просохнет до утра,

Не напившись на пирушке,

Не уйдем мы со двора!

Жили они явно небогато, но дом дышал спокойствием и счастьем. Цзы Лу не мог не заметить, что лица старика и его сыновей отмечены печатью ума.

– По земле едут в телеге, по воде плывут на лодке, – заговорил хозяин, доиграв. – Так было всегда. Ты ведь не сядешь в лодку, чтобы поехать по дороге, верно? Вот и пытаться в наши дни обратиться к обычаям древности – такая же глупость. Можно надеть на обезьяну княжеские одежды, да только она их сорвет и раскидает. – Из этих слов было понятно: хозяин распознал в Цзы Лу ученика Кун-цзы. Он продолжал: – Лишь когда наслаждаешься каждым днем, можно сказать, что добился успеха. Государственные должности никого счастливым не делают.

Похоже, для старика идеалом счастья были спокойствие и безмятежность. Цзы Лу доводилось слышать подобные рассуждения – при встрече с Чан Цзюем и Цзе Ни[24], а также с Цзе Юем из Чу, который притворялся безумцем[25]. Но в их дома он не входил, не беседовал с ними за ужином. Теперь же, слушая негромкий голос старика и наблюдая за тем, как непринужденно тот держится, Цзы Лу подумал: должно быть, жить так и впрямь прекрасно, – и невольно ощутил укол зависти.

Впрочем, соглашаться со всем он был не готов.

– Оборвать все связи с миром, быть может, приятно, но приятная жизнь – это не то, что делает человека человеком. Искать ее, забывая о нравственном долге, значило бы отступить от Пути. Да, мы знаем: в нынешнем мире мало кто стремится ему следовать. Знаем и то, что призывать к этому опасно. И все-таки – именно оттого, что мир забыл о Пути, мы должны о нем говорить, чем бы это нам ни грозило.

Наутро Цзы Лу простился с хозяевами и поспешил дальше. По дороге он размышлял, сравнивая своего нового знакомца с Кун-цзы. Уж конечно, Учитель понимает не меньше, чем этот старик, да и к мирским благам отнюдь не привязан. Но Учитель отказался от обычного человеческого счастья и обрек себя на скитания, чтобы следовать Пути. Стоило об этом подумать – и в груди поднялась волна неприязни к старику, которой прошлой ночью Цзы Лу отнюдь не чувствовал.

Время уже шло к полудню, когда он наконец увидел вдалеке, среди зеленых полей, людей, меж которых выделялась высокая фигура Кун-цзы. Приметив его, Цзы Лу вдруг ощутил, как сердце болезненно сжалось.

12

На пароме, который вез их из княжества Сун в княжество Чэнь, Цзы Гун и Цзай Во обсуждали сказанное Учителем: «В деревушке из десяти домов всегда найдется кто-то, кто не уступит мне искренностью и преданностью, – но не найдется никого, кто так любил бы учение». Цзы Гун утверждал, что, несмотря на эти слова, совершенство Кун-цзы было следствием врожденной одаренности. Цзай Во же был уверен, что оно порождено неустанной работой над собой – и, следовательно, различие между Кун-цзы и учениками является не столько качественным, сколько количественным. Иными словами, большинству людей от природы дано то же, что и Кун-цзы, но он приложил все старания, чтобы развить каждую из своих способностей до нынешних пределов. Цзы Гун возражал, что, когда количественная разница становится слишком значительной, она уже ничем не отличается от качественной. Больше того – разве само умение Учителя с таким усердием и таким постоянством заниматься совершенствованием себя не говорит о незаурядности его натуры? И все же самым выдающимся в Кун-цзы, как считал Цзы Гун, была его непоколебимая приверженность к умеренности – умеренности, которая делала любое его действие и бездействие безупречным.

– Болтуны! – думал про себя мрачный Цзы Лу, случившийся поблизости. – Одни слова и никакого дела. Перевернись сейчас наше суденышко, сразу голову потеряют. Да если уж на то пошло, в минуту опасности Учителю и рассчитывать не на кого, кроме как на меня.

Слушая двух молодых людей, рассуждающих так гладко и разумно, Цзы Лу вспомнил поговорку: «Искусные речи сбивают с праведного пути», – и с гордостью подумал, что, по крайней мере, сердце его остается чистым, и в этом он может быть уверен.

Цзы Лу, однако, не всегда соглашался с Учителем.

Сто лет назад в княжестве Чэнь князь Лин-гун воспылал страстью к жене своего сановника и не только стал делить с ней ложе, но и появлялся на людях, надев ее одежду вместо исподнего[26]. Приближенный по имени Се Е упрекнул его – и был убит. Один из учеников Кун-цзы спросил про эту историю: мол, можно ли считать поступок Се Е проявлением человеколюбия? Можно ли поставить его в один ряд с прославленным Би-ганем[27], казненным за попытку увещевать государя?

– Проявлением человеколюбия? – переспросил Кун-цзы. – Би-гань был родичем Чжоу-вана, которому служил, и к тому же занимал очень высокий пост. Он мог рискнуть всем – и надеяться, что государь, казнив его, в скором времени раскается. Поэтому поступок Би-ганя был истинным проявлением человеколюбия. Что же до Се Е, он в родстве с Лин-гуном не состоял и ранг имел низкий. Ему следовало знать: если государь не почитает закон, то и все государство погружается в беззаконие, и тогда его лучше покинуть. Он же, забыв о своем положении, взялся беззаконие исправлять – и, таким образом, напрасно лишился жизни. Нет, его поступок не заслуживает того, чтобы называться человеколюбивым.

Ученик, задавший вопрос, был, как видно, удовлетворен ответом и удалился, но Цзы Лу не утерпел и вмешался в разговор: мол, человеколюбие человеколюбием – но неужели готовность пожертвовать собой, чтобы не дать государству погрязнуть в пороке, не достойна восхищения? И пусть это неблагоразумно и не приносит результатов – разве можно сказать, что жертва была напрасна?

– Ты, Цзы Лу, видишь красоту в малых делах, но не замечаешь общей картины. В прежние времена люди были преданы своему государству и служили ему со всем усердием, но покидали его, если там забывали про Путь. Ты, похоже, не понимаешь: в том, чтобы поступать сообразно обстоятельствам, есть особая красота. Помнишь, как сказано в стихах? «Когда ко злу склонились люди, не проживешь своим законом…» Это как раз про то, что пытался сделать Се Е.

Цзы Лу долго размышлял над его словами.

– В таком случае, – сказал он наконец, – выходит, главное – остаться в безопасности? А не жертвовать собой ради добродетели? Поступать сообразно обстоятельствам важнее, чем пытаться спасти мир? Ведь если бы Се Е из отвращения к царящему вокруг непотребству просто удалился прочь – быть может, так было бы лучше для него, но что насчет народа Чэнь? Пусть жертва не принесет результатов сразу, но разве не в том ее смысл, чтобы повлиять на умы?

– Я не хочу сказать, будто главное – остаться в безопасности, – ответил Кун-цзы. – Будь так, поступок Би-ганя тоже не следовало бы хвалить. Я хочу сказать, что, жертвуя собой из человеколюбия, следует подумать, когда и как это делать. Благоразумие – не то же самое, что себялюбие. А преждевременная гибель – не признак незаурядности.

Теперь согласиться с Учителем было куда легче. И все же Цзы Лу чувствовал смутную неудовлетворенность. Было в словах Кун-цзы что-то, заставлявшее думать, будто наивысшая мудрость – из лучших побуждений сохранить себе жизнь; а ведь он же и уверял, будто во имя человеколюбия нужно жертвовать собой. Противоречие смущало. Другие ученики, похоже, его не чувствовали – вероятно, для них «из лучших побуждений сохранить жизнь» было чем-то естественным, само собой разумеющимся, а иначе идеи долга и человеколюбия казались слишком опасными…

Цзы Лу, нахмурившись, удалился, а Кун-цзы, провожая его взглядом, с грустью заметил:

– Если в стране царит закон, он прям, как стрела. Если в стране царит беззаконие, он по-прежнему прям, как стрела. Вылитый Ши Юй из княжества Вэй[28]. Боюсь, Цзы Лу не суждено умереть своей смертью.

Когда царство Чу напало на княжество У, в чусском отряде был некий Шан Ян, распорядитель общественных работ. Он поднял лук, лишь когда принц Цицзи, ехавший с ним в колеснице, скомандовал это сделать. Так же, по команде, Шан Ян выстрелил – и убил одного из воинов, после чего убрал лук в чехол. Команда стрелять прозвучала вновь, и он поразил двоих – каждый раз после выстрела прикрывая глаза. Расправившись с троими, Шан Ян сказал: «Думаю, для человека своего положения я сделал достаточно», – и развернул колесницу.

Услышав эту историю, Кун-цзы был восхищен:

– Даже убивая людей, можно заботиться о приличиях!

Цзы Лу же посчитал рассказ нелепостью, в особенности слова Шан Яна: «Я сделал достаточно». В глазах Цзы Лу то был худший образчик ненавистного ему качества: когда человек печется о себе самом больше, чем о благе государства. Вспылив, он возразил:

– Но ведь долг подданного служить государю со всем усердием, до конца! Как вы, Учитель, можете одобрять этого человека?

Кун-цзы, как и следовало ожидать, не стал отвечать, только усмехнулся:

– Да, ты прав. Я удивлялся тому, что человек, отнимая чужие жизни, проявляет столько деликатности.

13

По-прежнему сопровождая Кун-цзы, Цзы Лу четырежды посетил княжество Вэй, три года провел в княжестве Чэнь, бывал в уделах Цао, Сун, Цай, Шэ и Чу.

Он давно перестал надеяться, что отыщется правитель, который претворит в жизнь идеи Кун-цзы. Как ни странно, впрочем, эта мысль его больше не огорчала. На протяжении долгих лет он злился и сокрушался из-за царящего в мире хаоса, из-за бездарных правителей и обрушивавшихся на Учителя несчастий; но в конце концов понемногу начал понимать, какая судьба уготована Кун-цзы и его ученикам, в том числе ему самому. Не то чтобы Цзы Лу смирился со своей участью – скорее он увидел некую миссию, предназначение, заключавшееся в том, чтобы служить наставлением для всех времен и всего мира, а не только лишь для единственной страны на коротком отрезке времени. Когда в княжестве Куан им перекрыла путь разъяренная толпа, Кун-цзы гордо сказал:

– Если Небо не пожелает уничтожить мое учение, что могут нам сделать куанцы?

Теперь Цзы Лу понимал, о чем говорил Учитель, – и заново восхищался его прозорливостью. Да, Кун-цзы никогда не впадал в отчаяние, не закрывал глаза на правду и просто делал то, что мог. Выходит, он каждую минуту вел себя так, будто на него смотрят грядущие поколения, – вот какая истина открылась Цзы Лу. Умница Цзы Гун, например, высшего предназначения не осознавал – возможно, ему мешал как раз его ум, слишком для этого практичный. Но прямой и честный Цзы Лу смог взглянуть на вещи чуть шире – так велика была его любовь к Учителю.

Годы странствий тянулись и тянулись – и вот Цзы Лу сравнялось пятьдесят лет. Нельзя сказать, что в его натуре совсем не осталось острых углов, но куда заметнее теперь были спокойствие и зрелость. Взгляд его не потух, и бескомпромиссная неподкупность не смягчилась – однако от прежнего юного и праздного сорвиголовы нынешнего полного достоинства мужа отделяла огромная дистанция.

14

В свой четвертый приезд в Вэй Кун-цзы по просьбе тамошнего молодого князя и его главного советника Кун Шуюя порекомендовал им нанять на службу Цзы Лу. Поэтому, когда Учитель через десять с лишним лет странствий наконец вернулся на родину, в княжество Лу, Цзы Лу остался в Вэй.

Последние десять лет в землях Вэй было неспокойно. Началось все с распутного поведения Нань-цзы, супруги прежнего князя. Первый заговор с целью избавиться от нее организовал Гуншу Сюй, но хитрая красавица сумела добиться его изгнания в страну Лу. Потом старший сын Лин-гуна, Куай Куй, попытался убить Нань-цзы, но тоже принужден был бежать и укрыться в уделе Цзинь. Лин-гун, лишившийся наследника, вскоре умер. Единственным кандидатом на престол оказался юный Чжэ – сын бежавшего Куай Куя и внук Лин-гуна. Он-то и стал новым князем под именем Чу-гун.

Тем временем Куай Куй, поддерживаемый правительством Цзинь, вторгся в западные пределы Вэй, где затаился, выжидая шанса вернуть себе трон. Выходило, что сын защищает свой престол, а отец пытается захватить власть. Так обстояли дела в княжестве Вэй, где по рекомендации Кун-цзы предстояло служить Цзы Лу.

Назначили его наместником в уезд Пу, где он управлял делами от имени семьи Кун – самого могущественного рода Вэй, занимавшего такое же положение, как клан Цзисунь в Лу. Глава семьи Кун Шуюй, человек незаурядный, распоряжался своими владениями разумно. Прежде Пу принадлежал Гуншу Сюю – тому самому, что восстал против власти Нань-цзы и был изгнан по ее навету. Жители уезда были обижены за своего прежнего господина и настроены весьма враждебно. Впрочем, земли эти и раньше не отличались спокойствием – Цзы Лу уже приходилось сталкиваться с мятежной толпой, когда он проезжал здесь вместе с Кун-цзы несколько лет назад.

Прежде чем приступить к своим обязанностям, Цзы Лу пришел к Учителю за советом: что делать с уездом, где так сильны бунтарские настроения?

– Уважительное отношение склонит к послушанию самых отчаянных. Справедливость и милосердие помогут завоевать любовь сильных. Мягкость и решительность утихомирят злонамеренных, – сказал ему Кун-цзы.

Цзы Лу с благодарностью поклонился и отбыл к месту службы.

Прибыв в уезд Пу, он созвал наиболее влиятельных и наиболее бунтарски настроенных местных жителей, чтобы поговорить с ними откровенно. Он не пытался добиться от них подчинения, лишь желал, памятуя о словах Учителя: «Нельзя наказывать, если прежде не пытался наставить», – рассказать им, как собирается вести дела.

По-видимому, прямой разговор снискал ему популярность в этом диком краю – смутьяны теперь восхищались его честностью и великодушием. К тому же Цзы Лу был известен в Поднебесной как самый простой и открытый из учеников Кун-цзы. Учитель сказал о нем: «Цзы Лу может полусловом разрешить судебную тяжбу», – и все повторяли эти слова на разные лады, приукрашивая и преувеличивая. Наверняка их слышали и в уезде Пу, что тоже сыграло Цзы Лу на руку.

Прошло три года, и Кун-цзы случилось проезжать через земли Пу. Оказавшись там, он воскликнул: «Как хорошо, что Цзы Лу честен и почитает добродетель!» Проехав еще немного, добавил: «Как хорошо, что Цзы Лу предан делу и великодушен!» И, наконец, добравшись до резиденции Цзы Лу, у порога произнес: «Как хорошо, что Цзы Лу проницателен и решителен!»

Цзы Гун, который держал под уздцы лошадь Учителя, спросил, почему тот восхваляет Цзы Лу – ведь они еще не успели встретиться.

– Когда мы въехали в эти земли, я увидел, что поля тщательно прополоты, а оросительные каналы глубоки. Значит, люди, имея честного и почитающего добродетель управителя, работают усердно. Когда мы въехали в деревню, я заметил, что дома окружены аккуратными изгородями и повсюду растут деревья с пышными кронами. Значит, люди, глядя на управителя, преданного делу и великодушного, не пренебрегают своими обязанностями. Наконец, когда мы достигли резиденции, я убедился, что во дворе безупречно чисто, а слуги беспрекословно выполняют распоряжения. Значит, управитель проницателен и решителен, и вся работа хорошо организована. Так я узнал, как Цзы Лу ведет дела, еще до встречи с ним самим.

15

Цзы Лу ненадолго вернулся в княжество Лу примерно в ту пору, когда тамошний князь Ай-гун, отправившись на охоту в западные земли, поймал диковинного зверя под названием цилинь[29]. Тогда же один сановник по имени Шэ из княжества Малое Чжу взбунтовался против властей и бежал в Лу. Он встречался раньше с Цзы Лу и, проникнувшись к нему доверием, теперь заявил: «Если Цзы Лу даст слово, иных гарантий мне не нужно». В те времена человек, бежавший из одного удела в другой, мог жить там безопасно, только если государство обещало ему защиту. Тем не менее этому беглецу достаточно было лишь слова Цзы Лу, – честность последнего и его верность долгу были известны всем. Кун-цзы, например, говорил, что Цзы Лу никогда не откладывает выполнение обещаний на завтра.

Тем не менее Цзы Лу наотрез отказался.

– Этот человек доверяет твоему слову больше, чем слову государства, имеющего тысячу боевых колесниц, – упрекнул его кто-то. – Невозможно и представить более высокую честь. Что же тебя смущает?

– Если между Лу и Малым Чжу случится война, я без колебаний погибну под вражескими стенами. Но перед нами сановник, который предал свое государство. Если я пообещаю ему безопасность, получится, будто я одобряю его поступок. Неужели ты считаешь, что я на такое способен?

Все, кто хорошо знал Цзы Лу, не могли не улыбнуться, услышав про эту отповедь: настолько полно она отражала его характер.

В тот же год в уделе Ци некто Чэнь Хэн убил своего государя. Кун-цзы, который тогда был старшим советником при лусском князе Ай-гуне, получив эту весть, постился три дня, а потом, представ перед князем, призвал восстановить справедливость и вторгнуться в Ци. Свою просьбу он повторял трижды. Ай-гун, однако, не пожелал об этом и говорить: у Ци была очень сильная армия. Князь предложил обратиться за помощью к клану Цзисунь – зная прекрасно, что глава клана Цзи Канцзы ни за что не согласится. Кун-цзы отступил.

– Сколь бы незначительным ни было мое положение, я как государственный муж не мог промолчать, – сказал он. Иными словами, Кун-цзы понимал, что его призыв останется без ответа, но обратился к князю, потому что считал это своим долгом.

Цзы Лу, услышав об этом, помрачнел. Выходит, Учитель желал лишь соблюсти приличия? Неужели он не испытывал негодования при виде творящейся несправедливости – неужели заранее готов был смириться с тем, что ничего так и не будет сделано?

Через сорок лет после того, как Цзы Лу стал учеником Кун-цзы, между ним и Учителем грозила пролечь непреодолимая пропасть.

16

Пока Цзы Лу ездил в княжество Лу, в Вэй умер самый могущественный человек в государстве – первый министр Кун Шуюй. Его вдова Бо Цзи была прирожденным политиком и имела большие амбиции. Формально главой семьи стал ее сын Кун Куй, но на деле власть сосредоточила в своих руках сама Бо Цзи. Занимавший княжеский престол Чжэ приходился ей племянником, а главный претендент Куай Куй – младшим братом. Близкая родственница обоих, Бо Цзи – как из личной склонности, так и из корыстных интересов – предпочла брата. После смерти мужа она замыслила свергнуть Чжэ и принялась сговариваться с Куай Куем; посредником служил красивый молодой человек по имени Хунь Лянфу, которого она заприметила еще когда он был пажом во дворце, а теперь приблизила к себе.

К тому моменту, как Цзы Лу вернулся в Вэй, борьба за престол обострилась до предела, и все было пронизано атмосферой интриг.

В двенадцатом високосном месяце, в сороковой год правления Цзинь-вана из династии Чжоу, ближе к вечеру к дому Цзы Лу примчался посыльный от Луань Нина – старшего из сторонников клана Кун.

«Сегодня прежний наследник Куай Куй с помощью Бо Цзи и Хунь Лянфу проник в столицу. Он взял в заложники Кун Куя и требует, чтобы тот признал его законным правителем Вэй. Положение хуже некуда. Я, Луань Нин, принужден бежать в Лу вместе с князем Чжэ. Далее действуй по своему усмотрению», – гласило письмо.

– Вот, значит, до чего дошло, – подумал Цзы Лу. Зная, что Кун Куй, которому он служит, схвачен и подвергается опасности, он не мог оставаться на месте. Быстро собравшись, Цзы Лу поспешил во дворец.

У внешних ворот он столкнулся с выходящим коротышкой. Это был Цзы Гао, один из младших учеников Кун-цзы, получивший должность по рекомендации Цзы Лу, – человек честный, но робкий.

– Внутренние ворота закрыты, – сказал он.

– Нужно как-то пробраться внутрь, – выпалил Цзы Лу.

– Нет-нет, уже поздно. Да и опасно это! – запротестовал собеседник.

– Но ведь мы служим семье Кун! – взревел Цзы Лу. – Неужели мы теперь струсим?

Отмахнувшись от Цзы Гао, он бросился к внутренним воротам дворца. Они и правда были закрыты изнутри, и Цзы Лу принялся колотить в них изо всех сил.

– Вход закрыт! – раздалось из-за створок. Голос оказался знакомым.

– Гунсунь Ган, я узнал тебя! – с упреком крикнул Цзы Лу. – Я не отступлюсь! Не оставлю в беде того, кому служу! Открывай!

По совпадению, вскоре створки ворот приоткрылись, выпуская наружу гонца, и Цзы Лу ворвался внутрь.

Двор был полон людей. Сторонников клана неожиданно собрали, чтобы объявить им: Кун Куй поддерживает нового князя. Все растерянно толпились вокруг, не зная, что делать дальше. На балконе, выходящем во двор, стоял молодой Кун Куй, над которым нависали его дядя и Бо Цзи, – видно было, что юноша здесь не по своей воле.

– Что вы собираетесь делать с Кун Куем? Отпустите его! Даже если избавитесь от него, правду все равно не убьете! – закричал Цзы Лу.

Спасти Кун Куя было главной его целью. Многие во дворе обернулись на крик, и в следующую секунду Цзы Лу попытался призвать толпу к действию:

– Подожгите балкон! Куай Куй – мошенник и трус, он сразу сбежит! Балкон подожгите! – Вечерело, и во дворе там и сям уже горели факелы, на которые и указывал Цзы Лу: – Хватайте огонь! Мы в долгу перед Кун Шуюем, отцом Кун Куя! Спасем его! Спасем мальчика!

Стоявший на балконе Куай Куй и вправду испугался; он тут же велел своим подручным Ши Ци и Юй Яну расправиться с Цзы Лу.

Ученик Кун-цзы бился отчаянно. В молодости он много сражался – но годы брали свое: в конце концов дыхание сбилось, а силы стали иссякать. По мере того как Цзы Лу начал уступать в схватке, выяснились подлинные симпатии толпы: в воздухе зазвучали проклятья, в Цзы Лу полетели камни и палки. Острие вражеского меча задело щеку, перерезав шнурок чиновничьей шапочки. Чувствуя, что она сползает, Цзы Лу невольно потянулся ее удержать, и меч ударил его в плечо. Хлынула кровь, он осел на землю – в падении поймав соскользнувшую шапку. Заливаясь кровью, Цзы Лу нахлобучил ее на голову, подвязал снова – и из последних сил крикнул:

– Глядите! Так умирает благородный муж – не обнажая головы!

Тело Цзы Лу изрубили в мелкие кусочки.

Кун-цзы услышал о вэйской смуте, будучи в Лу.

– Цзы Гао вернется домой. Но Цзы Лу погибнет в Вэй, – сразу предсказал он.

Узнав, что его слова сбылись, старый мудрец какое-то время сидел с закрытыми глазами, вознося молитвы, а потом беззвучно заплакал.

Когда ему сообщили, что тело Цзы Лу искрошили, а потом засыпали солью, он велел выбросить все соленья на кухне и до конца своих дней к соленому не прикасался.

Ли Лин

1

В девятый месяц второго года эпохи Тяньхан[30], когда в государстве Хань правил император У-ди, военачальник Ли Лин с отрядом из пяти тысяч пехотинцев вышел на север из крепости Чжэлучжан, что возле города Цзюйянь. Тридцать дней они шагали среди холмов, по суровой земле, где юго-восточная оконечность Алтайских гор смыкается с пустыней Гоби. Ледяной ветер пронизывал до костей даже сквозь одежду. Казалось, пройди так десять тысяч ли – все равно не встретишь ни души. Наконец отряд расположился лагерем у подножия горы Цзюньцзи, у северной границы пустыни; они уже далеко углубились в земли хунну. Здесь, на севере, в эту осеннюю пору трава успела пожухнуть, а с ив и вязов опали все листья. Впрочем, стоило чуть отойти от лагеря, деревья попадались редко; край был дикий, неприветливый – сплошь песок, камни и пересохшие реки. Нигде не поднималось ни струйки дыма над человеческим жилищем; лишь дикие козы-серау иногда забредали сюда в поисках воды, да высоко в осеннем небе, над далекими горами пролетали вереницы диких гусей, спешащих на юг. Но и птицы не наводили воинов на приятные мысли о доме. Положение было чрезвычайно опасным.

Пойти на хунну, чьей основной силой были всадники, с одной лишь пехотой, без поддержки собственной конницы – а верхом отправились только Ли Лин и несколько его адъютантов – было безумием. К тому же на подкрепление пятитысячному отряду рассчитывать не приходилось: от ближайшей ханьской крепости в Цзюйяне они удалились уже на полторы тысячи ли. Такой поход никогда не мог бы состояться, если бы войско не было безгранично предано своему командиру.

Каждый год, едва наступала осень и начинали дуть холодные ветры, у северных границ империи Хань появлялись грозные орды кочевников, которые убивали пограничную стражу, грабили людей и угоняли скот. Год за годом здешние уезды – Уюань, Шофан, Юньчжун, Шангу, Яньмэнь – становились жертвами набегов. Бедствие продолжалось уже три десятилетия, за исключением нескольких лет с первого года Юаньшоу[31] и до конца эпохи Юаньдин[32], когда, как говорили, хунну к югу от Гоби не было; добиться этого удалось благодаря мудрой стратегии ханьских полководцев Вэй Цина и Хо Цюйбина. Увы, оба давно покинули этот мир: прошло восемнадцать лет с тех пор, как умер Хо Цюйбин, и семь – с тех пор, как не стало Вэй Цина.

За это время Чжао Пону при попытке напасть на хунну был взят в плен вместе со всей своей армией; а укрепления, который построил императорский чиновник Сюй Цзывэй в уезде Шобэй, были разрушены. Из военачальников только Ли Гуанли, который сделал себе имя годом ранее, проведя успешную экспедицию против Даваня[33], по-прежнему пользовался доверием в войсках.

Летом того же года – второго года Тяньхань – Ли Гуанли вышел из Цзюцюаня с тридцатитысячным конным отрядом, чтобы у подножия Тянь-Шаня напасть на одного из князей хунну, правого туци-вана, который явно искал возможность перейти западную границу.

Император У-ди приказал Ли Лину обеспечивать в походе снабжение. Но тот, явившись по высочайшему повелению в зал Утай в императорском дворце, умолял освободить его от этой миссии. Внук прославленного полководца Ли Гуана, получившего за свое искусство лучника прозвище «крылатый военачальник», Ли Лин и сам был мастером конной стрельбы – про него говорили, что он унаследовал стиль деда. Несколько лет он провел в Цзюцюане и Чжанъе, где готовил лучников. Ли Лину сравнялось сорок лет, он был в расцвете сил и, разумеется, заниматься снабжением считал ниже своего достоинства. Части, которые он сейчас обучал в приграничье, состояли из отборных воинов родом из удела Чу; если бы ему доверили командование, он мог бы повести их против хунну и остановить набеги.

Император У-ди не возражал – однако конников дать Ли Лину не мог, так как на все намеченные операции их недоставало. Ли Лин заверил, что это не имеет значения. Пусть то, что он предлагал, казалось невозможным – он готов бы рискнуть собой и верными людьми, лишь бы не довольствоваться второстепенной ролью. У-ди, который питал слабость к громким словам и красивым жестам, был весьма обрадован его обещаниями и согласился.

Вернувшись на запад, в Чжанъе, Ли Лин собрал отряд и немедленно выступил на север. Лу Бодэ, командовавший корпусом лучников, стоял лагерем в Цзюйяне; он получил приказ выдвигаться, чтобы в пути соединиться с силами Ли Лина. До сих пор все складывалось прекрасно, но дальнейшие события приняли неприятный оборот.

Лу Бодэ много лет служил под началом Хо Цюйбина и в награду получил титул и владения в Фули; двенадцатью годами ранее он во главе стотысячной армии захватил и разрушил южное царство Наньюэ[34]. Позднее за провинности он лишился титула и был назначен на нынешнее место, охранять западную границу. По возрасту он годился Ли Лину в отцы. Неудивительно, что столь заслуженному полководцу, да еще и владевшему в прошлом собственными землями, казалось зазорным подчиняться Ли Лину. Выдвигаясь навстречу, он написал императору о своих возражениях: мол, сейчас уже осень, лошади хунну успели откормиться и набрать силу, поэтому Ли Лину будет трудно противостоять опытной и искусной коннице врага. Не лучше ли дождаться весны, и тогда уже им обоим выступить из Цзюцюаня и Чжанъе, каждому с пятью тысячами всадников?

Ли Лин об этом послании ничего не знал.

Император У-ди, получив письмо, пришел в ярость: не иначе как Ли Лин струсил и теперь, стакнувшись с Лу Бодэ, пытается отступиться от собственных слов! К обоим военачальникам немедленно полетели гонцы. Императорское послание к Лу Бодэ гласило: «Ли Лин похвалялся передо мной, будто может выйти со своими людьми против огромного войска, поэтому помогать ему нужды нет. Хунну нынче вторглись в Сихэ. Оставь Ли Лина и поспеши туда, чтобы перекрыть им возможность дальнейшего наступления».

Ли Лину император писал: «Сей же час двигайся на север Гоби и обследуй местность от горы Цзюньцзи на востоке до реки Лунлэ на западе; если не обнаружишь там вражеских сил, ступай тем же путем, что ранее Чжао Пону, в Шоусянь, и там дай отдых людям». Далее следовало гневное требование – незамедлительно сообщить, о чем Ли Лин сговаривался с Лу Бодэ.

Помимо опасности перехода по вражеской территории, путь длиной в несколько тысяч ли представлял серьезное испытание – это было очевидно для любого, стоило лишь подумать о скорости, с которой идет пехота; обозы также приходилось тащить вручную, а погода в преддверии зимы на варварских землях стояла суровая. Император У-ди был выдающимся монархом, однако обладал теми же недостатками, что не менее прославленные Суй Ян-ди[35] и Цинь Ши-хуанди. Даже Ли Гуанли, чья младшая сестра была любимой наложницей У-ди, изведал всю тяжесть высочайшего гнева, попытавшись временно отступить из-под Даваня, когда ему не хватало людей. Император приказал закрыть перед ним Нефритовые ворота – заставу Юймэньгуань[36]. На Давань же было решено пойти, только чтобы захватить там хороших лошадей.

Иными словами, стоило У-ди принять решение, как он настаивал на его выполнении во что бы то ни стало. Ли Лин к тому же вызвался сам – и теперь не имел права колебаться, пусть даже время года и расстояние были против него. Так он оказался на севере без поддержки конницы.

У горы Цзюньцзи отряд провел десять дней. Каждое утро Ли Лин посылал во всех направлениях разведчиков в поисках хунну. Кроме того, ему было велено составить карту с обозначением всех рек, гор и прочего рельефа. Когда отчет наконец был готов, в столицу с ним отправили некоего Чэнь Булэ, дав ему одну из немногочисленных лошадей. Поклонившись на прощание командиру, гонец во весь опор поскакал прочь; Ли Лин и его люди с тяжелым сердцем глядели на тающую в серой пустыне фигуру.

За прошедшие десять дней они не обнаружили никаких следов хунну на всем пространстве в радиусе тридцати ли от лагеря – ни на западе, ни на востоке. Ли Гуанли, выступивший к предгорьям Тянь-Шаня еще летом, задолго до возвращения Ли Лина из столицы, одержал победу над правым туци-ваном, но на обратном пути был окружен другим крупным отрядом хунну и разбит наголову. Из каждых десяти ханьских воинов шестеро или семеро были убиты, а сам военачальник едва избежал погибели. Вести об этом успели достигнуть ушей Ли Лина, и теперь он раздумывал о том, где нынче находятся основные силы хунну, разгромившие Ли Гуанли. Какие-то из варварских отрядов определенно стояли в окрестностях Сихэ и Шофана, где их сдерживал военачальник Гунсунь Ао (туда же, оставив Ли Лина, по императорскому приказу устремился и Лу Бодэ). Но вряд ли это была та самая армия, с которой встретился Ли Гуанли, – так быстро преодолеть четыре тысячи ли от Тянь-Шаня до плато Ордос не смог бы никто. Значит, основное войско хунну должно находиться сейчас где-то между лагерем Ли Лина на юге и рекой Туул – или, как ее называли ханьцы, Чжицзюй – на севере.

Каждый день Ли Лин самолично поднимался на вершину близлежащего холма и обозревал окрестности. С востока и юга простирались однообразные пустынные пейзажи, с запада и севера – цепи низких гор с чахлыми деревцами на склонах; иногда в небе, меж осенних облаков, мелькал силуэт коршуна или сокола – но ни единого вражеского воина не появлялось на горизонте.

Ли Лин распорядился поставить повозки в круг у подножья поросшей редкой растительностью горы, а внутри этого круга разместил свою ставку. Ночью сильно холодало, и солдаты стали рубить деревья для костров. За десять дней их стоянки луна с небосвода исчезла. Звезды казались ослепительно яркими – быть может, из-за сухости воздуха; каждую ночь над горами в сиянье голубоватых лучей поднимался Сириус.

По истечении десяти дней Ли Лин наконец решил продолжить путь на юго-восток. В ночь накануне выступления часовой, глядя на сияющую Собачью звезду, заметил ниже нее другую, огромную, красновато-желтого цвета. Пока он размышлял, что бы это могло значить, странная новая звезда сдвинулась с места и поползла, волоча за собой толстый красный хвост. Потом рядом с ней появились похожие огни – два, три, пять; все они перемещались. В тот момент, когда часовой уже собирался крикнуть и поднять тревогу, они разом погасли – будто и не бывало.

Услышав доклад о происшествии, Ли Лин приказал готовиться к бою на рассвете. Осмотрев каждое подразделение, он вернулся к себе в шатер и уснул, захрапев, как ни в чем не бывало.

Когда он вышел наружу утром, войско уже подготовилось, как он распорядился, и спокойно ожидало приближения врага. Воины выстроились за пределами круга, образованного повозками; передние ряды были вооружены щитами и копьями, за ними помещались лучники. Предрассветная темнота и тишина были непроницаемы, с гор не доносилось ни звука, но все чувствовали повисшую в воздухе угрозу.

Хунну, как у них заведено, ждали, пока верховный предводитель, шаньюй, совершит обряд поклонения солнцу; но едва в долину проникли первые лучи, по обеим сторонам на склонах, прежде совершенно пустынных, появились бесчисленные человеческие фигуры. С ревом, казалось, потрясшим небо и землю, варвары ринулись вниз. Когда передние ряды нападавших приблизились на расстояние двадцати шагов, в лагере ханьцев, до этого тоже безмолвном и неподвижном в рассветной мгле, грянули барабаны: одновременно в воздух взмыли тысячи стрел – и сотни хунну бездыханными упали наземь. На оставшихся, ошеломленных внезапным обстрелом, тут же кинулись ханьские копейщики. В считанные минуты варвары обратились в беспорядочное бегство, пытаясь укрыться в горах. Пока их преследовали воины Ли Лина, они потеряли несколько тысяч убитыми.

Это была чистая победа; к сожалению, надеяться, что враг уйдет, не приходилось. Со стороны хунну в бою участвовало около тридцать тысяч человек – личные отряды шаньюя, судя по флагам, развевавшимся на вершинах гор. Если здесь правитель хунну, то за передовым отрядом должно следовать еще от восьмидесяти до ста тысяч ратников – а значит, они будут атаковать снова и снова.

Ли Лин решил немедленно сняться с места и двинуться на юг. Он отказался от намерения пройти две тысячи ли на юго-восток к Шоусяню и теперь собирался вернуться по пути, которым они пришли две недели назад, – в ближайшую крепость Цзюйянь, и как можно скорее. Впрочем, отсюда даже до Цзюйяня было неблизко.

Отряд шел на юг третий день, когда после полудня далеко за спиной показались облака желтой пыли: их настигали конники хунну. Лошади кочевников были быстры: всего через день не меньше восьмидесяти тысяч вражеских всадников плотно окружили отряд – однако, наученные предыдущим опытом, подходить не спешили, лишь обстреливали ханьцев из отдаления. Стоило Ли Лину остановиться и показать готовность к бою, противник отступал на недосягаемое расстояние; но едва ханьское войско трогалось с места, хунну опять приближались и осыпали их стрелами. Все это сильно замедляло переход – к тому же с каждым днем росло число раненых и убитых. Хунну преследовали их, словно волки, которые в диком краю идут по пятам за измученным, изголодавшимся путником в ожидании удобного случая. Мало-помалу ослабляя противника, они готовились нанести решающий удар.

После нескольких дней боев и отступления на юг отряд Ли Лина остановился на отдых в распадке. Раненых к этому времени было уже много. Осмотрев всех, Ли Лин приказал тем, кто получил одно ранение, нести оружие и сражаться, как обычно; тем, кто получил два, – помогать толкать обоз; имеющих много ранений он велел уложить в повозки. Что до убитых – их придется оставить здесь, в пустыне.

Тем же вечером, обходя лагерь, Ли Лин заметил женщину, переодетую мужчиной. Приказав обыскать обоз, он обнаружил таких больше десятка. Несколько лет назад, когда в провинции Гуаньдун уничтожили банду разбойников, их жен и детей переселили сюда, в западные провинции. Многие из женщин повыходили замуж за ханьских солдат, охранявших границу, или просто оказывали им услуги определенного рода. Они-то и увязались за отрядом, спрятавшись в повозках.

Ли Лин, недолго думая, приказал с ними расправиться. Про мужчин, которых они сопровождали, никто не сказал ни слова. Женщин увели в темноту ночной лощины. Какое-то время оттуда раздавались пронзительные крики, и лагерь застыл, напряженно прислушиваясь. Потом все стихло.

Утром хунну впервые за долгое время осмелились напасть, и войско Ли Лина вновь дало им отпор. Больше трех тысяч варваров остались лежать на поле боя. Ханьцы, доведенные до крайности их тактикой постоянных, изматывающих булавочных уколов, вложили в эту схватку все свое раздражение.

И снова они ползли на юг, по старой дороге на Лунчэн. Хунну вернулись к прежним методам и двигались следом, на расстоянии. На пятый день ханьский отряд забрел в болото – такие иногда встречаются в этой пустынной местности. Вокруг, сколько хватало глаз, простерлось поле сухого тростника; мерзлая грязь доходила до колен. Хунну обошли их с наветренной стороны и подожгли заросли; ветер мгновенно раздул пожар, который распространялся с огромной скоростью. Ли Лин сразу велел пустить встречный огонь, чтобы создать защитную полосу, и тем спас войско от пламени, но марш через болото стал настоящей пыткой.

Прошагав всю ночь по грязи, без сна или привала, они наутро выбрались к подножию горы, где их поджидали основные силы хунну. Всадники и пехота сошлись в отчаянной схватке. Чтобы спастись от смертоносной вражеской конницы, Ли Лин, бросив обоз, укрылся со своими людьми в редком лесу на склоне горы. Здесь, под защитой деревьев, ханьские лучники наносили врагу огромный ущерб. Когда сам шаньюй и его охрана показались на передовой, на них обрушился град стрел; белый конь шаньюя встал на дыбы, перебирая в воздухе передними ногами, и предводитель варваров в синем одеянии полетел на землю. Двое телохранителей, не спешиваясь, подхватили его с двух сторон, другие мгновенно сомкнулись вокруг них, и вся группа исчезла из виду.

После нескольких часов ожесточенного боя противника удалось отбросить. Хунну потеряли убитыми несколько тысяч, но погибло и около тысячи ханьцев.

От пленного, захваченного в тот день, Ли Лин узнал, что происходило во вражеском стане: шаньюй был поражен стойкостью и силой ханьских ратников, которые не испугались армии, в двадцать раз превосходящей их численностью. Видя, как отряд Ли Лина отходит все дальше и дальше на юг, шаньюй заподозрил, что его заманивают в ловушку и где-то поблизости скрываются более значительные силы. О подозрениях он сообщил своим военачальникам, и те согласились, что это вполне вероятно, – но если шаньюй во главе десятков тысяч всадников не сможет справиться с горсткой пехоты, то непоправимо потеряет лицо. Верх одержали те, кто советовал продолжать: решено было преследовать силы Ли Лина еще сорок или пятьдесят ли, пока они двигаются вдоль горной цепи, и атаковать, когда выйдут на равнину. Если же и тогда победить не удастся, то придется послать на север за подкреплением.

Услышав это, Хань Яньнянь и другие командиры впервые подумали, что, быть может, у них все же есть шанс спастись.

Утром нападения хунну возобновились с удвоенной силой – очевидно, как и говорил пленный, они хотели под конец измотать противника. Атаки повторялись больше десятка раз в день. Войско Ли Лина, отчаянно отбиваясь, продолжало двигаться на юг.

Через три дня они вышли на равнину, и хунну, пользуясь тем, что здесь конница могла проявить себя в полной мере, нанесли решительный удар – но вновь принуждены были отступить, потеряв две тысячи воинов. Если опираться на то, что рассказал пленник, теперь они должны были отойти. Конечно, кто знает, можно ли доверять словам единственного человека, но все-таки ханьские командиры чувствовали некоторое облегчение.

Той самой ночью один из разведчиков по имени Гуань Гань бежал из лагеря и переметнулся к хунну. Родом из Чанъаня, он с юности отличался дурным поведением; не далее как прошлой ночью Хань Яньнянь отругал его и велел высечь плетьми перед строем за нерадивость. Оттого, верно, он и решил бежать. Впрочем, говорили также, будто одна из женщин, которых приказал убить Ли Лин, была его женой. Так или иначе, Гуань Гань знал, о чем пленный варвар рассказал ханьскому командованию, и потому, представ перед шаньюем, заверил того, что отступать нет необходимости, ведь никакие силы Хань в засаде не ждут. Напротив, у Ли Лина нет надежды на подкрепление, стрел уже почти не осталось, а раненых все больше, поэтому переход дается крайне тяжело. Ядро ханьского войска составляют примерно восемьсот человек под предводительством Ли Лина и Хань Яньняня, с желтыми и белыми знаменами. Если сосредоточить на них лучшие силы хунну, то одолеть остальных будет легко.

Услышав это, шаньюй чрезвычайно обрадовался и, отблагодарив Гуань Ганя, отменил приказ об отходе на север.

На следующий день хунну действительно бросили самую отборную конницу на желтые и белые знамена, требуя при этом немедленной сдачи Ли Лина и Хань Яньняня. Варвары постепенно оттеснили отряды ханьцев с равнины на запад, в горы, и загнали в долину, далеко отстоявшую от их маршрута. Сверху, со склонов, на них сыпался град вражеских стрел. Ответить войско Ли Лина не могло – у них стрел не осталось. Пятисоттысячный запас – по сотне на каждого воина, – с которым они выходили из Чжэлучжана, полностью истощился. И не только стрелы: не меньше половины прочего оружия – мечи, копья, пики – пришло в полную негодность. Отряд в буквальном смысле остался с пустыми руками.

И все же они не сдавались. Те, кто лишился копья, брали спицы от обозных колес, и даже армейские казначеи и писари готовились защищаться короткими кинжалами.

Долина, по которой они шли, становилась все теснее. Противник начал скатывать со склонов валуны, и это приводило к еще большим потерям, чем стрелы. Вскоре вокруг громоздились камни и тела убитых; дорога дальше была перекрыта.

Той ночью Ли Лин, в простой короткой одежде с узкими рукавами, выбрался из лагеря, запретив кому-либо за ним следовать. Месяц, висевший низко над землей, освещал разбросанные повсюду трупы. Когда отряд начинал путь от подножья горы Цзюньцзи, было новолуние, но с тех пор луна выросла и стала ярче. Изморозь поблескивала в ее сиянии, отчего склон с одной из сторон казался мокрым.

Оставшиеся в лагере заключили по одежде Ли Лина, что тот вышел на разведку и собирается подобраться поближе к позициям хунну, а быть может – попытается убить шаньюя.

Военачальника не было долго; все ждали, затаив дыхание. Из вражеского лагеря на вершине горы доносились звуки тростниковой флейты.

Наконец в палатку, откинув полог, вошел Ли Лин.

– Бесполезно, – бросил он, усаживаясь на скамейку и не обращаясь ни к кому в отдельности. – Мы ничего не можем сделать, только положить здесь войско.

Все молчали.

В конце концов тишину нарушил один из письмоводителей: мол, когда Чжао Пону попал в плен и был вынужден несколько лет провести у варваров, а потом бежал от них, император У-ди не стал его карать. Если Ли Лин, который с такими незначительными силами вселил страх в души хунну, сейчас сумеет выскользнуть и добраться до столицы, то Сын Неба наверняка вознаградит и его.

– Речь не обо мне! – перебил Ли Лин. – Будь у нас стрелы, мы могли бы рискнуть и прорвать окружение. Но без единой стрелы утром остается только сдаться. С другой стороны, если сейчас мы рассеемся и попытаемся скрыться под покровом ночи, то, возможно, хоть кому-то удастся достигнуть границы и передать весточку. По моим расчетам, мы сейчас подле горы Тихань – а значит, до Цзюйяня еще несколько дней пути и успех маловероятен. Но, по всему выходит, это единственное, что нам осталось.

Собравшиеся закивали в знак согласия.

Каждый в отряде, независимо от ранга, получил по две меры высушенного вареного риса и по большому куску льда; приказ был как можно быстрее добраться в Чжэлучжан. Все знамена в лагере были изрублены и погребены в земле, повозки и оружие – уничтожены, чтобы не достались врагу. В полночь Ли Лин велел играть на барабанах побудку, но звук вышел глухой и тихий, что было дурным предзнаменованием. Ли Лин и Хань Яньнянь верхом возглавили строй, сопровождаемые десятком самых опытных и сильных бойцов. План состоял в том, чтобы пробиться к восточному выходу из долины, а там, на просторе, со всей возможной скоростью устремиться на юг.

Ранняя луна уже взошла. Застигнув хунну врасплох, примерно две трети отряда вырвалось на широкую равнину. Там, однако, их немедленно атаковала конница. Большинство ханьских пехотинцев погибли или были захвачены в плен, но нескольким дюжинам удалось в суматохе битвы завладеть лошадьми варваров; отчаянно их нахлестывая, ханьцы во весь опор поскакали в сторону границы.

Ли Лин прикинул количество тех, кто сумел оторваться от преследования и скрыться на белеющих сквозь ночной сумрак песчаных просторах. По его расчетам получалось не меньше сотни. Он вернулся к выходу из распадка, где до сих пор кипела кровавая битва. Его несколько раз успели ранить, и одежда пропиталась кровью – своей и чужой. Хань Яньнянь, сражавшийся рядом, погиб. После потери ближайшего соратника и бо́льшей части войска мысль о том, чтобы предстать перед императором, казалась невыносимой. Ли Лин поудобнее перехватил копье и бросился обратно, в гущу боя. В темноте трудно было разобрать, где свои, а где чужие. Вдруг лошадь под ним, сраженная шальной стрелой, стала заваливаться вперед. Почти в тот же миг сам Ли Лин, замахнувшийся копьем на варвара перед собой, получил сильный удар по затылку и в беспамятстве соскользнул на землю. Сразу несколько хунну прыгнуло на него, стремясь захватить живым.

2

Из пятитысячного войска, выступившего на север, два месяца спустя к пограничной заставе вернулось меньше четырехсот человек – изможденных, израненных и лишившихся своего командира. Гонцы очень быстро доставили вести в столицу.

Император У-ди на самом деле был не слишком разгневан. Учитывая, что хунну недавно разбили основную ханьскую армию под командованием Ли Гуанли, было бы неразумно ожидать успехов от небольшого отряда Ли Лина. Кроме того, император считал Ли Лина погибшим. Тем не менее Чэнь Булэ, который ранее привез с севера сообщение, что на границе тихо, а боевой дух войска крепок, и был щедро вознагражден за добрые известия, получил приказ покончить с собой. Все его жалели, но так уж сложились обстоятельства.

Весной следующего, третьего года Тяньхань стало известно: Ли Лин не погиб, а находится в плену. Тут император рассердился по-настоящему. У-ди правил страной уже сорок лет. Самому ему сравнялось шестьдесят, но нрав его к старости ничуть не смягчился – напротив, стал еще более вспыльчивым. Он любил истории о небожителях и бессмертных отшельниках и верил гадателям и шаманам, которые раз за разом его обманывали. Великий император, правивший Поднебесной в пору ее наивысшего могущества, в зрелые годы проникся болезненным интересом к сверхъестественному, к поискам источника вечной жизни – и то, что они не увенчались успехом, стало для него большим ударом. Постепенно от многочисленных разочарований в нем, от природы открытом, развилась крайняя подозрительность к своим же сановникам и придворным. Три главных министра подряд – Ли Цай, Цин Чжай, Чжао Чжоу – были казнены. Их нынешний преемник Гунсунь Хэ так боялся за свою жизнь, что разрыдался перед императором, узнав о своем назначении на пост. С тех пор, как в отставку ушел министр Цзи Ань, человек прямой и решительный, Сына Неба окружали только льстецы и лицемеры.

У-ди созвал высокопоставленных чиновников на совет: что делать с Ли Лином. Самого военачальника, разумеется, в столице не было, но, если признать его виновным, можно наказать его семью, а имущество отобрать в пользу казны. Один из присутствовавших, известный своей жестокостью, успел поднатореть в умении схватывать на лету желания императора и выворачивать уставы и правила в угоду высочайшей воле. Когда его упрекали, говоря, что закону надлежит быть превыше всего, он отвечал: «Если желания прошлых правителей – закон, то желание нынешнего – приказ. Разве может закон идти против воли государя?» Прочие были ему под стать – главный министр Гунсунь Хэ, высший государственный советник Ду Чжоу, распорядитель церемоний Чжао Ди; никто из них, боясь гнева императора, не осмелился бы защищать Ли Лина.

Все громко поносили негодяя за предательство, повторяя, как стыдно им при мысли, что в их рядах обнаружился столь коварный злодей. В каждом поступке Ли Лина они теперь усматривали нечто подозрительное. И высокомерие его кузена Ли Юя, к которому благоволил наследник престола, лишь подливало масла в огонь. Те немногие, кто питал к Ли Лину искреннюю симпатию, предпочитали помалкивать.

Один человек наблюдал за происходящим с горечью. «Сановники с таким жаром ругают Ли Лина, – думал он, – но разве всего несколько месяцев назад они, провожая его на север, не поднимали чарки за победу? А когда приехал гонец с хорошими вестями – разве не восхваляли храбрость генерала, выступившего в поход без подкрепления, и разве не называли его достойным внуком великого полководца Ли Гуана? Как могут облеченные властью вельможи притворяться, будто все забыли, – и как может император, который в мудрости своей, конечно же, видит лицемеров насквозь, благосклонно их слушать?» Впрочем, стоит ли удивляться… Неплохо зная человеческую природу, он и прежде не ожидал от людей многого. И все же происходившее сейчас не могло не вызывать отвращения.

Хотя наш слушатель занимал при дворе не слишком высокую должность, черед высказать свое мнение дошел и до него. Он заговорил о достоинствах Ли Лина: мол, тот всегда был почтительным сыном, надежным товарищем и верным подданным, готовым пожертвовать собой ради блага страны; теперь, увы, он потерпел поражение, но по-настоящему прискорбно то, что сановники, пекущиеся лишь о собственной шкуре да о благе своей семьи, пользуются случаем и очерняют Ли Лина, вводя императора в заблуждение. Ли Лин с пятью тысячами пеших воинов сумел проникнуть вглубь вражеских земель, измотать армию хунну, многократно превосходившую его отряд численностью, прошагать больше тысячи ли и выстоять в нескольких сражениях. И даже когда его загнали в тупик, а стрелы кончились, воины с одними лишь мечами и пустыми луками не сдавались – потому что были безгранично преданы Ли Лину и готовы идти за ним до конца. Таким и в прежние времена не всегда могли похвастать самые прославленные полководцы! И пусть в итоге Ли Лин был разбит – неужели его рвение и храбрость не заслужили признания в Поднебесной? Если он не погиб, а находится в плену, то, верно, оттого, что замыслил какую-то хитрость, готовясь вновь послужить империи Хань в тылу врага…

Так говорил этот чиновник невысокого ранга.

Собравшиеся вельможи были несказанно удивлены: им и в голову не приходило, что кто-то осмелится высказаться подобным образом. Все взоры устремились на императора У-ди. У того на висках вздулись вены, да так, что, казалось, сейчас лопнут; и тогда на лицах сановников появились недобрые усмешки – они предчувствовали, что ждет наглеца, посмевшего их обличать.

Дерзким чиновником был Сыма Цянь, придворный историк. Стоило ему покинуть совет, как один из вельмож, которых он упрекнул в двуличии, уверил императора, будто Сыма Цянь всегда был дружен с Ли Лином. Другие поспешили добавить, что ученый недолюбливает Ли Гуанли – вот и пытается выставить того в неприглядном свете, восхваляя достижения Ли Лина; мол, Ли Гуанли выступил в поход первым из двоих, но не добился и самых скромных успехов. Так или иначе, все соглашались: придворный историк, чья работа – читать звезды, составлять календари да объявлять благоприятные дни, повел себя недопустимо.

Удивительно, но Сыма Цяня обвинили и покарали даже прежде, чем семью самого Ли Лина. Уже на следующее утро его взяли под стражу, чтобы исполнить приговор: оскопление.

С древних времен в Поднебесной существовало четыре способа телесных наказаний: клеймение, отрезание носа, отрезание ступней и оскопление.

Император Вэнь-ди, дед нынешнего правителя, упразднил три из них, оставив лишь оскопление – изощренное наказание, лишающее мужчину мужественности. Его называли также «наказание гниением» – быть может, оттого, что раны источали запах гниющей плоти, а быть может, оттого, что в результате мужчина становился бесплодным, как трухлявое дерево. Тех, кто подвергся этой каре, называли евнухами; они составляли большинство служителей на женской половине дворца. Но как могла подобная участь постигнуть Сыма Цяня?

Следует сказать, что, хотя сейчас мы знаем его как великого историка, автора прославленных «Исторических записок», в описываемое время он был лишь придворным хронистом, чиновником средней руки. Несомненно, блестящий интеллектуал, он отличался большой самоуверенностью, любил поспорить и не слишком ладил с окружающими; при дворе его знали как человека упрямого и напористого. Потому вынесенный ему приговор никого особенно не удивил.

Происходил Сыма Цянь из рода хронистов, служивших еще династии Чжоу, а позднее династиям Цзинь и Цинь[37]. Представитель четвертого после воцарения династии Хань поколения, его отец Сыма Тань занял пост главного придворного историка в годы Цзяньюань[38]. Помимо основных своих умений – знания законов, составления календарей, гадания по «Книге перемен» – он прекрасно разбирался как в даосизме, так и в иных известных учениях: конфуцианстве, моизме, легизме, номинализме. Взяв понемногу от каждого из них, он в итоге составил собственный взгляд на мир.

Уверенность в могуществе своего разума и духа Сыма Тань в полной мере передал сыну Сыма Цяню. Но главным – и самым полезным – подарком юноше стала возможность, окончив учебу, совершить большое путешествие по всем землям Ханьской империи. Подобная поездка тогда была в новинку – и, без сомнения, помогла Сыма Цяню стать тем историком, каким мы его знаем.

В первый год эпохи Юаньфэн[39], когда император У-ди поднялся на гору Тайшань на Востоке, чтобы там заложить жертвенник для приношений предкам, Сыма Тань, обладавший нравом горячим и нетерпеливым, был принужден из-за болезни остаться в Чжоунане. Раздосадованный, что не может присутствовать при столь важном для династии Хань событии, он пришел в такое расстройство, что заболел и вскоре умер. Многие годы он мечтал создать всеобъемлющий труд по истории, где будут описаны события с глубокой древности по сегодняшний день, – однако успел лишь собрать для него материал.

Сыма Цянь подробно описал смерть отца в заключительном томе «Исторических записок». Тот, предвидя скорый конец, призвал сына и со слезами на глазах заговорил о важности исторических сочинений, сокрушаясь, что не закончил задуманного и позволил наследию мудрых правителей и верных сановников пребывать в забвении.

– После моей смерти ты должен стать историком при дворе – не бросай тогда начатого мной, – увещевал он. Сыма Цянь тоже прослезился и, понимая, как это согреет отцовское сердце, дал слово все исполнить.

Через два года он и правда занял пост главного придворного историка. Он хотел было, воспользовавшись доступом к хранящимся во дворце закрытым архивам, немедленно продолжить отцовский труд, но сперва ему предстояло решить другую задачу – составить новый календарь, исправив в нем погрешности и неточности. На это ушло четыре полных года. Завершив работу в первый год Тайчу[40], он наконец принялся за «Исторические записки». Сыма Цяню в ту пору было сорок два года.

Он уже знал, чего хочет: написать труд по истории, не похожий ни на один из существовавших. Сыма Цянь отдавал должное «Чуньцю»[41], где четко объяснялось, что хорошо, а что дурно; но как историческая хроника сочинение не выдерживало критики. Для истории требовалось больше фактов – не поучений, а именно фактов. Существовали, конечно, еще комментарии к «Чуньцю» – «Цзо чжуань»[42], и там факты имелись в изобилии; оставалось только восхищаться недюжинным талантом рассказчика – мастера Цзо. К сожалению, он не слишком интересовался людьми, которые стояли за фактами. При всей яркости описаний автор «Цзо чжуань» не пытался вникнуть в предыстории героев или их мотивы, и потому Сыма Цянь не мог до конца удовлетвориться его повествованием.

Кроме того, книги по истории, казалось, составлялись с единственной целью – рассказать людям сегодняшним о прошлом; никто не задумывался, как поведать людям будущего о настоящем. Каждому из предшественников в глазах Сыма Цяня чего-то недоставало. Чего именно – станет ясно, когда он возьмется за дело. Впрочем, двигало им не столько недовольство существующими летописями, сколько желание воплотить собственные, пока еще смутные идеи.

Или, точнее сказать, недовольство его выражалось как раз в стремлении создать нечто новое. Сыма Цянь даже не был уверен, можно ли труд, который он замыслил, называть словом «история». Он просто знал: так или иначе, книга должна быть написана – для современников, для будущих поколений, а прежде всего для него самого.

Вслед за Кун-цзы, Сыма Цянь считал: нужно «передавать, а не создавать»[43], но слова эти понимал иначе. Простое перечисление событий еще не значило «передавать», зато нравоучения, не дающие читателям самостоятельно разобраться в событиях, были именно «созданием», то есть сочинительством.

С тех пор, как сто лет назад в Поднебесной воцарилась династия Хань, успело смениться пять императоров, и мало-помалу в мир вернулись книги, которые жгли и прятали во времена Цинь Ши-хуанди.[44] Культура вновь была на подъеме. Казалось, не только ханьский двор, но и сама эпоха требует, чтобы история наконец стала полноценной наукой. В Сыма Цяне искреннее рвение, порожденное предсмертной просьбой отца, соединилось с обширными познаниями, наблюдательностью и писательским талантом; теперь, окончательно вызрев, они готовы были воплотиться в историческом труде, который будет близок к совершенству.

Работа шла гладко – до того гладко, что впору было забеспокоиться. В сущности, описывая древность, начиная с правления первых Пяти императоров и вплоть до последовательного владычества династий Ся, Инь, Чжоу и Цинь, Сыма Цянь ощущал себя лишь ремесленником, мастеровым, аккуратно расставляющим собранный материал в том порядке, которого требует повествование. Однако, добравшись до императора Цинь Ши-хуанди, он перешел к жизнеописанию военачальника по имени Сян Юй – того самого, что возглавил восстание против Цинь и провозгласил себя государем-ваном, но потерпел поражение в борьбе с новой династией Хань; здесь Сыма Цянь почувствовал, что не в силах сохранять бесстрастный подход хрониста. Он должен был перевоплотиться в Сян Юя – или, быть может, позволить, чтобы Сян Юй воплотился в него.

…ночью Сян-ван поднялся и стал пить вино в своем шатре. С ним была красавица по имени Юй, которую он любил и всегда брал с собой. При нем был и скакун по кличке Чжуй («Пегий»), на котором он обычно ездил. Полный тягостных дум, Сян-ван запел печальные песни, а затем сочинил стихи о себе:

Я силою сдвинул бы горы,

Я духом бы мир охватил.

Но время ко мне так сурово,

У птицы-коня нету сил,

А раз у коня нет силы,

Что же могу я поделать?

О Юй! О, моя Юй!

Как быть мне с тобою? Что делать?

Сян-ван несколько раз пропел стихи, а красавица ему вторила. Из глаз Сян-вана ручьями катились слезы, все приближенные тоже плакали, и никто не смел взглянуть на него.[45]

Сыма Цяня мучили сомнения. Допустимо ли так писать? Не слишком ли он увлекается? Он не хотел переходить грань и начинать «создавать» – его работой было «передавать». По сути, он только описывал то, что случилось. Но как живо у него это выходило! Такое могло быть под силу лишь человеку, одаренному необычайно развитым воображением. Иногда он, опасаясь, что начинает «создавать», выдумывать, перечитывал написанное и вымарывал слова и фразы, которые делали исторических личностей похожими на настоящих людей из плоти и крови – и тогда описанные герои и правда как будто переставали дышать. Больше не нужно было беспокоиться, не сочинил ли он лишнего. Но Сыма Цяня вновь одолевали сомнения: разве в этом случае тот же Сян Юй не перестает быть Сян Юем? И он, и Цинь Ши-хуанди, и Чжуан-ван из царства Чу становились неотличимы друг от друга. Неужели «передавать» – значит «описывать разных людей совершенно одинаково»? Ведь передавать нужно и различия – то, что делает человека неповторимым. Придя к этой мысли, Сыма Цянь восстанавливал то, что ранее вымарал из текста, – и после, перечитав еще раз, успокаивался. И не только он сам: казалось, все герои – и Сян Юй, и Фань Куай, и Фань Цзэн[46] – вздыхают с облегчением и окончательно обживают страницы.

Пребывая в хорошем расположении духа, император У-ди и вправду был мудрым, великодушным, проницательным правителем, покровителем наук и искусств. Кроме того, поскольку должность главного придворного историка, достаточно скромная, требовала особых навыков, Сыма Цянь был спокоен за свое положение – и, если уж на то пошло, за свою жизнь; злословие и клевета, столь распространенные при дворе, не могли до него дотянуться. Несколько лет прошли насыщенно и счастливо. (Надо сказать, тогдашние представления о счастье, несомненно, сильно отличались от наших – но человек стремился к счастью и тогда). Сыма Цянь не склонен был идти на компромиссы, но отличался жизнелюбием, легко гневался, часто смеялся, много спорил – и больше всего наслаждался теми моментами, когда в споре удавалось обезоружить собеседника.

И вот, после нескольких лет довольства, на него внезапно обрушилась беда.

В «шелковичном покое» царил полумрак.

Для тех, кто перенес оскопление, любой сквозняк мог оказаться губительным, поэтому их помещали в наглухо закрытую темную комнату с разожженным очагом, и оставляли там на несколько дней, давая окрепнуть. В подобных комнатах держат тутового шелкопряда – оттого ее и прозвали шелковичным покоем.

Сыма Цянь сидел, прислонившись к стене. Он не мог описать словами, что творилось в его душе. Главным чувством была… даже не ярость – ошеломление. К смерти – например, к тому, что ему отрубят голову, – он был готов всегда. Такую участь он мог вообразить – и, защищая Ли Лина перед императором, вполне ее учитывал. Но вообразить оскопление – самое постыдное из наказаний!.. Как видно, он был слишком беспечен (ведь если уж допускаешь возможность смерти, следует допустить и возможность иных кар) – но никогда ему в голову не приходила мысль, что его постигнет столь ужасная судьба. В глубине души Сыма Цянь верил: с человеком случается лишь то, что отвечает его природе, – на эту мысль его навело изучение истории. В одних и тех же обстоятельствах на долю мужа пылкого и энергичного выпадут сильные и бурные переживания, в то время как человеку слабовольному достанутся страдания тихие, долгие и неказистые. Если же кажется, будто к кому-то судьба несправедлива, – стоит посмотреть, как этот человек встретит свою участь, и станет ясно, что все идет как до́лжно.

Сыма Цянь всегда считал, что в нем сильно мужское начало. И хотя оружием ему служили кисть и тушечница, про себя он был вполне уверен: мужественности в нем больше, чем в любом из нынешних воинов. Это признавали даже недоброжелатели. По его собственной теории, его скорее должны были привязать к колесницам и разорвать на части. И ведь ему уже почти сравнялось пятьдесят – кто мог ожидать такого унижения в столь почтенном возрасте! Ему до сих пор казалось, будто «шелковичный покой» – лишь кошмарный сон… Но стоило опереться о стену и открыть глаза, как он видел других узников, сидящих или лежащих в полумраке; у всех было одинаковое выражение лица – безжизненное, словно из них вынули душу. В следующее мгновение он подумал, что и сам, верно, выглядит так же; из горла вырвался звук – смесь рычания и стона.

Шли дни, исполненные ярости и боли. Он, по всегдашней привычке ученого, пытался, оглядываясь назад, понять, доискаться: как такое могло случиться? Кто и в чем виноват? Первым, на кого обратился его гнев, вполне естественно, оказался император (тут нужно заметить: представления об узах, связывающих государя и подданных, в империи Хань коренным образом отличались от японских)[47]. По правде сказать, сперва эта обида была так сильна, что затмевала собой все. Однако, когда Сыма Цянь немного успокоился, в нем вновь проснулся ученый. В отличие от убежденных конфуцианцев, он знал, что рассказы о великих правителях прошлого не стоит безоглядно принимать на веру; к тому же он не мог допустить, чтобы личные счеты мешали ему глядеть глазами историка на правителя нынешнего.

Император У-ди был, что ни говори, великим государем. Несмотря на все его изъяны, одно не вызывало сомнений: пока он на троне, империи Хань ничего не грозит. Почтительно умалчивая об основателе династии, невозможно было не признать, что два прежних властителя – Вэнь-ди и Цзин-ди – были фигурами куда менее значительными. Но у великого человека велики и пороки – так устроен мир, и Сыма Цянь не забывал об этом даже в пылу гнева. Видимо, постигшее его несчастье было сродни воле Неба, как мор, гроза или землетрясение; от мысли об этом на сердце становилось еще горше – но и смириться с ней было легче.

Осознав, что не может бесконечно злиться на императора, Сыма Цянь перешел мыслями к лживым министрам, окружавшим трон. Нет сомнений, виноваты они.

Впрочем, их вина была, в сущности, лишь косвенной. Сыма Цянь ценил себя высоко, и негодовать по поводу столь жалких существ казалось ему ниже его достоинства.

Зато так называемые хорошие люди вызывали у него гнев, какого он прежде не испытывал. От них вреда куда больше, чем от тех, кто продажен или жесток. Даже со стороны наблюдать за ними невыносимо: они не только сами пребывают в своем безопасном, ничего им не стоящем благодушии, но побуждают погружаться в него других – вот что постыднее всего! Не способные ни отстаивать свое мнение, ни защищать товарищей, они не знают ни раскаяния, ни ответственности.

Главный министр Гунсунь Хэ был как раз из них. Возьмем, например, советника Ду Чжоу – тот как раз недавно расправился со своим предшественником Ван Цином и занял его место. Ду Чжоу и ему подобные льстили и угождали расчетливо, прекрасно сознавая, что делают. Но Гунсунь Хэ и люди вроде него становились соглашателями непроизвольно. Сказать им в лицо, что они пекутся лишь о своей шкуре – они и тогда, пожалуй, примут это как должное, ничуть не обидевшись.

Выходило, что и эти «хорошие люди» недостойны злости.

В конце концов Сыма Цянь обратил гнев на самого себя. Если больше гневаться не на кого, можно ли найти лучший объект? Но в чем его вина? Он не мог, положа руку на сердце, раскаиваться в том, что защищал Ли Лина, – да и не считал, будто избрал для этого неправильный способ. Смолчи он – и встал бы в один ряд с придворным льстецами. Но если он ничего постыдного не совершил – разве не подобает благородному мужу принять, не ропща, любые последствия? Да, с этим не поспоришь. И он был готов понести наказание – пусть ему отсекут руку, или ногу, или даже разрубят пополам.

Но оскопление – и то, кем он стал теперь… о, это нечто совсем иное! Это не просто увечье – как потеря ступни или, скажем, носа. Мужчина не должен подвергаться такому наказанию! То, что учинили с его телом, – чистое зло, и нет слов, которые могли бы это прикрыть. Душевные раны могут затянуться со временем, но тело сохранит следы надругательства до самой смерти. Исход был так ужасен, что невозможно было поверить, будто к нему привели правильные поступки. Видно, в чем-то он, Сыма Цянь, был неправ, если дошел до столь жалкого состояния. Но в чем именно? Что он сделал не так?

Он искал, но не находил.

Упрекнуть себя ему было не в чем. Разве лишь в том, что существует на свете.

Сидя в бессильном оцепенении в «шелковичном покое», он иногда вдруг вскакивал на ноги и начинал кружить по темной натопленной комнате, скуля, словно раненное животное. Это повторялось раз за разом, совершенно неосознанно – и так же, по кругу, бежали и бежали его мысли, не разрешаясь ничем.

Несколько раз Сыма Цянь принимался биться головой о стену, до крови. Впрочем, всерьез покончить с собой он не пытался. Да, он хотел умереть. О, смерть стала бы благословением! Смерти он не боялся – постигшее его унижение было куда страшнее. Тогда почему же он еще жив? Отчасти потому, что в его узилище не нашлось подходящих инструментов. Но было что-то еще – внутри него самого. Он не сразу распознал то смутное чувство, которое не давало ему задуматься о самоубийстве всерьез, даже в ярости, в минуты, близкие к помешательству, когда он отчаянно желал умереть.

Каждому знакомо ощущение, будто о чем-то забыл – но не можешь понять, о чем. То же случилось и с Сыма Цянем. Лишь потом, уже под домашним арестом, пришло озарение: в помрачении последнего месяца он и не вспомнил про главный труд своей жизни – составлении полной истории Поднебесной, но подспудно именно преданность делу удерживала его на этом свете.

В ушах у него до сих пор звучали слова отца, которые тот произнес на смертном одре, со слезами на глазах сжимая руку сына в своей. Но Сыма Цяня удерживал не столько долг перед отцом, сколько сама работа – труд историка. Не потому, что она была занимательна; не потому, что он был страстно ей увлечен – не об удовольствии думал он сейчас. Сыма Цянь понимал, что записывать историю – его предназначение; это не было самонадеянностью – да, прежде был он уверен в себе, но случившееся со всей очевидностью показало ему его ничтожность: он так стремился к идеалу, а в итоге оказался червем, растоптанным коровой на обочине дороги.

Но, хоть его личность и была растоптана, в важности своей работы Сыма Цянь не усомнился ни на секунду, и потому теперь, утратив и положение, и веру в себя, в самом униженном состоянии готов был ее продолжать – даже если она не подарит ему радости. Порой такая связь по воле судьбы возникает между людьми, не давая им расстаться, как бы те ни страдали. Вот и он не мог себя убить – не из чувства долга, а из-за того, что был связан с работой почти физическими узами.

Бездумные, животные страдания, которые он испытывал сразу после оскопления, сменились более осознанными, человеческими. Увы, понимая, что покончить с собой не может, он не менее отчетливо понимал, что иного способа облегчить свои муки у него нет. Главный придворный историк Сыма Цянь, сильный и уверенный в себе, умер весной третьего года Тяньхань – а тот Сыма Цянь, что продолжил его работу, был только инструментом, лишенным души и сознания. Так он пытался думать о себе сам. История, без сомнения, должна быть написана. Чтобы продолжать работу, нужно жить, как бы тяжело это ни давалось. А чтобы жить, нужно поверить, что он уже мертв.

По истечении пятого лунного месяца Сыма Цянь снова взялся за кисть. Он не испытывал ни радости, ни волнения – только стремление довести свой труд до конца. Он работал над рукописью подобно тому, как изможденный путник, едва передвигающий натруженные, сбитые ноги, тащится по дороге к месту назначения.

Должность главного придворного историка он утратил, но император У-ди – возможно, отчасти раскаиваясь в содеянном, – через некоторое время назначил его хранителем архивов; впрочем, ранги и титулы потеряли для Сыма Цяня всякое значение. Прежде заядлый спорщик, он теперь почти не раскрывал рта, не улыбался и не выказывал злости. Подавленным, однако, он не выглядел. Скорее – так говорили люди – в безмолвной фигуре появилось нечто зловещее, словно в него вселился демон. Он продолжал работать – порой ночами напролет; и родственникам казалось, будто он торопится поскорее завершить свой труд и, освободившись от бремени, покинуть этот мир.

Проведя около года в неустанных трудах, Сыма Цянь наконец обнаружил: не видя более радости в жизни, он еще способен находить ее в созидании. Впрочем, он по-прежнему безмолвствовал, а его суровый облик ничуть не смягчился. Когда в рукописи нужно было написать слова «евнух» или «оскопить», у него вырывался тяжелый вздох. Случалось, воспоминания о пережитом унижении настигали его, пока он работал у себя в кабинете или лежал ночью в постели – и все тело пронзала боль, будто от прикосновения раскаленного железа; невольно вскрикнув, он подскакивал и принимался, стеная, бродить по комнате, пока в конце концов не стискивал зубы и не заставлял себя успокоиться.

3

Потеряв сознание посреди боя, Ли Лин очнулся в шатре шаньюя, освещенном жировыми лампами и обогреваемом горящими в очаге кизяками. Он мгновенно понял, в каком положении находится. Можно было перерезать себе горло и так избегнуть позорного плена – либо выказать покорность, ожидая, когда представится шанс бежать, и тогда прихватить с собой добычу, которая искупит поражение. Ли Лин выбрал второе.

Шаньюй Цзюйдихоу собственноручно освободил его от пут и был с ним весьма любезен. Младший брат предыдущего правителя Сюйлихоу, он был крепким, коренастым мужчиной средних лет, с глазами навыкате и рыжей бородой. Как и несколько поколений его предшественников, он воевал с империей Хань – но теперь, встретившись с Ли Лином, открыто признал, что никогда еще не сталкивался с таким сильным противником, и принялся хвалить его боевые навыки, сравнивая с дедом, Ли Гуаном. Имя «крылатого военачальника», который мог голыми руками убить тигра и выстрелом из лука вогнать стрелу в камень, до сих помнили даже варвары. Ли Лина, храбреца и потомка легендарного героя, ждал радушный прием. Хунну питали почтение к силе: по здешним обычаям самые лакомые куски во время трапезы доставались лучшим воинам; пожилые и слабые довольствовались тем, что осталось. Никто не подумал бы унижать в плену сильного противника. Ли Лин как военачальник получил собственную юрту и несколько десятков прислужников, а обходились с ним так, словно он был почетным гостем.

Для него началась новая, странная жизнь: домом ему стала застеленная кошмой юрта, пищей – баранина, питьем – овечье и коровье молоко да кумыс. Носил он варварскую одежду, сшитую из шкур – волчьих, овечьих, медвежьих.

Все существование хунну составляли скотоводство, охота и набеги. Но даже по этим бескрайним равнинам проходили границы – обычно вдоль рек, озер или гор; помимо самого шаньюя, землями владели князья и вельможи хунну – начиная с левого туци-вана, как именовался наследник престола. Кочевка скотоводов ограничивалась пределами каждого владения. Ни городов, ни полей здесь не было. Деревни же, если таковые имелись, перемещались каждый сезон в поисках воды и свежей травы.

Ли Лину земли не полагалось. Вместе с другими военачальниками хунну, подчинявшимися непосредственно шаньюю, он следовал за его ставкой. Ли Лин мечтал, если представится шанс, добыть голову правителя – но такой шанс был маловероятен. И даже если бы ему удалось убить Цзюйдихоу – для того, чтобы с его головой ускользнуть из лагеря, потребовалось бы чудо. Если же он убьет шаньюя и попадется, то погибнет, а хунну, не желая для себя позора, скроют его деяние, и весть никогда не достигнет ханьской столицы. Тем не менее он продолжал надеться – сам не зная, на что.

Кроме него в лагере имелось еще несколько ханьцев – таких же пленников. Один из них, по имени Вэй Люй, не был воином, но тем не менее пользовался благосклонностью шаньюя и даже получил от него титул динлин-вана – князя динлинов[48]. Сын кочевника, он родился и вырос в столице Хань. Вэй Люй служил императору У-ди, но, будучи дружен с главным придворным музыкантом Ли Яньнянем, испугался, когда тот попал в немилость, и бежал к варварам. Видно, благодаря происхождению, он легко привык к здешней жизни. Вэй Люй был человеком весьма неглупым, так что шаньюй неизменно приглашал его на военные советы, посвящая во все замыслы и сомнения.

Ли Лин почти не разговаривал ни с Вэй Люем, ни с прочими ханьцами в лагере: ни в ком он не ожидал найти сочувствия своим планам. Надо думать, и остальные ощущали себя стесненно в обществе друг друга и потому не слишком сближались.

Однажды шаньюй призвал к себе Ли Лина, чтобы посоветоваться с ним о военных делах. Тот с готовностью высказал свое мнение: речь шла о сражении с дунху, соседним варварским племенем. В следующий раз шаньюй спросил уже о том, как противодействовать армии Хань. Ли Лин промолчал, но на лице у него ясно отразилась досада. Шаньюй не настаивал. Прошло еще какое-то время, и Цзюйдихоу напрямую предложил ему возглавить отряд, который собирался вторгнуться в ханьские уезды Дай и Шан. На этот раз Ли Лин наотрез отказался: он никогда не будет воевать против Хань. Больше шаньюй ни о чем подобном не заговаривал, но его обращение с Ли Лином не изменилось. Похоже, никакой тайной цели за его любезностью не скрывалось: шаньюй относился к пленнику с уважением, считая, что тот его заслуживает. В глазах Ли Лина предводитель варваров поступал как подобает мужчине.

Старший сын шаньюя, имевший титул левого туци-вана, выказывал все большую приязнь – точнее сказать, почтение – к Ли Лину. Это был серьезный молодой человек двадцати лет, довольно неотесанный, но храбрый. Он пылко, от чистого сердца восхищался теми, в ком видел силу. Сперва он попросил Ли Лина научить его конной стрельбе из лука. На лошади юноша держался прекрасно, не хуже, чем сам ханьский военачальник, и к тому же намного превосходил Ли Лина в искусстве ездить без седла. Потому обучение сосредоточилось на стрельбе. Туци-ван оказался чрезвычайно старательным учеником и, когда Ли Лин рассказывал о Ли Гуане и его почти сверхъестественном мастерстве лучника, готов был внимать с горящими глазами, весь превратившись в слух.

Вдвоем, в сопровождении немногих приближенных, они часто ездили охотиться: скакали наперегонки по степи, стреляли лис, коз-серау, орлов, фазанов. Однажды на закате, когда они оторвались от свиты, их окружила стая волков. Они пустили лошадей галопом, нахлестывая что есть силы, и вырвались из кольца, но один из волков все-таки успел прыгнуть на круп к лошади Ли Лина – и туци-ван, скакавший следом, мгновенно зарубил зверя точным ударом кривой сабли. Осмотрев лошадей, они увидели, что ноги у обеих в крови, изодранные волчьими зубами. Тем вечером, сидя в юрте и дуя на горячий бульон, сваренный из добычи, Ли Лин взглянул при свете огня в очаге на своего юного спутника и почувствовал, как сильно к нему привязался.

Осенью третьего года эпохи Тяньхань хунну вновь вторглись в ханьский уезд Яньмэнь. В ответ на это в следующем году император отправил из Шофана Ли Гуанли с шестьюдесятью тысячами пеших воинов и семьюдесятью тысячами конников. На подмогу ему вышел и Лу Бодэ с десятью тысячами лучников. И, наконец, Гунсунь Ао выступил из Яньмэня с десятью тысячами всадников и тридцатью тысячами пехоты.

Уже много лет против хунну не предпринималось походов такого масштаба. Шаньюй, услышав об этом, немедленно велел перевезти всех женщин, детей и стариков на северный берег реки Керулен и лично повел стотысячную конницу, чтобы на равнине к югу от реки сойтись в бою с Ли Гуанли и Лу Бодэ. Сражение длилось больше десяти дней, и в конце концов ханьская армия принуждена была отступить.

Молодой наследник, ученик Ли Лина, возглавил отдельный отряд, который вышел на перехват Гунсунь Ао и нанес ему поражение. Хань Юэ, чье войско составляло левый фланг ханьских сил, тоже был разгромлен. Северный поход закончился для Хань сокрушительным провалом.

Ли Лин как и прежде не появлялся в ставке шаньюя, пока шли бои с императорскими войсками, оставаясь на северном берегу Керулена; но, к своему огромному удивлению, обнаружил, что живо интересуется военными успехами левого туци-вана. Конечно, он по-прежнему желал победы армии Хань – но при этом не хотел поражения своему ученику. За эти мысли Ли Лин упрекал себя нещадно.

Наголову разбитый левым туци-ваном, Гунсунь Ао вернулся в столицу и был брошен в тюрьму: его обвиняли в том, что он, ничего не достигнув, допустил слишком большие потери. В свою защиту он привел неожиданный довод: мол, пленные рассказывали, будто их войско обучает некий ханьский военачальник Ли, раскрывая им военные хитрости противника, и оттого варвары набрали силу. История эта не помогла Гунсунь Ао оправдаться, но император У-ди, само собой, пришел в ярость, услышав о предполагаемой измене Ли Лина. Семью пленного военачальника, которой уже было даровано прощение, вновь заключили в темницу, а вскоре и казнили – всех, от престарелой матери до детей Ли Лина и его младших братьев. Говорят, жители его родного Лунси со свойственным толпе непостоянством только и твердили о том, как стыдятся, что их город произвел на свет такое негодное семейство.

Ли Лин узнал об этом лишь полгода спустя от ханьского солдата, захваченного на границе, – и сперва, не в силах поверить, вскочил и принялся трясти пленка за ворот, допытываясь, правду ли тот говорит. Окончательно убедившись, что несчастный не лжет, Ли Лин заскрежетал зубами и бездумно стиснул руки на его горле; тот, застонав, отчаянно забился в железной хватке, сжимавшейся все сильнее и сильнее. Когда пальцы наконец разжались, пленник упал на землю замертво. Даже не взглянув на него, Ли Лин бросился из юрты прочь.

В смятении он мерил шагами степь. Внутри кипела ярость. Сердце, стоило вспомнить о старухе-матери и невинных детях, сдавливала тоска, но глаза Ли Лина были сухи – словно горевший внутри гнев выжигал даже слезы.

Вспоминались и другие обиды. Разве до сих пор империя Хань ценила его семью? Ли Лин думал о том, как погиб его дед, Ли Гуан, – тот воспитывал мальчика, потому что отец Ли Лина, Ли Данху, умер до рождения сына. Прославленный полководец, не раз предпринимавший чрезвычайно успешные походы на север, Ли Гуан из-за козней придворных так и не получил никаких наград, пока его подчиненные обретали и титулы, и земельные наделы. Он же, всегда честный и прямодушный, всю жизнь провел в бедности. В конце концов Ли Гуан не поладил с верховным командующим Вэй Цином… Собственно, Вэй Цин относился к старому генералу хорошо, но один из войсковых чиновников, говоря от имени командующего, оскорбил Ли Гуана, и тот, не стерпев обиды, там же, на месте, перерезал себе горло. Ли Лин до сих пор помнил, как ребенком безутешно рыдал, услышав о смерти деда.

Был еще дядя Ли Лина – средний сын Ли Гуана, Ли Гань. Затаив после смерти отца обиду на Вэй Цина, он явился к нему в дом, чтобы публично пристыдить. Другой военачальник, Хо Цюйбин, племянник Вэй Цина, разгневался и намеренно застрелил Ли Ганя во время охоты близ дворца Ганьцюань. Император У-ди, прекрасно зная, что в действительности произошло, пожелал защитить Хо Цюйбина и велел всем говорить, будто Ли Гань погиб от рогов оленя.

Ли Лин смотрел на вещи куда проще, чем Сыма Цянь. К его ярости не примешивалось иных чувств, кроме сожаления, что он не успел осуществить свой план и бежать от хунну, унося с собой голову шаньюя. Оставалось понять, куда эту ярость направить. Ли Лин вспомнил слова ханьского воина: «Император прогневался, услышав, что войска хунну готовит военачальник Ли», – и его пронзила догадка. Разумеется, он никогда не делал того, в чем его обвиняли, но у хунну был другой пленник – Ли Сюй. Этот Ли Сюй на родине командовал пограничными отрядами за Великой стеной и должен был защищать город Сихоучэн, но, попав в плен, принялся обучать хунну основам военной стратегии. Больше того, полгода назад он, сопровождая шаньюя, лично сражался с ханьской армией – хотя и не с частями под командованием Гуньсун Ао. Должно быть, его перепутали с Ли Лином, назвав «военачальником Ли».

В тот вечер Ли Лин в одиночку отправился в юрту Ли Сюя. Он не произнес ни слова – и ничего не стал слушать. Ли Сюй погиб, сраженный единственным ударом меча.

На следующее утро Ли Лин, представ перед шаньюем, признался в совершенном. Тот заверил, что ничуть его не винит, но мать, старая яньчжи, может доставить неприятности: уже немолодая, она сошлась с Ли Сюем и состояла с ним в любовной связи. Цзюйдитоу об этом знал. По обычаям хунну, когда умирал отец, старший сын брал в жены всех его супруг и наложниц – кроме собственной матери; хунну, в целом мало ценившие женщин, к матерям питали огромное почтение. Потому шаньюй велел Ли Лину укрыться пока в северных краях, обещав послать за ним, когда буря утихнет.

Ли Лин так и сделал, вместе с несколькими приближенными найдя убежище у подножья горы Доусянь на северо-западе.

Вскоре мать шаньюя заболела и скончалась, и Цзюйдитоу призвал Ли Лина обратно. Тот вернулся в ставку другим человеком. Раньше он наотрез отказывался планировать военные действия против Хань, но сейчас с готовностью давал советы. Шаньюя перемена очень обрадовала. Он пожаловал Ли Лину титул правого туци-вана и выдал за него одну из своих дочерей. О женитьбе шаньюй заговаривал и раньше, но прежде Ли Лин отнекивался. Как раз в ту пору войско хунну двинулось на юг, чтобы напасть на Цзюцюань и Чжанъе, и Ли Лин попросил дозволения присоединиться к походу.

Однако, когда отряды, двигаясь на северо-запад, достигли подножья горы Цзюньцзи, на сердце Ли Лина легла тяжесть. Он думал о своих людях, которые сражались и гибли на этой земле: песок под ногами был пропитан их кровью и смешан с их костями. Думал он и о себе: кто он теперь?

Ли Лин больше не чувствовал решимости идти на юг и воевать против ханьской армии. Сказавшись больным, он в одиночестве отбыл на север.

Годом позже, то есть в первый год эпохи Тайши[49], шаньюй Цзюйдихоу скончался, и ему наследовал сын – тот самый, что стал так дружен с Ли Лином. Взойдя на престол, он взял имя Хулугу.

Ли Лин стал одним из князей хунну, но мира в душе у него по-прежнему не было. Гнев, который поднимался в нем при мысли о казненной семье, ничуть не утих. И все же, как стало ясно из недавнего похода, не мог он и вести войска против Хань. Он поклялся, что никогда не ступит на родную землю, – при этом, несмотря на дружбу с новым шаньюем, не был уверен, что готов до конца своих дней довольствоваться жизнью кочевника. Не склонный предаваться размышлениям, Ли Лин, когда его охватывало беспокойство, просто вскакивал в седло и один, без спутников, мчался в степь – куда глаза глядят. Словно одержимый, понукал он коня, оглашая бешеным стуком копыт луга и холмы под ясным осенним небом. Преодолев несколько дюжин ли, и конь, и седок выбивались из сил; Ли Лин, найдя на равнине ручей, спешивался и поил животное – а сам, улегшись на спину и ощущая приятную усталость, неотрывно глядел в бескрайнюю, чистую и высокую синь, простершуюся над головой. Иногда ему думалось: он – лишь песчинка меж небом и землей, так какая разница, Хань или хунну… Отдохнув, он вновь садился на коня и отправлялся обратно. В стойбище он, утомив тело скачкой, приезжал лишь под вечер, когда закатное солнце таяло в желтой дымке. Усталость была его единственным спасением.

До Ли Лина долетели вести о том, что Сыма Цянь пытался его защитить и понес наказание. Впрочем, изгнанника это не слишком тронуло – он не почувствовал ни настоящей признательности, ни сожаления. Сыма Цянь был ему знаком, и они приветствовали друг друга, встречаясь при дворе, но дружбы меж ними не водилось. Скорее военачальник считал придворного историка человеком вздорным и вечно ищущим повода для спора. Кроме того, теперь Ли Лин был слишком занят собой и собственными терзаниями, чтобы сочувствовать чужим несчастьям. Заступничество Сыма Цяня, конечно, его не рассердило – но не вызвало и особой благодарности.

Обычаи хунну, которые поначалу казались дикарскими или смешными, постепенно, стоило лишь узнать поближе здешний северный край, стали обретать для Ли Лина смысл. Без одежды из толстых звериных шкур не переживешь зиму в Шофане, без мяса на столе не накопишь достаточно сил, чтобы противостоять лютым морозам. Да, здешние обитатели не строят постоянных домов – но это не признак варварства, лишь примета той жизни, которую они ведут. Человек, решившийся соблюдать в степи весь уклад Хань, не продержался бы и дня.

Ли Лину запомнились слова прежнего шаньюя, Цзюйдихоу: ханьцы, мол, думают, будто только у них заведены хорошие манеры, и считают хунну едва ли не животными.

– Но что это такое – хорошие манеры, о которых вечно твердит Хань? Разве не искусство скрывать под красивой маской свое безобразие? Разве ханьцы менее себялюбивы и менее завистливы, чем хунну? Менее сластолюбивы и менее алчны? Убери внешний лоск – и никакой разницы нет! Ханьцы научились лучше притворяться – вот и все.

Цзюйдихоу привел много примеров: жестокие междуусобицы, раздиравшие страну до воцарения династии Хань, а после – истории достойных мужей, которые либо были изгнаны, либо в конце концов склонились к пороку. Ли Лину, положа руку на сердце, было нечего ответить. Человек военный, он и сам не раз думал о бессмысленности вычурных придворных церемоний. Пожалуй, грубоватая прямота хунну и вправду была лучше, чем показная любезность и подспудное коварство ханьцев. Выходит, думать, будто собственные обычаи хороши, а обычаи хунну – варварство, с самого начала было ошибкой, предубеждением? Постепенно Ли Лин пришел к такому заключению. Взять хоть имена – у ханьцев, помимо собственного, настоящего имени непременно имелось имя «вежливое», «почетное», которое использовалось в обществе. Но, если вдуматься, к чему оно? Нет ни одной причины, зачем бы человеку требовалось столько имен.

Жена Ли Лина, очень тихая и скромная, по-прежнему смущалась в присутствии мужа и почти не раскрывала рта. Зато родившийся у них сын не испытывал никакой робости и смело заползал к отцу на колени. Глядя на ребенка, Ли Лин вспоминал своих детей, оставшихся в Чанъане и убитых вместе с матерью и бабушкой, и против воли впадал в уныние.

Ровно за год до того, как Ли Лин попал к хунну, на их землях был схвачен Су У, глава императорской стражи.

К варварам он отправился в качестве посла для переговоров об обмене пленными. Но случилось так, что некоторые из его приближенных попытались вмешаться во внутренние интриги кочевников, и шаньюй приказал схватить все посольство. Убивать их он не собирался – хотя угрожал смертью, принуждая перейти к нему на службу. Су У, однако, не только отказался, но, не желая терпеть позор, сам всадил себе в грудь кинжал. Лекарь, которому варвары доверили жизнь ханьского посла, прибегнул к весьма необычному методу лечения. В «Истории ранней династии Хань»[50] записано, что он выкопал яму в земле, развел там огонь, положил сверху раненого и принялся топтать ему спину, чтобы выпустить кровь. Благодаря столь решительным действиям, Су У, пролежав полдня без сознания, все-таки пришел в себя – к собственному сожалению.

Цзюйдихоу обращался с ним чрезвычайно милостиво. Несколько месяцев спустя, когда Су У совершенно излечился, шаньюй отправил к нему своего советника Вэй Люя, чтобы тот вновь попытался склонить пленника на их сторону. Су У, однако, ответил такими поношениями, что Вэй Люй, смущенный, поспешил удалиться. Су У бросили в яму, где он от голода жевал войлок со снегом, а после сослали пасти овец на озеро Байкал, в безлюдную местность, со словами, что ему будет дозволено вернуться из ссылки, «когда бараны начнут давать молоко». Там Су У провел девятнадцать лет. Впрочем, история эта слишком известна, чтобы ее стоило рассказывать подробно.

Так или иначе, ко времени, когда Ли Лин окончательно уверился, что ему предстоит провести остаток жизни среди кочевников, Су У уже довольно долго жил простым пастухом, один на берегах холодного озера.

С Ли Лином они были дружны на протяжении двадцати лет и одновременно служили при дворе императора У-ди. Ли Лин знал Су У как человека временами упрямого и неуживчивого, но, несомненно, достойного и твердого в своих убеждениях. Когда, уже после отъезда посольства на север, в первый год Тяньхань, умерла мать Су У, Ли Лин сопровождал ее погребальную процессию до кладбища Янлин. А перед тем, как он сам отправился в поход против хунну, до него дошел слух, что жена Су У, отчаявшись дождаться супруга, сошлась с другим мужчиной. Военачальник тогда весьма негодовал, сокрушаясь о женском непостоянстве.

Тем не менее, оказавшись среди хунну, он не спешил встречаться со старым другом – и даже почувствовал облегчение, узнав, что того сослали на Байкал. Тем более Ли Лин не хотел видеть этого «пастуха с посольским жезлом» после того, как сам, оплакивая семью, отказался от желания вернуться на родину.

Через несколько лет правления шаньюя Хулугу прошел слух, что Су У более нет в живых. Хулугу, вспомнив о непреклонном посланнике, которого его отец Цзюйдихоу так и не смог подчинить, попросил Ли Лина проведать упрямца и, если тот жив, вновь попытаться смягчить его решимость. Шаньюй знал, что двое ханьцев прежде были дружны. Ли Лину ничего не оставалось, кроме как отправиться на север.

Путь его проходил по реке Туйин до слияния с рекой Туул, а оттуда – через леса на северо-запад. Там и сям по берегам до сих пор лежал снег. После нескольких дней путешествия, вдали, за горами и лесом, наконец показалась голубая гладь Байкала. Проводник из местного племени динлин отвел Ли Лина к бедной бревенчатой избе, из которой на редкий здесь звук человеческих голосов выбрался ее обитатель – с луком и стрелами в руках. Ли Лин не сразу узнал в заросшем бородой дикаре придворного чиновника Су У, прозывавшегося также Су Цзыцзин, – но тому было еще труднее распознать в одетом в меха князе хунну командира императорской конницы Ли Шаоцина, известного также как Ли Лин. Су У до этого момента и не подозревал, что его друг находится у хунну.

Растроганный встречей, Ли Лин мгновенно забыл обо всем, что до сих пор мешало ему увидеться с приятелем. Оба поначалу не могли вымолвить ни слова.

Слуги Ли Лина поставили неподалеку несколько юрт, и глухой, заброшенный угол стал выглядеть куда приветливее. В избу внесли угощения, привезенные гостями; в тот вечер окрестные птицы и звери с удивлением прислушивались к неслыханным здесь прежде звукам застолья и взрывам смеха. Ли Лин провел у друга несколько дней.

Рассказывать, как он переоделся в одежды хунну, было нелегко, но он открыл все как есть, не пытаясь себя выгородить. Что до Су У – от его хладнокровных речей о перенесенном за последние годы у Ли Лина сжималось сердце. Несколько лет назад в эти места заезжал младший брат шаньюя и, сжалившись над изгнанником, подарил ему припасов и одежды на целых три года. С тех пор, однако, великодушный князь умер, и Су У, чтобы выжить, приходилось раскапывать мерзлую землю в поисках мышиных тайников с зерном. Слухи о его смерти возникли, похоже, когда разбойники угнали у него весь скот – до последней овцы.

Ли Лин поведал Су У о кончине его матери, но так и не смог сказать правду о жене, которая бросила детей и заново вышла замуж.

Глядя на старого друга, он задавался вопросом: для чего тот живет? Неужели до сих пор надеется вернуться домой, на земли Хань? Но изгнанник говорил, что разуверился в таком исходе. Зачем же тогда длить свои дни, ежечасно терпя лишения? Су У был бы обласкан на службе у шаньюя, но решения не изменит – Ли Лин понял это сразу и теперь удивлялся, отчего Су У не покончит с собой. Сам он волей-неволей продолжал жить – потому, что пустил на этой земле корни и был теперь связан с ней узами долга и узами любви; да и смерть его сейчас не была бы данью преданности родине.

Для Су У дело обстояло иначе. Земля хунну была для него чужой. А чтобы исполнить долг верности перед Хань, не имело значения, дождется он голодной смерти с посольским жезлом в руках – или сожжет его и после перережет себе горло. Один раз, когда варвары схватили его, Су У пытался себя убить – значит, смерть его не страшила… Но Ли Лин вспоминал, каким упорным – и даже упрямым, почти до смешного, – был его товарищ в молодости. Должно быть, он мыслил так: не только поддаться на посулы шаньюя, но и убить себя, чтобы спастись от невзгод, значило проиграть – предводителю варваров или самой судьбе, которая в нем воплотилась.

Изгнанник, пытающийся переупрямить судьбу, отнюдь не казался Ли Лину смешным или несуразным. Если упрямство дает силы бесконечно переносить нужду, морозы, одиночество и не сдаваться до самой смерти, то оно достойно трепета и восхищения. Ли Лин отдавал Су У должное: из его прежней, почти ребяческой непокорности выросла подлинная твердость. И ведь изгнанник даже не мог рассчитывать, что о его мужестве узнают на родине: не только сам он туда не вернется, но и другие едва ли расскажут ханьскому императору – или предводителю хунну, если уж на то пошло, – о том, что он перенес у себя в глуши. Казалось, Су У суждено погибнуть здесь в одиночестве, но его это не пугало: он готов был терпеть, счастливый уже тем, что до конца не склонился перед судьбой, смеясь ей в лицо.

Когда-то Ли Лин собирался убить предыдущего шаньюя и бежать, но его остановило понимание: даже если ему удастся задуманное, он не сможет добраться до ханьских земель, а значит, на родине никто не услышит, что он сделал. Он отказался от своего замысла. Су У же подобные соображения ничуть не смущали – и Ли Лин, думая об этом, поеживался.

Прошло несколько дней, и чувства, всколыхнувшиеся при встрече с Су У, немного улеглись, но одна мысль продолжала преследовать Ли Лина. О чем бы они ни говорили, он не переставал сравнивать две истории – свою и Су У. Нельзя сказать, будто он считал друга верным подданным, а себя предателем; но перед непреклонным Су У, на которого к тому же наложили отпечаток годы, проведенные среди лесов и гор в полном молчании, Ли Лину начинало казаться, будто все, что перенес он сам – и что служило единственным оправданием его решению, – меркнет и кажется незначительным. Кроме того – или ему лишь чудилось? – постепенно в манере Су У появилось что-то от обращения богача с бедняком: этакая подчеркнутая сердечность, за которой кроется внутреннее превосходство. Ли Лин не мог бы объяснить, в чем это проявлялось. Но порой во взгляде Су У, прикрывающего наготу лохмотьями, мелькала тень жалости – и именно ее Ли Лин, разодетый в собольи меха князь хунну, боялся сильнее всего.

По истечении десяти дней он простился со старым другом и, подавленный, двинулся в обратный путь. В бревенчатой избушке остался большой запас еды и одежды. О предложении шаньюя Ли Лин ничего не сказал: что ответит Су У, было ясно, так к чему унижать его и себя подобными разговорами?

Но и после возвращения на юг их встреча не шла из головы. На расстоянии фигура Су У в воспоминаниях словно бы выросла, возвышаясь над Ли Лином суровой громадой.

Нет, он не думал, будто, пойдя на службу к хунну, поступил хорошо. Скорее верил: сравнив все, что он сделал для родной страны, с тем, как та ему отплатила, даже самый суровый судья согласится, что поступок его был вполне закономерным. Но вот перед ним человек, который, оказавшись в обстоятельствах еще более тяжелых, закономерность эту признавать отказывался. Холод и голод, одиночество, безразличие к нему родины, почти полная уверенность в том, что никто и никогда не узнает о перенесенных им лишениях, – ничто не сделало для него «закономерной» измену долгу и верности.

Так само существование Су У стало для Ли Лина одновременно возвышающим примером и неотвязным кошмаром. Время от времени он посылал людей убедиться, что Су У жив и здоров, и отправлял ему еду, скот и ковры. Тяга увидеться с ним постоянно боролась в душе Ли Лина с желанием избегать новой встречи.

Прошло несколько лет, и Ли Лин вновь посетил бревенчатую избу на берегу Байкала. По пути туда он встретил дозорных, охранявших границу севернее Юньчжуна, и услышал от них, что недавно жители Хань, от управителя уезда до простолюдина, надели белые траурные одежды. Общий траур мог означать только одно: скончался император. Так Ли Лин узнал о смерти У-ди.

Когда он, прибыв на берег Байкала, рассказал об этом Су У, тот, обратившись лицом к югу, зарыдал – и стенал, и плакал несколько дней, пока у него не пошла горлом кровь. У наблюдавшего за ним Ли Лина на сердце становилось все тяжелее. Он ничуть не сомневался в искренности друга – и, конечно, сочувствовал столь глубокому, сильному горю. Но сам притом не мог пролить ни слезинки.

Допустим, семью Су У, в отличии от семьи Ли Лина, не казнили. Но нельзя сказать, чтобы ханьская власть была милостива к его роду. Обоих его братьев принудили покончить с собой: старший провинился в том, что сломал оглоблю у императорской колесницы, младшему не удалось поймать беглого преступника. Зная все это и видя теперь своими глазами, как изгнанник оплакивает умершего императора, Ли Лин вдруг понял: непреклонность Су У порождалась не долгом и не верностью – не идеями, навязанными извне, – но лишь чистой, безграничной и неугасимой любовью к стране Хань, пылавшей в его сердце.

Осознав наконец это непреодолимое различие между собой и другом, Ли Лин против воли погрузился в пучину мрачных раздумий о собственной натуре.

Когда Ли Лин вернулся на юг после поездки к Су У, в ставку шаньюя как раз прибыли ханьские послы. Помимо известия о кончине У-ди и воцарении нового императора, они привезли предложение заключить мир и установить дружеские отношения; впрочем, прошлый опыт говорил о том, что подобная дружба длится не более года. К удивлению Ли Лина, ханьское посольство возглавлял Жэнь Личжэн, его старый друг и земляк, родом из Лунси.

В год смерти императора У-ди, во втором месяце, на престол взошел наследный принц Лю Фулин, принявший имя Чжао-ди. Ему едва сравнялось восемь лет, потому были назначены регенты: старший военачальник Хо Гуан и военачальник левого крыла Шангуань Цзэ. Оба они были друзьями Ли Лина и, желая его вернуть, отобрали для визита к хунну его прежних товарищей.

Наконец официальные обязанности посланников были выполнены, и последовал шумный пир. Обычно в таких случаях распоряжался Вэй Люй, но в тот раз роль эта выпала Ли Лину – ведь прибывшие были его хорошими знакомцами. Жэнь Личжэн то и дело на него посматривал, но, конечно, не мог завести разговор о возвращении перед местной знатью – и потому, сидя через стол, лишь многозначительно поглаживал кольцо на рукояти меча, намекая, что «кольцо» на их родном языке звучит так же, как «возвращаться». Ли Лин все видел и намек понимал, но не знал, что ответить.

В конце концов празднество закончилось, гости постепенно разошлись, и только Ли Лин и Вэй Люй остались с ханьскими послами, продолжая угощать их вином и мясом и развлекая игрой в кости. Жэнь Личжэн, наконец улучив момент, произнес:

– Сейчас в нашем государстве даровано прощение преступникам, и все радуются высочайшей милости и общему благоденствию. Новый император пока еще дитя, и делами управляют Хо Гуан и Шангуань Цзэ, хорошо тебе известные.

Посланник считал – и вполне справедливо, – что Вэй Люй уже стал подлинным хунну, и потому говорил в его присутствии обиняками, но надеялся упоминанием старых приятелей привлечь внимание Ли Лина. Тот, однако, молчал, а затем, со значением глядя в глаза Жэнь Личжэну, погладил себя по волосам – причесанным на варварский манер, а совсем не по моде Срединного государства.

Позже Вэй Люй вышел, чтобы переменить одежду, и гость заговорил более откровенно.

– Ли Шаоцин! – произнес он, называя Ли Лина почетным именем, как прежде при дворе. – На твою долю, должно быть, выпало много невзгод. Хо Гуан и Шангуань Цзэ шлют тебе наилучшие пожелания. – Тут Ли Лин спросил, как дела у обоих, но довольно безразлично, и Жэнь Личжэн продолжал: – Ли Шаоцин, прошу, возвращайся домой! Неужто тебя беспокоит, что там ты не сможешь снискать богатства и знатности? Не стоит об этом тревожиться, возвращайся!

Ли Лин, недавно видевшийся с Су У, был тронут искренним призывом друга. Но не требовалось долго думать, чтобы понять: на земли Хань ему пути больше нет.

– Вернуться-то легко. Но разве тогда меня не ждет новое бесчестье?

Тут в юрту вновь вошел Вэй Люй, и оба умолкли.

Когда все расходились, Жэнь Личжэн, будто невзначай, приблизился к Ли Лину и опять вполголоса спросил, точно ли тот не хочет вернуться на родину.

– Мужчина не может терпеть позор дважды! – покачал головой Ли Лин. Слова прозвучали совсем тихо и печально – и не потому, что их мог услышать Вэй Люй.

Еще через пять лет, в шестой год правления императора Чжао-ди, летом, Су У, которому, казалось, суждено было умереть в безвестности далеко на севере, вернулся на родину.

Знаменитая история о том, как Сын Неба, охотясь в садах Шанлинь, подстрелил гуся, к лапе которого было привязано написанное на шелке письмо Су У, – это, конечно, выдумка, чтобы заставить шаньюя раскрыть правду про пленного посла. Человек по имени Чан Хуэй, девятнадцать лет назад прибывший вместе с ним к хунну, встретился с очередным ханьским посольством и поведал, что Су У не погиб; он же и посоветовал воспользоваться этой хитростью. Шаньюй немедленно отправил гонцов на берега Байкала, и Су У привезли в ставку.

Ли Лин был потрясен. Вернется Су У на родину или нет, он оставался великим человеком – и неизменно служил для Ли Лина живым упреком. Потрясением было осознать, что Небо наблюдает за ними, – в чем он давно разуверился. Ли Лина охватил трепет. Он по-прежнему не считал себя преступником. И все же Су У с честью выдержал испытание, которого он, Ли Лин, – пусть даже не сделав ничего плохого – не прошел. Теперь о деяниях Су У узнают и в Поднебесной – и это не давало Ли Лину покоя. А страшнее всего была мысль, что нынешнее мучительное чувство в груди – не что иное, как зависть.

Напоследок Ли Лин устроил в честь друга пиршество. Ему так много хотелось сказать… Но в конечном счете все сводилось к объяснению: про задумку, с которой он шел на службу к хунну, про то, что до ее осуществления на родине расправились с его семьей, и про то, что ему стало незачем возвращаться. Он не произнес ни слова: то были бы сетования, лишенные смысла. Но в разгар пира Ли Лин не утерпел, поднялся на ноги и, танцуя, затянул песню:

Я служил, не щадя себя, и стране, и трону,

Защищал рубежи Поднебесной во время о́но.

Где в песках пустыни тянется след кровавый,

Полегло мое войско, а с ним полегла и слава.

Но больней, что в родном краю за проступки сына

Моя мать в сырую землю легла безвинно.

Только я живу, и долги мои неоплатны,

Но разрушен дом и нету пути обратно.

Голос его дрожал, по щекам катились слезы. «Постыдная слабость!» – упрекал он себя, но сдержаться не мог.

Вскоре Су У, после девятнадцати лет на чужбине, отправился домой.

Сыма Цянь, меж тем, всецело отдался работе.

Отказавшись от собственной жизни, он обрел ее в своих героях. Сам он не открывал больше рта, но, берясь за кисть, блистал красноречием, перевоплощаясь в древнего мудреца и оратора Лу Чжунляня. Он превращался в У Цзысюя[51], требующего, чтобы после самоубийства ему вырвали глаза; в Линь Сянжу[52] – упрекающего царя земли Цинь за недостаточную любезность; в Яньского Даня[53] – в слезах отправляющего Цзин Кэ убить циньского правителя. Описывая достойного, но незаслуженно оклеветанного чиновника Цюй Юаня, Сыма Цянь цитировал большой отрывок из его стихотворения «С камнем в объятиях», которое тот написал, собираясь броситься в воды реки Мило, – и был почти уверен, что эти строки – его собственные.

Четырнадцать лет прошло с тех пор, как он начал работу над рукописью, и восемь – со времени постигшей его трагедии, оскопления. В ту пору, когда в столице начались гонения на колдунов, а наследник престола Цзюй погиб после неудавшегося мятежа, полный летописный свод, над которым трудились сначала отец, а потом сын, был наконец готов – в полном соответствии с их замыслом. Еще несколько лет потребовалось на вычитывание, исправления и дополнения. К тому моменту, когда работа над «Историческими записками», состоявшими из ста тридцати глав и 526 с половиной тысяч иероглифов, была полностью завершена, к закату подошел и земной путь императора У-ди.

Закончив последнее, семидесятое по счету жизнеописание, посвященное главному придворному историку Сыма Цяню, хронист отложил кисть и замер, склонившись над письменным столом. Из груди вырвался глубокий вздох. Взгляд скользил по деревьям-пагодам в саду, но Сыма Цянь их не видел – как не слышал и стрекота цикад, к которому, казалось, прислушивался: слух давно притупился. Наверное, полагалось радоваться – но внутри ощущалась лишь смутная тревога и одиночество.

Тревога не покидала Сыма Цяня, пока он не представил завершенный труд в высочайшую канцелярию и не совершил приношений на могиле отца. Вслед за этим, однако, его охватило странное безразличие. Силы, душевные и телесные, полностью иссякли – словно у шамана, который падает замертво, когда его тело покидает вселившийся дух. Сыма Цяню едва сравнялось шестьдесят, но теперь он словно разом постарел на десять лет. От него осталась лишь оболочка человека; ни смерть императора У-ди, ни воцарение его преемника не имели более значения для того, кто когда-то был главным придворным историком.

К тому времени, как Жэнь Личжэн, посетив Ли Лина в землях хунну, вернулся в столицу Хань, Сыма Цянь уже покинул этот мир.

О Ли Лине после прощания с Су У не известно ничего – кроме того, что он скончался в первый год Юаньпин[54].

Шаньюй Хулугу, с которым они были так дружны, умер еще раньше, и ему наследовал сын, Хуяньди. Однако восшествие на престол не обошлось без заговора князей. Можно предположить, что в противостояние с матерью шаньюя и Вэй Люем вмешался и Ли Лин.

В главе о хунну в «Истории ранней династии Хань» сказано, что сын Ли Лина, рожденный на варварских землях, поддержал в борьбе за власть военачальника по имени Уцзи против будущего шаньюя Хуханье – и был повержен. Тогда шел второй год Уфэн[55], правление императора Сюань-ди. Про сына Ли Лина известно только это – имя его нигде не записано.

Перерождение Уцзина

Было начало осени; цикады грустным стрекотом оглашали ивы, а звезда Дахо[56] уже клонилась на запад. Монах Сюаньцзан[57] и два его спутника торопились дальше и дальше по кручам и равнинам. Наконец они достигли широкой реки, вздымавшей бурные волны. На берегу возвышалась каменная плита, где старинными буквами было выбито «Река Сыпучих песков», а ниже – стихотворные строки:

У реки Сыпучих песков

Поворотов всего восемьсот,

Три тысячи бурных потоков

Всесильны и глубоки,

Не плавает даже перо

На поверхности этих вод,

На самое дно уходят

Тростниковых цветов лепестки…[58]

(Из «Путешествие на Запад»)

1

Из тринадцати тысяч разнообразных чудовищ, духов и оборотней, населявших реку Сыпучих песков, не было ни одного, столь подверженного сомнениям, как Уцзин. Сам он считал, будто наказан за то, что съел девятерых монахов, чьи черепа висят у него на шее.

Никто из обитателей реки, однако, черепов не видел.

– Ты их придумал, – говорили Уцзину, но тот смотрел с недоверием, а потом, опуская взгляд, скорбно вопрошал:

– Почему я не такой, как все?

– Что еще за монахи? – перешептывались вокруг. – Он и обычных-то людей сроду не ел. Мы, во всяком случае, не замечали. Карасей жевал да мелкую рыбешку…

Его прозвали Уцзин Сам-с-собой – оттого, что, терзаемый сомнениями и угрызениями совести, он то и дело принимался что-то бормотать себе под нос. Издалека казалось, будто из его рта исходят пузырьки воздуха, он же в это время тихонько шептал: «Я идиот», или «Почему я такой?», или «Все, мне конец», – а иногда «Ну да, куда мне в небожители…»

В те времена считалось, что не только речной народ, но и все живые существа прежде рождались в иных обличьях. Любой на дне реки мог бы рассказать: Уцзин когда-то был распорядителем церемоний в Облачном чертоге на Небесах. В конце концов даже самому Уцзину, настроенному весьма скептически, пришлось сделать вид, будто он в это верит. Но, говоря по правде, он – единственный в реке – имел серьезные сомнения насчет реинкарнации.

– Допустим, тот, кто пятьсот лет назад был распорядителем церемоний в Облачном чертоге, теперь стал мной. Но можно ли сказать, что небожитель из прошлого и я – одно и то же существо? Я и жизни-то на Небесах не помню. Что роднит меня с тамошним сановником? Одно ли у нас тело? Или, быть может, одна душа? И, если уж на то пошло, – что такое эта самая душа?

Когда Уцзин делился сомнениями с остальными обитателями речного дна, те лишь посмеивались:

– Ну вот, опять…

Некоторые принимались его вышучивать, другие с жалостью качали головой:

– Болен, серьезно болен, не иначе.

Уцзин и в самом деле был болен.

Он не знал, когда и почему заболел; просто однажды оказалось, что постылый недуг уже завладел им, окутав тяжелой, плотной пеленой. Все теперь давалось Уцзину с трудом: ничего не хотелось делать, увиденное и услышанное удручало, он не верил в себя и был сам себе отвратителен. Целыми днями он сидел в своей пещере, не чувствуя голода, погруженный в свои мысли, – только глаза блестели из темноты. Потом вдруг поднимался на ноги, ходил кругами, бормоча себе под нос, неожиданно опускался на землю опять, словно в забытьи. В чем была его печаль? Что нужно было поправить? Он не знал. Но все, что он прежде принимал на веру, стало казаться сомнительным и непонятным – словно целое развалилось на части, а он, рассматривая эти части, все не мог взять в толк, как именно они соединялись между собой.

Гигантская древняя рыба, исполнявшая роль местного врача, астролога и шамана в одном лице, сказала, наблюдая за мытарствами Уцзина:

– Бедняга! Дурную болезнь ты подхватил. Среди людей девяносто девять из ста, заразившихся этим недугом, так и мучаются до конца жизни. Мы, речной народ, прежде о подобном и не ведали, но как начали есть людей – нет-нет да и приключается с кем-нибудь. Кто эту хворь подхватит, не может избавиться от сомнений – что бы ни случилось, постоянно вопрошает: «Почему?» Все пытается найти единственный истинный ответ, который разве что Небесный Владыка знает. Мысли эти мешают жить – оттого существа, обитающие в нашем мире, согласились о подобном не думать. Хуже всего то, что больной начинает сомневаться в себе. «Почему я считаю, что я – это я? А если я начну думать, будто я – кто-то другой? Кто я вообще?» Такие вопросы – самый опасное проявление болезни. Я гляжу, с тобой это и случилось. Увы, и лекарства, и лекари тут бессильны. Болезнь можно вылечить только своими силами. Если же не повезет, то жить тебе вечно с тяжестью на сердце.

2

Письменность, изобретенную людьми, обитатели реки знали давно, но привыкли относиться к ней снисходительно. Разве мертвые знаки могут передать живую мудрость? С тем же успехом можно ловить руками дым! Даже от картин куда больше толку… Таково было общее убеждение, и потому грамотность достоинством не считалась – напротив, она якобы отнимала у существа жизненную силу. Неудивительно, что многие решили: в меланхолии Уцзина виновата его способность читать.

Недоверие к письменности, однако, не распространялось на размышления как таковые. Среди тринадцати тысяч речных созданий имелось немало философов. Словарный запас их был небогат, и потому даже самые сложные и глубокие проблемы они описывали просто и бесхитростно. Каждый обустроил на дне реки кабинет для размышлений по своему вкусу, и придонные воды наполнила философская задумчивость.

Вот старая, мудрая рыба купила дом с прекрасным садом и, устроившись у залитого ярким светом окна, раздумывала о таких предметах, как вечное счастье без сожалений. Вот группа благородных рыб, собравшись под сенью прекрасных изумрудно-зеленых водорослей, играла на цитрах и восхваляла музыкальную гармонию Вселенной. Безобразный тугодум Уцзин, болезненно откровенный и не пытающийся скрывать свои глупые страдания, быстро стал среди этих мудрецов мишенью для насмешек. Например, как-то один из них, подойдя к Уцзину, с самым серьезным видом спросил: «Что есть истина?» – и, не дожидаясь ответа, прошествовал дальше широкими шагами, с язвительной ухмылкой на лице. Другой – дух рыбы-фугу, – услышав о болезни Уцзина, явился к нему с визитом. Он решил, будто причина недуга – страх смерти, и нарочно пришел позубоскалить над больным.

– Пока ты жив, смерти нет. Когда приходит смерть, нет тебя. Следовательно, и бояться нечего, – заявил гость.

Уцзин и не думал спорить: смерти он совершенно не боялся, а болезнь его проистекала из других причин. Дух фугу отправился восвояси разочарованным.

В мире речных созданий душа и тело не были разделены так четко, как в мире людей, и потому душевный недуг Уцзина вскоре стал причинять ему и сильнейшие физические страдания. Не в силах больше выносить их, он решил:

– Раз дошло до такого, обойду всех мудрецов, лекарей и астрологов в реке. Пускай будет трудно, пускай надо мной смеются – я все вытерплю! Буду у каждого просить совета – пока не услышу то, что мне поможет.

С этими словами он надел простую монашескую одежду и отправился в путь.

Зададимся вопросом: чем обитатели реки отличались от людей? Все эти существа развили какие-то из своих качеств непропорционально, до крайности – даже до безобразия, что и сделало их чудовищами и оборотнями. Кто-то был чрезвычайно прожорлив – и потому отрастил себе огромные пасть и брюхо; иные славились необыкновенным распутством – и имели соответствующие органы гигантских размеров; третьи, напротив, отрицали радости плоти, и потому их тела усохли, став миниатюрными по сравнению с гигантскими головами. Все они притом были поглощены собой, считая свой взгляд на мир единственно правильным, – и даже не догадывались, что, беседуя с другими, можно прийти к более достоверным выводам. Принять чужую точку зрения для них было невозможно – настолько были раздуты и преувеличены у каждого характерные черты. Как следствие, на дне реки Сыпучих песков, не соприкасаясь друг с другом, словно колеблемые потоком водоросли, существовали сотни философских и метафизических учений и их сторонников – то находивших радость в тихом отчаянии, то исполненных бесконечной бодрости, то вздыхавших о стремлении к недостижимому.

3

Первым, кого посетил Уцзин, был даос по имени Хэй Луань[59], самый известный в то время волшебник. Жилище свое он построил в неглубоком месте реки, нагромоздив там валуны. Над входом красовалась табличка «Пещера луны и трех звезд». Хозяин обладал телом человека и рыбьей головой; про него говорили, будто он умеет исчезать и появляться по собственной воле, вызывать зимой грозу, а летом снег, заставлять птиц ходить по земле, а зверей – летать.

Уцзин служил у Хэй Луаня три месяца. К волшебству он был равнодушен, но верил: если уж мастер овладел этим умением, то, верно, он и правда мудрец, постигший тайны Вселенной, – а значит, и с его, Уцзина, недугом справится. Увы, итогом стало лишь разочарование. И сам Хэй Луань, восседавший на спине гигантской черепахи в глубине пещеры, и несколько десятков учеников, всегда толпившихся вокруг него, только и говорили, что о невероятном и поражающем воображение искусстве магии – а также о том, как использовать его в практических целях, чтобы, например, отводить глаза врагам или отыскивать сокровища. Никого не интересовали бесплодные рассуждения Уцзина. В конце концов его, осыпав насмешками, выгнали из Пещеры луны и трех звезд.

Дальше Уцзин направился к престарелому демону-креветке по имени Ша Хон – Песчаная Радуга. Согнутый, как лук, отшельник жил, наполовину зарывшись в песок на дне реки. Уцзин прослужил три месяца и у него, выполняя все поручения и одновременно познавая тайны философии. Пока он разминал скрюченному отшельнику спину, тот с видом самым глубокомысленным вещал:

– Весь мир – пустота. Что в нем хорошего? Только одно: рано или поздно ему придет конец. Тут и думать не надо. Достаточно глянуть по сторонам: непостоянство, тревога, тоска, страх, разочарование, борьба, усталость… Мы – потерянные, слепые, неразумные, запутавшиеся, – бредем, сами не зная куда. Наша жизнь – единственный миг в настоящем, который исчезает на глазах, обращаясь в прошлое. И следующий, и тот, что за ним, – словно песок под ногами путника, карабкающегося по дюнам. Где же отдохновение? У нас нет выбора, кроме как брести дальше, ведь если мы остановимся, то упадем. Такова наша жизнь. Счастье? Ложь, не имеющая отношения к действительности, – напрасная надежда, которую мы выдумали сами…

Увидев обеспокоенный взгляд Уцзина, отшельник добавил, словно желая его утешить:

– Да вы, юноша, не тревожьтесь. Те, кого сметет волна, утонут, но тот, кто оседлает ее, останется невредим. Можно преодолеть взлеты и падения и достичь нерушимости и неизменности. Древние мудрецы умели подняться над добром и злом, отрекшись от себя и всего сущего, и выйти из круга смертей и рождений. Однако если вы думаете, что за его пределами вас ждет наслаждение, то глубоко ошибаетесь. Да, там нет страданий, но – в отличие от обычной жизни – нет и радостей. Ни вкуса, ни цвета – все пресно, как воск или песок.

Тут Уцзин скромно возразил: он желал бы узнать не о том, как достигнуть счастья или состояния неизменности, а о смысле существования – себя и мира. Отшельник уставился на него слезящимися глазами:

– Себя? Мира? Неужто вы верите в какой-то объективный мир за пределами сознания? То, что так называют, – иллюзия, отражение нашего «я» во времени и пространстве. Исчезнет «я», исчезнет и мир. Воображать, будто он останется после нашей смерти – весьма распространенная, но грубая ошибка! Напротив, если исчезнет мир, сохранится «я», не поддающееся ни познанию, ни определению.

Ровно через три месяца после того, как Уцзин поступил к нему на службу, отшельник, уже несколько дней страдавший от поноса и сильнейших болей в животе, поутру преставился – радуясь, что своей смертью разрушит объективный мир, где на его долю выпал столь мучительный и неприглядный недуг…

Уцзин тщательно исполнил погребальные ритуалы и со слезами на глазах вновь двинулся в путь.

Про следующего мудреца говорили: он все время спит в позе для медитации и просыпается только раз в пятьдесят дней. Сны он считал реальностью, а краткие периоды бодрствования – сном. Как и следовало ожидать, Уцзин, проделав долгий путь, застал мудреца спящим. В жилище на дне самой глубокой расселины в реке Сыпучих песков почти не проникал свет, так что хозяина поначалу было трудно разглядеть. Постепенно глаза Уцзина привыкли к сумраку, и во тьме проступила фигура монаха, сидящего в позе лотоса. Снаружи не доносилось ни звука. Даже рыбы редко сюда заплывали. Уцзину ничего не оставалось, кроме как усесться перед мастером медитации и тоже попытаться уснуть. От непроницаемой тишины вскоре зазвенело в ушах.

Так прошло четыре дня. Наконец мудрец открыл глаза. Уцзин поспешил вскочить и поклониться, но тот лишь моргал, словно не видя никого перед собой. Помолчав немного, Уцзин робко заговорил:

– Учитель, простите мое вторжение, но я хотел бы спросить… Что такое «я»?

– Ах ты, бессмысленный болван! – заорал мудрец и с размаху огрел его по голове палкой.

Уцзин вздрогнул, но, усевшись и подождав еще, с опаской повторил вопрос. На этот раз удара не последовало. Мудрец, совершенно неподвижный, ответил, будто во сне, шевеля одними лишь полными губами:

– Тот, кто страдает от голода, если долго не ест. Тот, кто мерзнет от холода зимой. Это и есть ты. – Он захлопнул рот и некоторое время смотрел на Уцзина, потом вновь смежил веки.

Дни шли и шли. Уцзин терпеливо ждал. Наконец хозяин очнулся и, увидев его напротив, поинтересовался:

– Ты еще здесь?

Уцзин смиренно ответствовал, что ждет уже пятьдесят дней.

– Пятьдесят? – Мудрец, устремив на него отсутствующий взгляд сонных глаз, опять замолчал на несколько часов. В конце концов полные губы шевельнулись:

– Тот, кто не знает, что единственная мера времени – его собственные ощущения, просто дурак. Говорят, люди придумали прибор, чтобы измерять время, – наверняка он станет причиной великих заблуждений. В действительности жизнь одинаково длинна – хоть для дерева, хоть для цветка-однодневки. Время – лишь уловка нашего сознания.

Мудрец закрыл глаза. Зная, что откроются они только через пятьдесят дней, Уцзин почтительно поклонился и побрел дальше.

* * *

– Бойтесь! Трепещите! Веруйте в Бога! – выкрикивал юноша, стоя на самом оживленном перекрестке в реке Сыпучих песков. – Помните: наша жизнь затеряна в бескрайнем море прошлого и будущего. Мы живем на крохотном островке, вокруг которого бесконечность, непонятная нам и ничего не знающая о нас. Кто не трепещет, сознавая собственную малость? Все мы – смертники, закованные в цепи. Каждую секунду кого-то казнят на наших глазах, пока мы безнадежно ожидаем своей очереди. Приближается и ваш час. Как вы проведете отпущенное время? В пьянстве и самообмане? Несчастные трусы! Неужто так и будете жить, раздуваясь от тщеславия и веря в непогрешимость своего жалкого разума? О, высокомерные невежды! Вы с вашим хваленым умом не решаете даже, когда вам чихнуть!

На бледном лице проповедника проступал яркий румянец, голос охрип от выкрикиваемых упреков. Откуда в этом создании с благородным, по-женски изящным обликом столько ярости? Уцзин с удивлением вглядывался в прекрасные глаза, в которых горел огонь. Их взгляд, будто стрела с пылающим наконечником, зажег пламя в его собственной груди.

– Мы можем только любить Бога и презирать себя. Мы – лишь части целого. Непростительное самодовольство – мнить себя отдельными, независимыми сущностями. Признайте высшую волю и живите ради того, что больше вас. Кто склоняется перед Богом, становится с ним един!

Уцзину казалось, что он и правда слышит голос высшего существа. Но одновременно он понимал: в речах этих нет ответов на его вопросы. А ведь даже самое лучшее средство от прыщей не поможет тому, кто страдает перемежающейся лихорадкой.

Неподалеку от перекрестка, на обочине, Уцзин увидел безобразного нищего. Природа обошлась с беднягой воистину немилосердно: огромный горб вздымался так высоко, что все органы, прикрепленные к позвоночнику, явно оказались не там, где положено; голова свисала ниже плеч, подбородком едва не касаясь пупка. Спину покрывали красные, воспаленные язвы. Уцзин не удержался от вздоха, как вдруг скрюченный оборванец, который не мог свободно повернуть голову, поднял на него мутные красные глазки и ухмыльнулся, обнажив длинный передний зуб – единственный во рту. Размахивая неестественно задранными руками, он подобрался поближе к Уцзину и, глядя исподлобья, заговорил:

– Очень самонадеянно с вашей стороны жалеть меня, молодой человек. Думаете, я заслуживаю жалости? Скорее уж вы сами ее заслуживаете. Воображаете, будто я обижен на Создателя из-за того, что уродился таким? Ничего подобного! Напротив, я возношу ему хвалы – ведь он подарил мне столь необычную форму. Предвкушаю, какой еще вид примет мое тело. Если левый локоть станет петухом, я заставлю его кукарекать, возвещая рассвет. Если правый локоть превратится в лук, застрелю из него сову, чтобы зажарить на ужин. Если ягодицы мои станут колесами, а душа – лошадью, у меня будет лучший в мире экипаж. Что скажете? Удивляетесь, небось? Меня зовут Носильщик, и у меня трое друзей – Приносящий жертвы, Пахарь и Приходящий[60]. Мы все – ученики мудреца Нюйюй-ши[61] и, когда преодолеем форму вещей и перейдем границу, за которой нет жизни и смерти, то станем неуязвимы ни для воды, ни для огня, и уснем без сновидений, чтобы проснуться без печали. Как раз на днях мы вчетвером смеялись: небытие для нас голова, жизнь – хребет, смерть – задница, ха-ха-ха!

Уцзин вздрогнул, испугавшись жутковатого смеха. Интересно: перед ним правда даосский мудрец? Если нищий не лжет, он поистине достоин восхищения. И все же в его словах и манере держаться сквозила неестественная бравада – словно на самом деле он превозмогал ужасную боль; отвращало к тому же его уродство и запах, исходивший от язв, – так что от возникшего было желания поступить к нему в ученики Уцзин отказался. Вместо этого он попросил рассказать о мастере Нюйюй-ши.

– А, учитель! Учитель живет на севере, в двух тысячах восьмистах ли отсюда – там, где река Сыпучих песков сливается с Красной рекой и Черной рекой. Тот, кто твердо решил следовать Пути, сможет научиться многому! Идите и постарайтесь добиться своей цели. И передавайте наилучшие пожелания от меня, – покровительственно добавил горбун, изо всех сил расправив плечи и выпятив грудь.

4

Уцзин отправился на север, к месту слияния реки Сыпучих песков с Черной рекой и Красной рекой. Ночью он спал в зарослях тростника, а утром продолжал свой путь по бесконечным песчаным равнинам речного дна. Каждый день он видел стайки рыб, весело проплывающих мимо, сверкая серебристой чешуей, и задавался вопросом: почему все радуются жизни, кроме него? Уцзин продолжал стучаться к каждому почитаемому отшельнику и каждому мудрецу, которые ему попадались.

Бородатый Сом – настоящий сом-оборотень, огромный и черный, известный своей силой и аппетитом, – поглаживая бакенбарды, изрек:

– Когда задумываешься о далеком будущем – наживаешь себе неприятности в настоящем. Мудрец не смотрит на жизнь слишком широко. …Взять хоть эту рыбу. – Он молниеносно ухватил проплывающего мимо карпа и принялся жевать. – Философу или бессмертному отшельнику полагалось бы пуститься в рассуждения: отчего рыба проплыла передо мной, судьба ли ей быть съеденной, и так далее и тому подобное, – но если бы я пошел по этой дорожке, то лишился бы обеда. Сперва поймай карпа, вонзи в него зубы – а потом уж думай. Но ты, похоже, из тех, кто, пока рыба плавает вокруг, задается сложными философскими вопросами: почему карп – это карп и чем он отличается от карася? Вот что мне видится в твоем унылом взгляде. Скажешь, я не прав?

Уцзину оставалось только склонить голову: именно так и обстояло дело. Бородатый Сом, который к тому времени уже покончил с карпом, остановил на шее гостя взгляд блестящих глаз – и вдруг в них загорелся огонек; мудрец сглотнул. Уцзин вскинул голову и, почуяв опасность, непроизвольно отшатнулся. Острые, как бритва, зубы с пугающей быстротой лязгнули у самого его горла. Разъяренный неудачей, сом-оборотень ринулся на него вновь. Уцзин отпрыгнул, поднимая облака ила, и в панике выскочил из пещеры.

Все еще дрожа, он подумал, что, благодаря свирепому Сому, впервые понял, как жестока бывает действительность.

Следом Уцзин посетил учителя по имени Прожорливый Краб, известного своими наставлениями о любви к ближнему. К изумлению гостя, прямо посреди проповеди святой отшельник – видимо, внезапно проголодавшись, – схватил и съел нескольких собственных детей. Конечно, будучи – в соответствии со своим прозвищем – духом краба, молоди он плодил бесчисленное количество… Но чтобы так у всех на глазах поступал мудрец, призывающий к милосердию, терпению и смирению?

…Перекусив, учитель как ни в чем не бывало продолжил наставления. Едва ли он успел забыть, что минутой ранее лакомился собственными детьми, – похоже, в его сознании это даже не отразилось.

«Может, в том и урок, – неожиданно заключил Уцзин. – Разве я способен вести себя так же спонтанно, отдаваясь моменту? – Он опустился на колени и поклонился учителю. – Нет! Я вечно пытаюсь подо все на свете подвести глубокомысленные объяснения. Уроки нужно усваивать как есть, «сырыми», а не пытаться сделать из них заготовки на будущее».

Вновь поклонившись, он почтительно удалился.

Приют Мудреца в Тростниковой одежде[62] был весьма необычным – непохожим на другие школы. Несколько учеников, идя по стопам учителя, постигали тайны природы. Впрочем, правильнее было бы сказать не «постигали», а «созерцали». Упражнения их состояли в том, чтобы наблюдать за окружающим миром, проникаясь его красотой и гармонией.

– Главное – это чувствовать. Мы должны развивать свои пять чувств, чтобы острее воспринимать прекрасное. Если не можешь всей душой ощутить красоту, то разум – лишь серый, бесцветный морок, – объяснял один из учеников. – Оглянись вокруг, отрешись от суеты. Облака, небо, ветер, снег, бледно-голубой лед, покачивание красных водорослей, огоньки планктона в воде, спиральная раковина наутилуса, лиловые кристаллы аметиста, алый гранат, синий аквамарин – мироздание говорит с невероятным красноречием!

То были слова поэта.

– И все же… – продолжил его товарищ, – едва мы вплотную подходим к пониманию природы и ее секретов, она вновь поворачивается к нам прекрасным, но холодным профилем – и счастливое предвкушение гаснет. Увы, наши пять чувств еще слишком грубы, а душа не овладела искусством сосредоточения. Предстоит долгий путь! Но в конце концов мы достигнем того, о чем говорит Учитель: «Видеть – значит любить, а любить – значит творить».

Сам Учитель, Мудрец в Тростниковой одежде, не произнес ни слова, спокойно, с тихой радостью во взоре разглядывая кусок ярко-зеленого малахита у себя на ладони.

Уцзин провел у него месяц – и за это время тоже почувствовал себя певцом природы, который восхваляет гармонию Вселенной и сливается с ней в духовном единении. Он вроде бы и понимал, что здесь ему не место, что искал он другого – но его притягивало разлитое в воздухе тихое счастье.

Среди учеников был мальчик, отличавшийся удивительной красотой: чистая кожа, казалось, просвечивала, как лед, в широко раскрытых черных глазах застыло мечтательное выражение, а кудри надо лбом были мягки, словно пух на груди у голубки. Стоило ему пригорюниться, и на прекрасное чело ложилась легкая тень – будто облачко закрывало луну; зато, когда он радовался, из глубины спокойных, ясных глаз лился свет, словно драгоценный камень сиял во мраке ночи. И другие ученики, и сам учитель души не чаяли в этом отроке. Честный и прямодушный, он не ведал сомнений и подозрений. Разве только… был он уж слишком красивым, слишком тоненьким, словно сотканным из эфирной дымки; любому при взгляде на него становилось тревожно. На досуге он занимал себя тем, что, капнув на поверхность белого камня немного бледно-желтого меда, рисовал цветы японского вьюнка.

Однажды утром, за несколько дней до того, как Уцзин покинул школу, мальчик ушел и пропал. Его сопровождал товарищ, который, придя обратно, рассказал странное: он, мол, отвлекся, а когда обернулся, обнаружил, что общий любимец попросту растворился в воде. Сперва его осыпали насмешками за такую нелепую байку, но учитель без тени улыбки остановил учеников: мол, исчезнувший был до того чист и невинен, что с ним и правда могло случиться подобное.

Уцзин мысленно не мог не сравнивать растаявшего отрока, прекрасного, но почти бесплотного, с пышущим энергией чудовищным сомом, который чуть было не съел его самого.

С этими мыслями он покинул обитель Мудреца в Тростниковой одежде.

Оттуда он направился к Окунихе в пестром платье[63]. Той уже сравнялось пятьсот лет, однако кожа у нее была по-прежнему нежной и гладкой, словно у юной девушки, а соблазнительная фигура заставила бы забиться быстрее даже каменное сердце. Эта обитательница реки жила лишь ради плотских утех, содержа у себя во внутренних покоях прекрасных юношей. Предаваясь удовольствиям, она забывала обо всем на свете, не виделась ни с родными, ни с друзьями; так проводила она дни и ночи и выходила на люди не чаще, чем раз в три месяца.

Уцзину повезло: он пришел как раз ту пору, когда Окуниха покинула свои покои. Услышав, что он ищет Путь, красавица, явно слегка утомленная своим времяпрепровождением, согласилась его принять.

– Вот Путь! Вот он, – сказала она. – Мгновения наивысшего экстаза, которых пытаются достигнуть мудрецы и святые отшельники. Смотри сам: жизнь – редчайший шанс, краткий миг в бесконечном океане времени; родиться – все равно что отыскать потерянную песчинку на берегу Ганга. Смерть же неотвратима и настигает нас неизбежно. Что нам остается, кроме Пути наслаждений, – нам, кому так трудно обрести жизнь и так легко найти смерть? О, это ни с чем не сравнимая радость – восторг, к которому невозможно привыкнуть! – воскликнула женщина-оборотень в опьянении страсти, щуря распутные глаза. – Ты сам до того уродлив, что я не стану просить тебя задержаться. Но знай: каждый год в моих внутренних покоях не меньше сотни юношей умирают, обессиленные утехами, – и ни один еще не пожалел о своей участи. Напротив, некоторые пеняют смерти на то, что та отнимает у них радость быть со мной.

С сочувствием глядя на безобразного Уцзина, Окуниха напоследок заметила:

– Нет иной добродетели, кроме способности получать удовольствие.

Радуясь тому, что непривлекательная внешность избавила его от участи сотен юношей, погибавших в объятиях хозяйки, Уцзин продолжил свой путь.

От всевозможных мудрецов и учителей он слышал советы, столь различные, что окончательно перестал понимать, кому верить.

Один мудрец на вопрос Уцзина «Кто я?» отвечал:

– Попробуй издать звук. Если выйдет «хрю!» – то, значит, ты свинья. Если получится «га-га!» – то ты, видимо, гусь.

Другой объяснял:

– Познать себя несложно – куда труднее словами объяснить, кто ты такой. – И добавлял: – Глаз видит все, кроме самое себя. «Я» – это то, что я не могу познать.

– Я – это всегда я, – утверждал третий. – «Я» существовало бесконечно долгое время – до того, как появился осознающий себя ум. Да, памяти о том времени у меня нет, но вечное «я» превратилось в нынешнего меня. Когда мое сознание угаснет, вечное «я» останется. Никто не знает, какое оно, – и, разумеется, у него не будет воспоминаний обо мне сегодняшнем.

Наконец, очередной мудрец сказал:

– Что такое постоянно существующее «я»? Скопление отпечатков прошлого – воспоминаний, которые мы теряем каждый день. Мы забываем, и забываем о том, что забыли, оттого многое и кажется нам новым, но эта новизна – лишь следствие забвения. Из нашей памяти стирается не только вчерашний день, но и прошедший миг. А то, что мы думаем и чувствуем сейчас, – сотрется мгновением позже. Нам остаются только бледные, неясные отпечатки. Вот потому-то, Уцзин, я твержу о том, как важно «здесь и сейчас»!

Пять лет провел Уцзин в скитаниях, раз за разом задавая свои глупые вопросы учителям – подобно тому, как больной ходит от одного лекаря к другому в поисках чудодейственного средства. По прошествии лет он, однако, понял, что не сделался ни на йоту мудрее – напротив, в голове царил еще больший сумбур, а сам он словно бы истончился, стал легче, потеряв часть своей самости. Положим, он и раньше был безнадежно глуп – но по крайней мере крепко стоял обеими ногами на земле, ощущая себя существом из плоти и крови. Теперь же он, казалось, утратил вес, будто раскрашенная фигурка, полая внутри, – того и гляди унесет ветром. Про себя он понимал: это неправильно. Наверняка существует более прямой путь, чем бесконечный поиск. Быть может, он поступает неразумно, пытаясь найти ответы на свои вопросы с помощью логики? Как раз, когда он пришел к этому выводу, речная вода вокруг него приобрела мутно-красный оттенок. Он достиг места, куда направлялся, – обители мастера Нюйюй-ши.

Нюйюй-ши казался обычным даосским отшельником – на первый взгляд весьма неотесанным. Он не спешил ни брать Уцзина на службу, ни чему-либо его учить. Хотя, с другой стороны, даосский принцип гласит: «Мягкое и слабое – это жизнь. Твердое и сильное – это смерть»[64], – а значит, твердость Уцзина, который во что бы то ни стало хотел найти ответы, должна была отвращать мастера. Иногда Нюйюй-ши что-то бормотал вполголоса, ни к кому не обращаясь, и Уцзин напрягал слух, но разобрать ничего не мог. Так прошло три месяца.

– Глупец знает о себе больше, чем мудрец – обо всех остальных, а потому должен излечиться самостоятельно. – Эти слова были единственными, которые Уцзин услышал от учителя. К концу третьего месяца он сдался и, решив покинуть Нюйюй-ши, пришел с ним проститься.

Как ни странно, на сей раз тот расщедрился на несколько наставлений: глупо печалиться о том, что у тебя нет третьего глаза; несчастен тот, кто мечтает управлять ростом ногтей и волос; пьяному не причинит вреда и падение с повозки; а размышлять, конечно, не плохо – ведь бездумное счастье подобно счастью свиньи, не знающей о морской болезни, – но не следует слишком увлекаться и размышлять о размышлениях.

Нюйюй-ши не остановился и на этом.

Он рассказал о знакомом демоне, наделенном сверхъестественной мудростью. Тому было ведомо все: от движения звезд до судьбы мельчайших живых созданий; он мог посредством хитроумных и точных расчетов узнать прошлое или предсказать будущее. Тем не менее демон был очень несчастен, ибо, задаваясь вопросом «почему» – не тем «почему», которое значит «каким образом» и подразумевает способ, а именно глубоким, основополагающим «почему» – так вот, задаваясь вопросом «почему», он не мог прийти ни к какому выводу, а его хитроумные и точные расчеты оказывались бесполезны. Почему подсолнухи желтые? Почему трава зеленая? Почему все именно так, как есть? Вопросы терзали и мучили могущественного демона, пока не довели до печальной гибели.

Нюйюй-ши поведал и о другом демоне, очень маленьком и слабом, который утверждал, что рожден с одной целью – искать некий крохотный блестящий предмет. Что это было, никто не знал, но маленький демон посвящал поиску все силы – жил ради него и ради него же умер. И хотя предмет так и не отыскался, жизнь маленького демона была очень счастливой.

Рассказывая свои истории, учитель никак их не пояснял, но в конце добавил:

– Блажен тот, кто познал священную одержимость. Убивая себя, он спасается. Горе тем, кому священная одержимость незнакома. Он гибнет постепенно – не в силах ни спасти себя, ни убить. Полюбить – самый совершенный способ понять. Действовать – самый ясный способ мыслить. Бедный Уцзин – ты не можешь удержаться, чтобы не пропитать все вокруг ядовитым соком рассуждений! Но главные события в жизни, определяющие нашу судьбу, происходят без посредства сознания. Подумай об этом: разве ты осознавал себя в момент рождения?

– Теперь я начинаю понимать вас, учитель, – почтительно ответил Уцзин. – И правда, за годы странствий я сам почувствовал, что размышления заводят меня все дальше и дальше в трясину. Но я не в силах вырваться из этого круга и изменить свою природу – оттого и страдаю.

– Когда горная речка приближается к обрыву, возникает водоворот – а затем поток устремляется вниз. Уцзин! Ты сейчас в одном шаге от водоворота и колеблешься. Но стоит сделать шаг, как тебя понесет, и ты вмиг очутишься внизу, в долине. Некогда будет ни колебаться, ни сомневаться, ни рассуждать. Робкий Уцзин! Ты со страхом и жалостью глядишь на тех, кого закрутил водоворот, и все думаешь, стоит ли делать решительный шаг – хотя прекрасно знаешь: рано или поздно твой путь приведет тебя вниз. Если ты избегнешь водоворота, счастья тебе это не добавит. И ты по-прежнему наблюдаешь? Глупый Уцзин, разве ты еще не понял: те, кто вращается в страшном водовороте, едва ли так уж несчастны – и уж точно куда счастливее, чем недоверчивые наблюдатели, стоящие в сторонке?

Уцзин чувствовал, что учитель прав, – слова его проникали в самое сердце. И все-таки, прощаясь с Нюйюй-ши, он по-прежнему ощущал смутную неудовлетворенность. «Не стану больше никого спрашивать о Пути, – решил он. – Как бы внушительно ни выглядели мудрецы, в конце концов выходит одно: никто ничего не понимает, и все это знают, но как будто сговорились – «давайте сделаем вид, что понимаем». Если и правда сговорились, то до чего же я, верно, им мешаю, бегая туда-сюда с глупыми вопросами!»

5

Уцзин, медлительный и глупый, не был способен на изменения яркие и впечатляющие: «полностью опустошить свой разум», «испытать внезапное просветление» – все это было не про него. Тем не менее перемены происходили – постепенно и с первого взгляда незаметно.

Сперва он представил, что делает выбор: либо брести по грязи вечность напролет, либо выдержать тяжелые испытания, но в конце, возможно, обрести спасение. Без сомнения, любой выбрал бы второе. Так почему же он колеблется? Он впервые осознал: им часто руководит низменный расчет. Если выбрать второй путь, но страдания не приведут к спасению – это будет невосполнимая потеря; подспудная боязнь такого исхода и заставляла его колебаться. Не решаясь тратить усилия зря, он оставался на пути, который не требовал большого труда – но в конечном счете гарантированно оставлял его ни с чем. Вот к чему приводят глупость, лень и себялюбие.

Однако пока он был у мастера Нюйюй-ши, мысли Уцзина постепенно приняли иное направление. Сперва разум сопротивлялся, и его приходилось подталкивать, но чем дальше, тем легче было идти по этой дороге. До сих пор он думал, будто ищет не счастье, а смысл жизни – и, похоже, ошибался. Как теперь становилось ясно, он – с таким упорством, такой одержимостью – искал именно счастье. Уцзин наконец без самоуничижения, но со спокойным удовлетворением признал: не такое он важное существо, чтобы рассуждать о смысле жизни. Теперь, с новообретенной смелостью, он мог отодвинуть в сторону столь несоразмерные вопросы и наконец заняться самим собой. «Прежде чем сомневаться – пробуй. Просто пробуй, не тревожась об исходе. Неудачи не имеют значения», – говорил он себе. До сих пор он избегал усилий из боязни провала, но теперь готов был допустить и такую возможность.

6

Уцзин совершенно вымотался.

В конце концов он упал прямо на обочине дороги и забылся глубоким сном, скорее похожим на обморок. Так он провел несколько дней, и даже голод не заставил его проснуться. Сны ему не снились.

Очнувшись, он увидел, что все вокруг окрашено в голубовато-белесые тона: ночь была светлой, и полная весенняя луна стояла над водой, заливая неглубокую в этом месте реку мягким серебристым сиянием. После глубокого сна Уцзин чувствовал себя освеженным. Внезапно ощутив голод, он поймал нескольких проплывавших мимо рыбешек, съел их и запил сакэ из тыквы-горлянки у себя на поясе. Еда и питье показались удивительно вкусными, и он махом опустошил всю бутыль.

Луна светила так ярко, что глаз различал на дне каждую песчинку. Плавно покачивающиеся водоросли были унизаны блестящими, словно ртуть, пузырьками воздуха. Вспугнутая рыбная мелюзга бросалась врассыпную, только белые брюшки мелькали среди зелени речной травы. Уцзин опьянел. Захотелось петь – и он уже набрал воздуха в грудь… как вдруг услышал вдалеке чье-то пение. Он остановился и прислушался. Голос доносился то ли с речного дна, то ли извне, из пространства над водой, тихий, но ясный – если напрячь слух, можно было разобрать слова:

В стране рек весенний ветер не дует,

Глубоко в цветах куропатка воркует.

У трехуровневых Драконьих врат рыбы драконами стали, высока волна,

Но глупцы и не такое видали, все еще по вечерам они вычерпывают воду из пруда[65].

Уцзин прислушался, усаживаясь на землю. Песня звучала и звучала в наполненном голубым лунным светом речном русле, постепенно затихая, словно тающий на ветру звук охотничьего рога.

Уцзин не спал – но словно бы и не бодрствовал. Он замер в оцепенении, чувствуя, как душу наполняет сладкая боль, в странном мире между сном и явью: исчезли водоросли и тени проплывающих рыб, ноздри защекотал благородный аромат орхидей и мускуса. К Уцзину приближались двое незнакомцев.

Первый был крепким, грозным на вид мужчиной с хакхарой – молитвенным жезлом – в руках. За ним следовала женщина, и до чего необыкновенная! Голова ее была увенчана короной с драгоценными камнями, прекрасный лик исполнен достоинства. К тому же на макушке у нее был выступ-ушниша, как у Будды, а вокруг – слабо светившийся нимб.

– Я Мокша Хуэй-ань, второй сын небесного князя Вайшраваны, а это мой учитель – Гуаньинь, Великая Бодхисаттва Южного моря, которая в своем милосердии одинаково сострадает и богам-дэвам, и змеям-нагам, и духам-якшам, и музыкантам-гандхарвам, и свирепым демонам-ашурам, и небесным птицам-гарудам, и певцам-киннарам, и махорагам со змеиными головами, и людям, и нелюдям. Узрев твои страдания, Уцзин, она соизволила явиться, чтобы возвести тебя в монашеский сан. Внемли ей с благодарностью.

Следом к Уцзину обратился неизъяснимо прекрасный женский голос, мягкий и нежный, в котором слышались то ли божественная музыка, то ли шелест морского прибоя.

– Послушай меня смиренно, Уцзин, и хорошенько подумай над моими словами. О, самонадеянный Уцзин, забывший свое место! Великий Будда говорит: нельзя рассказывать, будто имеешь то, чего не имеешь, или знаешь то, чего не знаешь, – ибо это непочтительность. Что же говорить о желании познать то, что вовсе непознаваемо? Хуже непочтительности и представить себе нельзя! То, что ты ищешь, даже архаты и будды не могут постичь – да и не пытаются. Бедный Уцзин! Как твой разум забрел в этот злосчастный лабиринт? Когда мыслишь правильно, спасение можно обрести немедленно, но ты позволил себе впасть в заблуждения, которые принесли тебе невыразимые страдания. Теперь дела твои столь печальны, что медитация не поможет. Оставь размышления и предайся телесным упражнениям. Время измеряется делами. Мир кажется бессмысленным, если пытаться понять его целиком, но наполнен глубочайшим смыслом, если трудиться над мелочами. Уцзин! Найди себе место и посвяти себя делу, которое тебе подойдет. Откажись от своих дерзких «почему?» Иначе ты погибнешь! Грядущей осенью три монаха, держа путь с Востока на Запад, пересекут реку Сыпучих песков. Главный из них – Сюаньцзан, который в прежнем воплощении был учеником Будды по прозванию Золотая цикада. С ним – двое его последователей. По велению императора Тай-цзуна из династии Тан они направляются в Индию, в храм Раскатов Грома, за священными книгами Большой колесницы. Отправляйся с ними на Запад, Уцзин! Это – твое место и твоя работа. Дорога может быть трудной, но отбрось колебания и усердно исполняй, что должно! Один из спутников Сюаньцзана – Сунь Укун. Он существо необразованное и невежественное, зато одарен способностью верить без сомнений. Думаю, тебе есть чему у него поучиться.

Голос умолк, и Уцзин вновь поднял голову. Перед ним никого не было. Ошеломленный, он вскочил на ноги и замер в лунном свете на речном дне. До чего же странно он себя чувствовал! В уголке затуманенного сознания копошились бессвязные мысли:

– Кому суждено, чтобы случилось, с тем и случается… когда суждено, чтобы случилось, тогда и случается… Полгода назад мне бы ни в жизнь такого не пригрезилось. …Слова Бодхисатвы из моего сна – если вдуматься, то же самое твердили и Нюйюй-ши, и Бородатый Сом, но только сейчас смысл их слов проник мне в душу. Поразительно! Но разве можно спастись, увидев какой-то сон. …С другой стороны, сам не знаю почему, но я уверен: монах Сюаньцзан, про которого говорила Гуаньинь, и правда здесь пройдет. Ведь когда суждено, тогда и случается… – Подумав так, Уцзин впервые за долгое время улыбнулся.

7

Осенью Уцзин действительно удостоился встречи с танским монахом Сюаньцзаном – и, благодаря силе своего нового учителя, смог покинуть реку и стать человеком. Он отправился в путешествие на Запад вместе с отважным и бесхитростным Сунь Укуном, которого называли «Великий Мудрец, равный Небу», и Чжу Бацзе, жизнерадостным лентяем, который когда-то был на Небе Повелителем водных сил. Но, даже став их спутником, Уцзин не мог избавиться от старой привычки разговаривать сам с собой.

– Странно все, – бормотал он. – Ничего не понимаю. Неужто заставить себя не задавать вопросы о том, чего не понимаешь, – и значит понять? Очень запутанно! И весьма сомнительно. Хм-хм… сложновато поверить… Впрочем, спасибо и на том, что это меня не тревожит так сильно, как бывало.

Из «Моего “Путешествия на Запад”»[66]

О различиях между нами

Из записок Уцзина

Однажды после обеда, пока Учитель Сюаньцзан отдыхал под сосной у дороги, Сунь Укун отвел Чжу Бацзе на лужайку неподалеку и велел тому практиковаться в искусстве превращения.

– Пробуй! – сказал Сунь Укун. – Ты должен по-настоящему захотеть стать драконом. Понимаешь? Очень сильно захотеть. Пожелать этого всем сердцем! Отбрось остальные мысли. Понял? Давай же! Сосредоточься!

– Хорошо! – Чжу Бацзе закрыл глаза, складывая руки в магический знак – мудру, и в следующий миг обернулся змеей вроде полоза длиной в рост человека. Я, наблюдая со стороны, не удержался от смеха.

– Вот дурень-то! Это все, на что ты способен? – рассердился Сунь Укун. Змея превратилась обратно в Чжу Бацзе.

– Не получается… Сам не знаю почему… – Незадачливый ученик пристыженно шмыгнул носом.

– Так не пойдет. Ты не сосредоточен! Пробуй еще. Давай! Надо всерьез, взаправду пожелать превратиться в дракона. Искренне пожелать – и получится!

Бацзе вновь сложил руки в мудру. На сей раз мы увидели очень странное создание – наподобие питона, но с толстым, как у самого Бацзе, брюхом и маленькими лапками спереди, которые делали его похожим на гигантскую ящерицу. Существо попыталось проползти несколько шагов. Выглядело оно невыразимо нелепо, и я опять покатился со смеху.

– Хватит! Хватит! Стой! – закричал Сунь Укун. На месте питона снова возник Чжу Бацзе, который смущенно скреб в затылке.

– Ты недостаточно сильно хочешь превратиться, вот в чем дело, – заявил Сунь Укун.

– Ничего подобного! Всей душой хочу! Только и думаю: хочу стать драконом, хочу стать драконом…

– Если не получается – значит, не хочешь. Не сосредоточился, выходит.

– Это несправедливо! – возразил Чжу Бацзе. – Откуда ты знаешь, хочу или не хочу?

– Конечно, несправедливо. Не всегда можно по следствию судить о причинах. Тем не менее надежнее способа в нашем мире не придумали. И ты сам тому лучший пример.

По мнению Сунь Укуна, превращения происходят так: если очень сильно пожелать кем-то стать, в конце концов это случится. Если не случилось, виной тому недостаток желания. Выходит, чтобы овладеть волшебством, нужно научиться сосредотачивать на предмете все мысли и чувства – они должны слиться в единый ясный импульс. Сделать это непросто, но, раз добившись успеха, можно повторять его без особых усилий; в сущности, так бывает и с другими искусствами. Почему, например, люди не умеют менять свой облик, в отличие от лис и тануки? Потому, что человек обычно тревожится о множестве различных вещей, в то время как разум зверей ничем не занят и им легко сосредоточиться.

Сунь Укун, без сомнения, гений. Я почувствовал это сразу, едва встретился с ним впервые. Поначалу красное, заросшее шерстью лицо показалось мне некрасивым, но уже в следующий момент я был до того поражен исходящей от Царя обезьян энергией, что и думать забыл о его безобразии. Теперь я даже нахожу его облик красивым – или, во всяком случае, внушительным. И лицо, и речь Сунь Укуна полны такой уверенности, такой жизненной силы! Он не умеет лгать – ни другим, ни тем паче себе. В сердце его всегда горит огонь – жаркий и яростный, который моментально зажигает и окружающих. Его слова убеждают. Его присутствие заставляет поверить в себя. Он – искра, а мир – дрова, приготовленные для растопки. Вселенная существует ради того, чтобы Сунь Укун запалил в ней пламя.

Самые обыденные на первый взгляд обстоятельства для Царя обезьян – начало чудесного приключения, возможность совершить новые подвиги. Он сам наделяет смыслом предметы и события, а не ищет в них имеющийся. Огонь внутри него безошибочно распознает в холодных пылинках порох – и пускает в них искру. Впрочем, Сунь Укун не ставит себе такой цели; скорее в нем – хоть он и бывает порой изрядным грубияном! – живет душа поэта, готовая согреть все, к чему прикасается… даже рискуя обжечь. В лучах его тепла прорастают самые неожиданные побеги, приносящие самые удивительные плоды. На взгляд Сунь Укуна, ничего «обычного» и «банального» не существует. Он каждый день просыпается спозаранку и встречает рассвет, любуясь его красотой, будто впервые; вновь и вновь, словно чудо, разглядывает росток сосны, прорастающий из семечка.

Да, таков Сунь Укун, бесхитростный и чистый душою. Но видели бы вы его в сражении с грозным врагом! О, как великолепен, как совершенен он в эти моменты! Как, выверенными и отточенными движениями, орудует волшебным посохом! Царь обезьян силен и неутомим, война – его стихия: радость схватки, ярость, прыжки, испарина. Его несгибаемому духу нипочем любые испытания. Красота, которую он являет, непохожа на спокойную прелесть летнего солнца, цветущих подсолнухов, поющих цикад, – это красота действия, концентрированная, энергичная, жгучая. Вот до чего хороша в бою эта безобразная обезьяна!

У меня до сих пор стоит перед глазами виденное месяц назад – Сунь Укун тогда бился на горе Изумрудных облаков против Князя с головой быка. Зрелище меня до того впечатлило, что я описал его подробно.

…Князь превратился в кабаргу, с беспечным видом щиплющую травку. Но Сунь Укун, узнав его, стремглав ринулся вниз и обратился в голодного тигра, который, бия хвостом и выпустив когти, изготовился к прыжку. Князь с головой быка успел стать огромным барсом и бросился навстречу тигру. Сунь Укун мгновенно перекинулся в суань-ни[67] и сам прыгнул на барса, но противник обернулся желтым львом, едва не разорвавшим суань-ни. Тогда Сунь Укун, ударившись оземь, превратился в огромного слона, с хоботом, длинным, как удав, и бивнями, подобными гигантским росткам бамбука. Не в силах одолеть слона, демон принял свой истинный вид – исполинского белого быка: голова размером с гору, рога – с две железные башни, глаза мечут молнии. От головы до хвоста в быке было больше тысячи чжанов[68], от копыт до холки – восемьсот!

– Что ты будешь делать теперь, негодная обезьяна? – раздался громоподобный рев.

Но и Сунь Укун принял истинный вид – а затем, издав громкий крик, разом вырос до десяти тысяч чжанов. Голова его стала с гору Тайшань, глаза – с луну и солнце, рот же казался наполненным кровью прудом. Он изо всех сил обрушил железный посох на Князя с головой быка, но тот выставил навстречу рога. Двое противников сражались так яростно, что вокруг рушились горы, а море переливалось через край – казалось, небо и земля того и гляди поменяются местами…[69]

* * *

О, какой это был бой! Я следил, затаив дыхание. Мне и в голову не приходило вмешаться и помочь – не то чтобы я совсем не тревожился за Сунь Укуна, но добавлять к его шедевру свои неуклюжие мазки не решался.

Невзгоды лишь раззадоривают Сунь Укуна. Сталкиваясь с трудностями, он воспламеняется – и телом, и душой; когда же все спокойно и мирно, кажется до странности подавленным. Он словно волчок, которому нужно непрерывно крутиться – иначе упадет. Когда возникает препятствие, реальность для Сунь Укуна обращается в карту, где жирной линией обозначен дальнейший путь. Разобравшись, что происходит, он тут же видит, что нужно делать, – или, правильнее сказать, не видит ничего другого, словно светящиеся буквы зажглись для него во мраке ночи. Пока мы, несчастные тугодумы, пытаемся собраться с мыслями, Царь обезьян уже мчится к цели по кратчайшей дороге. Люди восторгаются его храбростью и силой, но мало кто замечает острый ум: мысли и суждения у него мгновенно воплощаются в действия и оттого как будто незаметны.

Грамоте Сунь Укун не обучен. Он и сам осознает собственное невежество: как-то при дворе Нефритового императора его назначили на должность бимавэня – смотрителя конюшен – но он, понятия не имея, какими иероглифами пишется это слово, не мог взять в толк, в чем состоит работа. И все же я высоко ставлю мудрость Сунь Укуна – она уравновешивает его силу. Иногда мне приходит мысль, что он вполне образован – ведь ему столько известно о животных, растениях и астрономии. Он с первого взгляда может понять, что за зверь перед ним, насколько тот силен и чем опасен. Разбирается и в травах: какие целебные, а какие ядовитые. Впрочем, названия зверей и трав, принятые среди людей, ему незнакомы. То же и со звездами: он может определить по ним направление, время года и время суток, но не знает ни Девы, ни Скорпиона. Полная противоположность мне – я-то выучил все двадцать восемь созвездий по именам, но ни одного из них могу найти на небе! Никогда еще я так сильно не чувствовал, до чего жалка книжная премудрость, как лицом к лицу с обезьяной, не умеющей читать.

В теле Сунь Укуна бурлит радость; радуются глаза, уши, рот, лапы. А когда доходит до драки, они будто гудят от предвкушения – ни дать ни взять пчелы над летними цветами. Возможно, поэтому кажется, что Сунь Укун, несмотря на всю свою серьезность, сражается играючи.

Люди часто говорят о «готовности умереть». Сунь Укуну она незнакома. Что бы ни происходило – битва с чудовищами или спасение монаха Сюаньцзана – он думает об успехе или неудаче, но не о том, чем рискует. Даже когда его пытались сжечь в волшебной печи, или Князь с серебряными рогами придавил его тремя горами – Сумэру, Эмэй и Тайшань, – он и тогда не взмолился о пощаде.

Хуже всего ему пришлось при встрече с Желтобровым буддой в малом храме Раскатов грома: тот сжал его между зачарованными металлическими тарелками-кимвалами. Сунь Укун не мог выбраться, как ни пытался. Если он увеличивался в размере, увеличивались и кимвалы, уменьшался – уменьшались и они. Он вырвал у себя пару волосков, превратил их в сверло и попытался проделать отверстие наружу – но сверло не оставило на металле и царапины. У Сунь Укуна начали уже размягчаться мышцы – заколдованные тарелки обладали властью растапливать и превращать в воду что угодно. Но тревожился он лишь о своем Учителе, монахе Сюаньцзане, тоже захваченном в плен: Царь обезьян непоколебимо верил в собственную удачу – настолько, что сам об этом не задумывался. В конце концов на помощь ему с небес явился дух созвездия Дракона и с большим трудом просунул твердый, как железо, рог, между кимвалами, однако те, вместо того чтобы разойтись, обтянули его, словно кожа или плоть, не оставляя ни щелочки – маковое зернышко не просунешь. Тем временем Сунь Укун плавился все сильнее и сильнее. После долгих и безуспешных попыток вырваться, он посохом проделал в роге ямку и забрался туда, превратившись в горчичное зерно, – после чего велел Дракону вытащить рог[70].

Очутившись на свободе, Сунь Укун, даже не вспомнив о своих полурастопленных мышцах, немедленно бросился спасать Учителя. Ни тогда, ни после он и словом не обмолвился про опасность, которой подвергся сам. Думаю, мысли вроде «Это рискованно!» или «Неужто мне конец?» просто не приходят ему в голову. Он вообще не задумывается, сколько проживет. Так, наверное, и умрет в свой час – не успев осознать, что происходит; а за миг до смерти будет, как ни в чем ни бывало, заниматься своими делами. Быть может, Царь обезьян герой – но уж точно не трагический.

Говорят, обезьяны подражают людям. Но не таков Сунь Укун! Он не только не подражает никому – он ни за что не согласится ни с одной навязываемой догмой, даже если с ней уже тысячу лет все согласны. Сунь Укун признает только то, в чем полностью убежден, – и никакие традиции или авторитеты ему не указ.

Другая примечательная черта Царя обезьян – он никогда не говорит о прошлом. Или, скорее, забывает о нем, едва оно прошло. По крайней мере, о самих событиях он точно не помнит – зато извлеченные из них уроки навсегда запечатлеваются в его сознании и будто впитываются в кровь; так что, выходит, воспоминания ему и не нужны. Ясно одно: он никогда не повторяет ошибок – но не держит в памяти того, как про них узнал. Царь обезьян обладает чудесной способностью учиться на собственном опыте – но при этом ничего о нем не помнить.

Впрочем, одно событие не изгладилось у него из памяти и по-прежнему повергает в трепет – день, когда он встретился с Буддой Шакьямуни[71]. Сам Сунь Укун с большим чувством рассказывал мне о пережитом тогда ужасе.

В то время он не знал пределов своей силы. Стоило ему надеть туфли из корней лотоса, в которых можно ходить по облакам, и золотую кольчугу, а в руки взять исполняющий желания посох весом в тринадцать с половиной тысяч цзиней[72], отнятый у Царя драконов Восточного моря, – и ни на небе, ни на земле никто не мог с ним соперничать. Он расстроил Персиковый пир, куда собирались досточтимые бессмертные, и в наказание был брошен на погибель в волшебную печь – но вырвался оттуда и принялся чинить разрушения в небесных чертогах. Так он буянил полдня, сразив многих воинов, и перед Дворцом грома одолел начальника небесной охраны Ван Лин-гуаня и тридцать шесть божеств грома.

Тогда и появился Будда Шакьямуни в сопровождении двух учеников – святых Кашьяпы и Ананды. Будда встал перед Сунь Укуном, принуждая прекратить бой, и тот в гневе уставился на пришельца.

– Ты кажешься весьма самоуверенным. Как ты постигал Путь? – спросил Будда.

– Глупец! Я рожден из каменного яйца на Горе цветов и плодов, что в стране Аолайго на материке Пурвавидеха, к востоку от горы Сумэру. Мне ведома тайна вечной юности, я оседлал облака, я управляю ветрами и могу в один миг перенестись на сто восемь тысяч ли!

– Не стоит так похваляться, – ответил Будда. – Ты из моей ладони не сможешь выпрыгнуть – куда уж там перенестись на сто восемь тысяч ли!

– Что?! – рявкнул Сунь Укун и, осердившись, вскочил ему на руку. – Мне и восемьсот тысяч ли нипочем – подумаешь, ладонь! – Не успев договорить, Царь обезьян уже сидел на волшебном облаке. Через триста тысяч ли он увидел пять огромных розовых столбов и остановился у их подножия. На одном он написал тушью: «Здесь был Великий Мудрец, равный Небу». Вновь оседлав облако, Сунь Укун вернулся к Будде Шакьямуни и торжествующе объявил: – Я не только покинул твою ладонь – я пролетел триста тысяч ли и оставил метку на столбе у края земли!

– Глупая дикая обезьяна! – засмеялся Будда. – Чего стоят твои умения? Ведь ты все это время носился взад-вперед по моей ладони. Не веришь – посмотри на этот палец.

Приглядевшись, Сунь Укун с удивлением убедился: на среднем пальце правой ладони красовалась свежая надпись. Пораженный, он поднял голову – и увидел, что с лица Шакьямуни сошла улыбка и тот, помрачнев, устремил взгляд прямо на него. Вдруг Будда принялся расти, став вскоре таким огромным, что заслонил собой весь мир. Кровь застыла в жилах у несчастного Сунь Укуна. В ужасе он хотел спрыгнуть с ладони, но не тут-то было – Будда накрыл его рукой и, превратив пять пальцев в пять элементов, мгновенно сотворил из них гору, под которой заключил пленника. Темницу запечатала золотая надпись «Ом мани падме хум»[73].

Сунь Укун содрогнулся. Он не мог прийти в себя: казалось, мир вокруг перевернулся. Впрочем, отчасти так и было – для узника все изменилось безвозвратно. Вместо еды ему предлагали железные пилюли, вместо питья – ярь-медянку; он принужден был оставаться в каменном узилище, пока не истечет срок наказания. Прежде крайне высокомерный и заносчивый, Сунь Укун разом потерял уверенность в себе. Он совсем пал духом, громко стонал и жаловался, забыв про стыд и ничуть не заботясь, что о нем подумают. Не сдержался он и тогда, когда по прошествии пятисот лет монах Сюаньцзан, проходивший мимо по пути в Индию, снял с Горы пяти элементов заклятие и вновь освободил его. На этот раз Сунь Укун плакал от радости. Благодарность, чистая и неподдельная, заставила его последовать за Учителем в Индию.

Теперь, оглядываясь назад, можно вывести: ужас, в который повергла Сунь Укуна встреча с Буддой Шакьямуни, впервые в жизни указал ему пределы; до этого он не ведал границ – в том числе границы меж добром и злом. Потрясение было необходимо: чтобы могучее существо в обезьяньем обличье могло принести пользу в своем земном воплощении, его требовалось сдержать, вогнать в рамки, на пятьсот лет заключив под Горой пяти элементов. Если спросите меня – низведенный до нынешней скромной роли, Сунь Укун лишь обрел еще больше величия и достоинства.

Наш Учитель Сюаньцзан – личность загадочная. На самом деле сила его невелика. На удивление невелика. Он и превращаться-то ни в кого не умеет! Стоит встретить на пути демона – Сюаньцзан попадает к нему в лапы. И даже не в слабости дело – он словно вовсе не стремится себя защитить. Тогда почему мы втроем так прикипели душой к этому непритязательному монаху? …Надо сказать, я – единственный, кто задается подобными вопросами. И Сунь Укун, и Чжу Бацзе просто любят и почитают Учителя без лишних мудрствований… Думаю, нас влечет то трагическое величие, которого исполнена его слабость. Нам, нелюдям, это недоступно. Сюаньцзан прекрасно понимает, до чего ничтожна и одновременно уникальна его жизнь в общем устройстве мироздания – как и жизнь всех людей или вообще любых существ. Он знает, что обречен, – но неуклонно стремится к добру и красоте. Мы так не умеем. Пусть мы сильнее, пусть владеем волшебством – но стоит нам осознать тщету земного существования, как мы сдаемся и уже не можем удержаться на пути добродетели. Потому я так восхищаюсь Учителем, в котором под внешней слабостью скрывается редкая стойкость. Думаю, в этом противоречии и состоит его притягательность. Впрочем, наш товарищ Чжу Бацзе со свойственной ему развязностью утверждает, что наша любовь к Учителю не вполне свободна и от более низменного влечения.

По сравнению с деятельным гением Сунь Укуна учитель Сюаньцзан в делах практических нередко оказывается удивительным недотепой! Впрочем, иначе и быть не может – ведь цели существования у этих двоих совершенно разные. Когда Учитель встречается с трудностями, он не начинает искать пути их преодоления, а прежде всего обращается внутрь себя, стремясь подготовить свой разум к испытаниям. Впрочем, нет, я выразился неверно: разум Сюаньцзана уже готов к любым испытаниям: он всю жизнь взращивал в себе внутреннее спокойствие. Сердце его безмятежно, какая бы ужасная судьба ни ждала впереди, – и потому ему нет нужды думать, как преодолеть внешние препятствия. Оттого и телесная слабость, которая нам кажется уязвимостью, нимало не тревожит его самого. Сунь Укун могущественен, но не всесилен – а значит, может потерпеть поражение. Учителю же подобное не грозит – ведь он ни с чем не борется.

Сунь Укуну знаком гнев, но незнакомо отчаяние. Он умеет радоваться, но не умеет тосковать. Неудивительно, что он не поддается унынию. Но Сюаньцзан не унывает вопреки тому, что сила его мала, а вокруг кишат опасные чудовища и демоны. Разве не поразительно?

Любопытно: Сунь Укун не понимает, в чем Учитель его превосходит, и воображает, что привязан к нему лишь обстоятельствами. Будучи не в духе, Царь обезьян уверяет: он, мол, сопровождает Сюаньцзана только из-за волшебного обруча, который тот надел ему на голову – если не выполнить приказаний Учителя, обруч сжимается и причиняет нестерпимую боль. Но в следующий момент Царь обезьян, ворча: «Вечно его спасай…» – вновь отправляется выручать Учителя из очередной переделки.

– До того беспомощный – сил нет смотреть! И откуда он взялся такой на мою голову? – говорит Сунь Укун, словно бы похваляясь, что сильнее. Он, похоже, не задумывается, как много в его чувствах к Учителю безотчетного восхищения перед высшим и подспудного влечения к красоте и благородству, свойственных всем живым существам.

Еще любопытнее, что и Учитель тоже не осознает, в чем превосходит Сунь Укуна. Каждый раз, как тот спасает его, Учитель благодарит со слезами на глазах: «Если бы не ты, я бы погиб!» Но кому-кому, а ему гибель не грозит, даже если его сожрет какое-нибудь чудовище.

Наблюдать за этими двоими чрезвычайно занимательно: оба не подозревают, что на самом деле их связывает, но относятся друг к другу с истинным уважением и любовью – хоть случается им и повздорить. Я, однако, понял: пусть они кажутся полными противоположностями, между ними есть кое-что общее. Оба применительно к своей жизни считают данность необходимостью, а необходимость – неизбежностью. И оба видят в этой неизбежности свободу. Говорят, что алмаз и уголь состоят из одного и того же вещества. Жизнь Сунь Укуна и жизнь Сюаньцзана на первый взгляд отличаются сильнее, чем алмаз и уголь. Не удивительно ли, что при этом оба исходят из одних и тех же предпосылок! И, быть может, восприятие неизбежности как свободы и делает обоих столь необыкновенными?

Мы же, трое учеников Сюаньцзана – Сунь Укун, Чжу Бацзе и я, – до смешного различны между собой. Допустим, на закате дня мы решаем остановиться на ночлег в полуразрушенном храме у дороги; и хотя все соглашаются с этим решением, причины у каждого свои. Сунь Укун рад подобному ночлегу: там наверняка найдется парочка демонов, которых можно будет одолеть. Чжу Бацзе считает, что искать другое место в поздний час слишком хлопотно, а ему уже хочется передохнуть, поужинать и завалиться спать. Я же полагаю: кругом в любом случае полно всякой нечисти, а потому не все ли равно, где остановиться? Разве не забавно, что трое спутников так мало похожи друг на друга? На свете нет ничего интереснее, чем наблюдать за живыми существами.

Рядом с ярким Сунь Укуном второй мой товарищ, Чжу Бацзе, обычно остается в тени – но и он по-своему весьма незауряден. Это существо, получеловек-полусвинья, очень любит жизнь. Вкусом, обонянием, осязанием – всеми пятью чувствами он привязан к нашему миру.

– Зачем мы направляемся в Индию? – спросил он меня однажды. – Для того, чтобы улучшить свою карму и в следующей жизни возродиться в раю? Но каков из себя этот рай? Неужто там просто сидят на листьях лотоса, раскачиваясь туда-сюда? Тогда в нем мало толку! По мне так рай ни к чему, если там нельзя поесть дымящегося, наваристого супа или ароматного мяса с хрустящей корочкой! А вкушать туман, как в историях про бессмертных даосов, – нет уж, увольте, это не для меня. Такого блаженства мне и даром не нужно! В нашем мире, конечно, бывает тяжело, но в нем, как ни крути, есть и удовольствия, от которых забываешь про любые невзгоды! Я, по крайней мере, забываю.

Тут Чжу Бацзе пустился в перечисление земных наслаждений: дремать в тени дерева в погожий летний день, купаться в горной речке, играть на флейте в лунную ночь, спать допоздна весенним утром, беседовать у очага зимним вечером… С какой радостью вспоминал он всевозможные удовольствия – и каким длинным был их список! Не обошел он вниманием и красоту юного женского тела, и вкусы излюбленных яств для каждого времени года… Красноречие его не иссякало. Я был ошеломлен. Мне и в голову не приходило, что в мире так много приятных вещей и моментов – и что есть существа, которые наслаждаются ими в полной мере. Меня осенило: а ведь это тоже талант! После того разговора я перестал смотреть на Чжу Бацзе, получеловека-полусвинью, свысока.

Правда, начав разговаривать с ним чаще, я подметил одну странность. Постепенно мне стало казаться, что под его жизнелюбием таится какая-то червоточина.

– Если бы я не так почитал Учителя да не так боялся Сунь Укуна – ни в какую Индию бы не пошел, только б меня здесь и видели! – говорил он, но за его речами угадывался страх, будто он осторожно ступал по тонкому льду. Словом, я заподозрил, что для Чжу Бацзе, как и для меня самого, наше путешествие было чем-то вроде соломинки, за которую мы ухватились, пытаясь спастись от безнадежности и отчаяния.

Впрочем, пока мне недосуг разгадывать тайны в душе Чжу Бацзе. Мне нужно взять все, что я смогу, у Сунь Укуна – и лишь тогда пытаться приблизиться к мудрости Сюаньцзана и жизнелюбию Чжу Бацзе. А ведь я до сих пор еще ничего не достиг! В чем я продвинулся с тех пор, как покинул реку Сыпучих песков? Похоже, я тот же тугодум, что и раньше… Взять хоть мою роль в этом путешествии. Чем я занимаюсь? Сдерживаю Сунь Укуна, пока ему не к чему приложить свои силы, да предостерегаю Чжу Бацзе, чтобы не проводил дни в праздности. Вот и все. Получается, я почти ничего не делаю. Неужто моя участь, где и когда бы я ни родился, вечно быть помощником, советчиком да наблюдателем? Неужели мне никогда не доведется совершить ничего более стоящего?

«Огонь, верно, не знает о том, что горит. Значит, во мне нет огня, пока я о нем рассуждаю, – говорю я и продолжаю наблюдать, как легко и непринужденно держится Царь обезьян. – Свобода поступков рождается изнутри – из непреодолимой потребности, которая, созрев, выражается в действии».

Увы, сам я пока не могу ни в чем стать похожим на Сунь Укуна. Я хочу у него учиться – но одновременно боюсь его буйной натуры, несдержанного нрава и потому не решаюсь с ним сблизиться. Говоря по правде, Царя обезьян нельзя назвать хорошим учителем. Он нимало не заботится о чужих чувствах и норовит, чуть что, разразиться бранью. Себя он берет за точку отсчета, а когда другие не могут ему подражать, гневается. Он не со зла – просто сам не понимает, насколько незаурядны его способности. Ему трудно представить, что кто-то одарен меньше, и потому он не в состоянии сочувствовать чужим сомнениям, тревогам и колебаниям. А ведь когда он не злится на чужую неуклюжесть, Сунь Укун – добрейшее существо, по-детски непосредственное.

Чжу Бацзе достается частенько: то он долго спит, то ленится, то недостаточно преуспевает в искусстве превращений. Самому мне пока удавалось избегать нагоняев – я стараюсь держаться от Сунь Укуна подальше и не показывать своих слабостей. Но так ничему не научишься. Я все-таки должен с ним сблизиться, как бы меня ни тревожил его гнев. Пусть он меня ругает, поносит, хоть в драку кидается; я, подражая ему, отвечу тем же и, быть может, наконец что-то усвою. Во всяком случае, если сидеть и восхищаться им издали, от меня точно никогда не будет толку.

Ночь. Я один не сплю.

Сегодня мы не нашли приюта для ночлега, и потому улеглись вчетвером под большим деревом в горной долине. Лишь один звук нарушает тишину в этот поздний час – храп Сунь Укуна, который отдается в долине эхом; с каждым мощным вздохом с листьев дерева над головой падают капли росы. Несмотря на летнюю пору, здесь, в горах, весьма прохладно.

Должно быть, уже за полночь. Я лежу на спине, глядя сквозь крону дерева на звезды.

Мне одиноко. Невыразимо одиноко.

Я словно бы очутился где-то на далекой звезде и оттуда смотрю на холодный и пустой мир, погруженный во мрак. На душе тяжело. Вид звездного неба, наводящий на мысли о вечности и бесконечности, неизменно меня угнетает. Тем не менее, лежа на спине, я не могу от него укрыться. Вот рядом с большой голубой звездой светится маленькая, красная. Гораздо ниже, далеко от них – желтоватая, теплого цвета, которая то и дело скрывается, когда ветер колышет листья. Вот звезда падающая – она, прочертив линию во тьме, вскоре гаснет. Сам не знаю почему, но она вдруг напоминает мне о ясных, печальных глазах Сюаньцзана. Он всегда смотрит будто бы вдаль, с невыразимой жалостью к кому-то. Прежде я не мог понять, к кому, – но теперь, кажется, начинаю догадываться. Учитель смотрит в вечность – и на ее фоне ясно видит судьбу всего сущего на земле; видит неизбежную гибель мира – и одновременно ростки мудрости и красоты, пытающиеся пробиться сквозь тьму. Должно быть, это на них он глядит с таким умилением и состраданием. Я здесь, под звездами, ощущаю нечто подобное. Осторожно приподнявшись, я перевожу взгляд на Учителя, который спит рядом, и, пока рассматриваю его спокойное лицо и слушаю тихое дыхание, в моем сердце зарождается робкая теплота – словно загорается маленький огонек.

Из «Моего “Путешествия на Запад”»

Примечания

1

В основе рассказа лежит китайская новелла эпохи Тан, входившая в сборник «Сюань ши чжи» (IX в. н. э.) (Здесь и далее – прим. перев.)

2

756 г. н. э.

3

В основе рассказа лежат истории из двух даосских трактатов: «Ле-цзы» – про Цзи Чана и его учителя Фэй Вэя, и «Чжуан-цзы» – про мастерство стрельбы без лука.

4

Одно из семи основных государств в эпоху Сражающихся царств, существовало с 403 по 222 гг. до н. э.

5

Легендарный император, предположительно правивший в третьем тысячелетии до н. э., считающийся изобретателем различных широко употребляемых предметов, в том числе лука и стрел. Его волшебный лук Ухао, по преданию, упал на землю, когда сам Хуан-ди отправился на небо, и остался у людей.

6

Местность, которая славилась производством стрел.

7

Правил в VII веке до н. э. История про повара, приготовившего собственного сына, упоминается в хрониках.

8

Цинь Ши-хуанди (258–210 гг. до н. э.) – один из наиболее известных китайских императоров, основатель династии Цинь. По его приказу была создана знаменитая терракотовая армия.

9

Знаменитый лучник, живший в период Весен и Осеней (VII–V вв. до н. э.)

10

Герой китайских мифов, которому наряду с Хуан-ди приписывают изобретение лука. Своими стрелами он сбил с неба девять лишних солнц из десяти, когда те, появившись одновременно, угрожали сжечь Землю.

11

Шусунь Бао, посмертное имя Му-цзы (?–538 г. до н. э.) – сановник в княжестве Лу (см. также рассказ «Ученик»), историческое лицо.

12

Ли – китайская мера длины, в описываемую эпоху составляла ок. 416 м.

13

Легендарная красавица Периода Весен и Осеней (VIII–V вв. до н. э.), жившая на рубеже VII–VI вв. до н. э.

14

Здесь и далее упоминаются многочисленные удельные княжества и царства Периода Весен и Осеней, а также их правители и чиновники, известные нам из древних источников. В этот период номинально правила династия Восточная Чжоу, однако по сути различные удельные княжества представляли собой отдельные государства, конкурировавшие между собой.

15

Правитель удельного княжества Вэй в 534–492 гг. до н. э. Не путать с другим Лин-гуном, правителем княжества Чэнь в более ранний период (см. рассказ «Приносящая беду»).

16

Ок. 480 г. до н. э.

17

Добавочный месяц, который служит для приведения лунного календаря (где месяцы имеют продолжительность 28 дней) в соответствие с астрономическим годом.

18

То есть правителю царства Чжоу. Династия Чжоу формально считалась правящей, т. е. обладающей Небесным Мандатом, в то время как остальные правители считались удельными князьями. На самом деле в описываемый период правители Чжоу были лишь первыми среди равных.

19

Конфуций. Здесь и далее употребляется китайский вариант имени.

20

Здесь и далее много прямых и непрямых цитат из «Лунь Юя» (в рус. пер. обычно «Беседы и суждения»), которые переведены в соответствии с авторским текстом. Русскоязычные переводы «Лунь Юя» могут интерпретировать те же высказывания иначе.

21

Государственный деятель и полководец династии Чжоу, живший в XI веке до н. э., позднее сильно идеализированный. Его нередко упоминает в своих речах Конфуций.

22

Легендарный китайский император, предположительно живший в XXIII в. до н. э.

23

Об описываемых далее событиях в княжестве Вэй, связанных с Нань-цзы, см. рассказ «Переменчивая луна».

24

Эпизод из «Лунь Юя», 18:6. «Чан-цзюй и Цзе-ни вместе пахали. Конфуций, проезжая, послал Цзы-лу спросить у них, где переправа. Чан-цзюй сказал: «А кто это правит повозкою?» Цзы-лу отвечал: «Это Кун-цю». «А, это луский Кун-цю?» – «Да» – «Так он сам знает, где переправа». Цзы-лу обратился с тем же вопросом к Цзе-ни. Последний спросил его: «Вы кто такой?». – «Я Чжун-ю». – «Ученик луского Кун-цю?» – «Да». – «Волны беспорядков, – сказал Цзе-ни, – разлились по всему миру. Кто усмирит их? Кроме того, чем следовать за ученым, удаляющимся от людей (от одного к другому), не лучше ли последовать за ученым, удалившимся от мира?» Сказав это, он снова принялся боронить» (цит. по Конфуций. «Беседы и суждения», пер. с китайского П. С. Попова).

25

Эпизод из «Лунь Юя», 18:5. «Чуский сумасшедший Цзе-юй, проходя мимо Конфуция с песнями, сказал: «О, феникс, феникс! Как упали твои добродетели! Прошедшего невозможно остановить увещаниями, а будущее еще поправимо. Оставь, оставь службу! В настоящее время участие в правлении опасно» (цит. по Конфуций. «Беседы и суждения», пер. с китайского П. С. Попова).

26

См. рассказ «Приносящая беду».

27

Государственный деятель во времена императора Ди Синя (1075–1046 гг. до н. э.), известного своей распущенностью и жестокостью. Би-гань, дядя императора, был казнен за критику его поведения.

28

Ши Юй (VI в. до н. э.) – сановник в княжестве Вэй во времена князя Лин-гуна. Князь пренебрег его советами и назначил на должность чиновника, которого Ши Юй считал недостойным. Ши Юй вскоре заболел и умер, но перед смертью велел выставить свой труп у ворот дома, чтобы таким образом усовестить князя. Тот, раскаявшись, все-таки назначил на должность того, кого рекомендовал Ши Юй.

29

Мифическое существо с телом коня, ногами оленя, головой дракона, бычьим хвостом и несколькими рогами.

30

100–97 гг. до н. э.

31

122 г. до н. э.

32

111 г. до н. э.

33

Совр. Фергана.

34

Древнее царство на территории части современного Вьетнама и южных провинций Китая. Было захвачено империей Хань в 111 г. до н. э.

35

Суй Ян-ди (569–618 гг. н. э.) – император династии Суй; известен чрезвычайно масштабными строительными проектами, иногда вызывавшими недовольство народа.

36

Самая западная застава Великой китайской стены, на границе с землями хунну.

37

Правление династии Чжоу: 1045–221 гг. до н. э.; династии Цзинь: 9 в. – 376 г. до н. э.; династии Цинь: 221–206 гг. до н. э.

38

140–135 гг. до н. э.

39

110 г. до н. э.

40

104 г. до н. э.

41

«Чуньцю» – анналы древнекитайского княжества Лу, автором которых считается Конфуций.

42

Подробный комментарий к «Чуньцю», составленный в ту же эпоху.

43

«Лунь Юй», 7:1. Конфуций говорит о том, что, описывая древность, необходимо «передавать», а не «создавать», т. е. не добавлять и не додумывать.

44

В 213 г. до н. э. император Цинь Ши-хуанди, считавший ученость вредной, приказал сжечь все книги в стране, за исключением имеющих сугубо практическую направленность (сельское хозяйство, медицина, гадания).

45

Цит. по Сыма Цянь. «Исторические записки», том II, глава 7, пер. с китайского Р. В. Вяткина и В. С. Таскина.

46

Фань Цзэн – советник Сян Юя, Фань Куай – военачальник того же периода.

47

Имеется в виду, что, в отличие от китайцев, японцы считают своего императора не просто ставленником Неба, а прямым потомком богов, поэтому недовольство в его адрес недопустимо.

48

Народ Южной Сибири, в описываемый период входившие в сферу влияния хунну.

49

96 г. до н. э.

50

Труд историка Бань Гу, составленный в I в. н. э.

51

Военачальник и государственный деятель царства У (V–IV в. до н. э.). Поссорившись с правителем У, предрек гибель царства и велел, чтобы его глаза после смерти прибили над воротами столицы, где он сможет увидеть приход захватчиков.

52

Военачальник и сановник царства Чжао (ок. III в. до н. э.) Сумел воспротивиться царю земли Цинь, который пытался выманить у Чжао священный нефритовый диск, пообещав за него пятнадцать городов.

53

Наследник княжества Янь, III в. до н. э. Подослал наемного убийцу к правителю царства Цинь, чтобы спасти свое государство от захвата. Покушение оказалось неудачным.

54

74 г. до н. э.

55

56 г. до н. э.

56

Звезда Антарес.

57

Главный герой китайского фантастико-сатирического романа У Чэн-эня «Путешествие на Запад» (XVI в.). В рассказе обыгрываются реалии романа, а главным героем выступает другой персонаж – фантастическое существо по имени Уцзин. Имена и названия, встречающиеся в «Путешествии на Запад», в основном приведены согласно русскоязычному переводу А. П. Рогачева и В. С. Колокольцева.

58

Цит. по У Чэн-энь. «Путешествие на Запад», пер. с китайского А. П. Рогачева).

59

Имя отсылает к древнему даосскому трактату «Ле-цзы» (V в. до н. э.), где упоминается воин по имени Вэй Хэйлуань, неуязвимый для обычного оружия. Одновременно словосочетание имеет пародийную, юмористическую окраску, поскольку буквально может быть переведено как «черное яйцо».

60

Отсылка к даосской книге притч «Чжуан-цзы» (ок. 300 г. до н. э.) – речь нищего является пересказом эпизода из главы 6 («Высший учитель»), где упоминаются те же персонажи.

61

В главе 6 «Чжуан-цзы» встречается персонаж, глубоко познавший даосское учение, который в русском переводе называется Одинокой Женщиной, или, по-китайски, Нюй Юй. В данном эпизоде очевидна отсылка к «Чжуан-цзы», однако, судя по дальнейшему описанию, учитель Нюйюй-ши женщиной не является.

62

Персонаж упоминается в «Чжуан-цзы», глава 7 (цит. по пер. с китайского В. В. Малявина).

63

Персонаж романа У Чэн-эня «Путешествие на Запад», глава 48.

64

Цит. по «Ле-цзы», глава II, пер. с китайского В. В. Малявина.

65

Стихотворение из книги «Речения с Лазурного утеса» – сборника дзэнских парадоксов-коанов, Случай 7; коан по смыслу перекликается с идеей рассказа о бессмысленности размышлений о непознаваемом (цит. по пер. З. З. Гошокова).

66

«Мое “Путешествие на Запад”» – цикл рассказов Накадзимы Ацуси.

67

Мифический зверь, схожий со львом.

68

Один чжан – ок. 3 м.

69

См. главу 61 романа У Чэн-эня «Путешествие на Запад». Цитата приводится в авторском переводе в соответствии с оригиналом рассказа.

70

Эпизод описан в главе 65 романа У Чэн-эня «Путешествие на Запад».

71

Эпизод описан в главе 7 романа У Чэн-эня «Путешествие на Запад».

72

Один цзинь – ок. 500 г.

73

«Ом мани падме хум» – это одна из самых известных буддистских мантр.

Content

Ацуси Накадзима
Луна над горой

Луна над горой

Мастер

Отрок по прозвищу Бык

Приносящая беду

Переменчивая луна

Ученик

Ли Лин

Перерождение Уцзина

О различиях между нами

Примечания