Екатерина Шашкова

Основы человечности для чайников

© Е. Шашкова, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Глава 1. Дом без окон и дверей

Знаете это дурацкое состояние, когда промозглая осень (холодно, брр), ты сидишь на бетонном парапете набережной (холодном), пялишься на воду (холодную), пьешь приторно-сладкую газировку (тоже, конечно, холодную) и изо всех сил надеешься, что река сейчас выйдет из берегов, окатит всех волной (холодной, естественно) – и каким-то чудом смоет все проблемы?

Выяснится вдруг, что никто не завалил контрольную, не ругался с училкой, не дрался с Серегой Бурановым и не толкал его так, что этот дебил приложился головой прямо о чугунную лавочку.

Не умер, к счастью. Если бы умер – фиг бы тебе дали спокойно посидеть на набережной. Но сотрясение отхватил, и кровью все вокруг залило основательно так – и лавочку, и одежду, и даже асфальт местами. И сразу вопли, крики, скорая, бабушку к директору… «Ну все, Фролова, это была последняя капля!»

Уже восьмая «последняя капля» с начала года. Но теперь, видимо, самая-самая последняя.

А этот придурок еще и телефон умудрился разбить. Серега. Когда падал.

Дорогой. Новый.

Все Ксюхины вещи стоили меньше, чем этот телефон. Даже вместе с самой Ксюхой. Особенно с Ксюхой. Потому что ее стоимость – вообще величина отрицательная. Никакой пользы, одни убытки.

И еще…

До бабушки, наверное, уже дозвонились. И до Серегиных предков тоже. И теперь они ругаются друг с другом. То есть маман Серегина ругается, она у него голосистая, как пароходная труба. А бабушка смотрит жалобно и уверяет, что обязательно все уладит и деньги за телефон вернет. А директриса снова про свою «последнюю каплю».

И так по кругу, пока все не охрипнут окончательно. Ну или пока не придут к решению, которое всех устроит. Но охрипнут наверняка быстрее.

Хотя к решению рано или поздно тоже придут, и вряд ли это решение Ксюху обрадует.

Возвращаться домой и выслушивать вердикт не хотелось. Ксюха глотнула еще газировки, посмотрела на зеленую (последнюю!) каплю, стекающую по горлышку бутылки. Язык, наверное, такой же зеленый стал. Как у змеюки, с-с-с…

Вот вылезла бы из воды огромная змеюка или сразу Ктулху какой-нибудь, и разнесли бы они весь район вместе со школой. Все бы сразу забыли и о Буранове, и о телефоне, и о контрольной.

– Ктулху фхтагн, – старательно прогудела Ксюха в недра бутылки.

– Пх’нглуи мглв’нафх Ктулху Р’льех… эээ… вгах’нагл фхтагн, – так же старательно выговорил за спиной мужской голос.

– А… – ответила Ксюха.

Сложно придумать что-то более осмысленное, когда ты сидишь, предаешься страданиям, а тебе вдруг в ухо Лавкрафта цитируют. Ну ладно, не в ухо, а в затылок. Но от этого ни капельки не легче!

– А?! И это все, что ты можешь сказать? Да я две недели учился эту галиматью выговаривать! – недовольно пробурчали за спиной.

– Зачем?

– Да просто по приколу. Чтобы все удивлялись.

– И что, было бы лучше, если бы я от культурного экстаза в речку грохнулась?

Ксюха все-таки обернулась.

Рядом с ней стоял… Мужик? Парень? Она не слишком хорошо умела определять возраст на глаз, но человек был явно старше нее и младше школьного историка Тимура Игоревича. То есть примерно от пятнадцати до тридцати. Дурацкий такой возраст, когда совершенно непонятно, как к этому человеку обращаться и относиться.

Одежда тоже ясности не добавляла: косуха нараспашку, под ней свитер какой-то линялый с затяжками, джинсы дырявые, кеды. В общем, примерно как сама Ксюха, только парень.

Видимо, все-таки парень, на мужика не тянет.

– Нет, в речку грохаться не надо, там мокро и холодно, – сказал он. – Давай опустим всякие церемонии и перейдем сразу к делу. Я так понял, тебе помощь нужна.

Тут любая нормальная девчонка, конечно, должна была гордо заявить, что не принимает помощь от незнакомцев, и сбежать. Мало ли что! Ксюха даже подумала об этом немножко. Совсем немножко, пару секунд. А потом решила: парень, Ктулху, нашествие инопланетян – какая разница-то? Да и что может случиться на людной набережной посреди дня? Тем более помощь ей действительно не помешала бы.

Только откуда этот странный тип знает о ее проблемах? И что потребует в уплату за их решение?!

– В чем подвох? – напрямик спросила Ксюха. – Вы вообще кто?

– Добрый фей.

– С топором?

– Со штопором. – Штопор был немедленно вытащен из кармана и предъявлен.

Очень, очень странный тип!

– А серьезно? С чего вам мне помогать? И какую помощь вы имеете в виду? И что я должна сделать в ответ? И как вас, кстати, зовут?

– Людвиг, – ответил парень на последний вопрос. – Честно! Только не смейся, а то помогать не буду.

– Паспорт покажите, – потребовала Ксюха и не засмеялась, хотя очень хотелось.

– А у меня его нет. То есть с собой нет. – Людвиг взъерошил и без того растрепанные русые волосы. – Слушай, ну хватит на меня смотреть как на врага народа. Давай поговорим как нормальные люди, посидим в тепле где-нибудь. Охота тебе тут торчать?

Ага, вот сейчас ее затащат в машину и увезут в глухой лес. И вырежут почку. Прямо в лесу. Штопором.

– Мне и здесь неплохо.

– Зато мне плохо! Я замерз!

– А нечего в такую холодрыгу в кедах ходить! – буркнула Ксюха.

Всерьез бояться Людвига почему-то никак не получалось. Как вообще можно в двадцать первом веке Людвигов бояться? Он бы еще Вольфгангом представился!

– И у меня нога болит, стоять тяжело, – угрюмо продолжил Людвиг.

На правую ногу он действительно старался не наступать. Поджимал ее, как собака – раненую лапу, разве что не поскуливал при этом.

Но вместо жалости и сочувствия Ксюха испытала любопытство: как он умудрился совершенно беззвучно подкрасться к ней со спины с такой ногой? Да даже если бы и со здоровой: вся набережная засыпана опавшими листьями, которые шуршат от любого движения. А в тот момент ничего не шуршало, это Ксюха помнила совершенно точно.

Значит, либо он врет про ногу, либо…

Второе «либо» никак не придумывалось. Не по воздуху же он к ней подлетел, в самом деле!

Ксюха поудобнее перехватила бутылку из-под «Тархуна». Стеклянную.

Нет, она не собиралась бить ею Людвига. Пока что не собиралась. Просто с бутылкой было как-то спокойнее, надежнее.

Потом Ксюха проверила сумку, убедилась, что она застегнута и перекинута через плечо. То есть не грохнется в воду от неосторожного движения и не растеряет по пути тетрадки с ручками.

Людвиг смотрел на все это спокойно и будто бы даже с улыбкой. Смешно ему, ага. Его небось не пичкали с детства лекциями о том, что никуда нельзя ходить с незнакомцами. И не драли за волосы после того, как буквально на пять минуточек заглянул в соседний двор кошку погладить.

– Куда мы пойдем? – осторожно поинтересовалась Ксюха.

– Ко мне домой.

– Нет! – ответила, кажется, раньше, чем он успел договорить.

Спрыгнула с парапета на тротуар и сделала пару шагов в сторону.

Наверное, если бы Людвиг попробовал ее задержать – преградил дорогу, схватил за руку или хотя бы подозрительно дернулся, Ксюха не выдержала бы и припустилась бегом подальше отсюда. Или, может, заорала бы. Или и то и другое одновременно. Но Людвиг стоял – и она тоже остановилась, уставилась на него настороженно.

Он все еще не выглядел опасным.

Впрочем, говорят, маньяки вообще редко выглядят опасными. Нормальными они выглядят, обычными, как все люди.

Но нормальным и обычным Людвиг тоже не выглядел. У него были странное имя, дурацкая стрижка (возможно, стрижкой это было полгода назад, а сейчас представляло собой неравномерно отросшее нечто) и тонкие обкусанные губы. И еще у него, похоже, и вправду болела нога. Он снова поджал ее, оперся о парапет, украдкой перевел дух.

– Можно в кафешку зайти, – сжалилась Ксюха.

В конце концов, ей помощь предлагают. Жизненно необходимую. Хоть и каким-то очень странным образом.

– Да у меня с деньгами не очень… В том смысле, что они вообще-то есть, но не здесь.

– В торговом центре недавно фудкорт открыли, там можно и просто так посидеть, не выгонят.

А еще там уйма народу и несколько выходов, один из которых возле туалета. Если что-то пойдет не так, можно отойти помыть руки и быстренько слинять.

– Далеко?

Он что, еще и не местный? Или придуривается?

– Не очень, минут пятнадцать пешком.

Людвиг задумчиво покусал губу. Затем, решившись, кивнул.

– Ладно, прогуляемся. Только… не против, если я тебя под руку возьму? А то из меня сегодня пешеход так себе.

Теперь задумалась Ксюха. Ненадолго.

– Если что – я буду орать и вырываться, – честно предупредила она, но руку все же подала.

Людвиг ухватился за нее, сжал чуть повыше локтя. Сказал вполголоса, словно самому себе:

– Не успеешь. – И щелкнул пальцами.

– А-а… – начала Ксюха.

И не закончила.

Потому что людная дневная набережная внезапно растворилась. Выключилась, как картинка в телевизоре. Исчезли влажный осенний воздух и шуршащие листья, деревья и река, асфальт и даже просто ощущение земли под ногами.

Не было яркой вспышки, темноты, света в конце тоннеля. Было просто странное ничто: без запахов, звуков, цвета.

Ксюха наверняка упала бы от неожиданности, но чужие пальцы все еще крепко держали ее за плечо. Недолго, пару секунд. Потом отпустили.

– …а-а, – закончила Ксюха.

То, что задумывалось как крик, в итоге оказалось чем-то средним между жалобным стоном и восхищенным вздохом. Причем ближе ко второму.

Потому что, когда Людвиг разжал руку, когда под ногами снова появилась опора, а перед глазами картинка, Ксюха обнаружила, что находится не на знакомой набережной, а в каком-то совсем-совсем другом месте.

* * *

Комната, в которой она оказалась, была квадратной. Или даже кубической: ровненькая такая, правильная – и почти пустая.

По центру одной из стен находился здоровенный камин, перед ним – ворох шкур, в углу – одинокое кресло. И все, больше никакой мебели и никакого декора. Будто кто-то решил создать в «Симсах» охотничий домик, но фантазии хватило только на деревянные стенные панели, а денег – на две двери и камин. На окна и люстру уже не хватило.

– Вот так-то лучше! – Людвиг с блаженным стоном повалился на шкуры и вытянул ноги к огню.

Ксюха осторожно поставила на пол бутылку из-под «Тархуна», мысленно досчитала до пяти – и с воплем ломанулась в ближайшую дверь.

Позднее она не раз пыталась понять, почему повела себя именно так, но всегда выходила ерунда какая-то.

То есть сначала все шло хорошо. Она, конечно, испугалась, удивилась и испытала еще целый ворох эмоций, но они были вполне понятными, человеческими. Любой испугался бы и удивился, оказавшись неизвестно где, непонятно как и в компании какого-то странного типа.

Ксюха поморгала, привыкая к смене освещения (на улице было пасмурно, но в комнате без окон – гораздо темнее), потопталась на месте, ущипнула себя (дурацкая попытка убедиться, что это не сон), глубоко вдохнула и пообещала себе сначала медленно досчитать до десяти, а уже потом задавать глупые вопросы.

Досчитать получилось только до пяти, а потом вдруг показалось, что в темноте раздался вздох. И тени какие-то странные по стене поползли. И пламя в камине вдруг взметнулось вверх и выбросило сноп искр, будто живое.

Просто показалось, ничего такого.

Но в следующее мгновение Ксюха обнаружила, что вопит и ломится в дверь.

– На себя, – подсказал Людвиг.

Дверь наконец-то поддалась, и Ксюха оказалась в ванной. Совершенно обычной, совмещенной с туалетом, как в хрущевке.

Висящее над раковиной зеркало отразило бледное испуганное лицо в обрамлении разноцветных волос – и вдруг пошло волнами. В глубинах стекла мелькнула оскаленная рожа с красными глазами, потом какие-то темные руки, больше похожие на когтистые лапы.

Это выглядело как в кино. Как в плохом кино: так же ненатурально, только мрачной музыки не хватало.

Какой-то частью мозга Ксюха прекрасно понимала, что ее просто хотят напугать. Понимала, что надо взять себя в руки, выпрямиться, рассмеяться и показать всем, что она видит глупые уловки насквозь. Но почему-то не получалось.

Точнее, почти получилось.

– Людвиг, прекрати этот цирк, – проговорила Ксюха, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Тебе нужна я сама, а не мой труп!

Зеркало разочарованно вздохнуло, моргнуло и убрало лапы, морду и прочие искажения реальности. Два настенных светильника, до этого притворявшиеся выключенными, разом вспыхнули и осветили кафель веселенькой бирюзовой расцветки, мохнатый коврик на полу и махровое полотенце, небрежно перекинутое через бортик ванны. Обстановка здесь была гораздо уютнее, чем в комнате, и даже отсутствие окон не так резало глаза, потому что кто вообще в таких местах окна делает?

Ксюха несколько секунд постояла на месте, убеждаясь, что кошмар закончился.

А потом дверь за ее спиной вдруг с грохотом захлопнулась, свет погас, зазвенело разбитое стекло, а по щеке скользнуло что-то холодное и склизкое.

«Я не боюсь!» – напомнила себе Ксюха, но все равно взвизгнула от неожиданности, шарахнулась в сторону, врезалась бедром в бортик ванны и едва не перевалилась через него внутрь.

Рот ей немедленно зажала призрачная рука. Вторая вцепилась в шею, сдавила – и едва зародившийся в груди крик оборвался на вдохе.

* * *

Говорят, дети помнят себя примерно с трех лет.

Ксюха помнила, кажется, с рождения, но урывками.

Вот первый класс, куда всех приводят родители, а ее – бабушка. В руках колючий и вонючий букет, новые туфли натирают, волосы заплетены так туго, что болит голова. Первоклашкам устраивают экскурсию по школе, рассказывают, что здесь есть даже – вау! – свой собственный бассейн. Ксюха стоит в толпе далеко от воды, но все равно слышит ее зов, плеск, журчащие переливы, видит отблески света на кафельных стенах. А потом роняет букет и в слезах выбегает из помещения.

Вот море. Потому что бабушка решила, что нелюдимой четырехлетней внучке нужно море – и там она обязательно станет, как все нормальные ребята, общительной и социализированной, будет играть в мячик, бегать наперегонки и плавать. Но Ксюха не хочет плавать. Она смотрит, как волны наползают на берег, как нежатся на мелководье прозрачные медузы, как с визгом бегут в воду дети и взрослые… и тоже бежит, но в другую сторону, да так быстро, что бабушка едва успевает перехватить, а потом что-то говорит, объясняет, доказывает. Ксюха не слышит, Ксюха ревет.

А вот самое первое воспоминание. То, чего Ксюха никак не должна помнить.

Ей год или что-то около того. В таком возрасте обычная домашняя ванна кажется огромной – как бассейн, как море. И чужие руки кажутся огромными, особенно когда сдавливают шею. Когда зажимают рот, чтобы не орала. Когда накрывают лицо и направляют его вниз, под воду, на самое дно.

Ксюхе пятнадцать. Она врезается бедром в бортик ванны, теряет равновесие и падает в воду.

Плеск, журчащие переливы, отблески света на кафельных стенах.

* * *

– Еще раз такое устроишь – я тебя спалю! – прорычал Людвиг куда-то в сторону. И совсем другим тоном почти заботливо спросил: – Эй, ты как?

Ксюхе было никак.

Ее трясло, зубы лязгали друг о друга, и она всерьез подозревала, что при попытке сказать хоть слово откусит себе язык. Из глаз текли слезы, заливались в уши, из-за этого все звуки казались приглушенными.

– Ну тихо, тихо. Все хорошо, ничего страшного не случилось. Не ушиблась? Он больше не будет, я обещаю.

– Кто? – с трудом выдавила Ксюха.

– Дом. Ну, в некотором роде. Это место.

От объяснений понятнее не стало.

Людвиг, кажется, заметил ее недоумение, поэтому поспешно добавил:

– Пойдем. Это проще показать. Встать сможешь?

Ксюха неуверенно кивнула и только тогда поняла, что сидит на полу.

На полу! Не в ванне, а рядом с ней! И никакой воды вокруг нет, только большое полотенце, которое смягчило удар, когда Ксюха приложилась бедром о бортик.

Она осторожно покосилась на зеркало – оно вело себя смирно и страшные рожи больше не показывало. И лампочки не мигали.

«Просто кошмар, – сказала себе Ксюха. – Просто дурацкий кошмар».

Людвиг помог ей подняться на ноги – бережно, будто действительно беспокоился. Будто бы и не он совсем недавно ехидно комментировал ее попытки открыть дверь.

– Ты знал, – буркнула Ксюха, решительно вытирая слезы.

– О чем?

– О том, что это произойдет. Ты даже не удивился, когда я выбежала из комнаты.

– Не удивился. Но я этого не планировал, честное слово. Знал, что ты испугаешься, оказавшись здесь… любой испугался бы. И думал, что этого будет достаточно.

– Достаточно для чего? – Говорить получалось все легче.

Истерика уже не пыталась прорваться наружу всхлипами и воплями. Не исчезла, конечно, – привычно затаилась внутри, дожидаясь, пока ее снова разбудит плеск воды.

– Для того, чтобы подкормить Дом.

Людвиг распахнул дверь – и Ксюха зажмурилась от яркого света.

Комната изменилась. Не преобразилась до неузнаваемости, не стала больше и даже не отрастила окна, но теперь с потолка свисала здоровенная люстра в форме тележного колеса, единственное кресло в углу обзавелось братом-близнецом, а между ними возник низкий деревянный столик. А еще в стене появилась третья дверь – почему-то разноцветная, а не однотонно-деревянная, как предыдущие.

И разноцветие это подозрительно напоминало радужные прядки в волосах Ксюхи: зеленого побольше, сиреневого поменьше, желтого совсем нет, а красный был когда-то красивый, но быстро смылся и стал невнятно-бурым.

– Кажется, ты ему понравилась, – прокомментировал Людвиг.

– А что за дверью? – Вопросов было множество, но этот почему-то казался самым важным (разумеется, после «Что здесь происходит?» и «Выберусь ли я отсюда живой?»).

– Понятия не имею. Давай вместе посмотрим.

Дверь открывалась внутрь легко и беззвучно. Ксюха мысленно приготовилась к чему угодно, даже к очередной порции кошмаров, но вместо этого ее ждала спальня. Самая обычная, небольшая, но уютная: кровать, письменный стол, платяной шкаф, ковролин на полу, светлые шторы на окнах.

Именно к шторам Ксюха подбежала в первую очередь, раздвинула их в стороны – и уткнулась взглядом в стену.

Дом остался верен себе и окнами обзаводиться не пожелал. Но шторы слегка светились и в задернутом виде создавали ощущение, что сквозь них пробиваются солнечные лучи.

– Что снаружи? Где мы вообще находимся? – задала Ксюха еще один важный вопрос из бесконечной вереницы.

Людвиг промолчал. Подошел к стене, погладил ее ладонью и прошептал куда-то в воздух:

– Сделай мне тоже так. Со шторами. Можешь же.

– Это же и так тебе, – не поняла Ксюха.

– Нет, это твоя комната. Ты можешь ей не пользоваться, но, если ее займу я, это будет неправильно. Дом не одобрит. Он же для тебя делал.

– Предварительно запугав до полусмерти?

– Он не виноват. Он так питается.

Из подкроватной темноты раздалось согласное урчание.

– И только попробуй сказать, что не наелся! – фыркнула Ксюха, надеясь, что неведомое существо слышит ее и понимает. – Я тебе обед из трех блюд обеспечила и двойную порцию компота.

– Прости. – Людвиг наконец отлип от стены и теперь смотрел на Ксюху почти в упор. Выглядел он при этом неожиданно серьезным и виноватым. – Я должен был предупредить. Или вообще не тащить тебя сюда. Но по-другому ты мне не поверила бы.

– Да ладно, бывает. – Ксюха пожала плечами.

Она и сейчас не слишком-то верила в происходящее, просто сил на удивление уже не осталось.

– Не ладно. Твоего страха хватило на целую комнату. Это очень много. Я не знаю, что он тебе показал и чего именно ты испугалась, но… в общем, если я могу как-то помочь… сейчас или вообще… Могу отправить тебя домой и больше не беспокоить, если хочешь. Хочешь?

Все это звучало странно. Не подозрительно, просто странно. И грустно. Как будто этот идиот наконец-то понял, что нельзя самовольно похищать людей, тащить их магией неведомо куда, а потом пугать до истерики.

А раньше не понимал. Хотя вроде бы очевидные вещи!

– Боишься, что я отвечу: «Да, верни все как было и не приближайся ко мне больше»? – не сдержалась Ксюха.

– Боюсь, – сознался Людвиг.

– Бойся сильнее! Может, еще одно кресло появится.

– Лучше кровать. У меня кровати нет, – неуверенно улыбнулся хозяин дома (хотя сам Дом, наверное, поспорил бы с таким определением).

– Можешь на моей спать, разрешаю. – Ксюха улыбнулась в ответ, но вышло коротко и криво, потому что в этот момент ее осенила совсем не веселая мысль. – Слушай, а если… Ну, если эта комната выросла из моего страха, то из чьего возникло все остальное?

– Из моего.

– И сколько времени это заняло?

Людвиг промолчал. В общем-то, ему и отвечать было необязательно. Человек, который так трепетно относится к чужим страхам, наверняка слишком многое испытал на своей шкуре. Столько, что хватило на ванную, гостиную с камином (пусть и без мебели) и…

– Что за последней дверью?

– Неважно. То есть важно, но… только мне. Никаких особых секретов, просто кое-что личное.

– Значит, кухни здесь нет?

– Нет. Как-то не сложилось.

– Жаль. – Ксюха вздохнула. – Есть хочется.

– Мне тоже.

– Надо было слушать меня и идти в кафе!

– У меня все равно денег нет. Да я бы и не дошел. – Людвиг виновато развел руками и похромал к кровати.

Плюхнулся на нее, как на диван, оперся спиной о стену, похлопал ладонью рядом с собой, приглашая присоединиться. Ксюха послушалась.

Некоторое время они сидели молча.

Потом Ксюха обнаружила, что ей жарко.

Наверное, ей давно уже было жарко в куртке и теплой толстовке, но почувствовать это удалось только сейчас, когда хаос в голове поутих. Менее хаотичным не стал, но организму хватило и этого, чтобы вспомнить, как ощущаются самые обычные вещи: голод, духота, слишком жесткая пружина матраса, лямка сумки на плече.

С ума сойти, она даже сумку до сих пор не сняла!

Ксюха покосилась на Людвига. Он тоже до сих пор сидел в верхней одежде, явно чувствовал себя неуютно, но старался лишний раз не шевелиться, чтобы не спугнуть тишину.

Пришлось шевелиться первой.

Когда на кровать поочередно легли сумка, куртка и толстовка, Людвиг наконец отмер и нерешительно спросил:

– Не уйдешь?

– Куда? Здесь даже двери нет.

– Я могу проводить. Верну туда, откуда взял, – даже моргнуть не успеешь.

– Лучше объясни, что происходит. Нормально объясни, по-человечески. Потому что я совершенно ничего не понимаю.

– Так уж и ничего? Про Дом вот сразу поняла!

– Не совсем, – смутилась Ксюха.

– Да? А мне наша беседа вполне осознанной показалась.

– Это я просто притворяюсь. Незаменимый школьный навык: в нужных местах кивать с умным видом и отвечать что-то условно уместное. А для этого понимать не обязательно.

– Ничего с моего детства не поменялось, – хмыкнул Людвиг. – Ладно, попробую объяснить. Только давай для начала познакомимся, что ли.

– То есть ты все-таки не Людвиг?

– Нет, я, как ни странно, действительно Людвиг. Просто я родился в Германии, и мама дала мне обычное немецкое имя, подходящее обычному немецкому мальчику. А вот ты так и не представилась.

– А я Ксюха. Можно Ксю. Назовешь Ксюшенькой – дам в нос без предупреждения. И не смейся, я могу!

– Верю. – Людвиг потер нос, не то закрываясь от возможного удара, не то пряча улыбку. – Почему именно так?

– Потому что Ксюшенька – это нежное создание с косичкой и в юбочке. Или даже в балетной пачке. Бабушка очень хотела меня на балет отдать. Даже записала и на первое занятие привела. А потом сказала, что ей некогда меня водить, занятия в соседнем дворе, сама доберешься, не маленькая. Ну, я и добралась. Только двери перепутала, сунулась вместо танцевального зала в спортивный, а там как раз каратисты занимались, новички. Так я к ним три месяца и ходила. Дома врала что-то, да меня не особо и спрашивали. А потом бабушка как-то раз решила меня пораньше забрать, ну и засекла. Влупила, конечно. И ни на какое карате не пустила больше.

– У тебя только бабушка? А родители где? Умерли?

Вопрос прозвучал так естественно и просто, что очень захотелось ответить «да». «Да» объяснило бы все, избавило от излишков чужого любопытства и даже ненадолго приглушило бы дурацкие страхи, но…

Ксюха потерла ногу – после столкновения с ванной там наверняка был синяк – и, осторожно подбирая слова, пробормотала:

– Живы. Но это не та тема, которую я хочу обсуждать.

– Ладно, – легко согласился Людвиг. Помолчал немного, думая о чем-то своем, и сообщил почти торжественно: – В общем, магия существует. Хотя ты, наверное, и сама уже догадалась.

Глава 2. Добрая сказка на ночь

Добиться от Людвига связной истории оказалось нелегко. Он то залипал в стенку, то расковыривал и без того дырявые джинсы, то начинал выдергивать затяжки из свитера… Но хотя бы куртку снял – уже хорошо.

Ксюха поймала себя на мысли, что хочет встать над ним, упереть руки в бока (совсем как бабушка!) и потребовать, чтобы этот дурной мальчишка переоделся в домашнее, сменил кеды на тапочки и перестал теребить в руках все подряд. Но с гардеробом, похоже, была та же проблема, что и с кухней.

Хотя самая главная проблема была все же с самим Людвигом, которому больше нравилось грызть костяшки пальцев, чем выговаривать слова.

– Можешь не рассказывать подробно, – осторожно начала Ксюха. – Просто объясни, чего ты от меня хочешь. Ты же там, на набережной, чего-то хотел.

– Помочь я тебе хотел.

– Ага. Так вот случайно шел и думал: «Кому бы помочь? О, девчонка сидит! Ей помогу!»

– Не случайно. И я тебя не на набережной заметил, а раньше, возле школы. Когда ты драться полезла.

Ну да, полезла. Зачем-то.

Глупо получилось: Ксюха вышла с уроков, расстроенная очередной двойкой по алгебре, а Серега Буранов на улице издевался над собакой. Она была большая, лохматая, серая, похожая на хаски (вроде бы только у них синие глаза бывают). Наверняка домашняя, просто потерялась, заблудилась и умудрилась запутаться задними лапами в мотке тонкой лески.

Серега дебильно хохотал и дергал за конец лески. А иногда тыкал собаку палкой, благоразумно отойдя подальше. И снимал все это на мобильник. Хаски визжала, рычала, но выбраться из ловушки не могла, как и достать обидчика.

Вот Ксюха ему и двинула.

Надо было, наверное, словами попросить. Но это же Буранов, он словами не понимает, только поржал бы и продолжил развлекаться. И тогда ударить точно не получилось бы, он же сильнее и выше. А вот если сзади и без предупреждения – тогда нормально, можно успеть убежать, пока очухается.

Удар получился чересчур сильный. Сумка с учебниками свистнула в воздухе и с размаха припечатала Серегу по затылку. Он выронил телефон, обернулся, ошалело моргнул, а потом вдруг запнулся за все ту же леску, потерял равновесие – и грохнулся прямо головой о лавочку. Почти сразу вскочил, потирая лоб, с удивлением уставился на окровавленную ладонь и осел обратно на землю. То ли от шока, то ли голова закружилась – кто теперь разберет?

Помогать ему не хотелось, а убегать было поздно: Ксюху уже заметили учителя, школьники и другие прохожие, привлеченные собачьим визгом и звуком удара.

И этот, чтоб его, Людвиг заметил тоже.

– А чего сразу не подошел?

– Когда бы я успел? Там такая толпа собралась, как будто цирк приехал.

– И я в роли главного клоуна.

– Скорее уж в роли отважного дрессировщика. Сильно тебе влетело?

– Заявление в полицию никто не написал – уже неплохо. Да и повезло, что все случилось за пределами школьной территории. Говорят, пару метров в сторону – и я бы так легко не отделалась. Так что остались мелочи всякие: пережить, когда меня дома вечером убивать будут, найти деньги, чтобы заплатить за разбитый телефон, ну и сверху на лечение Сереги добавить.

– Много?

– Не знаю. Как бабушка договорится. – Ксюха пожала плечами. – Много, наверное. Сколько там всякие айфоны стоят?

– Не дороже разбитой головы.

– Это смотря какая голова…

– Тоже верно. – Людвиг пощупал свою, словно прикидывая, во сколько ее можно оценить. Кажется, результат его не порадовал. – Но ты уж выясни как-нибудь. Я же должен знать, сколько тебе денег надо.

– Ты что, в самом деле хочешь дать мне деньги?

– Ну да.

– Просто так? За красивые глаза?

– Ты совершила хороший поступок, спасла животное. Считай, что это кармическое воздаяние.

– Это твоя собака, что ли?

– А похоже, что у меня есть собака? – хмыкнул Людвиг.

– Похоже, что у тебя вообще никого нет, – не сдержалась Ксюха.

И сразу об этом пожалела, потому что такие вещи не говорят полузнакомым людям, которые собираются помочь с деньгами.

Но Людвиг совершенно не выглядел человеком, способным помочь. Ему бы самому помощь не помешала!

– Никого у меня нет, даже собаки, – притворно всхлипнул он, явно цитируя «Малыша и Карлсона». А потом совершенно серьезным голосом добавил: – И денег тоже, честно говоря, нет. Деньги сначала раздобыть надо. И с этим ты мне поможешь.

– Та-а-ак, – протянула Ксюха.

То есть не зря она все это время чуяла какой-то подвох.

Потому что не бывает так, чтобы в критический момент появлялся добрый человек и решал все проблемы. Просто не бывает! Что-то обязательно пойдет не так: либо человек окажется недостаточно добрым, либо взамен старых проблем наплодит новых. Или и то и другое одновременно.

– А если я откажусь?

– Не откажешься, – уверенно заявил Людвиг, приобнимая Ксюху за плечо и подтягивая ближе к себе.

Она дернулась, пытаясь вырваться, но хватка оказалась крепкой.

Да и куда вырываться-то? Выхода из Дома нет, дальше ванной не сбежать. Разве что в канализацию слиться.

– Не откажешься, – повторил Людвиг. – Я видел тебя на набережной. Как ты сидела и пялилась в воду с таким лицом, будто сейчас туда сиганешь. Уже прикидывал, как вылавливать, если вдруг что.

– Зачем?

– Неприятно, знаешь ли, смотреть, как у тебя на глазах человек тонет.

– Так и не смотрел бы! Отвернулся и шел своей дорогой!

– Ксю, блин! Ты всегда такая сложная или только сегодня?

– Всегда, но иногда я сплю.

– Тогда давай сделаем вид, что ты спишь. Или хотя бы засыпаешь, а я рассказываю тебе сказку на ночь. А ты слушаешь, молчишь и не перебиваешь, пока я не закончу.

– Но потом, если я откажусь, ты меня выпускаешь и оставляешь в покое. Ты сам обещал, я за язык не тянула, – напомнила Ксюха.

– Я дам тебе время на раздумье. Пару дней.

– И за это время загнешься тут один, потому что у тебя ни денег, ни еды, ни чистых носков?

– Ксю!

– Молчу, молчу. Давай свою сказку, Оле-Лукойе.

Людвиг резко выдохнул, как будто это он, а не Ксюха собирался прыгать в ледяную воду.

Ксюха, кстати, не собиралась, тут он ошибся. Духу не хватило бы прыгнуть, от одной только мысли голова кружилась и ноги слабели. Но иногда, чувствуя себя особенно никчемной (как сегодня), она думала, что было бы неплохо туда упасть. Случайно.

Но ведь случайно – это же совсем другое дело!

– Жил-был один парень, – напевно начал Людвиг, будто и в самом деле собирался сказку рассказывать. – Не слишком добрый, не очень хороший, зато довольно крутой волшебник. Другие волшебники его не особо любили, потому что мало кто любит сильных и умных, но терпели. Долго терпели. Пока однажды парень не совершил ошибку и не натворил… В общем, натворил. Сам виноват, чего уж там.

Рука Людвига все еще сжимала ее плечо, сжимала сильно, и с каждой фразой все сильнее и сильнее. До синяков, наверное. Но сейчас был не самый лучший момент, чтобы вырываться или шипеть от боли, и Ксюха терпела. Терпела и слушала.

– Его поймали. Это было легко, он не сопротивлялся и не пытался сбежать. Наверное, в шоке был, или что-то типа. Сам не верил, что это все действительно случилось. А потом, когда поверил, уже поздно было. Его бросили в тюрьму и заблокировали ему магию. Волшебники в целом люди не самые гуманные, могли и убить сгоряча. Особенно учитывая… ну, масштаб произошедшего. Но почему-то пожалели. Или время тянули, кто их знает. Мне… ему тогда ничего не сообщали, ничего не объясняли. Иногда кормили, иногда били, а однажды недоглядели, и он удрал.

– Как? – не сдержалась Ксюха.

Она, конечно, честно собиралась молчать, но интересно же, как настоящие волшебники с заблокированной магией сбегают из настоящей магической тюрьмы.

– Расскажу, если будешь себя хорошо вести. А пока предлагаю считать, что он был очень умный и предусмотрительный. И талантливый. И везучий.

– И скромный.

– Ксю! – Людвиг явно хотел изобразить грозный рык, но все испортил внезапно вырвавшийся смешок. – Нет, скромность не входила в число его достоинств, и не могу сказать, что он от этого сильно страдал. Вообще не страдал. Очень даже гордился тем, что смог обвести всех вокруг пальца и выбраться на волю. Минут пять гордился. А потом начались проблемы, потому что герой наш оказался без документов, без денег, без еды… В общем, совершенно без ничего, даже без чистых носков, тут ты угадала. И без друзей, потому что настоящих друзей у него и раньше-то немного было, а после того, что он натворил, совсем не осталось. Только бессловесное чудище, которое питается страхами и ночными кошмарами, и случайно встреченная на улице школьница, заступившаяся за собаку. Которая, возможно, найдет в себе силы заступиться за нового знакомого.

Людвиг изобразил, кажется, самое жалобное лицо, на какое был способен: бровки домиком, печальный взгляд, скорбно поджатые губы – ну прямо как ребенок, выпрашивающий игрушку у родителей.

В детстве наверняка срабатывало.

А сейчас… Ксюха постаралась отвлечься от эмоций и оставить в голове только факты.

– То есть ты преступник. И не просто какой-то вор и мошенник, а настоящий злодей, совершивший нечто такое, что даже друзья отвернулись. И тебя наверняка ищут.

– Уже не ищут. Конечно, если случайно на улице встретят, то очень обрадуются и немедленно схватят. И в местах, где я часто бывал, наверняка следящих заклинаний понатыкали. Но целенаправленно не ищут. Доказать не могу, поверь на слово.

– Предлагаешь поверить на слово преступнику? Человеку, о котором я не знаю вообще ничего, кроме того, что он сам рассказал?

Людвиг со вздохом развел руками. Видимо, это означало «да».

– У меня есть сбережения, – добавил он. – Счет в банке заблокировали, но наличка и драгоценности остались. Припрятал в свое время на черный день, как знал, что пригодится. Одна проблема: сам их забрать не могу, меня засекут. Нужно, чтобы сходил кто-то посторонний, а в идеале – вообще не несущий в себе никакой магии.

«Значит, во мне магии нет», – отстраненно подумала Ксюха. Не то чтобы она всерьез надеялась…

Ладно, надеялась.

Надеялась с того самого момента, когда за доли секунды переместилась с набережной неизвестно куда и убедилась, что это не глюки. Надеялась украдкой, тайком, запрещая себе думать об этом и уж тем более заострять на этом внимание. Надеялась, что в один прекрасный момент Людвиг скажет: «А теперь я научу тебя парочке заклинаний». Или: «В тебе сокрыты огромные силы». Или: «Твое появление было предсказано сто лет назад».

– Совсем никакой магии? – на всякий случай уточнила она.

– Ну да. Почти все заклинания и магические вещи оставляют след, по которому человека можно вычислить. А этого нам не надо. К счастью, ты совершенно чистая, а след от перемещения в Дом развеется за пару дней. Да если и не развеется, никто не обратит внимания, он слабо фонит. С тем же успехом ты могла бы залезть в какой-нибудь подвал с привидениями. Или случайно наступить на хвост оборотню. Или в церковь сходить.

– Разве в церкви есть магия?

– Смотря в какой. Иногда бывает. Но оборотни встречаются чаще.

– Даже спрашивать не буду, сколько у нас в городе оборотней.

– Не спрашивай, все равно точно не знаю, не считал. Но не очень много: пара кланов степных волков, несколько лис, ну и так еще кое-кто по мелочи.

– А кто еще существует? Ну, кроме оборотней и привидений?

– Да почти никого, в основном вокруг обычные люди. Можешь вообще для простоты считать, что существуют только люди. Оборотни – люди с врожденным талантом к анимализму, привидения – мертвые люди.

– Вампиры?..

– М-м… Свихнувшиеся люди с анемией и аллергией на солнечный свет? – Судя по всему, это была шутка, но в каждой шутке…

– А Дом кто?

– А Дом – боггарт.

– Как в «Поттере»?

Людвиг рассеянно поморгал в ответ, потер нос и смущенно признался:

– А я его не читал. Как они там хоть выглядели-то?

– Как угодно. Они превращались в то, чего человек больше всего боится, но исчезали, если над ними посмеяться.

– Этот не исчезнет, даже если ты сюда команду КВН притащишь, – хмыкнул Людвиг. – Зато с ним можно договориться. Хотя любые соглашения с нечистью – штука крайне опасная, даже не пытайся повторять. И взгляд такой невинный не делай, я серьезно говорю. Не пытайся. Никогда. И… нет, такой взгляд тоже не делай, я все равно тебе не расскажу, в чем суть нашего договора.

– Не больно-то и хотелось. – Ксюха демонстративно зажмурилась, чтобы не выдать взглядом еще какую-нибудь мысль. – То есть Дом – нечисть?

– Злой дух. Посмертная сущность, если точнее.

– А в чем разница?

– В точности формулировок. Нечистью можно обозвать все что угодно. Это вообще не термин, а порождение человеческой фантазии. А боггарт – вполне конкретный тип нематериального существа.

Кровать ощущалась и выглядела вполне материально. И стены. И камин в большой комнате. А самой материальной, конечно, была ванна.

– Тогда почему мы чувствуем все, что вокруг? – Ксюха потерла синяк на бедре.

– Сложно объяснить. Не думаю, что кто-то точно знает, как это работает. Сам Дом – бестелесный, но, питаясь чужими страхами, он создает внутри себя подобие реальности, с которым мы можем взаимодействовать. Можно завернуться в одеяло, погреться у огня… Можно обжечься, кстати. Воду можно пить, я пробовал, не отравился. Вот с едой не рискнул бы, но ее здесь и нет. Но если смотреть снаружи, то всего этого не существует, только маленький полупрозрачный бестелесный дух.

– Злой?

– Да, не слишком добрый. Он, если ты заметила, заманивает людей и запирает их внутри кошмара. Люди начинают паниковать и истерить, потом понимают, что не могут выбраться, и паникуют с удвоенной силой, а боггарт жрет их эмоции и радуется. Дальше как повезет: может выпустить жертву, когда наестся, а может высосать до конца и выплюнуть труп.

– То есть мы сейчас внутри злого духа? Практически в желудке?

– Приятно иметь дело с умным человеком. – Людвиг улыбнулся.

Как-то очень недобро улыбнулся, и от этого похвала приобрела отчетливый язвительный оттенок.

– И как отсюда выйти?

– Без меня – никак.

– А войти?

– Аналогично.

– Почему? Ты же только что сказал, что боггарт может жрать людей просто так, обычным способом. Обычным для него. То есть если я найду его физическую оболочку, того самого условно-бестелесного духа, и он меня сожрет, я спокойно окажусь внутри без твоей помощи.

– Сперва найди. Это во-первых. А во-вторых, когда тебя жрут – это вообще-то больно. Если ты вдруг не в курсе.

– А ты откуда знаешь? На собственном опыте проверил?

– Крайне приятно иметь дело с умным человеком, но иногда утомительно. Давай ты в следующий раз список вопросов заранее сочинишь и в письменном виде принесешь, а не будешь постоянно новые на меня вываливать?

– Можно подумать, я виновата, что они постоянно появляются. Объяснял бы все подробно, я бы не спрашивала.

Людвиг, кажется, всерьез задумался над этим предложением. По крайней мере некоторое время он молчал, прикрыв глаза и машинально вытягивая из свитера очередной обрывок нитки. Потом недовольно вздохнул, помассировал больную ногу (при этом наконец-то отпустив Ксюхино плечо) и веско произнес:

– Перебьешься.

И как с ним разговаривать, спрашивается?

Да ни один нормальный человек, если у него есть хоть капелька самоуважения, не станет помогать этому придурку даже за очень большие деньги. Как минимум потому, что в существование этих денег сначала поверить надо, а Людвиг делает все для того, чтобы верить ему не хотелось. Ни в финансовом вопросе, ни в любом другом.

Ну что ему стоило с самого начала побыть вежливым и галантным? Познакомиться по-человечески, а не подкрадываться со спины? Пообщаться на тихой лавочке, а не в желудке неведомой нечисти, питающейся страхами? Разыграть красивый и достоверный спектакль, а не устраивать для новой знакомой персональную комнату ужаса и не нести потом какой-то бессвязный полусказочный бред, сбиваясь с третьего лица на первое.

В общем, Людвигу стоило бы как-то постараться не быть таким же недотепой, как сама Ксюха.

– Объясняй, что надо делать, – буркнула она, не давая себе шанса передумать.

А что еще оставалось?

Глава 3. Пойди туда, не знаю куда

В Доме связь не ловила, но стоило вернуться в привычную реальность, телефон завалило уведомлениями: пропущенные вызовы, несколько эсэмэсок и ворох сообщений во всех мессенджерах, до которых бабушка успела дотянуться. То есть почти во всех существующих мессенджерах, кроме разве что лички тик-тока и твиттера.

По содержанию все сообщения были примерно одинаковыми: требовали немедленно явиться домой, иначе небо упадет на землю, океаны выйдут из берегов, кровавый дождь прольется над калмыцкими степями, а одна дурная девчонка останется без ужина.

В реальность угрозы Ксюха не поверила, потому что утром в холодильнике стояла целая кастрюля макарон и полная сковорода котлет, нажаренных про запас. Собственно, Ксюхой и нажаренных. И вся эта куча еды чисто физически не могла никуда деться, если только бабушка в порыве чувств не выкинула. А она бы не выкинула. На котлеты у нее рука не поднялась бы.

На внучку поднялась бы, а на котлеты – нет.

И съесть она все не успела бы.

Так что отсутствие ужина никому не грозило. А вот полчаса скандала – вполне. Скандалить бабушка любила и подходила к делу вдохновенно, с полной самоотдачей, особенно если на работе день не сложился.

Да, она работала. Причем начальницей отдела, так что дни у нее не задавались частенько.

Почему-то, когда Ксюха говорила, что живет с бабушкой, все сразу представляли сморщенную старушку в платочке и с палочкой, которая еле сводит концы с концами и не может справиться с непутевой внучкой.

Иногда Ксюха думала, что лучше бы эти фантазии оказались правдой. Пусть бы они действительно экономили каждый рубль и перебивались с картошки на макароны, пусть бы никуда не ездили в отпуск и все лето торчали в городе или горбатились на даче, пусть бы вместо смартфона был старенький кнопочный мобильник… В общем, пусть бы жили как придется, только чтобы дом был действительно домом, а бабушка – действительно бабушкой. В смысле, нормальной бабушкой.

Стереотипной, а не такой, как на самом деле.

Телефон пискнул, высветив на экране новое уведомление: бабушка добралась до твиттера и выкатила в личку ворох злобных смайликов и лаконичное «Немедленно домой». Видимо, вдохновение на новые угрозы закончилось, а повторяться не хотелось.

Ксюха вздохнула и обреченно ответила: «Уже иду». Хотела еще добавить: «Я все объясню», но не стала.

Толку-то? Все равно никто ее оправдания слушать не будет, это она знала совершенно точно.

И не ошиблась.

В этот раз бабушка решила высказаться, как только внучка переступила порог:

– Ноутбук больше не увидишь.

– Он мне для учебы нужен.

Ксюха хотела по привычке зашвырнуть кеды в угол, но решила не нагнетать и без того напряженную обстановку и аккуратно поставила их в шкаф.

– Для учебы можешь пользоваться моим компьютером.

– Там пароль.

– При мне. И так, чтобы я видела монитор.

– Да ты иногда целыми днями дома не появляешься! А если мне доклад какой-нибудь срочный зададут?

– В библиотеку сходишь, не развалишься. Или поищешь все, что нужно, с телефона и перепишешь от руки. Может, хоть почерк получше станет.

Ксюха открыла рот, чтобы возразить, что некоторые учителя ругаются на рукописные рефераты, – и закрыла.

Это был тот случай, когда лучше промолчать. Не говорить о школьных требованиях, любовно настроенных под себя программах, сохраненных статьях, скачанных киношках, играх и картинках. Оплакать их можно потом, а сейчас лучше запихать обиду поглубже и стерпеть – и есть небольшой шанс, что тогда экзекуция закончится побыстрее.

Пока что бабушка даже не орала. Просто стояла посреди коридора, мешая пройти дальше. Значит, разговор еще не окончен, претензии не высказаны и Ксюха еще не прощена.

Впрочем, прощение ей, кажется, вообще никогда не светит. Она виновата по умолчанию. Просто по факту рождения. Практически первородный грех.

– Что молчишь? Язык проглотила? – прикрикнула бабушка. – И смотри на меня, когда я с тобой разговариваю.

Ксюха посмотрела.

Смотреть на бабушку ей, в общем-то, нравилось. В нормальной ситуации. Вне скандалов.

Она была совсем еще не старая. И красивая: высокая, худая, с элегантной прической, с маникюром, в строгом брючном костюме (даже не переоделась, когда пришла). По сравнению с Ксюхой она выглядела как сказочный единорог на фоне коротконогой деревенской лошадки. Прекрасный лебедь и гадкий утенок. Снежная королева и…

– Ксения!

– Ладно, – буркнула Ксюха. Кажется, молчать все же было не лучшей идеей.

– Что «ладно»?

– Ладно, я поняла. Ты куда-то запрятала мой ноут и больше мне его не отдашь.

– Ничего ты не поняла! Ты хоть представляешь, что натворила? И что мне сегодня наговорили?

– Ругались.

– Ругались? Это не просто «ругались», это… Ты представляешь, каково это все выслушивать? Да мне так стыдно перед людьми не было с того момента, как мать твоя… начудила!

«Начудила». Теперь это так называется.

Бабушка очень не любила называть некоторые вещи своими именами и подбирала такие странные эвфемизмы, что Ксюха не всегда могла догадаться об истинном значении фразы. Вот «начудила» – это что? Сбежала из дома? Накрасила губы слишком яркой помадой? Пробила в ухе третью дырку? Родила ребенка? Что-то еще?

Столько вариантов – и все правильные.

– Счастье, что никто не вызвал милицию! – с надрывом продолжила бабушка.

– Полицию, – машинально поправила Ксюха.

– И врачам сказали, что он сам споткнулся.

– Так он сам и споткнулся. О леску.

– Вот так всем и говори!

– Да это правда! Не толкала я его! Только стукнула немножко!

– Я не знаю, как с тобой быть! Что мне делать, если ты обычных человеческих слов не понимаешь? – Бабушка будто не слышала возражений. – Из дома тебя не выпускать? Везде за ручку водить, как маленькую? Голова у тебя есть вообще или она нужна только для того, чтобы лохмы в разные цвета красить? Не думаешь совершенно, даже не пытаешься! Почему у других дети как дети, а у меня – наказание ходячее? Вся в мать, никаких мозгов! И закончить, видимо, так же решила!

Скандал перешел в активную фазу.

Можно было уже ничего не делать и никак не реагировать, просто иногда кивать в такт словам и не слишком заметно думать о посторонних вещах. То есть не улыбаться.

Улыбаться Ксюху и не тянуло.

От сравнения с матерью всегда делалось не до улыбок, а бабушка, как назло, очень любила об этом говорить. И каждый раз Ксюхе хотелось забиться в угол, зажать уши и заорать: «Нет! Прекрати! Я – не она! Я не буду как она!»

– Такая же бессовестная балбеска, только о себе и думаешь! А обо мне кто подумает? А о последствиях? Хотя бы раз в жизни, прежде чем глупость сделать, мозги включила! Как ты дальше жить собираешься, я не понимаю?!

Ксюха тоже не понимала.

Действительно, как жить, если все, что она делает, – неправильно? Любой поступок, любое решение, любой выбор – ошибка (по крайней мере с точки зрения бабушки). Не та одежда, не та музыка, не те оценки.

– Глаза бы мои тебя не видели! Рожу твою бесстыжую!

«Я ведь могу просто развернуться и уйти», – подумала Ксюха. Даже покосилась на дверь, искренне надеясь, что делает это незаметно. Но в тот же момент отчетливо поняла, что никуда она не уйдет. Не потому, что пойти некуда, и не потому, что кеды обратно из шкафа доставать неудобно, а потому что… ну…

Потому что если она сейчас развернется и уйдет, то поступит в точности как мама.

И получится, что Ксюха действительно в нее. Что они одинаковые. И закончат одинаково. И значит, ничего, совершенно ничего нельзя изменить. Только разреветься от безысходности, прямо здесь, на пороге.

А еще потому, что бабушка огорчится еще сильнее, ведь на самом деле она Ксюху любит. Потому и ругается, что любит. Просто такой вот у нее способ любить.

Больше-то ей любить некого.

И как тут уйдешь?

– Бабуль, не надо. Не кричи. Я все исправлю, – осторожно вклинилась в бесконечный монолог Ксюха.

– Что ты исправишь? Себя исправишь?

– Я деньги найду. За телефон Серегин. И вообще.

– Где ты их найдешь, дармоедина?

– Заработаю.

– Кто тебя на работу возьмет, малолетку? Сиди дома! Если узнаю, что ты с какими-нибудь наркоманами связалась, с закладками или еще чем, выпорю так, что неделю сидеть не сможешь. Ясно тебе?

– Ясно.

– Что тебе ясно?

Да все ясно. Что малолетка, дармоедина и, по мнению бабушки, может запросто связаться с наркоманами. Хотя последнее вряд ли. Что она, совсем дура, что ли?

С другой стороны, Людвиг, наверное, еще хуже, чем наркоманы. Непонятнее и опаснее. А ведь связалась же на свою голову!

– Я буду вести себя прилично и сидеть дома. И ходить в школу. И не драться там… и вообще нигде. – Бабушка молчала, будто ждала еще чего-то. Не разговор, а собеседование на должность штатного телепата! – Извини? – неуверенно предположила Ксюха.

И, судя по слегка потеплевшему взгляду, угадала.

– Иди ужинать, – велела бабушка, кивая в сторону кухни. – Да стой ты! Руки помой. И переоденься.

* * *

Чат класса молчал. Очень подозрительно молчал.

Ксюха давно догадывалась, что где-то есть еще один, в который ее не позвали, но сейчас окончательно в этом убедилась. Потому что не могло такого быть, чтобы сегодняшнее событие вообще нигде не обсуждалось.

Значит, завтра все опять будут шушукаться по углам и пялиться в спину. В лицо-то, скорее всего, ничего не скажут, но все равно неприятно.

Зато в одном из мессенджеров внезапно обнаружилось сообщение от Тимура: «У тебя все в порядке? Помощь нужна?»

«Ничего страшного, уже все нормально. Спасибо», – набрала в ответ Ксюха и мысленно показала одноклассникам язык. Точнее, одноклассницам. Небось им-то Тимур в личку не пишет!

На самом деле его звали Тимур Игоревич, учителей все-таки положено величать по имени-отчеству, особенно если они взрослые, а не какие-нибудь практиканты.

А Тимур Игоревич был вполне уже взрослым, преподавал историю и обществознание, носил очки в тонкой оправе, прятал под длинными рукавами рубашек татуировки и, по мнению некоторых девчонок, походил на какого-нибудь корейского айдола. Не то чтобы во всем походил, но что-то такое восточное в его внешности проглядывало. Точно национальность определить никто не мог, а в лоб спрашивать девчонки почему-то стеснялись.

А Ксюха однажды не постеснялась и спросила. Любопытно же! И татуировки показать попросила, а то все о них только слышали.

Так и выяснилось, что ни капли он не кореец, а всего-навсего на четверть татарин и еще на четверть казах. Никакой экзотики. Зато татуировки действительно были: парные, на обоих предплечьях, как широкие браслеты со странным витым орнаментом. Красиво, но непонятно.

Ксюха решила, что узор похож на надпись на Кольце Всевластия, и следующие полчаса они обсуждали сначала фильм, а затем книгу. Потом еще что-то. И еще. Потом Тимур Игоревич между делом пожаловался, что уже не знает, куда складывать анонимные записочки от влюбленных школьниц, и спросил, нельзя ли что-то с этим сделать.

– Сжечь? – предположила Ксюха. И уточнила на всякий случай: – Я имею в виду записки, а не девчонок. Хотя их тоже иногда хочется сжечь.

– Нет, конечно, – смутился Тимур. – Сжигать никого не надо, но, может быть, ты как-то объяснишь им, что не стоит так себя вести? Во-первых, я учитель, а они ученицы. Во-вторых, я же старше вас лет на… Тебе сколько?

– Тринадцать.

– Ну вот, а мне – тридцать! Больше чем в два раза старше! И вообще, у меня девушка есть.

– Они знают. И про девушку, и где она работает. Давно уже выследили, – не стала скрывать Ксюха. – А меня они слушать не будут, я им не авторитет. Могу только хуже сделать нечаянно. Так что вы уж как-нибудь сами.

С того времени прошло года два.

Как отвадить фанаток, Тимур так и не придумал, но с Ксюхой иногда болтал на переменах и приносил ей книжки почитать.

Те же самые книжки она вполне могла скачать в интернете и читать с телефона (что зачастую и делала прямо на уроках), но обмен бумажными томиками подразумевал еще и общение, и обсуждение, и очень быстро стал той отдушиной, ради которой Ксюха вообще заставляла себя ходить в школу.

Заодно и историю полюбила. Ну а что? Она интересная, особенно если не по учебнику зубрить, а Тимура слушать и документалки смотреть, им же и посоветованные.

Зато одноклассницы Ксюху окончательно невзлюбили. Так же пылко и искренне, как не любили тимурову девушку. Только девушка была далеко и об этой нелюбви знать не знала, а Ксюха каждый день мелькала в школе. И каждый день ловила на себе злобные взгляды. И иногда отскребала жвачку со стула, прежде чем сесть за парту.

Или от джинсов, если забывала заранее проверить стул.

«Расскажешь, что на самом деле случилось?» – высветил телефон.

Прямо сейчас Ксюха хотела только одного: молча подумать, во что она ввязалась и как теперь с этим быть.

«Завтра на перемене подойду».

«Буду ждать. Выше нос!»

Ксюха послушно задрала нос к потолку, хоть Тимур не мог ее сейчас видеть. Сделала селфи в подтверждение, но так и не отправила – лицо на фото получилось такое испуганное и усталое, что никакие фильтры не спасали.

И вообще, перспективы не радовали.

Бабушка, конечно, в итоге сменила гнев на милость и сказала, что отдавать деньги за разбитый телефон можно и частями, за год управится. Ксюха подозревала, что можно и быстрее, если ноут все-таки продать, а не хранить из вредности где-нибудь у соседей или на работе. С другой стороны, кому он нужен, этот ее ноут, ему давно на металлолом пора, подвисает от каждого неловкого движения.

С третьей стороны – Людвиг. И его «Да там все просто: придешь на место, заберешь коробку, содержимое поделим».

Ксюха, конечно, всегда знала, что нельзя верить странным незнакомым личностям, особенно если они честно признаются, что сбежали из тюрьмы. Но магия… Магия – это веский аргумент! Пусть даже сама Ксюха ей не владеет, Людвиг – преступник, а Дом – стремная хтонь, питающаяся кошмарами, но как же хочется вернуться в комнату с камином или в новую спальню с разноцветной дверью!

Хочется выяснить, что такого натворил Людвиг.

Хочется узнать больше о магическом мире.

И хочется денег: отдать долг за телефон, купить новый ноут… ну и вообще. Вон бабушка давно ворчит, что к зубному надо, но каждый раз откладывает, потому что деньги на что-то другое нужны.

Значит, придется взять себя в руки и идти добывать эти самые деньги. Прямо после уроков, чего тянуть-то.

* * *

Сразу после уроков не получилось: сначала Ксюха заглянула к Тимуру и пожаловалась на жизнь, то есть рассказала о собаке и разбитом телефоне, узнала учительскую версию («Фролова совсем от рук отбилась!») и обменяла прочитанную книгу на новую.

Потом пыталась избавиться от Инги.

Инга Гаврилова была одной из тех девчонок, которые тащились по Тимуру, но училась она на год младше, поэтому остальные фанатки ее в свою тусовку не звали. Ее вообще никуда не звали, кроме школьных олимпиад, поэтому пухленькая малявка в толстых очках обычно держалась особняком и проводила свободное время уткнувшись в мобильник. Или прячась от Буранова.

Буранов в принципе считал своим долгом докопаться до всех, кто хоть сколько-то выделялся из толпы. Ксюхе от него поначалу тоже частенько прилетало, но она быстро научилась огрызаться и бить в ответ. Инга бить не умела. Она так и сказала, когда подошла:

– Я тоже вчера хотела его стукнуть, но не решилась. Не умею так, как ты.

– Да чего там уметь-то? Я же не кулаком, а сумкой. – Ксюха пожала плечами. – Извини, я тороплюсь. У тебя важное что-то или так, поболтать?

– Я ненадолго. Только сказать хотела… Я же все видела, но не полезла к нему. Испугалась. А ты такая крутая!

На мгновение Ксюха растерялась. Даже на пару мгновений.

Ощущение, что ее поступок не осуждают, а одобряют, было новым. Странным. Непривычным.

– Спасибо… – осторожно произнесла в ответ.

– Тебе спасибо. – Инга смущенно улыбнулась. – А не знаешь, что с той собакой стало?

– Понятия не имею. Убежала куда-то. Точнее, убежал, кобель же. Тебе-то он зачем?

– Ну… просто. Познакомиться хотела. Он красивый.

– Красивый, – согласилась Ксюха. – Но я не видела, куда он делся. И мне правда пора идти. Извини.

А потом, выйдя из школы, она внезапно обнаружила неподалеку того самого пса. Или очень похожего: такого же серого, лохматого, слегка припадающего на заднюю лапу, которую накануне перетянуло леской. Рассмотреть его не получилось: заметив пристальный взгляд, пес сразу же скакнул за угол и скрылся из виду.

Догонять его Ксюха не стала, только подумала, что либо это очень уж дурацкое совпадение, либо кое-кто ее совсем за идиотку держит, либо сам идиот. Не акцентировал бы внимание на больной ноге – она, может, и не догадалась бы. Или догадалась, но чуть позже. А так – очевидно же все. Особенно учитывая, что удирать из условного магического Азкабана удобнее всего в собачьем обличье.

Хотя Людвиг сказал, что «Гарри Поттера» не читал. Принести ему, что ли? Пусть просвещается!

Конечно, можно было допустить, что хромая собака и хромой человек никак не связаны, но эта версия казалась гораздо более фантастической, чем предположение, что Людвиг еще и оборотень. Тем более он сам признал, что они существуют.

Ксюха еще немного потопталась возле школы, но собака больше не появилась.

Не появилась и по пути на маршрутку. И по дороге до нужного места тоже никаким волшебным образом не возникла, поэтому Ксюха выбросила ее из головы и сосредоточилась на деле.

Пока что все шло по плану.

Минут десять шло, пока Ксюха не подняла глаза от карты в телефоне и не обнаружила перед собой забор. Кривоватый такой, явно временный, наспех собранный из здоровенных листов серой жести. И даже ворота, сейчас нараспашку открытые, были из такой же жести, слегка погнутой по краям.

А за воротами шла стройка: сновали рабочие, торчали из земли сваи, экскаватор стоял, понуро опустив ковш.

– Круто! – пробормотала Ксюха.

Со всем возможным сарказмом пробормотала, потому что на самом деле все было совсем не круто.

Людвиг описывал дом как старый, деревянный, но вполне себе существующий. К старому дому прилагался сарай – такой же старый, ветхий, но, опять же, существующий. Сейчас же перед Ксюхой не было ни того, ни другого.

И что дальше?

Можно было, наверное, вздохнуть, сфоткать забор с котлованом и принести Людвигу снимок вместо денег, но это выглядело как-то… слишком легко, наверное. И бессмысленно. И бесприбыльно (а на прибыль Ксюха, что скрывать, все же надеялась).

Она на миг представила, что задание ей дал не скрывающийся от правосудия колдун, а родная бабушка. И вот приходит она к бабушке с пустыми руками и говорит: «Нет там ничего, все снесли». А бабушка отвечает: «А спросить у тебя язык отсох, что ли? Может, они эту коробку нашли и себе оставили? Или она так и лежит где-то в земле закопанная? Взяла бы да поискала!»

Голос в голове прозвучал настолько реалистично, что Ксюха рефлекторно сжалась и втянула голову в плечи. В этой дурацкой позе ее строители и обнаружили. Точнее, один строитель, подошедший ворота закрыть.

– Здра-а-асьте, – протянула Ксюха, не дожидаясь, пока ее спровадят подальше, чтобы не мешалась. – А можно спросить? Может, вы знаете? Тут такая история… Понимаете, меня бабушка сюда послала…

Бабушка – это прекрасное оправдание и секретное оружие. Аргумент на все времена! Потому что обычно люди, заслышав это слово, представляют стереотипную старушку в платочке и иногда даже с палочкой – уж это-то Ксюха знала точно. А еще все в курсе, что стереотипная старушка в платочке (особенно если с палочкой) способна на любые странные вещи, может затребовать что угодно – и попробуй откажи, она же старенькая.

Старость надо уважать!

– У нее в какие-то незапамятные времена в этом доме друг жил, – вдохновенно продолжала Ксюха. И погромче, погромче, чтобы остальные работяги тоже заинтересовались. Пусть организуют себе внеплановый перекур, расслабятся, посмеются. Главное – внимание привлечь, а там уже как пойдет. – Ну, знаете, первая любовь, встречи под луной, записочки с признаниями… А когда им нужно было разъезжаться по разным городам, они в знак этой своей любви закопали в сарае коробку со всякими безделушками – записки те самые, открыточки, цветы засушенные. А потом бабушка отучилась и обратно вернулась, и друг этот тоже вернулся, но они после этого не особо общались, и любви уже никакой не было. Но он умер недавно – старенький совсем был, а бабушка впала в ностальгию, и вот вынь да положь ей эту коробку, срочно надо. Хотела сама сюда ехать, но куда ей, она ходит-то еле-еле! Я ей говорю: «Да там и дома-то небось никакого нет, не то что сарая, а если есть, то кто меня туда пустит?» Она расстроилась, конечно, а ей волноваться нельзя, у нее сердце… Ну и я все-таки решила съездить. На удачу. Такая вот история. Вы тут коробку не находили случайно?

Строители задумчиво переглянулись. Собралось их вокруг уже шестеро: мужики как мужики, обычные, слегка помятые, но вроде не злые. Прогонять странную девчонку они не торопились, значит, были вполне готовы к диалогу.

– Да уже, наверное, ничего не найдется, – наконец ответил один из работяг, коренастый и обстоятельный. – Все вещи бывшие хозяева вывезли, когда переезжали. А потом бульдозер подогнали да снесли эту халупу вместе с сараем. И соседнюю тоже. Все, что внутри оставалось, вместе с мусором вывезли. Стулья там какие-то были, точно видел. Ящик картошки. Пальто драное. Может, и коробки были, не помню уже.

– Так она же закопана была! Если я правильно поняла, пол у сарая был земляной, и они прямо в нем ямку вырыли. Может, если вы на том месте ничего не копали, все так внутри и сохранилось?

– Может, и сохранилось, кто его знает. – Мужики снова переглянулись, поморщили лбы, подымили друг в друга сигаретами. Со стороны выглядело так, будто они общались телепатически. И будто разум у них коллективный, один на всех, а тот крепыш, который говорил с Ксюхой, просто озвучивал общую волю. – Сарай вроде вон там стоял. Идем глянем.

От сарая осталось одно бревно и три прибитые к нему доски. Каким-то чудом они уцелели во время сноса, а потом их выдирать не стали: на бревно прикрутили умывальник, а по доскам расставили старые консервные банки, служившие пепельницами. Стройке импровизированная курилка не мешала, котлован будущего дома находился намного правее.

Ксюха обошла бывший сарай по периметру, прикидывая размеры и планировку. Ближняя к дороге стена наверняка была глухая, та, что смотрела на забор соседнего дома, тоже. Получается, дверь находилась в одной из оставшихся. А дальний от двери угол… Вряд ли под умывальником, там землю давно размыло, любой клад вынесло бы на поверхность. Значит…

– Где-то здесь, – указала Ксюха. – Если там вообще что-то сохранилось, конечно.

Земля в приглянувшемся месте выглядела самой обычной. Цельной.

После дождя она наверняка была мягкой и рыхлой, но не руками же копать. Ксюха прихватила из дома маленький металлический совочек – с его помощью бабушка пересаживала свои ненаглядные фиалки, но только сейчас осознала, как нелепо выглядит почти детская лопаточка на фоне полуметрового слоя почвы. А то и метрового.

Людвиг так и не объяснил толком, как глубоко закопал свои сокровища. Сказал: «Насколько вдохновения хватило».

Положение спас тот же разговорчивый строитель. Он не просто притащил нормальную лопату, но и всем видом являл желание ею воспользоваться.

– Как эта коробка хоть выглядела-то? И по размерам?

– Понятия не имею! – Ксюха искренне понадеялась, что у Людвига хватило мозгов не прятать деньги в какой-нибудь упаковке от принтера или кроссовок, а то вся наспех сочиненная легенда про бабушкины любовные письма пошла бы прахом. – Наверное, не очень большая и не сильно тяжелая. Бумажки же.

– Бумажки обычно как раз тяжелые. Как бы они не разложились за столько лет…

– Да в сухой-то земле что им сделается? – вмешался еще один строитель. Оказывается, он тоже умел разговаривать. – Раньше-то их крыша от дождя защищала, пока сарай целым стоял. Если грунтовыми водами не подмыло, могли долго пролежать.

– А дом давно снесли? – заинтересовалась Ксюха.

– Да года два или три назад. Думали, раньше участок застраивать начнут, но с документами что-то затянулось, вот и отложили. Ну-ка, двигайся, проверим, уцелело ли что-нибудь.

Лопата с чавканьем воткнулась в землю.

– А жильцы куда делись?

– Расселили небось. Но тут уж я не в курсе, перед нами-то никто не отчитывался.

Строитель копал осторожно, чтобы не перерубить ненароком коробку. Поэтому и звяканье из-под земли раздалось не слишком громкое. Аккуратное такое звяканье, как будто неведомое сокровище робко высунулось из-за угла и просвистело: «Псс, я тут!»

Остальные мужики оживились, зашушукались, подтянулись ближе.

Ксюха почувствовала, как губы сами собой растягиваются в улыбке. Неужели нашли? Или лопата просто наткнулась на какую-то железку?

В четыре руки они с общительным строителем разгребли влажную землю и вытащили наружу круглую жестяную коробку.

Легенда про бабушкину любовь затрещала по швам, но все же уцелела – жесть местами покрылась ржавыми пятнами, картинки поблекли и облупились, делая надписи едва заметными. А они выглядели очень знакомо. Почти в такой же коробке из-под датского печенья (правда, чуть менее ржавой) дома у Ксюхи хранились нитки, иголки и разноцветные пуговицы. Много-много пуговиц.

К счастью, коробка выглядела достаточно винтажно, чтобы никто не обратил внимания на хронологические нестыковки. Всех гораздо больше интересовал сам факт находки. И конечно же содержимое клада.

С последним возникли проблемы: на жестянке висел замок. Не здоровенный амбарный, а маленький такой, декоративный, диаметром всего в пару сантиметров. Легенда про бабушкину любовь взмыла ввысь, а затем со всей дури шмякнулась о землю. Потому что, с одной стороны, замок был сделан в форме сердечка. А с другой – видела Ксюха такие сердечки: их на базаре продают, а потом на мостике влюбленных вешают.

А были ли они в гипотетической бабушкиной юности – тот еще вопрос.

Строители по-прежнему не обращали внимания на поехавшую хронологию. Коренастый подергал замочек и со вздохом протянул коробку Ксюхе.

– Я б его рубанул чем-нибудь, но жалко. Вроде как чужое имущество. Так что ты хозяйка, тебе и решать, открывать или нет.

«Конечно нет!» – подумала Ксюха и, поколебавшись для вида, произнесла:

– Наверное, не стоит. Пусть уж бабушка убедится, что все на месте. Может, у нее и ключ где-нибудь припрятан, кто знает.

– Да ключ не поможет, там небось нутро проржавело все. Так что ищи сразу кусачки какие-нибудь. Ну или топориком тюкнуть можно. Или… Ну, разберешься как-нибудь. Да любой мужик рукастый разберется. А не найдешь мужика – обратно к нам приезжай. Только не завтра, у нас выходной, а тут другая бригада будет.

– Спасибо вам огромное! – Ксюха хотела пафосно прижать коробку к груди, но вовремя опомнилась. Жестянка была грязная, а куртка – почти чистая. И очень не хотелось сажать на нее пятна непонятного происхождения, а то бабушка (настоящая, а не гипотетическая) не обрадуется. – Вы меня спасли! Даже не знаю, как отблагодарить.

– Да брось, не надо никаких благодарностей, – отмахнулся лопатой строитель. – Лучше расскажи потом, что внутри-то было. Я тебе телефон дам, фотку скинешь? Любопытно же. Столько лет в земле пролежали письма.

Ксюха, конечно, пообещала. И телефон записала. И селфи со строителями сделала. И стройку пофоткала – показать Людвигу и уточнить, где его носило последние несколько лет, пока дом расселяли и сносили. И еще раз поблагодарила.

В общем, можно сказать, все прошло не так уж и плохо.

Но главное – Ксюха гнала сомнения из головы, но они возвращались и зудели, как назойливые комары, – главное, чтобы это оказалась нужная коробка. И еще главнее – чтобы Людвиг не забыл, что вечером у них встреча на набережной, и не исчез в неизвестном направлении.

А то зачем Ксюхе коробка, без Людвига-то?

Пусть даже и с деньгами.

Глава 4. Занимательная хронология

Людвиг не забыл.

Он сидел на лавочке – нахохлившийся, растрепанный и несчастный, как замерзший воробей. Все в том же растянутом свитере, драных джинсах и тонких, явно не по погоде, кедах.

К вечеру похолодало, порывистый ветер гонял по асфальту листья, обрывки бумаги, чью-то кепку и дрожащего той-терьера в цветастом комбинезончике. А еще постоянно пытался вырвать из рук Ксюхи объемистый пакет – пришлось взять его в охапку и тащить так.

Из пакета аппетитно пахло едой.

Пообедать дома Ксюха не успела – слишком торопилась, поэтому просто покидала в пластиковый контейнер котлеты с макаронами и теперь нюхала их с наслаждением (вкусно же) и с запоздалым сожалением – греть-то как? Разве только понадеяться, что Дом за прошедшие сутки кухню отрастил.

Судя по бледному виду Людвига, он либо вовсе не ложился спать, либо всю ночь смотрел самые отборные кошмары, так что, похоже, материализация кухни действительно была лишь вопросом времени. Но спрашивать напрямик Ксюха постеснялась, просто плюхнулась на лавочку рядом с этим бедолагой, кинула ему на колени пакет и велела:

– Наслаждайся!

Людвиг сглотнул. Заглянул в пакет так осторожно, словно боялся, что оттуда сейчас выпрыгнет ядовитый паук или змея какая-нибудь. Гремучая, например.

Ну а что? Удобно же, когда хвостовую погремушку за шуршанием целлофана не слышно: можно с комфортом подстерегать жертву, приманивать запахом котлет, а потом кусать за нос.

За нос Людвига, конечно, никто не укусил, но лицо у него на секунду стало такое, как будто очень даже укусили.

– Только не говори, что ты вегетарианец, – буркнула Ксюха.

И задумалась, бывают ли вообще собаки-вегетарианцы. Ну, если теория, что хромая собака и есть этот колдун-неудачник, – не последствия разыгравшейся фантазии. А как проверить-то?

– Я… не… – Людвиг снова сглотнул. – Это мне?

– Нам обоим, я тоже голодная. Но тебе больше. Ты сколько не ел-то вообще?

– Не знаю. Там же ни окон, ни часов, ничего нет. Вот я и… Спасибо!

– Да ты бери, бери, не стесняйся. Извини, что холодное, но в термосе чай горячий, с ним должно быть нормально. Или пошли домой, там поешь.

До дома Людвиг терпеть не стал, все-таки залез в пакет обеими руками и чуть ли не с головой, неловко вскрыл контейнер и вгрызся в котлету. И сразу потянулся за второй. Кажется, первую он проглотил целиком.

– Не торопись, жуй нормально, – велела Ксюха, – никто у тебя еду не отберет. По крайней мере я не отберу. Так что лучше потихоньку. А то говорят, что, если долго голодать, а потом резко объесться, вообще умереть можно.

– Я живучий, – отмахнулся Людвиг, но скорость все же убавил и челюстями задвигал. – И я недолго. Наверное. Может, пару дней.

– А как же ты на встречу не опоздал, если в Доме часов нет?

– Да я уже давно тут сижу.

– В кедах?

– В кедах… А что?

– А ну быстро пошли греться! – Ксюха вскочила с лавочки, как будто для того, чтобы переместиться в Дом, нужно было действительно куда-то идти.

Впрочем, встать в любом случае не помешало бы.

Людвиг с сожалением положил обратно в контейнер третью котлету и бережно захлопнул крышку.

– А салфетка есть?

– Там же, в пакете.

– Ксю, ты сокровище!

– Сокровище твое тоже в пакете.

– Ты вскрыла коробку?

– Вскрыла, – не стала врать Ксюха. – Хотела убедиться, что нашла именно твой клад, а не какую-то постороннюю жестянку. Но я ничего оттуда не брала, честно. Можешь пересчитать.

– Думаешь, я помню, сколько и чего там точно было? – Людвиг вытер жирные руки, швырнул салфетку в ближайшую урну и медленно, с заметным трудом поднялся. Полностью опираться на правую ногу он все еще не рисковал. – Пошли домой.

– Пошли домой, – повторила Ксюха, протягивая ладонь.

Кажется, она уже начала привыкать к перемещениям.

* * *

В Доме ничего не изменилось. По крайней мере на первый взгляд.

Новые двери не отросли, окна не прорезались, шкаф из стены не вылупился.

Ксюха скинула куртку на кресло и подсела ближе к камину. В нем потрескивали те же дрова, что и вчера, дым послушно уходил в трубу, которая никуда не вела, а искры иногда взмывали в воздух, но никогда не падали на пол. Однако от огня шло настоящее, живое тепло, и комната в отблесках пламени казалась уютной и почти родной.

Это было странно. Как может казаться родной комната, в которой ты очутился второй раз в жизни?

Но Ксюха точно знала, что может вот так кидать куртку на кресло, а сумку – на куртку, может сидеть на шкуре возле камина, может даже заснуть здесь, если захочет, а если не захочет, может лечь на кровать. Потому что у нее есть кровать. Потому что Дом сделал ей кровать.

За все пятнадцать лет своей жизни Ксюха спала на кровати только в гостиницах, когда ездила с бабушкой в отпуск. Наверное, это были не самые лучшие гостиницы и не самые удобные кровати, но все же не старый продавленный диван, стоящий дома.

Но это были чужие кровати.

На чужой кровати нельзя было свить гнездо из одеял и оставить его в таком виде на весь день, потому что бабушка сразу начинала ворчать: «Заправь постель немедленно! Что люди подумают?!»

Люди – горничные – вряд ли думали что-то особенное, убираться в номере и приводить в порядок кровати было их работой.

И Ксюха же не делала ничего плохого: не била стаканы, не пачкала полотенца, не прожигала столешницу. Она просто хотела спрятать под одеялом немножко сонного тепла, чтобы вечером нырнуть в это тепло, а не в идеальную, без единой морщинки, постель.

А здесь (дома? в Доме?) никто слова не сказал бы на все Ксюхины выкрутасы с одеялами. Почему-то она была абсолютно в этом уверена.

Но еще больше она была уверена в том, что на ночь все равно придется вернуться в тот дом, который с маленькой буквы. Потому что бабушка. Потому что так положено. Потому что… Ну она же не вся в мать, а только немножко. Генетически.

Людвиг прохромал к своей двери (за которую заглядывать было нельзя), пошуршал немного в комнате и вернулся с жестяной миской. Ксюха такие только по телевизору видела – в старых советских фильмах про ответственных советских работников, изредка заходящих в огромные советские столовые.

В миску как раз поместились остатки котлет и макароны, а сама миска отправилась в камин и встала там поверх дров.

– Не подгорит? – на всякий случай уточнила Ксюха.

– Не успеет.

Людвиг вытряхнул из пакета термос, салфетки и единственную вилку. И коробку с сокровищами, на всякий случай завернутую отдельно, чтобы ничего не выпало.

Вилке внимания досталось больше, чем коробке. Людвиг осторожно покрутил ее в руках, внимательно изучил узор, потыкал пальцем в тупые зубцы. Вздохнул.

– Что? – не поняла Ксюха.

– Да ничего, отвык просто.

– Тебе в этой вашей магической тюрьме вилок не давали, что ли? А есть как же?

– Ложкой. Или руками. Как повезет. С вилкой, наверное, проще было бы.

У Ксюхи возникло стойкое ощущение, что последнее предложение относилось не к еде. А к чему? Что было бы проще? Заколоть охранника? Нацарапать на стене завещание? Играть на зубцах, как на губной гармошке? Охотиться на тюремных тараканов?

– У вас там тараканы были?

– Я не видел.

– А сколько ты там сидел?

– Не знаю точно. Недели две-три. Я сначала не считал, а под конец запутался, – честно ответил Людвиг, принюхался и потянулся в камин за миской. Обжегся о металл, зашипел, огляделся в поисках прихватки или полотенца, не нашел, кое-как натянул на ладони длинные рукава свитера, подхватил миску и быстро переставил ее на пол. Снова принюхался, с удивлением уставился на тлеющий рукав, выругался, стянул свитер и потащил его в ванную. Заодно и обожженную руку холодной водой сполоснул.

Вернулся. Опустился на шкуры. Буркнул что-то неразборчивое.

– Очень больно? – спросила Ксюха.

– Ерунда, на мне быстро заживает, – отмахнулся Людвиг и радостно вонзил вилку в котлету. Потом спохватился и протянул ее Ксюхе. – Будешь?

– Ешь, голодающее Поволжье. Я потом, если останется. Или дома.

– Спасибо. Что бы я без тебя…

– Страдал бы. И хватит болтать с набитым ртом.

Людвиг послушно заткнулся и занялся едой. Сейчас он ел уже не так торопливо: тщательно пережевывал, облизывал губы и вилку, жмурился, наслаждаясь вкусом (хотя какой там вкус-то, особенно у макарон?), и выглядел совсем по-домашнему. Казалось, вместе со свитером он избавился от своей обычной ершистости и обнажил прятавшегося внутри милого и спокойного человека. Хотя, скорее всего, дело было не в свитере, а в голоде.

Впрочем, как выяснилось, свитер тоже кое-что скрывал.

Ксюха подсела поближе, стараясь не выдать любопытства, и уставилась на руки Людвига. На предплечья. На покрывающие их татуировки.

На первый взгляд они казались витками колючей проволоки: резкие угловатые линии, иногда заходящие друг на друга, поросшие какими-то не то шипами, не то зубцами. Никакой гармонии или эстетики, только болезненный тревожный хаос.

С трудом верилось, что кто-то в здравом уме набьет себе такое.

Людвиг, конечно, на совсем уж здравомыслящего не тянул, но все же подобное казалось слишком даже для него. Разве что в этой мешанине узоров был какой-то скрытый смысл.

– Что это значит? – не стала тянуть Ксюха.

Расскажет – хорошо, промолчит – ну и ладно, тоже не страшно. Из красноречивого молчания иногда можно вытянуть гораздо больше информации, чем из многословного объяснения.

– А, это… – Людвиг замер с недожеванной котлетой во рту. Посидел так немножко, потом проглотил ее явно через силу, без прежнего аппетита, и совершенно безжизненным тоном объяснил: – Блокировка магии.

– Ясно, – пробормотала Ксюха, хотя на самом деле ничего ясно не было.

Она-то думала, что блокировка – это какое-то заклинание, которое развеялось, как только Людвиг сбежал из тюрьмы. Потому что он же мог сейчас колдовать: перемещался в Дом и из него, превращался в собаку… или не превращался (пока не доказано).

А больше он, в общем-то, ничего и не делал.

То есть…

– И она все еще работает? Ты совсем не можешь использовать магию?

– Работает. Не могу.

До стадии принятия явно было еще далеко. Людвиг смотрел на татуировки так, будто готов был немедленно выжечь их серной кислотой или просто выгрызть из тела, если бы хоть на мгновение поверил, что это его спасет.

Но, судя по всему, не спасло бы.

Ксюхе стало неловко, потому что она явно наступила на больную мозоль. Очень свежую здоровенную кровавую мозоль, которая может лопнуть от любого прикосновения. И даже без прикосновений рано или поздно наверняка лопнет.

Но удержаться и не потыкать в эту мозоль было совершенно невозможно.

– И такой блок никак не убрать?

– Только вместе с руками. Но, знаешь, я еще не настолько отчаялся, чтобы их отрубить. Все равно без рук колдовать затруднительно.

– А как же ты попадаешь в Дом?

– А как ты домой попадаешь? – спросил Людвиг. И сам же ответил: – С помощью ключа, как любой нормальный человек.

Ксюха попыталась представить себе этот ключ.

На ее памяти Людвиг при перемещении ничего не делал, просто брал ее за руку – и мир вокруг изменялся: набережная превращалась в Дом, а Дом – в набережную. Иногда он при этом щелкал пальцами (один раз из трех). Иногда не щелкал (остальные два раза).

То есть руки у него оставались свободными.

И как это понимать?

Ключ не в руке? А где? Материален ли он? И может ли им воспользоваться кто-то еще? Например, одна девочка, начисто лишенная магических способностей.

– Покажи! – потребовала Ксюха.

– Перебьешься. И хватит на меня глазеть, ешь давай. – Людвиг подвинул в сторону Ксюхи последнюю котлету и четыре макаронины.

Он не злился, и даже не похоже было, что пытался скрыть информацию. Просто не хотел объяснять. Вместо этого он повернулся к коробке со сбережениями и откинул крышку.

Разглядывать содержимое Ксюха не стала, успела уже изучить. Да и не было там ничего эдакого. То есть было, конечно, но недостаточно для вау-эффекта: несколько пачек с деньгами (все вперемешку: и рубли, и доллары, и евро), какие-то бусы, серьги и кольца, несколько драгоценных камней в маленьком мешочке, чья-то вставная челюсть, бережно завернутая в тряпочку.

Отдельно лежала старенькая записная книжка с телефонами и подписями на немецком. Ксюха пролистала ее, но ничего толком не поняла. Ну книжка и книжка, телефоны и телефоны, чего их изучать-то?

Несколько писем на пожелтевшей бумаге, тоже на немецком.

Вроде бы. Ксюха, честно говоря, не была уверена. Немецкого она не знала, а почерк в письмах был такой, что даже русские буквы разбирались с огромным трудом.

Да, русские буквы там тоже были, в обратном адресе. Откуда – СССР, куда – DDR. ГДР то есть. Поэтому Ксюха и сделала вывод про немецкий язык. И еще про то, что письмам никак не меньше тридцати лет. Точнее было не разобрать, штамп на конверте совсем расплылся от времени.

В общем, содержимое коробки Ксюха успела изучить, а местами даже переписать и сфотографировать (вдруг пригодится), поэтому сейчас изучала самого Людвига и то, как он перебирает вещи. Письма – аккуратно, но будто бы брезгливо, деньги – небрежно, как что-то второстепенное, драгоценности – с нежностью, челюсть… Ну, как любой другой человек, нашедший чью-то вставную челюсть, – хмыкнул и отложил в сторону.

– Держи! – Людвиг вытащил из коробки стопку тысячных купюр и, не пересчитывая, протянул Ксюхе. – Хватит тебе?

– Должно хватить. Спасибо!

– Тебе спасибо за помощь. Расскажи хоть, как все прошло? Проблем не было?

– Была одна, совсем маленькая. Тот дом с сараем уже несколько лет как снесли.

Ксюха все еще следила за Людвигом. Интересно было, как он отреагирует на эту новость.

Людвиг не отреагировал почти никак. Помолчал немного, потом сказал: «Ясно» – и снова замолчал.

Ему-то точно все было ясно. А Ксюхе – не все. Так, кое-что, сущие мелочи.

Например, дом расселили года три назад, но Людвиг об этом понятия не имел, хотя по рассказам выходило, что он до тюрьмы в нем жил.

Самыми крупными российскими купюрами в коробке оказались тысячи, причем довольно старого выпуска. А ведь первые пятитысячные начали выпускать больше пятнадцати лет назад (Ксюха погуглила).

Людвиг не знал, где ближайший торговый центр, который уже десять лет, как открылся (Ксюха погуглила).

Людвиг не читал Поттера. И даже не смотрел. Ладно, это как раз можно было объяснить…

Но остальное-то?!

Сколько же ему лет? И сколько было, когда он попал в этот свой Азкабан?

По словам Людвига, он пробыл там всего несколько недель, потом сбежал. Но если бы он сбежал недавно, его бы искали по свежим следам. А он сказал, что уже не ищут, и, похоже, не врал.

Что-то не складывалось.

Ничего не складывалось!

Ксюха полезла в сумку за телефоном. Мобильники в России начали массово появляться где-то в начале двухтысячных, смартфоны – спустя еще несколько лет. Успел ли этот бедолага застать хоть что-то из них?

– На, сам посмотри. Я пофоткала там все. – Ксюха сунула смартфон Людвигу прямо в руки и сразу поняла: с таким чудом техники он еще не сталкивался. – Только не урони с непривычки, умоляю, он мне дорог как память о бесцельно прожитых годах!

– Это телефон, – со вздохом сообщил Людвиг, как будто хоть кто-то в комнате этого не знал. – Ладно, подловила. Теперь объясняй, как его включить, а то раньше они по-другому выглядели.

– Сбоку маленькая кнопка. Нажми один раз.

– Круто! А дальше? – спросил он, когда на экране высветилось требование ввести графический ключ.

Интонация была странная, нечто среднее между восторгом (вау, какая штука!) и досадой (а я ей пользоваться не умею). Причем досада, кажется, перевешивала. И не столько из-за неумения пользоваться телефоном, сколько из-за того, как быстро и легко какая-то случайная девчонка это раскусила.

Наверное, Ксюхе стоило бы гордиться собой, но почему-то не получалось.

Ну да, раскусила. Поймала с поличным. Поставила перед фактом. Практически вынудила человека раскрыть тайну.

Только скрывал он эту тайну явно не ради выгоды и не из-за любви к недомолвкам. Просто старался не вспоминать лишний раз, как о тех же татуировках.

Как сама Ксюха старалась не вспоминать (и уж точно не хотела бы рассказывать) о маме.

Ну и чем здесь гордиться?

– Твердый знак там нарисуй, прямо на экране, по точкам, не отрывая руки.

С квестом по разблокировке телефона Людвиг справился с первого раза, чем заслужил уважение. В качестве награды Ксюха решила не расспрашивать его о прошлом совсем уж нагло. По крайней мере в ближайший час. Пусть сначала с техникой наиграется!

– Почему именно твердый знак?

– Да просто так, он прикольный. Теперь открывай галерею… вон в ту кнопочку просто пальцем ткни. Ага. И листай фотки. Нет, не туда, вправо. Ой, то есть влево…

С фотогалереей Людвиг тоже разобрался довольно быстро и вскоре уже разглядывал кадры со стройки. Долго разглядывал, заодно и увеличивать картинку научился.

– Ну и ладно, – наконец выдохнул он, возвращая Ксюхе телефон. – Все равно это была съемная квартира, и никто меня там не ждал.

– А прописан ты где? – Ксюха немедленно позабыла о своем намерении не приставать с расспросами.

Потом-то вспомнила, конечно, но к этому времени Людвиг уже начал отвечать.

– У отца. Если этот старый жулик меня еще не выселил каким-нибудь образом… А это что за кнопка?

– Камера. О, сфоткай меня на шкуре рядом с камином! – Ксюха отодвинула в сторону миску с остатками еды, чтобы не портила кадр, и попыталась изобразить на лице что-то милое и расслабленное, а не как обычно. – Не любишь его?

– Камин?

– Отца.

– Терпеть не могу, и это взаимно. Не дашь мне уйти от темы, да?

– Дам, если ты попросишь. Могу вообще домой свалить, если хочешь. То есть не сама, конечно, тебе придется проводить меня в реальный мир, но… Я могу уйти, но… – Ксюха уставилась в огонь. Надо же было смотреть куда-то, кроме как на Людвига. Не котлету же взглядом буравить!

Потому что…

Ну…

Потому что на самом деле она совсем не хотела уходить!

– Вот так и замри, – скомандовал Людвиг и быстро сделал несколько снимков. – Глянь, вроде неплохо получилось. А это… ой, я что-то нажал, и оно теперь меня снимает.

– Это фронтальная камера, для селфи. Ей можно всякие автопортреты делать. И еще там встроенные фильтры есть и маски всякие, сейчас покажу. Вот, смотри! Тебе идет!

При виде своего лица с огромными анимешными глазами и мультяшным румянцем Людвиг ожидаемо заржал, а от маски с собачьими ушами торопливо отвел взгляд.

Слишком торопливо, чтобы это можно было списать на случайное совпадение.

Ксюха не собиралась спрашивать в лоб и вообще не планировала спрашивать прямо сейчас. Но любопытство внутри вибрировало и жгло, а от вопросов першило в горле, и они вылетали сами собой неудержимо, как кашель при бронхите.

– Почему ты скрываешь, что умеешь превращаться в собаку?

Людвиг, кажется, вовсе не удивился вопросу.

– Потому что я не умею превращаться в собаку, – хмыкнул он. – Ты что, волков никогда не видела?

– Разве что по телеку, в документалке, но они там были тощие и облезлые какие-то. Что, правда волк? Серьезно? Я думала, хаски!

– Кстати, во многих художественных фильмах волков именно хаски и играют. Ты в курсе?

– Никогда об этом не задумывалась, – созналась Ксюха. И немедленно выпалила очередную глупость: – А можно тебя погладить? То есть не человека, а волка? Если откажешь, я не обижусь, я все понимаю. Просто собак очень люблю, а бабушка не разрешает, вот и… Очень хочется… Извини…

– Можно, – после небольшой паузы кивнул Людвиг, – можно погладить. И можно оставаться здесь, сколько захочешь. Я даже ключ тебе дам. Но только в обмен на последнюю котлету!

Интермедия 1. Волчонок

1991 год

Людвиг Майер ничего не боялся. Он мог залезть на самое высокое дерево во дворе, дернуть за хвост злющую овчарку Юту с соседней улицы, целых десять минут просидеть в темном чулане, добежать по тонкому льду до середины озера и несколько раз топнуть там ногой, заговорить с полоумной фрау Бруннер и еще много чего. Конечно, почти все это приходилось делать тайком от мамы, но маму с ее вечной угрозой надрать уши Людвиг тоже не больно-то боялся.

Ее просто не хотелось огорчать, но это другое. Совсем другое.

А вот сама мама была жуткой трусихой: вечно волновалась, что сын поранится, обожжется или просто свернет себе шею. Но Людвиг был не только бесстрашный, но и везучий. И сообразительный. И обаятельный.

В общем, прекрасный был человек этот Людвиг Майер восьми с половиной лет от роду, только непоседливый очень.

Да и как усидеть на месте, когда вокруг столько всего интересного?

Например, в лесу!

Лес окружал деревню со всех сторон. Не сдавливал в тисках и не держал в осаде, как игрушечные солдатики вражеский замок, а просто расстилался вокруг пышным зеленым ковром.

Это был приличный, культурный лес. Через него проходило широкое шоссе и несколько дорог поменьше, а все остальное пространство занимали пешеходные тропинки с указателями. По тропинкам день-деньской гуляли бодрые пенсионеры, мамочки с колясками, влюбленные парочки и туристы, приехавшие посмотреть на развалины старинной крепости, притаившиеся неподалеку.

От крепости осталось едва ли полторы стены, да и те высотой по плечо Людвигу Майеру, но туристов это не останавливало.

Людвига тоже, поэтому развалины он облазил вдоль и поперек и знал там каждый камень. И очень удивился однажды, обнаружив рядом со стеной странную белесую дымку.

Летним солнечным днем дымка совсем не казалась страшной. Выглядела она как пар над кипящей водой – мутный сгусток без определенной формы. И без запаха. И без…

Людвиг аккуратно потыкал дымку пальцем и убедился, что на ощупь она тоже никак от обычного воздуха не отличается. Но все же было в ней что-то непонятное, притягивающее внимание. Нездешнее. Возможно, даже магическое!

Мама строго-настрого запрещала трогать без разрешения магические предметы и после ритуалов всегда прятала их в сейф, подальше от Людвига. А еще она говорила, что в непонятной ситуации надо обязательно звать ее.

Но мама была далеко, дома, в получасе ходьбы – вниз по холму и еще немножко через лес. А непонятная ситуация – прямо тут, под носом.

«Пока доберусь домой, пока объясню, в чем дело, пока мама согласится пойти со мной к развалинам, эта дымка может рассеяться!» – рассудил Людвиг Майер. И решил сделать проще: притащить непонятный сгусток воздуха домой.

Не весь, конечно. Так, маленький кусочек.

Для этого Людвиг вытащил из кармана пакет из-под пирожка. Сам пирожок он съел уже давно, но мама всегда говорила, что мусор в лесу разбрасывать нельзя, поэтому пакет пришлось запихнуть в карман, чтобы донести до ближайшей урны. Вот и пригодился!

Замахнувшись пакетом, как сачком, Людвиг поймал кусочек дымки, быстренько затянул горловину… и с удивлением уставился на пустой кулек, наполненный обычным прозрачным воздухом. А непонятная субстанция осталась висеть на месте, ничуть не уменьшившись в размерах. Даже, кажется, слегка раздалась вширь, как распушившийся перед дракой кот.

Вся она в пакет, пожалуй, не уместилась бы.

– Пылесос бы сюда! – пробормотал Людвиг.

Субстанция ощерилась, распушившись еще сильнее.

Людвиг ответил тем же. Полноценно вздыбить шерсть в человеческом облике он, конечно, не мог, но все же тряхнул головой, слегка наклонился вперед и вздернул верхнюю губу, обнажая клыки. Но зарычать не успел, потому что окружающий мир внезапно погрузился в темноту.

Темнота ощущалась странно: только что был день, солнце золотило развалины крепости, и вдруг наступила ночь, а вместо земли и травы под ногами…

Хм…

Людвиг нагнулся, пощупал и довольно быстро убедился, что трава, земля и всякие прочие мелкие камешки остались на месте. И воздух пах по-прежнему. И солнце все так же припекало макушку и правую щеку.

Но глаза видели только непроницаемую тьму. В которой вдруг начали загораться огоньки. Парные.

Парные огоньки, подозрительно напоминающие глаза.

Темнота наполнилась шорохом и приглушенным рычанием, какое могла бы издавать стая волков, окружающая одинокую жертву.

Вот только Людвиг точно знал, что в окрестностях нет чужих агрессивных волков. Да и не пахла ими темнота.

Цоканье тем временем приближалось, рычание усиливалось, и огоньки-глаза горели все ярче.

– Интересненько! – сказал Людвиг и двинулся навстречу.

Страшно ему не было. Скорее уж – страшно любопытно!

Темнота испустила разочарованный вздох, шорохи стихли, глаза поблекли.

– Эй, ну вы куда?! – возмутился Людвиг. – Давайте поговорим! Вы кто? Что вы такое? – Ответа не последовало, но по щеке словно перышком провели – не противно, скорее щекотно. Возможно, это была попытка общения. Или нет. – Ты хочешь меня напугать? – напрямую спросил Людвиг. – А зачем? Не понравилось, что я кусок тебя поймать пытался? Прости, если это тебя обидело, я больше не буду.

Темнота снова вздохнула, в этот раз скорее устало. «Как же я задолбалась висеть здесь, поджидая жертв! А когда наконец-то нашла хоть одного подходящего ребенка, он замахнулся на меня пакетом, а потом отказался бояться волков», – сквозило в этом вздохе.

Воздух посветлел, развалины, земля и лес вернулись на свои места. Сгусток тумана тоже вернулся, но теперь он выглядел бледным и потрепанным, словно попытка воздействовать на Людвига выпила из него все силы.

Его было жалко, как выброшенную игрушку или попавшую под дождь бесприютную собаку. Его хотелось пожалеть, но как жалеть клочок воздуха?

Людвиг погладил дымку рукой. Снова ничего не почувствовал, но почему-то решил, что все делает правильно. Мама учила помогать людям. И нелюдям. А непонятной сущности совершенно точно требовалась помощь.

– Как тебе помочь? Объясни. Расскажи, что случилось. Ты не можешь говорить, но умеешь насылать иллюзии. Покажи через них, и мы вместе придумаем, что делать дальше.

На некоторое время бледное облачко неподвижно зависло в воздухе, словно не веря услышанному, потом встрепенулось и будто слегка потемнело. Глаз у него не было, но Людвиг явственно ощущал вопросительный взгляд.

– Я не вру. Я правда хочу знать, что ты такое и как тебе помочь, – сказал он.

Облачко медленно, но верно наливалось свинцовой темнотой, становясь все больше похожим на грозовую тучку. Маленькую, словно мультяшную, совсем не страшную тучку.

А потом в ушах Людвига загрохотал совсем не мультяшный гром, а перед глазами возникло нечто странное.

Это была не полноценная иллюзия и не статичная картинка, скорее, поток образов и ощущений. Как отдельные кадры, выхваченные из киноленты, только не на экране, а вокруг Людвига, будто он сам находился в центре истории и был ее главным героем.

Мрачные закоулки старинной крепости. Холодные каменные полы, сквозняки, завывание ветра в каминных трубах. Полумрак и неясные тени на стенах.

Девушка в длинном тяжелом платье торопливо идет по коридору, почти бежит. Боится того, что скрывается во мраке, и не знает, что тем самым привлекает беду.

Ее ножка в изящной парчовой туфельке наступает на клочок темноты, расстелившейся по полу. Мгновение – и тьма накрывает девушку с головой.

Еще мгновение – и выплевывает обратно: насмерть перепуганную, дрожащую, с седыми прядями в волосах.

Тьма сыто урчит и отправляется на поиски новой жертвы.

Влюбленные, ищущие укромное место для встречи. Дуэлянты и забияки. Слуги. Строители. Воры. Заблудившиеся в коридорах дети.

Особенно дети. Такие любопытные, такие пугливые, такие вкусные. А главное – совершенно безобидные, ведь взрослые никогда не относятся всерьез к детским страхам.

Впрочем, взрослыми тоже можно подкрепиться.

Тьма не щадит никого.

Тьма сыта и счастлива.

Тьма не убивает. Убьешь – наешься один раз до отвала, а потом будешь голодать. Не лучше ли пить страх понемногу, пробовать разные его вкусы, подбирать меню под настроение? Не лучше ли заботиться о своих людях, как сами люди заботятся о коровах и курах?

Тьма умеет просчитывать наперед.

Тьма бережет своих людей.

Приходит он. Колдун. Смеется мерзко, говорит, что кто-то слишком обнаглел и обитатели крепости решили, что дешевле нанять мастера, чем и дальше шарахаться от каждой тени.

Колдун чертит магические символы, произносит нужные слова, и все вокруг заливает жгучим светом.

Тьма отступает, сжимается, забивается в щели меж каменных плит.

Тьма почти растворяется.

Тьма погружается в сон.

Однажды тьма просыпается и понимает, что прошли годы. Столетия.

Крепость пуста, исчезли со стен богатые гобелены, пропали золоченые подсвечники и ковровые дорожки, сквозь проломившуюся крышу падает свет.

Тьма мечется по коридорам – по тому, что осталось от коридоров, – но находит только трещины в каменной кладке да пробивающуюся сквозь них траву.

Здесь больше нет людей.

Здесь больше нет еды.

Здесь вообще ничего нет!

Тьмы тоже нет, ей негде спрятаться, нечем питаться, от нее почти ничего не осталось. Она тянет жалкие крохи страха из счастливых туристов, увлеченных историков, вездесущих корреспондентов. Иногда ей удается перекусить ребенком, отставшим от родителей.

Одинокие дети – легкая и питательная добыча.

Тьма уверена в этом.

А потом она встречает Людвига Майера восьми с половиной лет от роду, который пытается запихнуть ее в пакет.

– У меня идея! – провозгласил Людвиг Майер, как только чужие воспоминания схлынули, а в ушах перестало звенеть. – Знаешь, у меня есть мама, и она вечно всего боится. Ну, в основном за меня боится. Тебе даже не придется ее пугать, можно просто находиться рядом и иногда подпитываться ее страхами. С голоду не умрешь, а потом что-нибудь придумаем. Как тебе такой план?

Боггарт (а белесый клочок тумана был, несомненно, старым, но не слишком удачливым боггартом) заинтересованно затрепетал, но почти сразу же обмяк, повис безвольной тряпочкой. Кажется, идея пришлась ему по вкусу, только реализации что-то мешало.

– Ты не можешь покинуть пределы замка, – уверенно заявил Людвиг.

Пожалуй, он и сам не мог точно сказать, откуда взялась эта уверенность: из обрывков чужой памяти, из детских книжек о призраках, или вообще помогло случайное озарение.

Боггарт немедленно просветлел всем собой и заметался вдоль стены, показывая, где искать привязку.

Искали долго.

Точнее, с местом определились почти сразу, но потом выяснилось, что нужный предмет скрыт где-то в толще земли. Пришлось копать.

Сначала Людвиг пытался рыть яму руками, затем плюнул на предосторожность (все равно же никто не увидит!) и обернулся волком. С когтистыми лапами дело пошло бодрее, да и запахи помогали ориентироваться. Он быстро выделил нужный и теперь точно знал, что именно ищет и где оно зарыто. Не очень глубоко, к счастью.

Спустя полчаса работы Людвиг держал в руках небольшую косточку (кажется, от указательного пальца) и радовался, что боггарт не потребовал вытащить на поверхность весь скелет целиком.

Косточка отправилась в пакет, сгусток тумана, совсем разлохматившийся от волнения, нырнул туда же. И даже поместился!

Правда, пакет – невесомый, но довольно объемный – пришлось нести в руке сперва по лесным тропинкам, потом через всю деревню, но никому не было до него ни малейшего дела. Кажется, если бы Людвиг тащил с собой детскую лошадку на колесиках или кастрюлю с горячим супом, тоже никто не удивился бы, только вздохнули бы обреченно: «Опять этот непутевый мальчишка что-то затеял!»

Отсутствием чрезмерного внимания и глупых вопросов Людвиг наслаждался почти до самого дома, даже успел помечтать о том, чтобы мама тоже ничего не заметила (а лучше вообще ушла бы куда-нибудь по делам), но, свернув на родную улицу, понял, что украдкой пробраться в свою комнату не получится.

Потому что у дома стояла полицейская машина.

И скорая.

И даже пожарная, что было совсем уж странно – вокруг совершенно ничего не горело.

В другое время Людвиг был бы рад такому обилию спецтехники и непременно выпросил бы у пожарных разрешение залезть в кабину (в крайнем случае можно и без разрешения), но сейчас это… Нет, не пугало. Но настораживало.

– Здравствуйте, герр Штайн, – вежливо поздоровался Людвиг с пожилым полицейским, который жил на соседней улице, а сейчас курил, прислонившись к машине.

– Людвиг Майер, – произнес герр Штайн.

И замолчал. И все вокруг замолчали, прекратив разговоры, и разом повернулись к ним. И уставились на Людвига, словно ожидая чего-то.

– Людвиг Майер, – повторил герр Штайн.

И не сказал больше ничего. Ни «Где тебя носило, мать уже всю округу на уши поставила?!», ни «Сколько раз тебе говорили не баловаться со спичками!», ни «Ханс Раух видел, что это ты измазал краской забор фрау Бруннер!».

Вместо этого полицейский вздохнул и обвел всех взглядом, словно умоляя, чтобы кто-нибудь пришел ему на помощь. Но помогать никто не стал, все только отворачивались. Даже пожарные.

И только тогда Людвигу стало страшно. Действительно страшно.

Когда герр Штайн наконец начал говорить, Людвиг уже не слышал его слов. Только чувствовал, как лихорадочно колотится сердце, как текут по лицу слезы и как в пакете ворочается и довольно урчит сгусток тьмы.

Глава 5. Ложь во спасение

– Я нашла хозяина собаки, – с порога объявила Ксюха.

Всю дорогу домой она думала, что бы такое соврать про невесть откуда взявшиеся деньги. Варианты типа «нашла на улице», «выиграла в лотерею» и «получила за помощь от беглого колдуна-оборотня» отпадали сразу. Нужно было что-то условно правдоподобное, но сложно проверяемое и, конечно, совершенно законное.

– Какой собаки? – не поняла бабушка. Ее сейчас больше интересовала не какая-то неизвестная собака, а вполне реальная пропажа еды из холодильника. По крайней мере смотрела она на пустую полку. – А куда ты…

– Так я о том и говорю! Ты дослушай! Я на улице заметила собаку. Ту самую, которую Серега мучил, когда я его по башке долбанула. А собака красивая, хаски. Только она… он теперь хромает, поэтому я сразу и опознала, что тот самый. Но сначала он ко мне подходить не хотел, боялся. Это тут недалеко было, и я сбегала домой, взяла котлеты и приманила его. И осмотрела, пока он ел. А у него на ошейнике медальон с телефоном хозяина. Я позвонила, мужик так обрадовался, сказал, что приедет, как только сможет. Ну и пока он ехал, мы доели все котлеты. Потом я этому мужику рассказала, что случилось. Ну, всю историю с разбитым мобильником, и вообще. И он покивал так задумчиво, а потом дал мне денег. Типа за спасение собаки. За дважды спасение: что от Сереги отбила и что хозяина нашла. Короче, нам теперь есть чем отдавать долг за телефон. Вот! – И Ксюха выложила на стол пачку банкнот.

Бабушка неторопливо закрыла холодильник и перевела взгляд на деньги. Некоторое время смотрела на них, как на дохлую мышь или даже как на дохлую мышь-зомби, которая вдруг вскочила и побежала всех кусать. Но банкноты не кусались, не воняли и вообще вели себя смирно, поэтому бабушка решила их потрогать. Осторожно. Кончиком ногтя.

А потрогав, вынесла вердикт:

– Немедленно позвони этому человеку и верни деньги!

– Еще чего! – буркнула Ксюха.

Реакции бабушки она не удивилась, в очередной раз мысленно отметив, что у той какой-то совершенно иррациональный страх перед подарками судьбы. Мол, чтобы получить что-то, надо работать, страдать и превозмогать. А если вдруг что-то досталось легко и просто – это не считается и вообще не к добру.

– Я сказала – звони! Разве можно брать деньги у незнакомых людей?

– Можно. Он сам предложил.

– Взял и просто ни с того ни с сего предложил первой встречной соплячке такую сумму? Откуда они у него вообще? Может, он преступник какой! Нормальные люди так не поступают!

Ну да, нормальные страдают и превозмогают, а потом попрекают внучку каждой копейкой, потраченной на новый чехол для телефона или краску для волос.

– Хочешь сказать, нормальные люди не благодарят тех, кто им помог?

– Благодарят. Но поблагодарить – это, например, спасибо сказать, а не деньги в карман совать.

– Да почему? Разве плохо, если у человека достаточно денег, чтобы отплатить ими за помощь?

– Плохо, что ты опять не думаешь о последствиях. – Сдаваться без боя бабушка не собиралась. – Сколько раз тебе повторять: бесплатный сыр бывает только в мышеловке!

– Это не сыр, это плата за мой поступок.

– За то, что ударила человека по голове?

– За то, что спасла собаку!

Ксюха практически не врала, в этом не было смысла – зачем придумывать что-то с нуля, если хватает вполне реальных фактов?

Другое дело, что даже самые реальные факты бабушку все равно не устраивали. Пожалуй, этой упрямой женщине легче было бы поверить, что Ксюха сперла деньги из кассы соседнего магазина или ограбила дворника, получившего премию. Тогда хоть понятно было бы, из-за чего скандал.

Но бабушка раз за разом умудрялась делать проблему даже из хороших событий и добрых поступков, и этого Ксюха никак не могла понять.

– В общем, я принесла деньги, – не выдержала она, – забирай и трать. Хочешь – Серегиной матери отдай, хочешь – сапоги себе новые купи, хочешь – в помойку выбрось. Или вообще к психологу сходи – может, перестанешь уже подвох во всем видеть и орать на меня по любому поводу.

– Ах ты хамка малолетняя! – Бабушка замахнулась полотенцем, но Ксюха уже выскочила из кухни и захлопнула за собой дверь.

И в свою комнату дверь тоже захлопнула, громко и демонстративно, чтобы все слышали, как она обиделась.

Хотя на самом деле не так уж и обиделась. В конце концов, она свою бабушку уже пятнадцать лет знает и давно привыкла ко всем ее закидонам. Да и подвох во всей этой истории с деньгами действительно был, просто Ксюха не хотела о нем говорить. Не хотела, но прекрасно его осознавала и мысленно брала на себя всю ответственность за то, что может случиться дальше.

Потому что, когда серый волк поджидает девочку на лесной тропинке, нужно бежать, а не кормить его котлетами и чесать за ухом. Особенно если на прощание волк дает тебе ключ от своего логова.

* * *

Ключ выглядел как рисунок.

Собственно, это и был рисунок: Людвиг набросал его Ксюхиной ручкой в ее же тетрадке, на последней странице, и сказал, чтобы потом она этот лист вырвала и сожгла. На всякий случай. И еще сказал, что в таком виде ключ не сработает, потому что линии нужно обязательно напитать кровью. Именно ее, Ксюхиной, кровью. И тогда этот рисунок будет реагировать именно на нее, а ни на кого другого не будет.

И рисовать его надо было на каком-нибудь натуральном материале, без синтетики. На куске дерева, например. Или на камне. Впрочем, бумага тоже годилась, но больно уж хлипкой и недолговечной она казалась. Хотелось чего-то понадежнее.

Ксюха обшарила комнату и мысленно добавила в список подходящих материалов картонку и кусок кожи, оставшийся от старой куртки. Кожа, пожалуй, подходила лучше всего: и крепкая, и с собой носить удобно, даже в карман поместится. Но не сотрется ли с нее рисунок?

На чем Людвиг хранил свой ключ, Ксюха так и не выяснила, а сам он показывать не спешил. И не объяснил, как умудрялся его активировать, когда обе руки оставались свободными. А он ведь четко сказал: до ключа надо дотронуться, да еще и сосредоточиться на том, куда хочешь попасть.

Ксюха еще немного полюбовалась рисунком и попробовала повторить его на соседнем листочке, чтобы потренироваться. И, конечно, немедленно накосячила. Ключ напоминал карту метро какого-то условного города: круг и несколько линий, пересекающих его (и друг друга) в разных местах. На вид не слишком сложно, но попробуй начерти без линейки, циркуля и транспортира.

Хотя Людвиг нарисовал картинку от руки и сказал, что выверять до миллиметра ничего не надо, главное – намерение и векторы приложения силы.

В векторах Ксюха ничего не понимала, а магической силы у нее (если верить тому же Людвигу) не было вовсе, поэтому не хотелось, чтобы вся работа пошла насмарку из-за глупой мелкой ошибки. Через копирку рисунок перевести, что ли? Или трафарет сделать? Или попросить человека, у которого руки из нужного места растут?

Ему, человеку этому, можно даже не объяснять, что именно он рисует, чем и для чего. Просто заплатить и…

А если…

О!

Идея, как водится, пришла в голову внезапно и на первый взгляд показалась гениальной. А главное, отвечала абсолютно всем условиям (всем двум – про кровь и про натуральные материалы) и заодно объясняла, как запускать ключ, не касаясь его.

То есть почти наверняка объясняла.

Но ведь не сделаешь – не узнаешь!

Ксюха достала телефон и быстренько поискала цены на воплощение своего замысла. Не так уж и дорого оказалось, денег вполне хватало. Потому что бабушке она отдала не все, что получила от Людвига, себе тоже немножко про запас отложила.

А потом Людвиг еще сам добавил, сразу после того, как ключ нарисовал. Сунул Ксюхе в руку несколько тысяч и попросил:

– Слушай, раз уж ты твердо решила сюда вернуться… Купи какой-нибудь еды, а? И носки запасные.

– Ладно. А чего сам не купишь?

– Не хочу лишний раз высовываться в большой мир, мало ли на кого наткнуться можно. Да и ходить тяжеловато, особенно если на человеческих ногах.

– Очень болит? Как же ты умудрился-то? Так сильно леской передавило?

– Нет, леской просто добавило. Ничего, заживет. Не бери в голову.

Ксюха давно заметила, что фразы типа «Не бери в голову» и «Забудь об этом» обладают магическим воздействием: они въедаются в память и заставляют мысленно возвращаться к ним снова и снова. Попросить о чем-то забыть – вообще самый лучший способ сделать так, чтобы человек накрепко запомнил нужную информацию.

Жалко, учителя в школе этим способом пренебрегают, а то все бы учились исключительно на пятерки!

Кажется, Людвиг тоже не знал этого волшебного правила и искренне надеялся, что Ксюха сразу же выбросит из головы его страдания. Ага, разбежался!

В итоге она подумала, что надо зайти не только в продуктовый, но и в аптеку. Обезболивающего какого-нибудь купить, противовоспалительного… Что еще обычно в аптечке держат? Уголь активированный? Мало ли, вдруг понадобится.

– А из еды ты что любишь?

– Да я всеядный. Скоропортящееся только не бери, холодильника нет. И плиты. Пока что. Ну придумай что-нибудь! Тушенку купи, во! И ложки с вилками. И чайник обычный, не электрический. И сигареты.

– Сигареты мне не продадут, я несовершеннолетняя.

– Скажешь, что для родителей, проблем-то!

– Сразу видно, что ты во времени потерялся. Сейчас в магазинах камеры везде, их проверяют, а кассиров потом штрафуют, если они без паспорта что-то такое продадут.

– Да ладно, как-нибудь разберешься, я в тебя верю.

Верит он! Если бы Ксюха сама в себя так верила, проще было бы. А купить сигареты без паспорта – пожалуй, квест посложнее, чем раздобыть на стройке коробку с деньгами и драгоценностями.

– А какие сигареты-то?

– Не знаю… – Людвиг поворошил волосы. – Я вообще-то не курю. То есть раньше не курил.

– А тут вдруг решил начать?

– В одиночестве лучше курить, чем пить. Наверное.

Ксюха подумала, что нужно сделать что-то ободряющее, но так и не смогла решить что. Скорее всего, Людвиг и не ждал никакой поддержки, просто поделился мыслями, но от них веяло такой беспросветной тоской, что сердце сжималось.

Тени довольно урчали из углов комнаты и, кажется, облизывались.

Возможно, плита и холодильник в Доме могли появиться очень скоро.

* * *

Так и получилось, что на следующий день после школы Ксюха отправилась за продуктами. Список покупок составила заранее, как серьезный и ответственный человек. И шла ровно по этому списку, героически игнорируя соблазны типа газировки и мороженого со скидкой. Вот когда холодильник появится, тогда можно и о мороженом подумать.

Споткнулась она один раз, на кассе, когда добралась до злополучных сигарет, спрятанных в закрытом шкафу.

Одноклассники их как-то добывали, она точно знала. Но как? Тырили у родителей? Стреляли у прохожих? Просили взрослых купить?

Ксюха огляделась. Народу в магазине было немного, середина рабочего дня все-таки. Тетка с двумя мелкими детьми не выглядела как человек, к которому можно обратиться с подобной просьбой; огромный бородатый мужик с засаленными волосами не выглядел как человек, к которому вообще хотелось бы обращаться. И, как назло, никаких сонных студентов с банками энергетика. Уж они-то небось не отказали бы.

– Ищешь кого-то? – раздалось над головой.

Ксюха вздрогнула и обернулась. Пока она разглядывала покупателей, со спины к ней неслышно подкрался Тимур. Сонный и с банкой энергетика.

Не студент, конечно, но тоже сойдет!

– Тимур Игоревич, вы меня напугали! – сурово высказала учителю Ксюха. И сразу пошла в атаку: – Но я очень рада вас видеть! Спасите меня, пожалуйста! Мне очень нужны сигареты. То есть не мне, конечно, но очень надо. Поможете купить, а? Я деньги отдам.

– Ты же знаешь, что курить вредно, да?

– Так я правда не себе! Честное слово! У нас сосед ногу сломал, а он один живет, никакой родни поблизости нет. Попросил за продуктами сгонять, ну и за сигаретами заодно. Я сказала, что мне не продадут, но ему без них прямо жизнь не мила.

Тимур перевел взгляд с Ксюхи на корзину с продуктами. Та действительно вполне тянула на базовый набор еды для одинокого холостяка или какого-нибудь туриста-походника: хлеб, палка копченой колбасы, три банки тушенки, картошка, «Доширак» и дальше в том же духе. Даже чипсы, шоколад и печенье на общем фоне не очень выделялись (можно подумать, взрослые их не едят).

– Я все-таки учитель, Ксюш. Представляешь, как со стороны будет выглядеть, если люди узнают, что я своей ученице сигареты покупаю?

– А никак не будет, мы же никому не скажем. Я точно не скажу, честно-честно!

– И что мне с тобой делать? – вздохнул Тимур (но к ящику с сигаретами развернулся. Пока неосознанно, но все же!).

– Понять, простить, помочь. Три пачки, а? Ну пожа-а-алуйста!

В итоге он, конечно, согласился. У Ксюхи вообще сложилось впечатление, что Тимур и спорил-то больше для приличия. Потому что учителям не положено покупать детям сигареты. Но им, если вдуматься, вообще ничего не положено: вести с учениками задушевные разговоры, обмениваться книжками, щеголять татуировками и выкладывать в соцсети пляжные фотки.

Открытых страниц в соцсетях у Тимура вроде бы не было.

А вот тату…

– Тимур Игоревич, а что ваши татуировки означают?

– Мы же вроде в прошлый раз договорились, что это эльфийские письмена.

Он залпом выхлебал полбанки энергетика, но бодрее выглядеть не стал. Наоборот, когда они вышли из магазина на улицу, мешки под глазами сделались четче, а общая помятость – заметнее.

– Но я ведь знаю, что это не они.

– А могла бы притвориться, что не знаешь. Хотя бы в благодарность за сигареты.

– Я вам очень-очень благодарна, но любопытство сильнее.

– Да ничего они не значат, просто узор понравился, – отмахнулся Тимур. – Забудь уже про мои ошибки молодости.

– Можно подумать, сейчас вы старый.

– Сейчас я… ну, хотя бы взрослый. Наверное.

В «наверное» отчетливо звучало искреннее сомнение. Возможно, потому, что Тимур действительно не выглядел взрослым. По крайней мере правильным стереотипным взрослым. С ним можно было общаться как с ровесником. Даже лучше, потому что с одноклассниками у Ксюхи как раз не ладилось, а Тимур всегда был готов ее выслушать и понять. Или хотя бы попытаться выслушать и понять.

Именно поэтому она решилась на следующий вопрос:

– А где вы татуировки делали?

– У одного знакомого. – Тимур слегка замялся с ответом. – Но это было давно.

– А правду говорят, что несовершеннолетним без согласия родителей тату делать нельзя?

– Говорят, да. А что, тоже хочешь? Или опять для соседа спрашиваешь?

– Ну… типа того… – теперь замялась Ксюха. А потом подумала, что Тимур не дурак и все поймет правильно, и решительно выпалила: – Хочу! Очень хочу!

– Не надо. Зачем тебе кожу портить?

– А вам зачем?

– Так говорю же, ошибки молодости. – Тимур нервно потер руку через рукав. – Ты сейчас домой? Давай пакет понесу, тяжелый же. Все равно по пути.

Ксюха без колебаний протянула продукты.

Ну а что? Пусть помогает, если хочет. Или он думает таким образом от расспросов защититься? Зря, зря! Давно стоило понять: если Ксюха хочет чего-то добиться, окружающих ничто не спасет. Можно, конечно, запереть назойливую девчонку в банковском сейфе, но и это сомнительный способ, ведь рано или поздно она там умрет от голода, и тогда до всех продолжит докапываться уже ее неупокоенный дух.

Веселенькая перспектива, особенно учитывая слова Людвига о том, что призраки все-таки существуют.

Но Тимур, кажется, не собирался запирать Ксюху или отделываться от нее другими, еще менее гуманными способами (иначе что мешало ему сослаться на дела и сбежать в противоположную сторону?). Он просто хотел помолчать и спокойно допить свой энергетик.

Допил. На ходу швырнул опустевшую банку в урну – и попал, но радости ему это не добавило.

– У вас что-то случилось? – не выдержала Ксюха.

– С чего ты взяла? – Тимур натянул на лицо насквозь фальшивую улыбку, как будто это могло кого-то обмануть.

– С того, что вы выглядите так, будто по вам всю ночь маршировал отряд Росгвардии.

– Просто не выспался.

– Тимур Игоревич, врать нехорошо!

– Да не вру я. Реально не выспался.

– Потому что?..

– Фролова, ты уже задумывалась, куда после школы учиться пойдешь? Мне кажется, по тебе следственный комитет плачет. Или кто там у нас еще допросами занимается?

– Обычно, когда говорят, что мне прямая дорога в полицию, имеют в виду «за решетку».

– Они тебя плохо знают, – хмыкнул Тимур. – Без шуток, я вообще не удивлюсь, если однажды увижу тебя в форме.

– А вы от темы-то не уходите. То есть если не хотите рассказывать, так и говорите, а не увиливайте.

– Да не увиливаю я, просто не знаю, с чего начать. Так-то ничего страшного не случилось, подумаешь, с девушкой поругался. Даже не поругался, а… В общем, мы расстались. Только одноклассницам своим не говори.

– Боитесь, что они толпой ломанутся на вакантное место и поубивают друг друга?

– Боюсь, что они и меня ненароком затопчут. И Диане тоже достанется, за то, что посмела отвергнуть такого прекрасного жениха.

– Как она только могла?! Да как ее земля носит?! – с наигранным возмущением воскликнула Ксюха.

Тимур, судя по хмурому лицу, шутку не слишком оценил.

С Дианой он встречался давно, чуть ли не с института. Ксюха видела ее несколько раз – красивая девушка. Пожалуй, слишком красивая. Всегда будто только что с подиума или из салона красоты: укладка, макияж, маникюр, дорогая одежда, украшения. Она работала в какой-то частной клинике и вроде бы была там не последним человеком, но подробностями Ксюха никогда не интересовалась. Ей было вполне достаточно знания, что эта конкретная красотка – невеста Тимура, поэтому при встрече с ней надо вежливо здороваться и стараться вести себя прилично, чтобы не огорчить ненароком любимого учителя.

Но сейчас любимый учитель уже был огорчен, причем усилиями этой самой Дианы, и Ксюхино вежливо-нейтральное к ней отношение моментально сменилось на неприязнь. Пока еще легкую. Ксюха даже нашла в себе силы осторожно предположить:

– Может, помиритесь. Всякое бывает…

– Да мы особо и не ссорились. Просто так вышло… У нее свадьба через месяц.

– Как?! – вырвалось у Ксюхи, и в этот раз возмущение было натуральным. – То есть это, конечно, не мое дело, но…

«Это совершенно точно не твое дело», – сказал взгляд Тимура. Сам Тимур ничего не сказал, только вздохнул.

Ксюха вздохнула в ответ, отвернулась и пошла дальше молча.

Молчания хватило надолго, почти до подъезда. До той самой точки, где Ксюха обычно сворачивала к своему дому, а Тимур – на соседнюю улицу. В этом месте тишина вдруг стала особенно плотной, давящей, практически осязаемой, и Ксюха поняла, что если не скажет хотя бы слово, то задохнется под ее гнетом.

Тимур внезапно заговорил первым:

– Хочешь еще что-то спросить? Только не о Диане, умоляю.

– Хорошо. Подкиньте контакты татуировщика, а?

– С ума сошла?

– Нет, абсолютно серьезно спрашиваю.

– Ни за что! Даже не уговаривай!

– Я и не уговариваю. Понимаете, я все уже решила. Все равно пойду и сделаю, и никто меня не остановит. Так ведь лучше, если я пойду к хорошему проверенному мастеру, чем в какой-нибудь подпольный салон, да?

– Лучше, если ты вообще никуда не пойдешь еще года четыре.

– Три.

– Ладно, три.

– Два…

– Ксюш, мы не торгуемся.

– А я и не торгуюсь. Я прошу. По-дружески.

– Я не… – Тимур явно хотел сказать «не твой друг», но осекся.

И правильно сделал, потому что Ксюха на такое и обидеться могла. Хоть и говорят, что на правду не обижаются, и Тимур ей действительно не совсем друг – слишком уж большая разница в возрасте и социальном статусе.

Но он все же осекся.

И Ксюха не обиделась.

– Я твой учитель, – исправился Тимур.

– Я знаю. – Ксюха вздохнула. – Просто очень не хочется идти за татуировкой к каким-нибудь стремным личностям, у которых антисанитария и никаких гарантий. Я же не дура и не хочу, чтобы меня там чем-нибудь заразили или чтобы рисунок потом весь расплылся. Делать – так сразу хорошо, правда же? Или вы не согласны?

– То, что ты сейчас творишь, называется эмоциональным шантажом, и я на него не куплюсь. Не хочешь идти к сомнительным личностям, работающим без лицензии, – не ходи. Терпи до совершеннолетия.

– Если вы мне поможете, я никому не расскажу, что вы с девушкой поругались.

– Это тоже шантаж, причем уже самый обыкновенный. Где ты такого нахваталась?!

– Жизнь научила, – снова вздохнула Ксюха.

И даже не смутилась.

А чего смущаться? Она же все правильно сказала: если Тимур ей поможет, то о его ссоре с Дианой никто не узнает. А если не поможет, все равно никто не узнает. По крайней мере от Ксюхи.

Потому что нельзя недооценивать искусство правильно построенных фраз!

А искусству этому ее, между прочим, Тимур и научил. Точнее, книжки научили, которые он почитать подсовывал. Там вечно то древние мифические твари таким образом отважных героев обманывали, то отважные герои – древних тварей. Ксюха так и не определилась, кем она себя чувствует, тварью или героем. Кажется, ситуация все-таки не слишком героической получилась. Но надо же как-то выход на татуировщиков заиметь.

Тимур со вздохом вытащил телефон, недолго в него потыкал, и мобильник в Ксюхином кармане мелодично звякнул.

– Я тебе скинул телефон и адрес. Скажешь, что ты от меня. Только не говори, что ученица. Просто знакомая, ладно?

– Тимур Игоревич, вы самый лучший! – проникновенно воскликнула Ксюха.

– Я ужасный. Отвратительный. И однажды меня за это уволят. Кстати, на следующий урок с тебя доклад по реформам Столыпина. Вслух, у доски. И про домашку не забывай, буду спрашивать. И тату потом покажешь.

– Обязательно!

Или нет? Или сделать две: какую-нибудь мелочь, какую показывать не стыдно, и вторую – только для себя? Или соврать, что татуировка в таком месте, которое посторонним людям не показывают, а учителям – тем более? И кстати, а где ее действительно делать?

– Ксюш… – отвлек от рассуждений голос Тимура.

– Что?

– Не хотел затрагивать эту тему, но… Честно говоря, меня беспокоит твое поведение в последние дни.

Если бы это сказала бабушка, Ксюха просто отмахнулась бы. Бабушка, или кто угодно из взрослых, или даже кто угодно из учителей. Подумаешь, поведение их беспокоит. Других проблем в жизни нет, что ли?

Но это сказал Тимур, и Ксюха пообещала себе подумать о его словах. Когда-нибудь потом, когда будет время. Потому что в его исполнении это звучало почти как «я беспокоюсь за тебя».

Но сейчас она просто заверила:

– Все будет хорошо!

И нырнула в родной подъезд. За спиной с грохотом захлопнулась дверь.

Глава 6. Исчезновение

Сначала Ксюха заметила в Доме новую дверь.

Нет, сначала она поставила пакет с едой на пол и вытерла о джинсы вспотевшую от волнения ладонь. Во второй ладони был зажат листок с ключом: пока что просто символ, аккуратно выведенный на картонке. Ксюха нашла старую перьевую ручку и заправила ее собственной кровью: показалось, так будет удобнее рисовать, чем кисточкой. В целом получилось неплохо, но потом пришлось долго отмывать перо – кровь густела и засыхала гораздо быстрее чернил.

Ключ сработал идеально: только что Ксюха была в собственной комнате – и вот она уже в гостиной у камина, ставит пакет на пол и пытается дышать ровно, чтобы не выдать своего волнения. Получалось плохо. Сердце билось о ребра, как безумная муха о стекло, а в голове крутилась одна-единственная мысль: «Смогла! Получилось! Это не сон, я реально только что переместилась в пространстве сама, без помощи Людвига!»

Хотелось верещать от радости и прыгать на одной ножке. Хотелось немедленно рассказать всему миру, что и без врожденной магии можно делать всякие волшебные штуки. Но последнее желание Ксюха торопливо выбросила из головы, огляделась и позвала:

– Людвиг, ты где?

Никто не откликнулся.

И вот тогда Ксюха наконец-то заметила новую дверь.

Выглядела она обычно. Максимально обычно. Деревянная, выкрашенная белой краской, уже слегка пожелтевшей и облупившейся от времени, с простой металлической ручкой, она напоминала кухонную дверь в типичной старой хрущевке. Ксюха была почти уверена в том, что увидит за ней, и угадала.

То есть почти угадала.

В новой комнате стоял холодильник. Совершенно монструозный, оглушительно рычащий, напоминающий внебрачного отпрыска танка и грузовика. И, судя по надписи «ЗиЛ Москва», грузовик Ксюхе померещился не случайно. Самым забавным был провод от холодильника – он вел напрямую в стену. Не втыкался в розетку, не уходил в просверленное отверстие, а просто срастался с кафельной плиткой, будто они изначально были единым целым. Кажется, Дом не слишком хорошо понимал, откуда берется электричество.

Однако работал холодильник отлично, в этом Ксюха убедилась, сунувшись внутрь. Дверцу, правда, удалось открыть только со второй попытки – она была тяжеленной и все время норовила захлопнуться, прищемив пальцы.

Теперь в Доме была кухня.

Точнее, кусочек кухни. Потому что кроме холодильника в новой комнате больше ничего кухонного не было. Не отросло еще. И окна, конечно же, не было тоже.

Но главное – в ней не было Людвига!

И в туалете его не было. И в спальне Ксюхи.

Оставалась последняя комната, но в нее Людвиг просил не заглядывать, поэтому Ксюха просто побарабанила в дверь и немножко поорала. Ответа не дождалась.

Они не договаривались о точном времени встречи, так что теоретически Людвиг мог сейчас находиться где угодно. Видимо, где-то в реальном мире. Не привязан же он к Дому, в конце концов! Взрослый самостоятельный человек, у которого могут быть свои дела. Погуляет – и вернется.

Это нормально, все люди так делают.

Ксюха проговорила это про себя несколько раз, пытаясь угомонить нахлынувшую вдруг тревогу, но не помогло. Куда он пойдет без телефона, без документов, без нормальной одежды? Разве что в звериной шкуре опять решит побегать, но это еще опаснее: снова запутается в какой-нибудь леске, или бесприютную собаку решат поймать звероловы или зоозащитники (исключительно по доброте душевной, но от этого не легче), или в нем вообще опознают волка и вызовут МЧС. И застрелят, например!

Кошмар какой!

Да он и не планировал никуда выходить, иначе прекрасно купил бы себе продукты самостоятельно!

Кстати, продукты. Ксюха не торопясь, нарочно растягивая время, переложила все в холодильник. Немного почитала книжку на телефоне. Потом снова обежала все комнаты, кроме запретной, в тщетной надежде, что Людвиг просто спрятался. Или заснул под кроватью, мало ли. Или в обморок от голода упал (тоже, например, под кровать).

Не нашла, конечно, ни Людвига, ни указаний на то, куда он мог подеваться. Хоть бы записку оставил, зараза!

Последняя дверь интриговала и манила.

Нет, Ксюха не собиралась нарушать запрет. Ей всегда было немного смешно от сказки о Синей Бороде и от любых других сюжетов, где герои из любопытства лезут туда, куда обещали не лезть, даже если совершенно точно знают, что потом им это аукнется.

Да если бы и не знали! У каждого есть право на личную жизнь, и нельзя просто так заглядывать в чужие тетрадки, телефоны и комнаты. В чудом найденные коробки с деньгами тоже, наверное, нельзя, но надо же было убедиться, что это нужная коробка. Да и Людвиг не запрещал, кстати.

Он и в комнату соваться, строго говоря, не запрещал. Просто не хотел, чтобы кто-то туда заглядывал, как не хотел рассказывать о прошлом, ограничиваясь туманными обрывками информации. И Ксюха, приняв правила этой игры, изо всех сил держала в узде свое неуемное любопытство: задавая вопросы, была морально готова не получить ответов.

Но сейчас дело было не в любопытстве. Совсем не в нем.

Сейчас иррациональная тревога скреблась внутри, беспокойно ворочалась, колола острыми гранями неопределенности, мешала думать о посторонних вещах. Вообще мешала думать.

Ощущение было дурацкое, но Ксюха знала – оно не отступит само по себе. Не раньше, чем она убедится, что с Людвигом все в порядке, или хотя бы сделает все возможное, чтобы его найти.

Хотя второе – вряд ли. Скорей уж, когда все возможное закончится, Ксюха начнет думать о невозможном и грызть себя за то, что не способна сотворить чудо. Обычно получалось именно так.

Она подошла к двери, осторожно дотронулась до ручки. Объявила вслух:

– Я только посмотрю, нет ли там Людвига.

Дом, кажется, был не против. По крайней мере, никак не проявил свое недовольство, и Ксюха решила, что молчание – знак согласия.

Дверь открылась легко, на ней не было ни замка, ни щеколды. Точнее, снаружи не было. Снаружи она выглядела совершенно обычной деревянной дверью, такая могла вести в спальню, в библиотеку, в кладовку – куда угодно.

Изнутри же дверь оказалась металлической, из некрашеного железа с пятнами ржавчины. И пол в комнате был металлическим. И стены. И потолок. Никаких заклепок, стыков или трещин – просто темная железная коробка без окон и без…

Ксюха торопливо шагнула назад, придержав дверь, чтобы та не захлопнулась. Потому что оказаться запертой в этом металлическом гробу совсем не хотелось. Там, кажется, даже вентиляции никакой не было – густой тяжелый воздух забивал легкие, мешая сделать нормальный вдох, а низкий потолок заставлял рефлекторно вжимать голову в плечи. Не комната, а какая-то камера пыток!

Чтобы убедиться, что здесь Людвига тоже нет, Ксюхе понадобилась пара секунд, не больше. Из комнаты она не вышла, а буквально выпрыгнула и мысленно пообещала себе больше никогда туда не возвращаться. По крайней мере без очень веской причины.

После такого гостиная с камином, креслами и шкурами выглядела как рай земной: тепло, светло, уютно.

Только вот…

– Где он? – спросила Ксюха. – Куда он пошел? Можешь как-то объяснить? – Тени в углах вкрадчиво колыхнулись. Едва заметно, но вполне достаточно для того, чтобы понять: Дом услышал вопрос. Услышал, но отвечать не торопился. – Не можешь сказать или не хочешь? Или не знаешь? Но хоть что-то объясни, хоть намек дай! Если с ним что-то случится, кто тебя кормить будет? На меня даже не рассчитывай!

Из-под кресла раздалось голодное урчание. Звук был странный, в первую очередь потому, что он не слышался, а ощущался – словно легкая дрожь прокатилась по комнате.

Кормить, значит… Ну хорошо, в конце концов, иногда за информацию приходится платить.

– Тебе лишь бы пожрать, да? Ладно, жри. Достаточно будет небольшого страха или нужна настоящая паника? То есть… – Ксюха подумала, что она и так почти в панике. Хотя, казалось бы, чего волноваться? Накрутила себя, вот и лезут в голову всякие глупости. – Я нужна тебе испуганная, а не бьющаяся в истерике, так ведь? Потому что мне потом еще Людвига идти искать, и нервный срыв мне точно не поможет. Так что давай ограничимся лайт-версией.

Дом не издал ни звука, но его согласие разлилось в воздухе. Дом готовился и предвкушал.

Ксюха глубоко вздохнула и шагнула к ванной. Сжав зубы, заставила себя переступить порог. Включила воду на полную, чтобы шумела.

– Ну, волчара, я тебе это еще припомню! Я тебя научу записки оставлять и предупреждать, когда уходишь! Телефон тебе куплю! Или часы с GPS, как ребенку. Найдись только.

И выключила свет.

* * *

За последние годы Ксюха неплохо научилась контролировать свои страхи. А что делать, мыться-то надо! Это ребенок может позволить себе орать и вырываться, когда бабушка пытается намылить ему голову, а взрослая девица должна справляться сама. И Ксюха справлялась. Разве что глаза старалась не закрывать, даже если в них попадало мыло. Потому что с открытыми глазами намного проще, реальность не путается с давними воспоминаниями.

Но всякое, конечно, случалось. И лампочка в ванной перегорала, и электричество вырубалось, и просто в глазах ни с того ни с сего темнело от подступающей паники. А иногда Ксюха специально заставляла себя зажмуриться. Ненадолго, на пару секунд. Пыталась таким образом тренировать нервную систему.

Нервная система тренироваться отказывалась и исправно выдавала в ответ головокружение, тахикардию и прочие спецэффекты.

Вот и сейчас получилось так же: сердце забилось чаще, воздух застрял где-то в горле, отказываясь проталкиваться в любом направлении, ноги подкосились, и Ксюха аккуратно сползла по стенке на пол. К счастью, дело было возле двери. И к еще большему счастью – возле незапертой двери.

Ксюха кое-как толкнула себя вперед, ударилась плечом, заскользила по кафелю…

Дверь тоже заскользила – наружу. Ванную наискось перечеркнула светлая полоса.

В гостиную Ксюха не вышла, а выползла, потому что ноги все еще дрожали. И тело дрожало. И голос тоже дрожал, когда она прохрипела в пространство:

– Достаточно? И только попробуй сказать, что этого мало!

Дом ничего не сказал. Просто молча обрушил на Ксюху картинку.

Это было похоже на утренний сон в перерыве между двумя звонками будильника. Вот ты кое-как осознаешь себя в реальности, наугад шаришь рукой по тумбочке, пытаясь выключить звук, он обрывается, ты убеждаешь себя встать и даже пытаешься это сделать, а потом вдруг снова оказываешься лежащей лицом в подушку, а будильник снова звонит, потому что спросонья ты нажала не «отключить», а «отложить».

Но между этими двумя попытками проснуться мозг успевает выстроить в голове связный сюжет с персонажами, кульминацией и даже своей внутренней логикой.

Конечно, сразу же после пробуждения ты забываешь этот сон, а потом весь день пытаешься его вспомнить или хотя бы поймать то самое ощущение, когда целая жизнь уместилась в пару минут.

Сейчас произошло нечто подобное. На целую жизнь, конечно, не тянуло, но Дом каким-то чудом утрамбовал в несколько секунд уйму событий.

Вот Людвиг просыпается, рывком садится в кровати (в Ксюхиной, между прочим, ну да ладно, она же сама разрешила), пытается отдышаться после очередного кошмара. Нервно трет больную ногу, морщится, сползает на пол.

Ковыляет в ванную – медленно, придерживаясь за стену. И непонятно, то ли его спросонья так шатает, то ли нога совсем отказывается слушаться.

Долго умывается холодной водой, чуть ли не целиком голову под кран засовывает, не обращая внимания на намокшие волосы и ворот футболки.

На обратном пути замечает кухонную дверь, открывает осторожно, видит раритетный холодильник, ржет.

Ничего смешного в этом детище советского автопрома вроде как не было, но Людвиг явно поймал какие-то свои ассоциации, и не сказать чтобы веселые. Потому что смех получился нервным, немного истеричным. Так смеются от безысходности, когда понимают, что терять уже нечего, пан или пропал. И немедленно идут делать глупости.

В общем, Ксюхе смех совсем не понравился.

Еще меньше ей понравилось, что, отсмеявшись, Людвиг торопливо похромал в гостиную, разворошил добытую со стройки коробку, выудил из нее какую-то бумажку и запихал в карман. После чего накинул куртку, сунул ноги в кеды и исчез.

Видение тоже исчезло. Выключилось, как сон при пробуждении, но в отличие от сна из головы не выветрилось, хоть и слегка потускнело, перестало казаться таким реальным.

Ксюха ошарашенно потрясла головой и выругалась.

Ругаться она, правда, не очень умела. В голове словесные конструкции иногда выстраивала, но вживую их отрабатывать было не на ком, поэтому сейчас все распирающие эмоции кое-как сформулировались в одно короткое:

– Идиот блохастый!

Ну а как его еще назвать? Идиот и есть!

Погулять он пошел, видите ли! Поздней осенью! С мокрой головой! В кедах на босу ногу! В человеческом, чтоб его, облике! Воспаление легких в придачу к больной ноге захотел, что ли?

– Он мог превратиться в волка уже после перемещения. Может, у него в звериной шкуре ключ не работает, – утешила себя Ксюха, но злиться не прекратила.

И нервничать тоже. Потому что после картинки, подсунутой Домом, вопросов стало больше, чем ответов.

Во-первых, непонятно, сколько времени прошло с момента исчезновения: час, полдня, сутки? Часов здесь не было, ориентироваться по солнцу тоже не получалось, проснуться Людвиг мог когда угодно – хоть утром, хоть вечером. Но, наверное, времени все же прошло достаточно для того, чтобы забеспокоился даже Дом. А он точно беспокоился, иначе не стал бы Ксюху подсказками снабжать.

А во-вторых (и в-главных), куда этого блохастого понесло?!

Коробка с сокровищами по-прежнему стояла на журнальном столике, Людвиг не счел нужным куда-то убирать ее или прятать. Да и от кого прятать, если Ксюха уже сунула туда нос? Хотела бы что-то спереть – уже сперла бы.

Она заглянула в коробку, пытаясь понять, чего не хватает. Пропажа нашлась быстро – один из конвертов с письмом. Точнее, само письмо осталось на месте, Людвиг утащил с собой именно конверт.

Ну что ж, уже легче. Потому что если на этом конверте не был записан какой-нибудь тайный шифр (а Ксюха ничего подобного не заметила), то оставался только адрес. Точнее, один из двух адресов: немецкий или русский. И скорее – все-таки русский. Вряд ли Людвига понесло из Дома прямиком в Германию. Как бы он вообще умудрился туда попасть?

В придачу к ключу Ксюхе досталась и короткая лекция о том, как им пользоваться. И если с перемещением в Дом все обстояло просто (сконцентрироваться и коснуться рисунка), то обратный путь был чуть сложнее. Сначала требовалось представить, куда хочешь попасть. И не абстрактную точку, а вполне конкретное место, откуда ты уже перемещался. То есть знакомое не только тебе, но и Дому.

Там, в этом месте, оставался некий энергетический след, к которому прокладывался маршрут. И след этот держался не так уж и долго – неделю или две, не больше.

Грубо говоря, сам ключ никого никуда не перемещал, он лишь отправлял сигнал и задавал координаты, а все волшебные манипуляции брал на себя боггарт. Так что пользоваться этим методом могла даже лишенная магии Ксюха.

Конечно, Дом мог запросто выплюнуть человека в реальность безо всякого ключа. В то единственное место, где он сам физически находился в этот момент. Но Людвиг просил такой способ не пробовать. Сказал: «Тебе не понравится», и Ксюха предпочла поверить.

И прямо сейчас она могла отправиться либо к себе в комнату, откуда сегодня переместилась в Дом, либо на набережную, откуда ее несколько раз перемещал Людвиг.

А сам Людвиг… Успел ли он за последнее время побывать где-то, кроме набережной?

Может, и успел, но уж точно не на территории бывшей ГДР. Значит, остается Россия!

Ксюха вгляделась в адрес, с трудом разбирая поблекшие от времени буквы. Не так уж и далеко, пешком добраться можно, а дальше видно будет, что делать. Может, Людвиг сам навстречу попадется, а может, там уже и дома-то никакого нет, как в случае с сокровищем. Чего загадывать? Идти надо!

Телепортироваться на набережную оказалось несложно. Ксюха боялась, что кто-нибудь обратит внимание на девчонку, возникшую из ниоткуда, но всем было наплевать: на ближайшей лавочке судачили мамаши, рядом с воплями носились их дети, буквально в паре метров обжималась какая-то парочка – и никто из них никак не отреагировал на внезапное появление.

Наверное, это тоже была какая-то магия.

Или нет. Или люди привыкли ничего не замечать.

Мобильник с гневным пиликаньем выплюнул пачку уведомлений, накопившихся за время отсутствия в обычном мире. Ксюха привычно смахнула их в сторону.

Эх, еще бы в Доме связь ловила – и можно было бы вообще наружу не вылезать. Особенно теперь, когда холодильник появился. Забить его продуктами до отказа – и устроить каникулы на несколько дней. Отдохнуть от всего: от бабушки, от учебы, от осенней слякоти. От реальной жизни.

Ксюха поймала себя на том, что думает об этом всерьез: прикидывает даты, решает, что соврать бабушке о своем отсутствии, и надо ли вообще врать, может, лучше молча свалить на недельку, ничего не объясняя? Записку только оставить, чтобы не волновалась.

Хотя все равно волноваться будет, ей только дай повод…

В общем, над этим стоило поразмыслить. Когда-нибудь потом, когда время будет.

Но сначала – найти Людвига.

Ксюха включила навигатор, убедилась, что направление выбрала верно, и бодро зашагала вперед. А внутри скреблось мерзкое чувство, что она опаздывает, катастрофически опаздывает. Или – хуже того – уже опоздала.

Глава 7. Призраки прошлого

В этот раз дом оказался на месте – обычная панельная пятиэтажка, серая, обшарпанная и явно знававшая лучшие годы. Причем годы эти остались позади еще до рождения Ксюхи, а то и до рождения Людвига, сколько бы лет ему на самом деле ни было.

Здание пялилось в пространство мутными окнами в рассохшихся деревянных рамах. Изредка взгляд выхватывал вкрапления новенького белого пластика, но смотрелись они жутко и неуместно, как редкие здоровые зубы в насквозь прогнившей челюсти.

Зато двери подъездов оказались все как на подбор: железные и с домофонами.

Ксюха нашла нужную, потопталась перед ней, не рискуя сразу набирать номер квартиры. А вдруг ответят? А вдруг спросят, что она тут забыла? Ну и что тогда врать? «Простите, здесь волк не пробегал? Дурной, хромой, но обаятельный. Прошу вернуть без вознаграждения».

Впрочем, почему бы и нет?

– Откройте, пожалуйста! – затараторила Ксюха, едва дождавшись, когда на том конце снимут трубку. – У меня собака в ваш подъезд забежала, а дверь захлопнулась. Впустите, пожалуйста, я быстренько, заберу ее только и…

Домофон пиликнул, оборвав фразу на середине. Приглашающе так пиликнул. Типа «Ну заходи уж, раз пришла».

Отлично, первый рубеж преодолели. А дальше?

Лампочка в подъезде не горела, пахло затхлостью и плесенью. Судя по влажному воздуху, где-то в подвале протекали трубы. Судя по следам на стенах, крыша протекала тоже.

Крайне неуютное место!

Нужная квартира на четвертом этаже нашлась быстро, но позвонила в нее Ксюха не сразу. Во-первых, звонок был выдран еще в незапамятные времена, и сейчас из стены торчал только одинокий провод. А во-вторых, надо же осмотреться, морально подготовиться, время выждать, по этажам побегать для достоверности легенды. Поорать еще можно.

– Малыш! Малыш, ты где? – позвала Ксюха старательно, но не очень громко – не голосить же на весь подъезд.

Гипотетическая собака на зов не откликнулась, Людвиг тоже. Соседи либо не расслышали, либо проигнорировали. В этом плане Ксюха их понимала – она бы тоже не вышла. Хотя в глазок, наверное, посмотрела бы. Любопытно же!

Вспомнив о глазках, Ксюха поспешила придать лицу более подходящее выражение. Стараться особо не пришлось: она действительно нервничала и действительно искала. А кого именно, не так уж и важно.

Теперь можно и в дверь постучать. Аккуратно, но торопливо. Не «Сова, открывай, медведь пришел», а «Извините, что беспокою. Можно войти?».

Дверь, обитая облезлым коричневым дерматином, открылась не сразу. Сначала за ней помолчали, потом зашуршали, потом звякнули цепочкой. И только после этого петли тихо скрипнули, и из узенькой щели раздалось:

– Кто там?

Ксюха с трудом поборола желание немедленно в эту щель заглянуть. Вроде как невежливо. Надо же хорошее впечатление произвести, а не как обычно. И легенду выдержать до конца, а не врываться в чужую квартиру с воплем «Куда вы дели Людвига?».

Может, Людвига здесь и не было вовсе. Или был, но давно ушел.

Или – если неведомые задверные личности его и правда куда-то дели – совершенно точно не стоит требовать его назад открытым текстом. Мало ли что!

Поэтому Ксюха сделала жалобное лицо и торопливо выдала:

– Здравствуйте. Это я вам в домофон звонила, про собаку. Спасибо большое, что впустили. Только… это очень странно, наверное, но собаку я не нашла. То есть в подъезд он зашел, я видела. А теперь его тут нет. Вообще не представляю, куда он мог деться. Не знаете, тут нет случайно какой-то дыры в подвал или чего-то такого? Или, может, он к кому в квартиру забежал? В смысле, кто-то мог подумать, что пес ничейный, и впустить. Там парень был… Он в подъезд как раз заходил, Малыш с ним и забежал. Может, и дальше за ним пошел? Не знаете, кто это мог быть? Извините, просто не представляю, кого еще спросить, а вы уже вроде как один раз меня спасли. Если я мешаю, то сразу уйду, вы не думайте. Но вдруг знаете…

Дверь захлопнулась, но потом распахнулась, тихо звякнув снятой цепочкой.

На пороге стояла бабушка. Типичная такая, какой у Ксюхи никогда не было, но какую она изредка пыталась себе представить: седая старушка в застиранном, но чистом халатике и с пуховым платком на пояснице. Полненькая, опрятная, разве что бледная, как будто уже давненько не выходила из квартиры на солнце.

За спиной старушки виднелся коридор, который мог бы иллюстрировать статью «Типичная обстановка времен СССР»: выцветшие обои в цветочек, зеркальное трюмо, на стене репродукция картины с мишками в лесу, вместо двери в комнату – штора из мелких деревянных бусин, слегка колышущаяся от сквозняка.

А в комнате небось полный шкаф столовых сервизов. И телевизор накрыт кружевной салфеточкой. И холодильник «ЗиЛ» на кухне. В такой квартире ему было бы самое место.

На мгновение Ксюха даже поверила, что угодила в прошлое. Или вот-вот угодит: стоит только сделать шаг через порог.

– Заходи, – велела старушка.

Голос у нее был приятный, мягкий, не вызывающий никаких опасений. Но Ксюха все равно опасалась. На всякий случай.

– Да я на минутку, просто спросить… Не хотела мешать.

– А разве ты мне мешаешь? Заходи, не стой столбом. И мух в квартиру не пускай. Выдохни, объясни толком, что у тебя стряслось?

Ксюха осторожно переступила порог и почти не удивилась, когда дверь зловеще захлопнулась за спиной. Хотя, скорее всего, это был просто сквозняк, ничего необычного.

– Собака у меня пропала. Пропал. Малыш. Я отвлеклась ненадолго, а он умчался. Я за ним побежала, но догнать не успела. Заметила только, как он в этот подъезд заскочил. Какой-то парень заходил, Малыш за ним в двери прошмыгнул – и как испарился. И я теперь не представляю, как его искать. Может, вы видели кого-то: либо собаку, либо парня. Лучше обоих, конечно.

Так себе была легенда, если вдуматься. Может, стоило в лоб спросить? Или нет?

Жаль, в школе не учат, как искать беглого магического преступника, которого понесло неизвестно куда. Может, эта милая старушка радостно пригласит ее на кухню, напоит чаем с баранками и выложит как на духу всю биографию Людвига? А может, траванет вареньем из мухоморов, распилит на кусочки и выкинет в мусоропровод.

Впрочем, в этом доме нет мусоропровода. Придется тело в мешках на улицу выносить в несколько приемов, а такие пробежки по лестнице с четвертого этажа на первый и обратно – не для пожилых людей.

– Как она выглядела-то, собака твоя? – Говорила старушка все еще вполне мирно.

– Обычно… лохматая, серая. Хаски. Они такие, знаете, как переходное звено между лайкой и овчаркой, симпатичные, но дурные.

– А мальчик?

– Да тоже обычно… Растрепанный такой, в куртке кожаной. – И в кедах на босу ногу, ага! – Живет тут кто-то похожий, не знаете?

– Похожий, говоришь… И в кедах… – Старушка задумчиво поцокала языком.

Ксюха нервно сглотнула. Кеды она вслух не упоминала, только подумала. Очень громко, наверное, подумала, но кто же знал, что ее услышат!

– Очень громко, – подтвердила старушка с таким горьким вздохом, словно уже несколько раз просила убавить звук у внутреннего радио, но Ксюха к просьбам не снизошла.

От этого внутреннее радио переклинило окончательно, и оно выдало в эфир протяжное «Аааыыы!», пронзительное, как пожарная сирена. Старушка поморщилась и, не сводя глаз с гостьи, обошла ее по кругу, чудом ни за что не зацепившись в узком коридоре.

Передвигалась она бесшумно, даже тапочками по полу не шаркала, отчего Ксюхе стало жутковато. Но вместе с тем пришло понимание, что она все же не ошиблась адресом. Искать Людвига (или хотя бы информацию о нем) действительно стоило именно здесь, в этой старомодной квартире. Но как искать-то?

Интересно, сколько здесь комнат? Вроде одна. И кухня. И санузел.

И старушка, читающая мысли.

И Ксюха, которая снова слишком громко думает.

– Где он? – выпалила она вслух. – Вы же все равно уже поняли, зачем я пришла.

– За кем, – ни капли не смутившись, поправила старушка. – Ты, кстати, знаешь, что врать нехорошо?

– Подслушивать чужие мысли тоже нехорошо.

– Да разве я подслушивала? Так, по верхам кое-что ухватила. Надо же было убедиться, что ты не грабить бедную бабушку пришла. А то ходят тут всякие, а из дома потом ценные вещи пропадают: ложки, серьги, челюсть вставная.

– Так это были ваши зубы? – выпалила Ксюха, вспомнив содержимое коробки Людвига.

Старушка демонстративно нахмурилась.

– Ну, милая, разве же можно о таком спрашивать. Зубы – вещь личная, интимная. Это же почти как о возрасте спросить.

– Ладно, о возрасте промолчу. И вообще, буду хорошей приличной девочкой, только скажите, где он! – Прозвучало почти жалобно, почти как «Пожалуйста, отдайте мне Людвига, а я для вас все что угодно сделаю».

Или нет.

Ксюха и сама не до конца понимала, на какие жертвы она готова пойти. Людвиг не был ни ее другом, ни родственником, ни учителем, он появился из ниоткуда несколько дней назад, рассказал о магии, дал почесать мохнатое волчье брюхо – и показал место, где можно укрыться от реальной жизни. И Ксюхе очень не хотелось, чтобы это место исчезло. Чтобы Людвиг исчез. Чтобы мир резко стал прежним, а воспоминания о чудесных днях со временем затерлись, притворились сном.

– Нет, я так больше не могу! – Старушка всплеснула руками. – Попроси уже своего мальчика, он покажет, как заглушку поставить и не сводить окружающих с ума своими эмоциями!

– Почему-то все, кроме вас, нормально воспринимают мои эмоции! – огрызнулась Ксюха. И торопливо добавила: – Он не мой мальчик. Он сам по себе мальчик, свой собственный.

– Ладно, сдаюсь! Забирай уже своего собственного мальчика, упрямое создание!

Дверь в кухню распахнулась. Хозяйка квартиры при этом даже пальцем не шевельнула, но теперь Ксюха была совершенно уверена, что сквозняк ни при чем. Магия, только и исключительно магия!

А потом она увидела холодильник. Тот самый – вернее, точно такой же – огромный, побитый жизнью агрегат. Дом воссоздал его скрупулезно, вплоть до потрескавшейся краски сбоку, до застарелых следов от наклеек на дверце.

Из-за холодильника виднелись ноги. В кедах. Без носков.

Ксюха рванула вперед раньше, чем успела испугаться. Влетела в кухню, грохнулась на колени рядом с Людвигом, распростертым на полу. Попыталась вспомнить все, что знала о первой помощи, но мысли разлетелись в разные стороны, как голуби от велосипедиста, промчавшегося сквозь стаю.

Людвиг был жив, тяжело и часто дышал, иногда вздрагивал, но в сознание не приходил. Ксюха осторожно коснулась его руки – кожа была холодной и очень бледной. Но никакой крови вокруг. По крайней мере на первый взгляд. Откуда-то тянуло паленым, но не так сильно, чтобы всерьез подозревать, что Людвиг отравился угарным газом. Да и чем-то другим отравиться он вряд ли мог: судя по полной чашке чая и нетронутой шоколадке, к еде он не притронулся. Разве что на стул присесть успел – а потом вместе с ним и свалился.

– Что вы с ним сделали?

– А не видно? Спать уложила.

– Прямо на полу? – ошарашенно спросила Ксюха первое, что пришло в голову.

– Где получилось, там и прилег. А как бы я его в другое место перетащила? Мне даже стул сдвинуть тяжело, не то что этого оглоеда.

Ворчание у старушки получалось добродушным, не обидным. И не слишком взволнованным. Это странным образом успокаивало и пугало одновременно.

В первую очередь потому, что Ксюха никак не могла понять, на чьей стороне этот божий одуванчик и что вообще происходит. И что делать дальше.

– Надо скорую вызвать!

– Не поможет ему скорая. Да и не надо бы ее сюда. Ничего, сам очухается, а уж сколько потом протянет, не мне знать. Так что не нервничай, ничего я ему не сделала. Придержала разве что, чтобы головой не ударился, но вряд ли помогло, он и раньше на всю голову отбитый был. И не надо на меня так сурово молчать. Забирай уже этого бедолагу, и чтоб я вас обоих тут больше не видела.

– Спасибо, – осторожно пробормотала Ксюха.

Очевидно, их отпускали. Более того, выпроваживали. Но ничего не объясняли, и это злило, хотя злость отступала, стоило посмотреть на Людвига. Его нужно было срочно вернуть домой.

Его надо было вернуть в Дом!

Но Ксюха все же не удержалась, спросила:

– Тогда зачем вы тянули время, слушали мою болтовню? Сказали бы сразу: «Проходи, забирай». Или боялись, что я грязными кроссовками полы испачкаю?

– Надо же было убедиться, что ты не причинишь ему вреда, – задумчиво прошамкала старушка. – По крайней мере не больше, чем он сам способен себе причинить. Все, иди уже. Быстро, быстро! И больше никогда не возвращайся. И ему передай – на порог не пущу, пусть даже не пытается.

Ксюха кивнула, вцепилась в Людвига левой рукой, правой нащупала в кармане ключ. Зажмурилась, представляя себе Дом, мысленно взмолилась: «Забери нас отсюда!»

И исчезла.

* * *

Перемещение получилось каким-то резким, нервным. Ксюху выдернуло из кухни так, что зубы лязгнули друг о друга, а потом так же грубо приложило коленями об пол Дома. Людвиг приземлился удачнее, на одну из шкур. Но, наверное, все равно ударился, потому что тихо застонал, хотя в себя так и не пришел.

Ксюха всхлипнула. Она не собиралась реветь, это как-то само собой получилось: от страха, от беспомощности, от обиды на весь окружающий мир, оставивший ее один на один с проблемой, которую ей не под силу решить.

Старушка сказала, что скорая Людвигу не поможет. Похоже, не врала. Кем бы эта странная бабуля ни была и какие бы цели ни преследовала, Ксюха так и не почуяла от нее никакой опасности. И вранья тоже, а уж распознавать чужую ложь она умела.

Ладно, об этом можно и позднее подумать.

Или у самого Людвига спросить. Он-то знал, куда и зачем отправился, и Ксюха обязательно вытрясет из него информацию, как только он придет в себя.

Главное, чтобы пришел.

Но пока что не приходил.

Время застыло, будто его вдруг поставили на паузу, как фильм или компьютерную игру. Ничего не происходило. Даже Дом затаился, замер в напряженном ожидании: не шуршал, не вздыхал, не тянулся тенями из угла. Людвиг лежал на полу, Ксюха неподвижно сидела рядом с ним – и не представляла, что делать дальше. Звать на помощь? Тормошить? Молиться? Рыдать?

«Двигайся! Делай хоть что-то! – приказала она себе, но так и осталась сидеть. – Сейчас досчитаю до трех – и встану… Обязательно встану. Я смогу».

Прорваться через оцепенение оказалось неожиданно сложно, Ксюху словно густая липкая смола окружала, и от того, что смола была воображаемой, легче не становилось. Даже дышать получалось с трудом, какие уж тут движения. Но она все равно попыталась. Моргнула. Пошевелила пальцами. Сжала кулак.

Время тяжело, неохотно сдвинулось с места, словно провернулась огромная проржавевшая шестерня.

– Людвиг, – тихо позвала Ксюха, – очнись, пожалуйста.

Он не реагировал, но хотя бы дышал.

Ксюхе не нравились его бледность и то, каким он был холодным. Не оборотень, а какой-то вампир в спячке! И еще больше ей не нравились его насквозь мокрые кеды. В лужу, что ли, влез по пути? Так и простыть недолго в придачу ко всему остальному.

Что делать с мокрой обувью (в отличие от обморока) Ксюха примерно представляла, поэтому кеды с Людвига сразу же стянула и поставила поближе к камину, просыхать. На голые (и ледяные) ноги хотелось первым делом натянуть шерстяные носки, но их под рукой не было, поэтому Ксюха просто растерла ступни полотенцем.

Точнее, попыталась растереть, но уже через пару секунд Людвиг дернулся, смешно поджал пальцы и сообщил:

– Щекотно, вообще-то.

Голос был тихий, хриплый, безжизненный.

Кажется, Людвиг сам удивился, услышав его таким. И еще больше удивился, когда Ксюха рухнула на него сверху, обняла обеими руками и прошептала в самое ухо:

– Живой…

– Конечно живой. Каким же мне еще быть?

– Да ты тут полчаса лежал труп трупом. А то и больше.

– Паршиво, – пробормотал Людвиг, осторожно обнимая Ксюху. – Принеси водички, а? Или лучше сок. У нас есть сок?

– Есть, я купила.

– Гранатовый?

– Фейхуевый.

– Сарказм чую я в словах твоих, юный падаван.

Ксюха украдкой выдохнула. По крайней мере этот задохлик достаточно очухался, чтобы распознавать сарказм. И еще он смотрел «Звездные войны». Тоже неплохо! Хоть какой-то мостик общего культурного контекста между берегами разных поколений.

– Персиковый. Он со скидкой был. А гранатовый ты не заказывал.

– Теперь заказываю. Купишь? И гематогенку.

– С ежиком?

– С каким ежиком?

Мостик культурного контекста опасно зашатался.

– Напомни попозже, я тебе про мемы расскажу. – Ксюха отлипла от Людвига и направилась на кухню. – О, у нас выросли обеденный стол и чайник!

Чайник был электрический, но провод, как и у холодильника, рос прямо из стены. Существование розеток Дом по-прежнему игнорировал. Тем не менее все прекрасно работало: чайник зашипел, подогревая воду, стоило только нажать на кнопку, а сок оказался приятно прохладным.

– Спасибо, – улыбнулся Людвиг, принимая кружку. Пока Ксюха возилась на кухне, он добрался до кресла, правда, усесться в него не смог, так и устроился рядом, на полу, опершись спиной о подлокотник. – Что ты успела натворить, если на целый чайник хватило?

– Это ты успел натворить. Сначала ушел, потом никак очнуться не мог. Я немножко психанула, вот оно и…

– И все?

– Тебе мало, что ли?

– Не знаю. – Людвиг пожал плечами, чуть не выронив кружку из подрагивающих рук. – Я просто не думал, что за меня кто-то станет волноваться. И тем более не думал, что это окажешься ты. Тебе же от моего исчезновения сплошная польза: ключ есть, где остатки денег лежат – знаешь. Живи и радуйся.

– Ты идиот?! – гаркнула Ксюха.

И едва успела подхватить кружку (впрочем, уже пустую).

Людвиг удивленно округлил глаза. Для полноты картины не хватало разве что наивного вопроса «А что я не так сказал?», но он и без того повис в воздухе. Кажется, именно так и ощущались слишком громкие мысли.

Ксюха старательно подумала в ответ, потому что сформулировать словами не получалось.

Да, она испугалась. Кажется, впервые в жизни всерьез испугалась не за себя, а за постороннего человека. Хотя ладно, за себя тоже. Немножко. Испугалась, что все приятные изменения, которые произошли в ее жизни в последние дни, могут в любой момент исчезнуть вместе с Людвигом.

Но на самом деле она отдала бы все это – магию (которой у нее и так не было), знания о магии (их тоже было не густо), деньги (те, что не успела потратить) и ключ от Дома, – лишь бы точно знать, что Людвиг в порядке. Она готова была отправиться за ним не только в соседний район, но и в другой город. Отправиться, отыскать и за шкирку притащить домой, лишь бы отпустила эта дурацкая зудящая в душе тревога.

Которая, кстати, никуда не делась.

Людвиг все еще походил на бледный труп, даже сидел с трудом и явно не горел желанием рассказывать, что с ним случилось.

– Ты идиот, – повторила Ксюха уже тише и спокойнее. – Как тебе могло прийти в голову, что для меня деньги важнее живого человека?

– Обычно именно так и бывает.

– Тебе нормальные люди в жизни не попадались, что ли?

– Попадались. Давно, в детстве. Но я же тогда мелкий совсем был. Может, просто считал их добрыми и заботливыми, а о настоящих мотивах понятия не имел…

Ксюха вздохнула, решив, что в третий раз повторять про идиота уже не стоит. Да и много ли она сама встречала действительно добрых людей?

А еще – сейчас есть вопросы поважнее!

– Я от тебя не отстану, пока не объяснишь, что произошло. Так что рассказывай, зачем тебя туда понесло и отчего ты в обморок грохнулся.

– Как ты меня нашла? Это ведь ты меня нашла?

– И не пытайся сменить тему. Выкладывай все как есть.

Людвиг изобразил на лице что-то похожее на безысходность. Не то партизан на допросе, не то щенок, которого зажали в угол суровым «Кто погрыз ботинок?!».

– Еще сока принести? – сжалилась Ксюха.

– А шоколадки у нас случайно нет?

– Случайно есть. Но сначала рассказ. А потом – как повезет.

– Ты шантажистка!

– Да, я в курсе. – Ксюха хотела рассмеяться, но осеклась, ведь буквально то же самое ей недавно сказал Тимур. В контексте рассуждений о хороших людях звучало невесело. Не получалось у нее быть хорошей, хоть тресни, – всегда вылезала какая-то червоточинка. – Ладно, страдалец, будет тебе шоколадка. Но давай ты хотя бы с пола поднимешься.

– Зачем? Мне и здесь неплохо.

– Совсем сил нет?

– Ну… – Людвиг почему-то не хотел сознаваться в своей беспомощности, но отрицать очевидное тоже не стал. – Голова кружится. И вообще… так себе. Но это ничего, пройдет. Так что тащи шоколадку, сок, фрукты какие-нибудь, если есть. И что ты еще купила? Все, в общем, тащи, устроим пикник у камина. А потом и поговорим.

Глава 8. Шрамы и кое-что еще

– Понятия не имею, с чего начать, – сознался Людвиг.

Подниматься с пола он по-прежнему не спешил. Ксюха подумала, подтянула ближе одну из шкур и устроилась рядом.

В камине уютно потрескивал огонь, под ладонью проминался теплый мех, тени тихо сидели по углам, на тарелке постепенно заканчивались орешки, чипсы и нарезанное ломтиками яблоко. Шоколадку доели первым делом, разделив по-братски.

– У меня, кажется, проблема.

– Я догадалась, – не удержалась от сарказма Ксюха, но сразу сменила тон: – Извини, я не буду перебивать.

Людвиг вроде бы не обиделся. По крайней мере никак не среагировал и спокойно продолжил:

– Когда я из камеры удирал, мне в ногу засадили какую-то гадость. Заклинание. Думаю, целились в ключ от Дома, но слегка промазали.

– Так и знала, что ключ прямо на тебе нарисован! Татуировка, да?

– Это называется «не буду перебивать»? – хмыкнул Людвиг. – И нет, не татуировка. Ее бы первым делом содрали вместе с кожей или залили какой-нибудь кислотой, чтобы рисунок нарушить.

– Брр… – Ксюха поморщилась. Недостатком воображения она не страдала, поэтому немедленно примерила на себя сказанное. Идея с татуировкой сразу же прекратила казаться крутой и умной. Но менее привлекательной почему-то не стала. – А если не тату, то что?

– Проще показать, наверное. Сейчас, погоди…

Людвиг осторожно поднялся, придерживаясь за кресло, постоял немножко, поежился, как перед прыжком в холодную воду, а потом расстегнул штаны и спустил их на пол раньше, чем Ксюха успела смутиться и отвернуться.

Впрочем, отворачиваться особого смысла не было, не голым же он остался, в самом-то деле! Трусы как трусы, на пляже и откровеннее бывает.

Самое интересное начиналось ниже, на бедре: сетка свежих шрамов, в точности повторяющая узор ключа. Только шрамы были странные: не ровные и тонкие, какие остались бы от ножа, а корявые, как рисунок первоклассника.

– Это ты сам сделал?

– Конечно сам, кто ж еще? Царапал потихоньку, когда никто не видел. Самое сложное было, чтобы не заметили. Ну, и пропорции… На глазок же все, без линейки.

– Царапал… чем? – Ксюха подозревала, что она уже знает ответ, но надо же было уточнить – вдруг все не настолько плохо, как ей показалось.

– Ногтями. Точнее, когтями. – Нет, именно настолько плохо. – Больше нечем было. Не самый удобный способ, честно говоря. Во-первых, больно, во-вторых, стоит позу сменить – и весь узор нарушается. Еще и кровь течет, пачкает…

Ксюха открыла рот – и промолчала. Просто не знала, что сказать. Представляла Людвига, раздирающего собственную ногу в попытках добиться правильного рисунка, и все это тайком… То есть молча. И вообще без лишнего шума.

Кошмар какой!

– Я правда слишком громко думаю? – спросила она вместо дурацких слов, неспособных сейчас описать настоящие эмоции.

– Да, громковато. Но я не читаю твои мысли, если тебя это беспокоит. Я вообще мысли читать не умею, просто слышу рядом с тобой… как фоновый гул, но не звук, а ощущение. Если сосредоточиться, могу поймать эмоции и намерения, не больше. Не знаю, как по-другому объяснить.

– Вроде поняла. Я примерно так же Дом чувствую.

– А, значит, с тобой он тоже разговаривает? Вот болтун! – Тени по углам отчетливо захихикали. – Цыц! – прикрикнул на них Людвиг. – Ладно, хватит так старательно излучать сочувствие. Это просто царапины, не страшнее разбитой коленки. Проблема-то не в них.

Настоящую проблему Ксюха уже и сама разглядела. Всего-то и требовалось еще немного опустить взгляд. От коленки и ниже ногу Людвига покрывала сетка трещин. Ярко-алых, словно кровью налитых. Только кровь (если это все же была она) не вытекала наружу – она застыла, как клей, скрепляющий разбитую на осколки кожу.

Издалека это больше походило на искусную цветную татуировку, чем на настоящую рану. Только татуировки не меняют цвет сами по себе и не мерцают на свету, как елочная мишура.

– В волчьем обличье оно не так заметно. Вообще не заметно, – припомнила Ксюха.

– А по ощущениям – почти никакой разницы.

– Очень больно?

– Когда как. Сейчас терпимо.

Вопреки собственным словам, Людвиг со стоном опустился обратно на пол, даже штаны натягивать не стал. Это у него называлось «терпимо».

– Это можно как-то вылечить?

– Понятия не имею. Наверное, можно. Наверняка можно. Только я не знаю как.

– А кто знает?

– Это я и пытался выяснить.

– И как, успешно?

– Ну… Я подумал, что есть один человек, который меня точно не сдаст. Правда, я не помнил номер ее квартиры. И адрес тоже. Визуально-то помнил, конечно, все-таки я там несколько лет жил, но это давно было, еще в детстве. Мало ли как все поменялось. А то получилось бы как с тем домом, который снесли. – Людвиг закинул в рот горсть орешков, маскируя паузу.

– Этот хотя бы не снесли, – вклинилась Ксюха.

– Лучше бы снесли.

– Так что стряслось-то?

– Да ничего. То есть… Умерла она.

Еще одну горсть орешков Людвиг пережевывал с такой тщательностью, что, наверное, перемолол их в арахисовую пасту.

Прерывать этот процесс Ксюха не рискнула, но молчала очень выразительно.

– Это квартира моей бабушки. Двоюродной. Папиной тетки, в общем. Она уже в мое время очень старая была, и я должен был догадаться, что… Лет-то сколько прошло! А я что-то не подумал об этом, примчался туда и начал в дверь названивать, пока не впустили.

– Повезло, что хоть кто-то впустил. То есть… э-э… сочувствую?

Получилось как-то странно, вопросительно, словно Ксюха сама не была уверена, стоит ли в данном случае выражать сочувствие. Если бы умерла ее собственная бабушка, Ксюха точно расстроилась бы, но вряд ли хотела бы слышать от посторонних какие-то стандартные соболезнования. Эта показуха обычно очень бесила.

Но вроде как надо же было что-то сказать. Так положено.

– Она и впустила, – хмыкнул Людвиг, показательно проигнорировав сочувствие. Кажется, он тоже не одобрял такие штуки.

Задумавшись об этом, Ксюха с явной задержкой осознала смысл фразы.

– Как это?! Она… Погоди, это та старушка, которую я видела?

– А ты ее видела?

– Да, когда за тобой притащилась. Она мне дверь открыла. Милая такая бабулечка, общительная. Она что, мертвая?!

– Ты с ней еще и разговаривала? Серьезно? Прямо как с живым человеком? И ничего не заподозрила?

– Как я вообще могла что-то заподозрить? Она не летала, не светилась, сквозь стены не проходила. Цепочкой дверной звенела. Зачем ей цепочка, если она призрак?

– Привидения часто повторяют действия, к которым привыкли, пока были живы. Они ходят через двери, а не через стены, смотрят телевизор, пьют кофе… на самом деле не пьют, конечно, но вполне могут сварить, перелить в кружку и флегматично на нее смотреть.

Людвиг не шутил. Совершенно точно не шутил.

Ксюха прикрыла глаза, вызывая в голове образ старушки, – и снова не заметила ничего необычного. Бабушка как бабушка. Обычная. Нормальная, а не как у некоторых. Подумаешь, мертвая немножко.

Наверное, стоило испугаться хотя бы с опозданием, но почему-то не получилось. Да и чего бояться? Они прямо сейчас сидят в желудке злобного монстра – и ничего, прекрасно себя чувствуют!

– Ладно, допустим. А дальше? Только не говори, что ты грохнулся в обморок, увидев призрак.

– Тогда бы я в коридоре грохнулся, – логично заметил Людвиг. – Нет, я просто удивился. А пока соображал, как себя вести, она на меня накинулась с претензиями: «Где тебя столько лет носило?!» и «Куда ты, бандит, челюсть мою утащил?». Ну утащил и утащил, чего бухтеть-то…

– Ты серьезно спер у собственной бабушки вставную челюсть?

– Так получилось. Не смейся, правда нужно было для дела, а вернуть потом не вышло. А будешь ржать, вообще ничего не расскажу.

– Ну и кто из нас теперь шантажист? – Ксюха с трудом подавила очередной рвущийся наружу смешок.

– Я не шантажирую, а ставлю перед фактом. В общем, она высказала все, что накипело, потом хотела накормить, но вспомнила, что продуктов дома нет – призраку-то без надобности. Нашла заварку столетней давности, шоколадку какую-то из заначки притащила. Такие, знаешь, тихие мирные семейные посиделки. Я ей рассказал о своей проблеме, она поохала, конечно, с ходу никакого решения не предложила, но обещала подумать. А потом… Я, честно говоря, не понял, что произошло. Ничего особенного мы не делали, разговаривали. Чайник как раз вскипел, я себе налил, сел, к шоколадке потянулся… И тут вдруг такое ощущение, что из меня все силы выкачали, до капли. И все, темнота. – Людвиг поежился от воспоминаний. – А пришел в себя уже здесь и с тобой.

– Так это тебя из-за заклятья в ноге вырубило или просто так? Может, от нервов или от голода?

– Нет, это именно магия. У меня уже бывало нечто подобное, только не так резко, и тогда я точно знал, кто из меня силы тянет. А здесь… странно все. И с ногой тоже странно. Она болела в этот момент, да, но она и накануне болела. Она вообще всегда болит, и что, каждый чих на нее списывать?

– А что это заклинание делает-то? Которое в ноге?

– Да не знаю я, в том-то и проблема! Раньше с таким не сталкивался, исходную формулу не видел, а так, на глазок, без магии разобраться не получается. И у баб Дуси тоже не получилось, у нее сейчас возможностей еще меньше, чем у меня.

– Она еще и Дуся…

– Евдокия. А что? Нормальное имя!

– Нормальное, нормальное, – отмахнулась Ксюха. – Просто она мне сразу показалась такой милой стереотипной бабушкой, что, если бы ее звали Ангелина или Карина, я бы разочаровалась. А вот Дуся или Глаша – самое то.

Людвиг хмыкнул. И внезапно совершенно без перехода выдал:

– Ксю, ты офигенная!

– С чего вдруг?

– Просто. У тебя каким-то странным, совершенно парадоксальным образом работает мозг, поэтому я никогда не могу предсказать, на что и как ты среагируешь. Ты не шарахаешься от призраков и боггартов, чешешь оборотня за ушами, раскручиваешь строителей на поиски коробки. Есть в этом мире хоть что-то, способное тебя удивить?

– Человечность, – даже не потрудилась задуматься Ксюха.

– В смысле?

– В прямом. Когда люди… призраки, боггарты, оборотни, строители… когда все эти существа относятся друг к другу по-человечески. Так что, честно говоря, меня очень удивляешь ты. Тем, что нарисовал мне ключ, а не отправил подальше, как только я перестала быть тебе нужной. За ушами, опять же, дал почесать. Ну и вообще… Не прогнал, не побил, даже не наорал ни разу.

Людвиг смотрел странно. Недоверчиво и, пожалуй, ошарашенно.

– Бедный ты мой ребенок, – наконец выдохнул он. – Что они с тобой сделали?

– Кто? – не поняла Ксюха.

– Все, кто не по-человечески… Все, кто тебя обижал. Все, кто тебя до этого довел.

– Да брось, нормально у меня все. Я не бомжую, не голодаю, у меня даже телефон есть. И ноутбук. Правда, бабушка его спрятала куда-то, но это ерунда, вернет. В общем, отлично живу, как все люди.

– Ага, – сказал Людвиг таким тоном, словно ни на мгновение Ксюхе не поверил. Хотя она же чистую правду сказала, в кои-то веки ни капельки не приукрасив. – Ладно, я понял. Извини. Расскажи лучше, как ты меня нашла.

– Ладно. Но потом ты расскажешь, кто и когда тянул из тебя силы.

– Это неинтересно.

– Мне не для развлечения. Хочу понять, как это работает.

– Хорошо, – кивнул Людвиг. – Тащи еще шоколадку.

Интермедия 2. Этот

1991 год

– Пожалуйста, будь с ним вежлив… – Фрау Вальд прижала Людвига к себе и пригладила ему непокорные волосы, но он тут же упрямо замотал головой.

Он не хотел быть вежливым, не хотел идеальную прическу, и чужих прикосновений тоже не хотел.

Фрау Вальд огорченно вздохнула. Она, в общем-то, была неплохой женщиной, доброй. К тому же – соседкой и подругой Хелены Майер. И когда все случилось… Когда взрослые думали, что делать дальше (с Людвигом, с его домом и вообще), она первая предложила забрать мальчишку к себе. Мол, какая разница: все равно дома пятеро сорванцов и вечный кавардак. С одним из этих сорванцов Людвиг учился в одном классе. Не то чтобы они дружили или даже общались (Франц считал Людвига слишком шумным, а тот его – скучным занудой), но взрослые решили, что это хорошая идея. Хорошее решение проблемы.

Временное, конечно.

Людвигу не нравилось быть проблемой, не нравилось быть обузой, не нравилось делить комнату с Францем. Ему вообще мало что нравилось. Он просто хотел домой. И к маме.

К маме его отпускали без возражений. Чего бы не отпустить – на кладбище тихо, спокойно, безопасно, пусть идет, если хочет.

Домой не пускали. Сказали: нечего там делать, да и заперто.

Ключи хранились у фрау Вальд. Людвиг мог бы запросто их стащить, только не видел в этом смысла. Он мечтал попасть не в тот дом, который стоял сейчас пустой, с опечатанной дверью, темными окнами и лужайкой, заросшей сорняками, а в прежний, сохранившийся в памяти, где светло, уютно, сквозняк колышет дурацкие шторы в цветочек, а мама ругается, что непутевый сын снова где-то заигрался и пропустил обед. А то и ужин.

Ну и пусть бы ругалась, она же не со зла. И когда морковку в рагу добавляла – это тоже не со зла, а для витаминов. И даже ее вечное «Немедленно убери свой бардак!».

Теперь Людвиг был согласен и на уборку, и на вареную морковку, и на примерное поведение, лишь бы все стало как раньше. Но прекрасно понимал, что как раньше не будет, поэтому морковку из еды, приготовленной фрау Вальд, выковыривал с особой старательностью.

Но это теперь, когда немножко отпустило.

А в тот день, когда все случилось, он рвался домой как безумный, хотел увидеть все своими глазами. Даже подрался с одним из полицейских, который пытался преградить вход.

Ну, как подрался… Как восьмилетний пацан может драться со взрослым мужиком? Боднул в живот, пнул в коленку, укусил за руку (чудом сдержавшись, чтобы не обернуться волком) и был с позором вышвырнут на улицу.

Потом долго ревел на заднем дворе. Потом попытался пролезть через окно. Не успел – герр Штайн заметил лазутчика, схватил в охапку и унес подальше. Людвиг не сопротивлялся, к тому времени он уже достаточно успел разглядеть.

За окном (тем самым, в которое он пытался залезть) находилась кухня. Деревянный пол был залит кровью, брызги попали на посудный шкаф, и на накрытый светлой скатертью стол, и на любимую кружку Людвига, которую он на этом столе оставил утром.

Мама всегда ругалась, когда он не мыл ее за собой и не убирал в шкаф, но ему так больше нравилось. Нравилось, что приходишь домой – и можно отхлебнуть остывшего чая, или сока, или… нет, молоко лучше не допивать, оно за это время частенько успевало прокиснуть, особенно летом.

Людвиг подумал, что из этой кружки он, наверное, никогда уже пить не сможет, даже если ему ее отдадут.

Чего бы и не отдать, в принципе? Это же его дом. Наверное. Других родственников и наследников кроме Людвига у мамы не было (или она про них никогда не говорила).

– Хочу к маме, – сообщил Людвиг куда-то в рубашку герра Штайна.

– Нельзя, – вздохнул полицейский.

– А когда будет можно?

– Когда эксперты… закончат. Давай я тебя пока к фрау Вальд отведу? Поживешь у нее несколько дней, а потом мы что-нибудь придумаем. Согласен?

Людвиг кивнул. Наверное, он кивнул бы на что угодно: на предложение сходить в магазин, побриться налысо или переехать жить на Луну. Ему было попросту все равно.

В итоге несколько дней как-то незаметно превратились в пару месяцев. Фрау Вальд жалела сироту и опекала как могла, герр Штайн иногда заходил в гости и рассказывал, как продвигается расследование.

Расследование не продвигалось никак.

Некто забрался в дом средь бела дня, сунулся в кухню, проломил хозяйке голову кофемолкой, а потом вместе с ней и скрылся. Зачем ему кофемолка, никто так и не понял. Может, в состоянии аффекта прихватил, или просто пьяный был, или на ней остались его отпечатки, или… Бесконечное число вариантов.

Никто бы и не заметил ничего до самого возвращения Людвига, если бы не окно, распахнутое по случаю летней жары. Ветер всколыхнул штору так, что она дотянулась до включенной плиты и немедленно загорелась. Всерьез поджечь ничего не успела, но пламя случайно заметила соседка (не фрау Вальд, другая), и вызвала пожарных. А те – полицию и скорую.

Хотя скорая была уже не нужна.

Фрау Вальд считала, что убийца – кто-то из туристов. Или просто мимо проезжал. Но точно не местный, не мог местный такое сотворить. Герр Штайн в ответ обычно молчал, потому что у него опыта было побольше.

У Людвига опыта вообще не было, но все же он с тоской думал, что, если бы его пустили на кухню сразу после убийства и дали как следует осмотреться (а главное – принюхаться), он бы мигом вычислил злодея. Но все следы затоптала полиция, а запахи со временем выветрились, осталась только вонь от горелой шторы и бессмысленные разговоры, да и те постепенно затихали, сходили на нет.

А потом, когда Людвиг подумал, что все о нем забыли и жить ему вечно в одной комнате с Францем Вальдом, приехал этот.

Он заявился рано утром, когда все еще спали. Потом Эрих, старший сын фрау Вальд, ворвался в комнату, сдернул с Людвига одеяло и велел немедленно одеваться, умываться и бежать в отцовский кабинет. Сам герр Вальд был в отъезде (он почти всегда был в отъезде, в рабочих командировках), но важные семейные вопросы традиционно решались именно в кабинете.

Важный семейный вопрос, для решения которого немедленно требовался Людвиг, мог касаться только одного – приезда этого. Сам приезд, в общем-то, секретом не был, просто случился как-то очень уж внезапно и без предупреждения.

Людвиг выскочил из комнаты, торопливо принюхиваясь прямо на ходу. Из мешанины знакомых домашних запахов мгновенно вычленил новые: какой-то резкий одеколон и дешевый стиральный порошок. И почему-то резина. Запахи просачивались из-под двери кабинета, щекотали нос и заставляли морщиться.

В общем, этот Людвигу заранее не понравился.

– Ну же, иди, – шепнула фрау Вальд, подталкивая Людвига к двери. – Веди себя хорошо. Если что, я рядом.

– Угу, – буркнул Людвиг и шагнул через порог, мысленно готовясь к чему угодно.

Этот даже не обернулся, он был занят – задумчиво пялился в окно. Людвиг подошел туда же и несколько секунд изучал соседний дом (его собственный!) и кусок улицы. На стоящего рядом человека он демонстративно не смотрел.

Очень старался не смотреть, но краем глаза, конечно, поглядывал. Надо же было понять, что мама в нем нашла.

На героя-любовника мужчина не походил, скорей уж на какого-то инженера: очки в толстой оправе, серый костюм (приличный, но словно с чужого плеча), стрижка дурацкая. И – внезапно – здоровенная золотая печатка на пальце.

– Привет. Как дела? Тебе объяснили, кто я? – осторожно произнес гость, не выдержав тишины.

По-немецки он говорил грамотно и почти без акцента, разве что медленно, словно каждую фразу сначала выстраивал в голове и только потом произносил вслух.

Людвиг кивнул. Приветствие и первый вопрос он проигнорировал, но мужчина этого либо не заметил, либо предпочел не заметить.

– Ты знаешь, зачем я приехал? – продолжил он. Людвиг снова кивнул. – Хочешь отправиться со мной?

Вопрос был посложнее предыдущих. В первую очередь потому, что ответа на него Людвиг не знал.

– Зачем я вам? – спросил он напрямик. – Столько лет не вспоминали, а тут вдруг заявились.

– Я понятия не имел о твоем существовании. Твоя мама ничего мне не сказала. Мы не слишком активно переписывались, но все же иногда общались, и все это время она вообще не упоминала, что у нее есть сын. Только в последнем письме созналась, словно предчувствовала… – Этот вытащил из кармана несколько писем. – Проверь, если хочешь.

Читать письма Людвиг не стал. И даже разворачивать их. Казалось, стоит перевести взгляд на аккуратные строчки, написанные знакомым почерком, и мир разобьется на части, раскрошится прямо под ногами, и в эту пропасть рухнут остатки самообладания.

– Ну ладно, узнали вы обо мне – и что?

– Я должен был тебя увидеть.

– Увидели. Хорошо разглядели или мне другим боком повернуться?

За дверью раздался вздох. Очень тихий, на границе слышимости. Точнее, на границе волчьей слышимости. Такой аккуратный, точно отмеренный вздох, адресованный непосредственно Людвигу. Потому что фрау Вальд казалось, что он ведет себя невежливо.

Людвигу, в общем-то, тоже так казалось. Более того, он был в этом абсолютно уверен, но менять стратегию поведения не собирался. Пусть этот сразу поймет, с кем ему предстоит иметь дело.

– Ты, наверное, знаешь, что… – начал мужчина, но вдруг замолчал.

Задумался. Развернулся к двери, достал из кармана мелок и небрежно начертил на косяке символ, напоминающий разлапистого таракана.

– Фрау Вальд за такое руку откусит, – мрачно сообщил Людвиг.

– Не думаю. Она выглядит достаточно приличной женщиной, чтобы не признаваться, что подслушивала под дверью, а потом звуки вдруг перестали поступать наружу.

«Заклинание, защищающее от прослушивания», – подумал Людвиг и попытался запомнить «таракана» во всех подробностях. Палка, два усика, шесть отростков-лапок…

– Ты знаешь, что унаследовал от меня и своей матери некую силу?

Этот задумчиво покрутил в руках мелок. На сына он старался не смотреть.

– Конечно.

– Я имею в виду не тот талант, который… Не то, что ты можешь превращаться в волка. В анимализме я, честно говоря, не слишком разбираюсь. Но в письме, которое отправила мне Хелена, говорилось, что в общей магии ты тоже довольно силен. Гораздо сильнее, чем когда-либо была она. Именно поэтому она и решилась мне написать: в тебе много силы, но рядом нет человека, который научил бы тебя ее контролировать.

– Я и так прекрасно все контролирую.

– Ты крайне сознательный для своего возраста, не отрицаю. Но через несколько лет у тебя начнется гормональная перестройка со всеми сопутствующими трудностями. Знаешь, чем это грозит?

– Бриться придется.

– Это не самая большая проблема. Дело в том, что в этот период твоя магия начнет стремительно выходить из-под контроля. И чтобы к переходному возрасту ты полностью овладел всеми необходимыми знаниями, приниматься за обучение нужно уже сейчас.

– А вы тут при чем?

– Думаю, достоин ли ты того, чтобы лично заняться твоим обучением.

Людвиг удивленно посмотрел на мужчину. Он-то считал, что этот приехал исключительно для того, чтобы забрать несчастного сиротинушку в далекую Россию и там строить из себя примерного папашу. Типа от безысходности, под давлением общественного мнения. Нельзя же бросать собственного ребенка на произвол судьбы.

Слова про обучение звучали более интересно, только вот…

– А что, могу оказаться недостойным?

– Пойми меня правильно, я не подозреваю Хелену во лжи, но у нее никогда не было особых способностей к магии. Это не секрет. Возможно, она не слишком точно разглядела твой потенциал или слегка преувеличила его. Случайно, естественно.

– И как проверить? – заинтересовался Людвиг.

Мама действительно почти не умела колдовать и не стеснялась в этом признаться. Она была ученой, биологом, и говорила, что для работы ей достаточно волчьих навыков. Общая магия все равно не поможет правильно настроить микроскоп.

А Людвиг вовсе не чувствовал себя всесильным. Он не умел двигать предметы взглядом, зажигать огонь щелчком пальцев или делать другие штуки, которыми обычно развлекались волшебники в книжках. Он был волком, самым обычным волком. Как мама.

– Я могу замерить уровень твоей силы. Это не постоянная величина, она зависит от многих факторов, в том числе от возраста, опыта и даже настроения, но примерные показатели снять можно. Только придется немного подпортить паркет твоей опекунше. Все еще считаешь, что она за это откусит мне руку?

– А мы ей не скажем, – заверил Людвиг и отогнул угол ковра, освобождая участок пола.

Мужчина присел на корточки и начал быстро чертить символы. Эти были посложнее таракана.

Вскоре пол покрылся узором из кругов, черточек и букв неизвестного алфавита. Или, может быть, нескольких алфавитов.

– Вставай сюда. – Палец с золотой печаткой указал в центр рисунка.

Людвиг послушно встал. Страшно не было (не убьют же его, в самом деле), но в глубине души разгоралась тревога. А вдруг мама напутала и нет в нем никаких особенных сил? Вдруг он ничем не отличается от того же Франца Вальда? Вдруг этот, замерив уровень магии, лишь презрительно фыркнет и уедет обратно один? Всего час назад Людвига это совершенно не беспокоило, но…

Ему все еще не нравился этот, но…

Он не хотел уезжать, но…

Но!

Меловые линии начали светиться, магия всколыхнулась вокруг Людвига, обвила его плотным коконом, растрепала и без того не слишком аккуратную стрижку. Почему-то мучительно захотелось чихнуть, но Людвиг сдержался – побоялся испортить торжественность момента.

Почти сразу же стало скучно. Узор на полу продолжал светиться, тело слегка зудело, нос чесался, но в остальном ничего интересного не происходило.

Этот стоял напротив Людвига, вглядывался во что-то над его головой и удивленно цокал языком, но непонятно было, восхищение он таким образом выражает или разочарование. А еще он казался совершенно вымотанным.

Он и раньше выглядел слегка помятым, но это была обычная помятость, как у любого уставшего с дороги человека. А сейчас к ней добавились бледность, синяки под глазами, капли пота на лбу и полное ощущение, что мужчина вот-вот растечется по полу обессиленной лужей.

– Может, достаточно? – осторожно спросил Людвиг.

– Тебе тяжело?

– Нет, это вам тяжело, а мне просто скучно. И нос чешется.

Этот слабо улыбнулся и взмахнул руками, будто стряхивая с них налипший песок. Магия, повинуясь жесту, угомонилась и перестала терзать волосы Людвига. Символы на полу погасли, оставив после себя запах гари и тонкие выжженные борозды.

Мысли о том, что фрау Вальд за такое сделает, перешли из области фантазий в категорию насущных вопросов, и Людвиг торопливо прикрыл испорченный пол ковром, пока колдун пытался продышаться, опершись о стол.

– Извини, почти не спал сегодня, – сознался он в ответ на удивленный взгляд Людвига. – К сожалению, я не из тех героических людей, которые могут провести на ногах несколько суток и сохранить способность адекватно мыслить и колдовать.

Он выглядел жалко.

Не в том смысле, что его хотелось жалеть (вовсе нет), но и смеяться над его слабостью тоже не тянуло. Честно говоря, при виде этого человека Людвиг вообще не испытывал каких-то особых эмоций. Кроме, может быть, любопытства.

– И как результат?

– Неплохо. Думаю, учебу ты потянешь. Так что, поедешь со мной?

Людвиг разгладил ногой залом на ковре и задумался. Он не горел желанием тесно общаться с блудным папашей, жить с ним бок о бок и изображать сыновью любовь.

Но любопытство!

А еще – возможность сменить обстановку, уехать в другую страну, подальше от дурацких сочувственных взглядов; возможность учиться; возможность жить своей жизнью, а не чахнуть под заботливым крылышком фрау Вальд.

– Я не планирую увозить тебя силой и не собираюсь играть в дочки-матери. – Мужчина правильно истолковал его сомнения. – Кроме того, я женат, и, подозреваю, жена моя не обрадуется, если возле нее будет постоянно маячить чужой ребенок. Так что, скорее всего, жить ты будешь не с нами.

Людвиг подумал еще пару секунд – и решительно протянул мужчине руку, как взрослый.

– Я согласен. Забирайте.

Этот кивнул и пожал руку.

Пожатие вышло слабым и каким-то рыхлым. Сначала Людвиг подумал, что взрослый боится слишком сильно сжать детскую ладонь, но нет, причина была не в этом. На самом деле он просто не мог сильнее.

Не мог физически – это еще полбеды. Мало ли, действительно устал, тяжелый день выдался. Но и в ментальном плане Людвиг ощущал в мужчине только редкие, совсем слабые проблески магии, и для этого ему не нужно было рисовать на полу странные загогулины. Обычно сила текла по телу как река, но у этого человека она тянула разве что на жалкий пересохший ручеек. И этот тип собрался его учить? Серьезно?

Первым желанием Людвига было брезгливо отстраниться, но потом возникла идея получше: он вцепился в руку этого со всей силы и позволил части своей энергии перетечь в чужое тело. Ничего сложного, он делал такое для мамы, когда она уставала. Но только для мамы – больше ни с кем не получалось, да и не хотелось.

Этот вздрогнул, удивленно уставившись на сцепленные руки, вокруг которых поблескивали искры.

– Что это? Как? Зачем?

– Да просто… Помочь решил. Я, конечно, необученный, но тоже кое-что умею. Потерпите пару минут, сейчас может быть немного неприятно, но потом сил прибавится.

Судя по виду мужчины, особого дискомфорта он не испытывал и оживал буквально на глазах. Если кому здесь и было неприятно, то только Людвигу, да и то по морально-этическим причинам. Все же не мама.

– И ты с любым так можешь? – заинтересовался этот.

– Нет, только с… Эй, перестаньте! Вы что творите?!

До этого Людвиг делился энергией добровольно, но все вдруг резко поменялось. Руку свело от боли, а ладонь этого стала жестче и горячее. Она сжимала как тиски и тянула, тянула, тянула силу. Не излишки, а все подряд, как мощный магический пылесос.

Очертания кабинета смазались и поплыли.

– Вот видишь. С контролем ты пока справляешься плоховато. – Голос доносился словно издалека, в ушах звенело, голова кружилась, воздуха не хватало.

Не хватало сил.

– Отпустите…

Мужчина отпустил, и Людвиг, не удержавшись, рухнул на колени и оперся ладонями об пол. Вернее, одной ладонью: боль прошла быстро, но правая рука онемела до плеча и едва шевелилась.

– Считай это платой за обучение и заодно первым уроком. И не делай такое кислое лицо, ты же сам решил поделиться силой, я просто взял чуть больше. Ничего страшного, отлежишься – и все пройдет, дети быстро восстанавливаются, а у меня сегодня есть еще дела, для которых понадобится энергия.

– Чтоб вы ей подавились!

– Поздно, я уже благополучно ее переварил.

– Я передумал! Никуда я с вами не поеду! – Людвиг почти рычал.

Злость клокотала в горле, от превращения в волка защищала одна-единственная мысль: в зверином облике не получится ругаться. У животных с человеческой речью плоховато.

– Поедешь, – спокойно возразил этот. – Во-первых, ты уже пообещал. А во-вторых, если я смог так запросто поставить тебя на колени, то и другие смогут. Уверен, тебе бы этого не хотелось. Но чтобы противостоять окружающим, нужно учиться. Я дам тебе информацию, инструменты, возможность познать себя и мир. Поверь, это намного больше, чем ты сможешь получить в своей глухомани.

– Заработаю денег и уеду в Берлин. Найду учителя там, наверняка не хуже вас будет.

– Возможно. Но когда это случится? Через сколько лет? Вспомни, что я говорил: времени у тебя не так много, в ближайшие годы ты должен освоить базу, иначе никогда не сможешь распоряжаться своей магией в полной мере.

Людвиг промолчал. Его подташнивало, очертания мебели двоились и расплывались.

– Съешь что-нибудь сладкое и отдохни. А потом начинай собирать вещи. Завтра утром выезжаем, – велел этот и вышел в коридор.

* * *

Когда фрау Вальд зашла в кабинет, Людвиг уже достаточно оклемался, чтобы стоять. Правда, для этого пришлось опереться обеими руками о подоконник (точнее, полутора руками – правая все еще плохо слушалась), но это в любом случае было лучше, чем лежать на полу.

– Что с тобой, солнышко? – встрепенулась опекунша. – Тебе нехорошо?

– Нет, все нормально, – уверенно соврал Людвиг. – Просто расстроился из-за разговора.

– Тебе не понравился твой… этот человек?

– Человек как человек. Все они одинаковые.

– Но ты согласился? Уедешь?

– Как будто у меня есть выбор. Я же не могу вечно у вас на шее сидеть.

– В доме, где растет пять пацанов, еще один никого не стеснит, я тебе не раз об этом говорила. И неужели ты думал, что, если захочешь остаться, я позволю какому-то русскому болвану увезти тебя силой?

– Он сказал, что мне надо учиться. Вы же не сможете…

– Да уж нашла бы учителя, не переломилась. А то и вообще… зачем тебе магия? Побегал ночью по лесу, повыл на луну, развеялся – и хорошо. А премудрости всякие – к чему они?

– Мама бы хотела, чтоб я учился, – выдал Людвиг последний аргумент.

– Эх… – Фрау Вальд вздохнула и порывисто обняла Людвига. От нее пахло жухлой осенней травой, хвоей и почему-то зайцем. Зачем взрослой серьезной волчице понадобился заяц, Людвиг спрашивать не стал. Мало ли, может, просто молодость вспомнила, поиграть с ним решила. А может, в суп. – Ты, главное, обязательно пиши, как доберешься. И если что-то случится, тоже пиши, и мы обязательно тебя заберем. Таким, как мы, лучше держаться стаей. Хорошо?

– Хорошо, – сказал Людвиг.

И подумал, что почти наверняка не вернется.

Глава 9. Батарейки

Ксюха поморщилась и разогнала ладонью табачный дым.

Где-то в середине рассказа Людвиг вспомнил про сигареты. Потом про зажигалку, которую Ксюха не купила. Не потому, что забыла, а потому, что не заказывали. И спички не заказывали. И вообще, курить вредно, так что выкручивайся как хочешь.

Людвиг выкрутился: доковылял до камина и прикурил от него. Судя по тому, как огонь взметнулся, пытаясь обжечь ему нос или опалить брови, Дом тоже был сторонником здорового образа жизни.

Гипотеза подтвердилась, когда выяснилось, что вентиляция напрочь отказывается вытягивать из помещения дым. Проветрить ванную – без проблем, изгнать в никуда каминную гарь – запросто, а все остальное – обойдетесь, страдайте.

Ксюха не то чтобы сильно страдала, ей даже нравился запах сигарет, было в нем что-то такое… одновременно отталкивающее и притягательное. Как горчинка в кофе или тревожная музыка в тот момент, когда герой фильма спускается в темный подвал. Но горчинка и музыка временны, а табачное марево рассеиваться не спешило.

А дышать-то как?

– Прекращай эту ерунду! – буркнул Людвиг в потолок. – Надо мной можешь издеваться сколько хочешь, а ребенка травить не смей.

Дрова в камине затрещали с четко различимым ехидством.

– Кажется, он хочет сказать, что для сохранности здоровья мне с самого начала стоило держаться от тебя подальше, а теперь уже поздно, – расшифровала Ксюха.

Людвиг с недовольным видом затушил очередную (вроде бы третью) сигарету и развел руками. Мол, ладно, сдаюсь, понял, осознал.

По комнате с радостным присвистом пронесся сквозняк, и весь дым немедленно утянуло в невидимую вентиляцию. Ксюха так и не смогла понять, куда именно. Возможно, прямо в стены.

– А запахи при этом исчезают или их выбрасывает в реальный мир? – заинтересовалась она.

– Хороший вопрос, – одобрил Людвиг. – Честно говоря, никогда об этом не думал. Может, и выбрасывает. У тебя никогда не было ощущения, что в чистом поле внезапно пахнет краской или жареным мясом? И ходишь, как дурак, принюхиваешься, не можешь понять: то ли правда пахнет, то ли у тебя глюки.

– А это отрыжка боггарта!

– Хорошо, если отрыжка, а не что похуже. – Людвиг со вздохом потер ногу.

Кстати, да! О ноге-то они и забыли!

– Значит, ты думаешь, что заклятье, которым в тебя засветили, и внезапная потеря силы никак не связаны? – переключилась Ксюха.

Особенности физиологии боггартов можно и позднее обсудить, а сейчас более важные вопросы есть.

– Похоже на то. Иначе слабость раньше проявилась бы, а не так, без причины.

– А если была причина? Например, для активации нужно соблюдение определенных условий? То есть в обычной ситуации нога просто болит, но если сделать что-то конкретное… допустим, сказать какое-то кодовое слово, то включаются дополнительные эффекты?

– Слишком сложно. Меня же остановить хотели, а не сборник ребусов на дорожку подкинуть. Значит, должны были использовать что-то, блокирующее магию…

– Она у тебя и так заблокирована.

– …или пространственные перемещения, – спокойно закончил фразу Людвиг. – Одно другому не мешает.

– А это не может быть какой-то следящий маячок?

– Может. Теоретически. Но меня все еще не выследили. Значит, либо он паршиво настроен, либо спустя столько лет никому не приходит в голову искать меня с его помощью. И то и другое неплохо. Еще варианты?

Ксюха задумалась. Вариант у нее был, только озвучивать его очень не хотелось. От таких предположений настроение сразу портилось.

А Людвиг ждал. И, кажется, догадывался, что за мысли вертятся в ее голове. Не мог же он сам не подумать о таких очевидных вещах?!

– Ладно… Последний вариант: тебя не остановить хотели, а убить. Но почему-то не убили. Тут уж, извини, сам думай, почему ваша авада кедавра не сработала. Может, тебя тоже материнская любовь защитила, откуда мне знать.

– Это из какого-то фильма?

– Из фильма и из книжки. «Гарри Поттер» опять. Принести почитать? Надо же тебе культурную пропасть преодолевать.

– Тащи, все равно здесь делать нечего. Так вот, смертельные заклятья… дело в том, что их не бывает. Магия сама по себе не убивает, как не убивает сам по себе нож, например. Нож надо воткнуть в нужную точку, повредить жизненно важные органы или сделать в человеке такую дыру, чтобы вытекло побольше крови. Палка тоже не убивает, но ею можно сломать позвоночник или разбить голову. Даже обычной подушкой можно перекрыть кислород. Так и магия: она может воздействовать на органы или на сосуды, может поджечь или создать воздушный барьер, и уже это приведет к смерти. А пакость, которая засела у меня в ноге, очевидно, не делает ничего смертельного.

– Да ты же еле ходишь!

– Но ведь хожу же. Некоторые живут вообще без ног.

– Предлагаешь дождаться, пока нога отвалится?

– Предлагаю разобраться, что это такое и как от него избавиться, а не хоронить меня раньше времени. Но так сложилось, что сам я без помощи магии ничего сделать не смогу. Возвращаясь к понятной тебе терминологии, прежде чем лечить болезнь, надо изучить анализы и узнать, а что мы, собственно, лечим. И медикаментами запастись не мешало бы.

– И врача найти. То есть человека, который сможет тебя вылечить и при этом не сдаст обратно в тюрьму.

– Именно. Рад, что ты все поняла правильно.

– Я вообще понятливая, если нормально все объяснить, а не как в школе. Ты, кстати, очень здорово объясняешь. Никогда не хотел учителем стать?

– Нет! – почти выкрикнул Людвиг и побледнел так, что Ксюха всерьез испугалась, не грохнется ли он снова в обморок, но обошлось.

– Эй, ты чего? Что случилось?

– Ничего, просто… Кем угодно, только не учителем. И давай не будем касаться этой темы, хорошо?

– Ладно, – покорно согласилась Ксюха, но на будущее, конечно, запомнила.

Интересно, это у него после уроков магии с собственным отцом такие вьетнамские флешбэки вылезают или обычная школа вспомнилась? Мальчишке из Германии, наверное, нелегко пришлось среди русской детворы. Пока язык выучил, пока к окружению привык, пока пару носов одноклассникам сломал, чтобы не лезли.

Ну… Ксюха на его месте наверняка начала бы носы ломать. А Людвиг, может, и не начал. Может, к нему и не лезли вовсе. Говорят, встречаются иногда нормальные классы, где все дружно общаются.

– О чем задумалась? – Людвиг шутливо дернул Ксюху за кончик красной прядки.

– О твоем отце. – Почти правда, между прочим! Об отце она тоже думала, просто в фоновом режиме. – Он же не раз пользовался твоей силой, да? Не только в детстве?

– Конечно. Мне кажется, он вообще считал меня чем-то вроде персональной магической батарейки. Только на моей силе и выезжал иногда.

– Вот! И когда ты сбежал из тюрьмы, но домой не вернулся, твой отец мог предположить, что однажды ты появишься в той старой квартире, и заготовить обессиливающую ловушку, чтобы ты в нее попал, упал, а он потом пришел бы и тебя забрал. Правда, я не знаю, возможно ли такое…

– Не уверен. – Людвиг пальцем очертил на полу круг и начал заполнять его символами. Ксюха впервые пожалела, что пол в Доме такой чистый. Был бы пыльный или грязный, можно было бы по разводам хоть как-то разобрать, что он пишет. – Надо подумать. Я многое пропустил, может, и изобрели за это время что-то подобное. Даже этот… отец вполне мог придумать, соображал-то он всегда хорошо. Но если ты угадала, то теперь он знает, что я жив и где-то поблизости. Паршиво. Он же в лепешку расшибется, чтобы меня найти!

– Но он же не сдаст тебя обратно в тюрьму?

– Не сдаст. Наверное. Скорее всего, сам меня где-нибудь запрет и продолжит вытягивать магию.

– Как? Тебе же ее заблокировали!

– Так ведь заблокировали, а не уничтожили. Сила все еще во мне, и ее много, просто я не могу ей пользоваться. Значит, и сопротивляться не смогу. Идеальная батарейка!

Людвиг говорил об этом совершенно спокойно, как о чем-то заурядном. Кажется, ему даже в голову не приходило, что отец может волноваться о нем как о близком человеке, а не как о полезной вещи, которая так не вовремя потерялась.

– И как он жил все эти годы без батарейки? – пробормотала Ксюха.

– До знакомства со мной – не слишком хорошо, а потом… Не знаю. Возможно, завел новую. Нового. Ну… могли же у него быть другие дети.

– Можно только из детей?

– Из родственников. Или из людей, с которыми есть очень тесная эмоциональная связь, но из родственников надежнее и проще: там и связь, и кровь, и идеальная совместимость.

– А он… – Ксюха замялась, не зная, как облечь в слова хаос, творящийся в голове.

Она-то всегда думала, что дети все же важны для своих родителей. Не из-за какой-то пользы важны, а просто по умолчанию, по праву рождения.

То есть нормальные дети важны для нормальных родителей.

Себя к нормальным причислить не получалось, но Ксюха всегда верила (заставляла себя верить!), что это только ей так не повезло, а у остальных все совсем по-другому. Пусть не идеально, но хотя бы в рамках нормы.

Семья Людвига, кажется, не дотягивала даже до нижней границы нормы.

– Ты не думаешь, что он все эти годы мог беспокоиться о тебе? Именно о тебе, а не о потерянном источнике магии.

– Не знаю. Сложный вопрос. В детстве я пытался верить, что имею для него значение. Даже искал какие-то оправдания его поведению. Потому что вел он себя… Честно говоря, как скотина себя вел. Мы и виделись-то только тогда, когда ему требовалась моя сила. Правда, взамен он меня учил, и учил хорошо. Иногда таскал на какие-то встречи, хвастался перед друзьями: «Вот какой у меня мальчик талантливый, площадь заклинания в уме высчитывает и сигиллы без шпаргалки чертит. Давай, Людвиг, порази всех!» Ну я и поражал. Надеялся, что он меня хоть раз похвалит. Зря, конечно.

– А тебе так нужна была его похвала?

– Как тебе сказать… Наверное, да. И не из-за того, что он мой отец, а потому что… Знаешь, я, пожалуй, восхищался этим человеком. Он был очень умным, этого не отнять. И очень упрямым. То, чего он смог добиться, имея в запасе какие-то жалкие крохи силы, – это было достойно уважения. Так что я очень ценил его внимание. Готов был в лепешку расшибиться ради него. Иногда.

– А иногда нет?

– А иногда нет. Иногда я хотел его убить. – Людвиг закусил губу. Почти прокусил.

Ксюха знала это выражение лица, она уже видела его раньше. Только не у Людвига, а у себя: замечала случайно в зеркале, в стеклянной дверце шкафа, в линзах бабушкиных очков. Наверняка у каждого иногда бывает такое лицо, когда ненависть к кому-то схлестывается с пониманием, что ты никогда не сможешь поднять на этого человека руку. Ногу. Взгляд.

Руку Ксюха все-таки подняла, но только затем, чтобы посмотреть на часы. И взвилась на ноги.

– С ума сойти! Я уже час, как должна дома быть! Бабушка меня прибьет!

Вещи, как назло, оказались разбросаны по всей комнате: куртка на кресле, сумка в углу, чек из магазина… Нет, он точно не понадобится.

– Да ну, глупости какие. Подумаешь, задержалась немного. Тебе же не семь лет. Скажешь, с друзьями заболталась.

– Она прекрасно знает, что друзей у меня нет. Да и не в том проблема. Просто я перемещалась в Дом из своей комнаты. Квартира закрыта изнутри. Я же думала, что ненадолго, только продукты занесу – и вернусь…

– То есть сейчас твоя бабушка ломает дверь и воображает, что ты упала с кровати, сломала ногу, разбила телефон…

Дослушивать Ксюха не стала, она и без подсказок могла в красках представить множество разных вариантов, на фоне которых предположения Людвига выглядели довольно безобидно.

Дом послушно выбросил ее в родную комнату и оставил наедине с трезвонящим дверным звонком. И с телефоном, который, обнаружив сеть, немедленно начал играть имперский марш.

Ксюха наскоро оглядела себя. Так, куртку долой, кроссовки тоже. Сумку на стул. Волосы взъерошить. Или пригладить? Без разницы, и так сойдет!

– Иду я, иду! – прокричала она и, нарочито шаркая ногами, побрела к двери.

Звонки оборвались.

Щелчок замка напомнил звук, с которым в вестернах взводят курок револьвера. Сквозняк от распахнувшейся двери – порыв ветра, несущий по прерии перекати-поле.

– Извини, уснула и не слышала, что ты пришла, – протараторила Ксюха, не дожидаясь выстрела.

– Я уже пятнадцать минут здесь… – начала бабушка, и Ксюха украдкой выдохнула.

Пятнадцать минут – не так страшно, как целый час.

С другой стороны, если бабушка пришла недавно, значит, она задержалась на работе и вряд ли рада этому факту. А тут еще и дверь. И растяпа-внучка. И наверняка что-нибудь еще.

Что-нибудь еще нашлось раньше, чем бабушка переступила порог.

– Почему от тебя табаком воняет?

– Это не я. – Ксюха постаралась ответить твердо и уверенно, но внутри вся сжалась.

О запахе сигарет она успела намертво забыть. Так принюхалась, что сама его почти не ощущала, а ведь одежда и волосы наверняка пропитались.

– Не вздумай мне врать! Уснула она, как же! Да ты никогда днем не спишь! Курила, небось, в форточку? Или в ванной? Ну-ка, показывай, куда ты так спряталась, что даже не слышала, как я в дверь звоню?

– Да никуда я не пряталась.

– За дуру-то меня не держи!

– Я не…

– В глаза мне смотри! Вытаскивай все из карманов! И из сумки. Быстро все мне!

Карманы Ксюха покорно вывернула, благо почти пустые. Носовой платок и мятая упаковка от жвачки бабушку не заинтересовали, а на нарисованный ключ от Дома она уставилась с брезгливой настороженностью.

– Это еще что за пентаграмма?

– Домашка по геометрии. Не на оценку, а так, для общего развития. Надо было поделить круг тремя линиями на равные части, не используя линейку и транспортир. Это не итоговый вариант, я тренировалась просто. Все равно ничего не получается. Там наверняка хитрость какая-то…

На геометрию бабушке, к счастью, было наплевать, на логические задачки тем более.

– Сумку тащи, – велела она, не дослушав. И хорошо, а то Ксюха уже начала всерьез волноваться, что ключ вот-вот обвинят во всех грехах и отправят в мусорку. – Да что ты копаешься, как черепаха?!

Ксюха не копалась, просто вспоминала, что противозаконного можно найти в школьной сумке. Так с ходу и не вспомнила: ну учебники, ну тетрадки, ну дневник с котятами, выглядящий слишком по-детски для старшеклассницы, да и ладно, зато симпатичный…

Бабушка так и не дождалась, пока Ксюха выложит вещи на журнальный столик, вырвала сумку у нее из рук, дернула молнию и высыпала содержимое прямо на пол. Ручки с карандашами разлетелись по углам, ластик ускакал под диван.

– Пеналы для кого придуманы?

– Он порвался, – вздохнула Ксюха, украдкой радуясь, что хотя бы телефон успела вытащить до начала обыска. А то и он летал бы по полу (и угадайте, кто оказался бы в этом виноват).

– А у тебя руки отсохли, зашить не можешь?

– Не успела еще.

– Да ты никогда ничего не успеваешь! Убраться попросишь – «не успела», носок рваный – «не успела», юбка вся мятая – «не успела», за контрольную двойка – «не успела». Только и знаешь, что в телефоне сидеть и ерунду всякую читать. Это вот что за дрянь?

«Дрянь» оказалась книжкой, взятой у Тимура. На обложке какой-то условно-средневековый мужик приносил в жертву условно-современного подростка. Или, наоборот, изгонял из него демонов (зверское выражение лица мужика и летающие над подростком дымные черепа могли символизировать и то и другое). О сюжете Ксюха знала только то, что где-то в тексте притаились вампиры. О них бабушке говорить не стоило, она их не любила. И кровавые ритуалы не любила. И ведьм (еще больше, чем вампиров).

Можно подумать, она вообще хоть что-нибудь любила в этой жизни!

В общем, пришлось импровизировать. То есть опять выдумывать на ходу.

– Это историческое фэнтези, – терпеливо ответила Ксюха. – Часть действия происходит в другие времена и эпохи. Мне Тимур Игоревич посоветовал. Сказал, что об исторических событиях интереснее в художественных книжках читать, они так лучше запоминаются.

Объяснение прокатило, бабушка заметно смягчилась – Тимур ей нравился. Он вообще всем нравился.

– Ладно, – произнесла она почти миролюбиво. – Сигареты-то где?

– Да не курила я, честно!

– Конечно! Скажи еще, что просто рядом стояла.

– Говорю. Потому что так и было.

– И кто у вас в классе курит? Небось Буранов со своей бандой?

– Издеваешься? То есть Буранов-то наверняка курит, но рядом с ним я постояла бы только для того, чтобы в последний путь его проводить! – Ксюха даже не пыталась скрыть сарказм. – Просто незнакомый мужик какой-то дымил как паровоз. Встал возле магазина и не уходил никуда, зараза такая. А я рядом стояла под козырьком, ждала, пока дождик закончится.

– А что, дождик был?

– Еще какой! – Ну не будет же бабушка погодные сводки проверять? А осенью дождик – обычное явление. – Кончился, правда, быстро, но одежда все равно пропахнуть успела. Зато я гречку со скидкой взяла и две пачки масла по акции.

– Ну хоть что-то… – Судя по тону, гроза миновала окончательно, и в этот раз даже молнией никого не зацепило. Удачно! – А потом действительно уснула, что ли? Прямо в уличной одежде?

– Ну да. Пришла и просто вырубилась.

– Чувствуешь себя как? Температуры нет?

– Да нормально все, устала просто, уроков много было. Можно я уже переоденусь, а то реально же воняет от свитера!

– Давно пора. Только карандаши сначала подбери. И пенал зашей. Масло-то хоть свежее? А то они любят всякую просрочку со скидкой впаривать.

– Свежее, я проверила. Хочешь, сама посмотри.

– Да что я, масла не видела, что ли? Ладно, пойду тоже переоденусь. На ужин что-нибудь приготовишь?

Ксюха кивнула, хотя на нее уже никто не смотрел. Ее вообще-то никто и не спрашивал, вопросительная интонация к фразе про ужин прилагалась для приличия. Или, может, по привычке.

Никакого желания возиться с готовкой не было, как и сил. Хотелось доползти до дивана и отключиться. Уже не на словах, а в реальности. Ксюха чувствовала себя так, будто из нее выкачали почти всю жизненную энергию, как из Людвига днем. Только безо всякой магии.

Возможно, бабушка была энергетическим вампиром, а Ксюха – ее персональной батарейкой. Ну а что? Может, именно поэтому она так не любила истории про вампиров? Конкурентов чуяла! А Ксюху любила, но примерно так, как любят еду – не очень вкусную, но полезную и не слишком сложную в приготовлении. Например, гречку.

Точно, надо сварить гречку.

И собрать ручки с карандашами.

И переодеться.

И зашить пенал.

И домашнюю работу сделать (хотя бы выборочно).

И еще кое-что…

Ксюха устало потерла глаза. Еще раз мысленно повторила список, прикидывая, с чего начать. Прикидывалось плохо, мысли путались.

Хлопнула дверь ванной – бабушка пошла в душ. Ксюха дождалась, пока зашумит вода, тряхнула головой, отгоняя сонное оцепенение, взяла телефон, набрала номер, оставленный Тимуром, и, услышав ленивое «Алло», торопливо проговорила в трубку:

– Здравствуйте. Я хотела бы сделать татуировку.

Глава 10. Перекрестья и закоулки

Место, посоветованное Тимуром, находилось на другом конце города и скрывалось за не слишком презентабельной вывеской «Салон красоты “Диана”».

Это же название значилось на здоровенном баннере, висевшем возле двери. Баннер обещал клиентам (а скорее – клиенткам) стрижку, маникюр, эпиляцию, пилинг, лифтинг и татуаж бровей. Про обычный татуаж не было ни слова, но Ксюху об этом предупредили.

Еще ее предупредили, что девушке-администратору нужно сказать кодовую фразу «Я к Федору» – и она направит дальше.

Не объяснили только, что делать, если девушка окажется занята. А она оказалась: увлеченно рассказывала что-то клиентке, периодически тыча изящным наманикюренным пальчиком в журнал с фотографиями. Клиентка внимала.

Ксюха потопталась на месте, поглазела по сторонам.

Вестибюль салона был просторным и светлым, с белым диванчиком, белым шкафом, зеркалом в белой раме, белой дверью, ведущей куда-то вглубь, к отдельным кабинетам, и грязными следами на белом кафельном полу.

Часть следов оставила сама Ксюха (хотя честно вытерла ноги о коврик), часть – наверное, клиентки. Возле входа притаилась коробка с одноразовыми бахилами (конечно же, белая), но она так идеально гармонировала с обстановкой, что казалась просто декоративным элементом, и, похоже, большинство посетителей ее просто не замечали.

Ксюха как раз думала, последовать ли примеру этого самого большинства или побыть приличным человеком и надеть бахилы, не дожидаясь, пока об этом попросят, но тут администратор наконец-то подняла взгляд от журнала и растянула губы в идеальной улыбке.

– Добрый день! Чем я могу помочь?

– Здравствуйте. Я к Федору, – заученно сообщила Ксюха.

– К сожалению, придется немного подождать. Он должен был уже подойти, но предупредил, что задерживается. Присаживайтесь пока что. Верхнюю одежду можно убрать в шкаф. Давайте я вам помогу.

Ксюха с трудом подавила желание сказать «Спасибо, не надо». На самом деле было очень даже надо – топили в салоне от души. Но снимать любимую косуху и предъявлять этому белоснежному царству старую вытянутую толстовку казалось почти кощунством. Впрочем, в толстовке или нет, Ксюха в любом случае смотрелась здесь чуждо, неуместно.

Не то что девушка-клиентка в стильном плащике, короткой юбке и на километровых каблучищах. В этот момент она как раз отвернулась от стойки, окинула Ксюху удивленным взглядом и спросила в лоб, без вступления:

– Ты же одна из девочек Тимура, да?

И тогда Ксюха ее вспомнила.

Со спины опознать было сложно: плащик, туфли, высокий хвост рыжеватых волос – ничего примечательного. А лицо всплыло в памяти сразу же. В конце концов, фотка с этим лицом у Тимура на блокировке телефона стояла.

Нет, Ксюха не смотрела в его телефон специально, но нельзя же совсем не замечать очевидного, да?

Еще и одноклассницы об этой рыжей периодически судачили, и пропускать их разговоры мимо ушей получалось далеко не всегда. Потому что те самые «девочки Тимура» (к которым Ксюха вообще-то не относилась!) не стеснялись обсуждать своего кумира громко и прилюдно.

Так что не было ничего странного в том, что Ксюха без труда узнала Диану.

А вот каким образом Диана умудрилась узнать Ксюху – это уже другой вопрос!

Узнать и… не поздороваться, не познакомиться, не уточнить, не обозналась ли она, а сразу перейти в атаку. А это была именно атака. Тон Диана выбрала вроде бы совершенно нейтральный, но для Ксюхи фраза прозвучала грубо и обидно. Потому что, во-первых, она не «одна из», а вполне конкретная и уникальная. А во-вторых…

– Не девочка, а ученица.

– Но ведь и не мальчик же. – Диана дернула острым носом, словно принюхиваясь, и сморщилась, будто Ксюха была каким-то бомжом с помойки.

– Не вижу принципиальной разницы, когда дело касается учебы.

Администратор, доставшая из шкафа свободную вешалку, отступила в сторону, подальше от назревающего скандала. Она явно не хотела ввязываться в чужие разборки, особенно попадать под горячую руку Диане. Вот же принесло эту малявку именно сейчас! И почему она не заткнется, что она тут вообще забыла, дался ей этот Федор, и где его носит, болвана бородатого?!

Чужие мысли промелькнули в голове настолько отчетливо, что Ксюха от неожиданности прикусила язык. Это что сейчас было? Глюки? Порождение чересчур буйной фантазии? Или другие люди тоже могут слишком громко думать, а Ксюха настолько привыкла улавливать мысли и намерения Дома, что теперь и в реальном мире может такое проворачивать?

– Хочешь сказать, вы за ним ради учебы хвостом ходите? – фыркнула Диана.

Хвостом за Тимуром Ксюха никогда не ходила и фан-клуб, самозародившийся вокруг историка, недолюбливала, но фан-клуб был все же свой, школьный, а Диана – чужая. И теперь уже даже не Тимурова.

– А вы ревнуете, что ли? Так поздновато, все равно же расстались.

– Что, и это уже выяснили? Неплохо у вас разведка работает.

Ксюха промолчала. С трудом, но промолчала.

Очень хотелось ответить что-нибудь язвительное, в духе «Да уж получше, чем у вас мозг», но Тимур этого не одобрил бы. Он вообще скандалы не одобрял. Но как выйти из этой ситуации без скандала, Ксюха не знала.

Наверное, с самого начала не надо было реагировать. Но что уж теперь.

– Не ссорьтесь, девочки! – Дверь открылась без скрипа, пропуская внутрь помесь гориллы со сказочным богатырем: огромного длинноволосого бородатого мужика. «Федор», – моментально определила Ксюха. Или снова уловила чью-то слишком громкую мысль. – Дин, ты чего на ребенка наехала? ПМС, что ли? Или полнолуние влияет?

– Ретроградный Меркурий, – буркнула Диана и, торопливо запахнув плащ, выскочила на улицу, по пути особенно выразительно фыркнув.

Разве что язык не показала (или Ксюха просто не разглядела).

– А ты иди сюда, – позвал мужик. – Ксения, я так понимаю?

– Ага, я вчера звонила.

– Ну да, Тимка так и сказал, что придет такое… разноцветное. Ладно, погнали, чего тут-то стоять.

Федор положил свою здоровенную лапищу на плечо Ксюхи, отчетливо подталкивая ее вперед, к внутренней двери. Из-под рукава куртки виднелись края цветной татуировки. И над воротником виднелись края татуировки. Возможно, это были края одной и той же татуировки.

Ксюха представила себе это монументальное полотно размером с организм и запоздало испугалась. Ей всегда нравились татуировки, но как абстрактное явление. Как то, что бывает у других, и там, у других, может смотреться по-разному – круто, стремно, интересно, самобытно, странно. Но добавлять посторонние узоры на собственное тело она никогда не планировала. И сейчас, честно говоря, тоже не планировала.

Но ключ она воспринимала не как случайный узор, а как нечто жизненно важное, то, что всегда должно быть под рукой. Или на руке. Или на ноге, как шрамы Людвига. Или еще где-нибудь. Не украшение, не способ выпендриться, не средство самовыражения, а необходимый для полноценной жизни элемент.

В общем, ей позарез нужна была татуировка, но в последний момент захотелось развернуться и сбежать куда глаза глядят. А Тимуру сказать, что передумала. Он даже смеяться не будет, только обрадуется!

Ксюха и сама почти обрадовалась, представив эту ситуацию.

И, не давая себе времени на раздумья, шагнула к дверям. Внутренним.

* * *

Обычно, слыша словосочетание «салон красоты», Ксюха представляла себе стандартную парикмахерскую. Ну, может, с отдельным закутком для эпиляции. Был у них рядом с домом один такой «салон»: два обшарпанных кресла для клиентов, столик для маникюра и пластиковая швабра в углу, которая постоянно падала и за которую Ксюха постоянно запиналась.

Зато там работала милая девушка, готовая за вменяемые деньги покрасить скучные русые пряди во все цвета радуги, и за это Ксюха мирилась и со шваброй, и с обшарпанностью, и с бесконечными мыльными операми на экране маленького телевизора.

Местный салон красоты был совсем другого типа: он напоминал скорее элитную косметологическую клинику с отдельными кабинетами и записью на месяц вперед. Впрочем, парикмахерская здесь тоже была – здоровенный зал, в котором девушки в форменных фартуках суетились вокруг клиенток. И кресла были новые, словно только что из магазина. И конечно же, белые.

Федор провел Ксюху сквозь зал и кивком указал на дверь, выглядящую как вход в служебное помещение.

За ней белое царство наконец-то закончилось, и началось нечто более похожее на реальный мир: туалет, кухня, какая-то кладовка, вешалка с куртками. А когда под ноги Ксюхе грохнулась пластиковая швабра, ощущение чуждости и стерильности схлынуло окончательно.

– Нам сюда! – Федор распахнул очередную дверь, за которой царила кромешная мгла.

Ксюха уже успела представить гибрид темного чулана и подпольной лаборатории, но после щелчка выключателя оказалась в совершенно типичном тату-салоне.

Не то чтобы она часто бывала в тату-салонах (вообще не бывала), но картинки в интернете посмотрела. И то, что обнаружилось в помещении, очень на эти картинки походило: и эскизы на стенах, и зеркало, и лампа, и кресло, чем-то напоминающее те, что в стоматологии стоят, и всякие баночки-бутылочки на полках. И еще одна дверь в противоположной стене.

– Нормальный вход потом там будет, – кивнул на дверь Федор, – чтобы прямо с улицы можно было войти, а не через коридоры пробираться. Но это попозже, когда вывеску сделаем и всякие мелочи добьем. А пока работаем только для своих и иногда распугиваем внешним видом гламурных девочек. Ты раздевайся, а то здесь жарко. Вешайся в шкаф, я пока приготовлю все. И даже не буду спрашивать, сколько тебе лет, потому что не хочу этого знать. А Тимку убью, когда увижу.

– Он не виноват. Я его… почти шантажировала.

– Кажется, об этом я тоже знать не хочу, – хохотнул Федор, стягивая куртку. Под ней оказалась майка на узких лямках, и Ксюха убедилась в правильности своей догадки – татуировки на руке и шее были единым целым. Правда, что конкретно они изображали, понять было невозможно: хаотично переплетающиеся линии никак не складывались в цельную картину, оставаясь чем-то красивым, но слишком сюрреалистичным для того, чтобы разобраться с одного взгляда. – А Динка чего на тебя взъелась?

– Приняла за одну из фанаток Тимура. Он же у нас школьная звезда, половина моих одноклассниц по нему прется.

– Я все еще не хочу знать, в каком ты классе! Просто пообещай, что завтра сюда не ворвутся твои разгневанные родители!

– Расслабьтесь, у меня их нет, – отмахнулась Ксюха и, заметив, как напрягся Федор, торопливо добавила: – Все нормально, можно не сочувствовать. Они живы, просто им на меня наплевать.

Расслабляться Федор не торопился. Скорее, он был в полушаге от того, чтобы проворчать: «Так не бывает», и тогда пришлось бы объяснять на примерах, что бывает еще и не так. Вдаваться в подробности не хотелось, поэтому Ксюха поспешила перевести тему:

– А Диану вы откуда знаете?

Вопрос получился глупым. Ну серьезно, если он знает Тимура, то и с его бывшей невестой должен был видеться. Или хотя бы знать о ее существовании.

Федор, судя по хитрому прищуру, сразу просек, что разговор пытаются не очень аккуратно увести в сторону, но ответил подробно и обстоятельно:

– Так мы с детства знакомы – она, я и Тимка. Жили по соседству, дружили, все такое. А сейчас она вроде как хозяйка местная. Хозяйка салона то есть. А я место у нее арендую. Очень удобно: все свои и от дома недалеко.

В голове Ксюхи со скрипом провернулись шестеренки, и название салона – «Диана» – состыковалось с именем Тимуровой бывшей. Вот оно как, значит!

– Я ее сначала за клиентку приняла.

– Не ты первая, не ты последняя. Вид у нее такой, не слишком начальственный. И девочки местные с ней на «ты».

– А правда, что она замуж выходит?

– Правда. – Федор едва заметно поморщился. Кажется, кандидатуру будущего мужа он не одобрял. – Но это, уж извини, не наше с тобой дело. Показывай лучше, что ты там такое символичное набить хочешь?

Ксюха достала листок с изображением ключа. Пересылать его фотку по интернету она не рискнула – ну не вязались магические символы с интернетом! Хотя вряд ли бы им это повредило. Казалось, что рисунок должен остаться чем-то тайным и личным, а все, что попадало в сеть, могло в любой момент разлететься миллионом копий.

Нет уж, лучше по старинке, на бумаге!

– Фу ты! – пробормотал Федор, покрутив картинку в руках. – Я думал, строчка из песни будет, или имя мальчика, или хотя бы покемон какой-нибудь. А у тебя загогулина.

– Это важная загогулина, – нахмурилась Ксюха.

– Ладно, понял. И куда мы будем ее важно колоть?

– Сюда! – Ксюха ткнула куда-то в район сердца. Задумалась на мгновение и переместила палец чуть выше, чтобы лифчик снимать не пришлось. – Вот сюда.

– В глаза бросаться будет, – подумав, сообщил Федор. – И через тонкую блузку просвечивать. И платье с декольте не наденешь. А если майка или купальник – так вообще все на виду.

– Я купальники не ношу.

– Голышом, что ли, плаваешь?

– Вообще не плаваю. Не умею. А вам какое дело? Все-таки боитесь злобных родителей, которые засекут и прибегут? Так я вам честное слово дам, что не прибегут.

Если только бабушка. Да и то вряд ли: сначала она будет занята воплями и попытками отхлестать Ксюху по заднице полотенцем, а потом решит, что бежать куда-то и качать права – только прилюдно позориться, что снова за ребенком не уследила. И еще надо знать, куда бежать, а Ксюха не скажет. Ни за что не скажет!

– Да не в родителях дело. Просто сложилось впечатление, что ты не хочешь свой рисунок показывать всем подряд. Значит, надо колоть в таком месте, где не видно. Нет, я могу ошибаться, но…

– Все правильно. Да. Извините. А куда тогда? Здесь можно? – Ксюха спустила руку ниже, накрыв область под грудью.

– На ребрах? Можно, только там больно будет.

– Нестрашно, потерплю.

– Ну как скажешь. Тогда стягивай футболку и ложись. И еще раз напоминаю: если что случится – тебя здесь не было, я тебя никогда не видел и буду все отрицать.

– И убьете Тимура.

– И убью Тимура. Непременно. В первую очередь.

* * *

Больно, кстати, не было. Было вполне терпимо, то ли из-за небольших размеров рисунка, то ли из-за его простоты, то ли из-за того, что Ксюха была морально готова к худшему.

Зато почти сразу начало чесаться. Ксюха шла домой от остановки, пялилась в почти беззвездное, затянутое облаками небо и очень хотела забраться рукой под одежду и от души там поскрести. Но чесать, обдирать и ковырять Федор запретил. Да Ксюха и сама бы не стала, не дура все-таки. Но хотелось – очень!

Еще хотелось немедленно протестировать обновку, но это стоило отложить на завтра – она и так основательно задержалась, а перемещение в Дом означало еще более позднее возвращение к бабушке.

Ксюха свернула с темной улицы в мрачный проезд между гаражами, перепрыгнула лужу, пнула валявшуюся на пути жестяную банку из-под пива… и замерла, напряженно глядя перед собой. Потому что во тьме вдруг вспыхнули два огонька. Очень характерных огонька – как глаза неведомого хищника в фильме ужасов. И рычание раздалось тоже характерное: глухое и злобное.

– Опять погулять решил? – спросила Ксюха.

Глупый вопрос. Хотя бы потому, что глаза были золотистые, а не синие. Да и с чего бы Людвигу пугать прохожих в темноте, если он может спокойно сидеть дома.

Вторая мысль была о Доме. Или о каком-нибудь другом боггарте, случайно попавшем в российскую глубинку и прижившемся здесь. Только этой дорогой Ксюха ходила уже много лет и никогда не встречала на пути ничего страшнее бродячих собак. А собак она не боялась.

Да и, пожалуй, в ее случае боггарт смог бы придумать что-нибудь поинтереснее, типа Марианской впадины, внезапно разверзшейся под ногами.

Третья мысль была о собаках. Тех самых, бродячих. Их здесь водилось множество – больших и мелких, лохматых и короткошерстных, с цветными бирками в ушах и без них (и без бирок, и даже без ушей). Иногда собаки рычали, иногда лаяли, иногда ластились к рукам и выпрашивали вкусняшку. А еще они бегали стаями. Всегда. Одинокая собака могла оказаться разве что потеряшкой. А потеряшка не стала бы рычать на прохожих, скорее, бросилась бы навстречу, жалобно прося помощи.

Так что в версию с собаками Ксюха тоже не слишком верила.

Поэтому она мысленно обозвала неведомого монстра волком и отступила на полшага назад.

И врезалась спиной во что-то твердое.

Вскрик вырвался внезапно, не столько от испуга, сколько от неожиданности. А в следующее мгновение Ксюхе зажали ладонью рот. И нос. И даже глаза. В общем, ладонь была такого размера, что легко закрыла все лицо, мешая дышать и не давая разглядеть, что происходит вокруг.

Тем временем что-то (вторая рука незнакомца? щупальце гигантского плотоядного осьминога? корабельный канат?) обхватило Ксюху поперек туловища, прижало руки к телу, сдавило со всех сторон. Сразу стало понятно, что рыпаться бесполезно. Дергайся не дергайся – слишком уж разные весовые категории. И силовые. И, видимо, возрастные тоже.

Совсем близко, в районе коленей, раздалось рычание. Поднялось выше, к поясу. И еще выше. Если бы не зажатый рот, Ксюха взвизгнула бы, почувствовав, что собачьи (волчьи?) лапы уперлись ей в грудь, а влажный нос ткнулся в шею. К счастью, ее не кусали, а самым тщательным образом обнюхивали.

– Ну чего? – нетерпеливо спросил мужской голос откуда-то сверху.

Очень сильно сверху.

Волк коротко рыкнул в ответ.

– А дальше что?

Волк что-то проворчал.

Эти двое отлично понимали друг друга, в отличие от Ксюхи, которая не понимала практически ничего. Кроме одного: у нее проблемы. Возможно, большие проблемы. И они почти наверняка связаны с магическим миром и Людвигом.

– Где эта тварь? Отвечай, ну! – прорычал мужик Ксюхе в макушку.

Да, совершенно точно – с Людвигом.

Но неизвестным личностям об этом сообщать не обязательно.

– Вы о чем? – попыталась произнести Ксюха, но рука все еще закрывала рот, поэтому получилось только промычать.

– Где эта су… кобель?! – Ладонь слегка сместилась, позволяя глубже вдохнуть и ответить.

– Спасите! – заорала Ксюха вместо ответа – как любой человек, на которого напали в темном переулке и который знать не знает ни про какого блудного кобеля.

Очень хотелось немедленно воспользоваться ключом, но сейчас перемещаться было нельзя. Если она метнется в Дом, мужик отправится вместе с ней. И волк, возможно, тоже. Многовато противников для хромого, лишенного магии балбеса.

– Не ори, – Ксюху слегка встряхнули, – и не коси под дурочку, ты вся им пропахла! Где он?

– Да кто? Я не понимаю, о ком вы!

– Все ты прекрасно понимаешь. И сейчас скажешь мне, где эта шавка, иначе не скажешь уже ничего, никому и никогда.

Звучало красиво, почти поэтично.

А потом Ксюха услышала тихий смешок. И еще один звук, который не сразу получилось идентифицировать. Нечто среднее между треском, хрустом и хлопком. Звук, с которым что-то протыкают: будто колбасу в тугой пленочной оболочке ткнули кончиком ножа, и пленка расползлась в стороны. Или как натянутую кожу пробили бы туповатым шилом, и она не сразу, но поддалась.

Потом Ксюха почувствовала неожиданный сквозняк чуть выше талии. Под курткой, под толстовкой, под футболкой… там, где уж точно никакого сквозняка быть не могло.

И только потом она поняла, что рука, до того обхватывавшая ее поперек туловища, теперь держит как-то по-другому. Менее крепко, но более напряженно. Странно как-то держит.

Смешок повторился.

В бок ткнулось что-то жесткое. Вроде бы не слишком острое и не холодное (то есть не похожее на нож), но Ксюха не очень-то доверяла собственным ощущениям.

Ощущения совершенно точно врали!

Например, они уверяли, что вокруг жарко как в бане и самое время вспотеть. Или что Ксюхины ноги сделаны из мягкого, подтаявшего на солнце пластилина (а это было не так). Или что сердце вот-вот пробьет грудную клетку (что, вообще-то, анатомически невозможно).

«Главное, чтобы татуировку не повредили», – подумала Ксюха.

«Главное, чтобы девочка не пострадала», – подумал кто-то рядом. Не тот мужик, который все еще держал Ксюху и тыкал чем-то ей в бок. И не волк, понятное дело. Кто-то другой, знакомый.

Ксюха, наверное, узнала бы этого человека по голосу, если бы услышала его. Но она сумела уловить только намерение и отголоски эмоций и подумать в ответ как можно громче: «Я в порядке! Просто вытащи меня отсюда!»

Глава 11. Драки за гаражами и их особенности

– Девочку отпустил быстро, ты, урод!

– Да какого… – начал мужик, разворачиваясь на голос всем телом, вместе с Ксюхой. – Хрен ли ты тут вообще забыл?!

«Живет он здесь», – подумала Ксюха. Не прямо здесь, конечно, но неподалеку.

– Домой иду, – подтвердил непривычно напряженный Тимур непривычно напряженным голосом.

Таким сосредоточенным и нервным он не был, кажется, даже когда пытался утихомирить разбушевавшихся на задних партах школьников. Даже когда один из этих школьников (Серега, конечно) шарахнул другого металлической линейкой по лбу. Даже когда линейка рассекла углом кожу над бровью, на парту закапала кровь, а кто-то из девчонок некстати решил завизжать. Видимо, из солидарности с пострадавшим.

Даже тогда Тимур выглядел спокойным и собранным.

Сейчас – нет.

– Вот и иди куда шел, а то вломлю так, что устанешь очки из глаз выковыривать.

– Еще раз: ты отпускаешь девчонку и валишь отсюда.

– С чего бы это?

Где-то позади снова раздалось рычание. Или ворчание. Нечто среднее.

Тимур на него не среагировал. Кажется, он не подозревал, что самый опасный противник тут не человек, а животное.

– Ха! – невесть чему обрадовался мужик, дослушав рычание до конца. – Давно мечтал хорошенько двинуть кому-нибудь из…

И тут на Ксюху упала тишина.

Она недоверчиво моргнула. Раз, другой. Ничего не изменилось. Исчезли рев машин, доносившийся от дороги, отголоски музыки из окна ближайшего дома, шорох гравия под ногами. Макушки коснулось чужое дыхание, зашевелились в ответ губы Тимура, но до Ксюхи не донеслось ни слова, будто все звуки мира просто отключили на профилактику, как горячую воду по весне.

– А… Кто это сделал? – осторожно произнесла Ксюха.

Вернее, попыталась произнести, но не была уверена в результате. Кажется, она оборвала фразу на полуслове. Или нет. В любом случае на нее не обратили внимания – переругиваться собеседники не прекратили.

Тимур говорил все резче, а мужик, держащий Ксюху, то и дело дергался, вынуждая дергаться и ее. Кажется, он орал: на ухо и щеку то и дело попадали капли слюны, а вытереться не было никакой возможности.

А потом Ксюху вдруг откинули в сторону. Швырнули как пушинку. Среагировать она не успела, опомнилась, когда вписалась плечом в гараж и сползла на землю, шипя от боли.

Наверное, шипя. Или нет.

Тимур рванулся к ней, беззвучно разевая рот, запнулся за воздух (или за что-то невидимое), кое-как сгруппировался, но все равно очень неприятно грохнулся и проехался ладонями по щебенке.

Выглядело больно. Звучало наверняка еще больнее, но Ксюхе оставалось только читать по губам и следить за выражением лица.

А потом и эта возможность исчезла – когда картинка отключилась вслед за звуком.

Это не было полной темнотой или слепотой. Скорее, ощущением, когда ты долго лежал, а потом так резко вскочил, что потемнело в глазах. Какие-то вспышки света, цветные пятна, непонятные проблески – и чувство, что сейчас еще немножко, пару секунд перетерпеть, и все пройдет.

Ксюха потерпела пару, тройку, десять секунд… Минуту. Час. Вечность.

Она не представляла, сколько прошло времени, что творится вокруг и где все. Есть ли рядом хоть кто-то? Есть ли в этом мире вообще хоть кто-то? Существует ли еще сам мир?

В ушах нарастал гул. Не звук, лишь давление крови в сосудах. Глаза жгло от напряжения. Надо было расслабиться и прекратить вслушиваться и вглядываться, но Ксюха снова и снова пыталась это делать.

От полнейшей дезориентации начала кружиться голова. Или нет. Или да.

Ксюха кое-как нащупала холодный металл гаражной стенки и села, прислонившись к ней спиной. Обеими ладонями оперлась о землю, надеясь хоть так утвердиться в пространстве, но ей все равно казалось, что она летит сквозь космос, с трудом балансируя на малюсеньком клочке асфальта, и этот асфальт вот-вот раскрошится в пыль.

– Прекратите это! Я больше не могу! – крикнула Ксюха. По крайней мере надеялась, что крикнула. – Пожалуйста… Кто-нибудь…

Ничего не произошло. Совсем.

Если вдруг и произошло, то Ксюха этого не увидела и не услышала.

– Ладно, – вполголоса пробормотала она. – И из этого тоже есть выход.

Татуировка уже не чесалась. Должно быть, организм решил, что странный рисунок на коже – не та проблема, на которую сейчас стоит обращать внимание. Ксюха с трудом отняла руку от земли и приложила к куртке напротив ключа.

Она могла переместиться в Дом. Прямо сейчас. А там Людвиг что-нибудь придумает, он же умный, мозги-то у него вместе с магией не отключили. А может, зрение и слух вернутся сами, стоит лишь оказаться подальше от этого места.

Только как на это среагируют те, кто ищет Людвига? Успеют ли перехватить Ксюху? Отследить дорогу? Просто заметить исчезновение, которое разом подтвердит их догадки, что беглый преступник жив и общается с этой конкретной девчонкой?

Запах – не такой уж и аргумент, если подумать. Может, обычная школьница просто остановилась лохматую собаку погладить? Может, она эту собаку каждый вечер после уроков гладит? Кому какое дело!

А вот исчезать в никуда обычные школьницы, как ни крути, не умеют.

Ксюха почти решилась. Почти представила живое тепло камина, почти потянулась к нему.

И тут земля содрогнулась.

Порыв ветра взлохматил волосы, щедро сыпанул песка в невидящие глаза, оставил пыльный привкус на губах. А затем щеки коснулось что-то теплое.

Ксюха вздрогнула, взвизгнула, представив волчий нос. Отшатнулась, стукнулась затылком о стенку, поморщилась от гула и металлического звона. Запоздало сообразила, что услышала этот звон.

Услышала.

Звон.

– Ксюша… – прозвучало рядом, буквально над ухом. – Это я. Все хорошо. Здесь никого больше нет, только я.

– Тимур Игоревич, – прошептала Ксюха. Протянула вперед руку, вслепую ухватилась за мягкую ткань пальто. – Тимур…

– Посмотри на меня. Ну же, давай, не бойся.

Ксюха торопливо потерла глаза, стряхивая с ресниц песок. Осторожно моргнула.

Лицо Тимура расплывалось, словно отражение в речной воде, но постепенно приобретало свои обычные черты. Он тоже был весь в пыли, а волосы торчали в разные стороны непокорными прядками, как у безумного ученого.

– У вас очки треснули.

– Не самая большая потеря в жизни, дома запасные есть. Хотя обидно, конечно: новые такие же мне в ползарплаты обойдутся. Теперь месяц сидеть на гречке и макаронах. – Радостный тон, которым это было сказано, не слишком вязался с печальной перспективой.

– Тогда чему вы улыбаетесь? – не выдержала Ксюха.

– Тому, что ты видишь мою улыбку. И очки. – Тимур неожиданно подался вперед, обхватил Ксюху обеими руками, обнял. – Я очень волновался. Ты как вообще? Сильно ушиблась? Голова не кружится?

– Кружится, но уже меньше. Это было… – Ксюха осеклась, не закончив фразу.

А что, собственно, было?

Понял ли Тимур, что случилось что-то необычное, или для него все выглядело так, словно Ксюха просто неудачно вписалась в гараж и на какое-то время выпала из жизни? И что произошло после этого?

– Я не понимаю, почему мы все в песке. Что-то взорвалось? Что вообще произошло? Кто это был?

– Это я тебя хотел спросить, кто это был.

Хороший вопрос. Вполне логичный. Непонятно только, что на него отвечать: правду, которая выглядит как пересказ очередной фэнтезийной книжки, или наспех придуманную, но гораздо более правдоподобную ложь.

– Я не знаю. Я даже не поняла, откуда они выскочили.

– Они? Я только одного видел, – нахмурился Тимур.

– Да… Там был один мужик. И собака. Вроде как двое, поэтому «они».

– А… ну да… тогда двое. И что им от тебя понадобилось?

– Без понятия, они не сказали. Не успели сказать. Может, денег хотели? Или вообще перепутали с кем-нибудь? В смысле, перепутал. Он же один был.

Разговор складывался странно. Можно ли сказать про мужика с собакой «они»? Минуту назад Ксюха была уверена, что да, а сейчас уже сомневалась. И не объяснишь же, что собака шла не в придачу к мужику, а отдельно, как самостоятельное существо. И что она, скорее всего, не собака вовсе.

– Он ничего тебе не сделал, когда схватил? – не унимался Тимур. – В смысле, он тебя не… не пытался обидеть или еще как-то навредить? Или… ну…

– Тимур Игоревич, это называется «изнасиловать», – вздохнула Ксюха. – И нет, не пытался. Или не успел попытаться, схватить только успел.

А можно было бы, наверное, соврать, что пытался. Отличное бы объяснение ситуации получилось, не подкопаешься. И нежелание рассказывать подробности можно на шок списать. Но что уж теперь, поздно.

– Я не это имел в виду. Но рад, что ты в порядке.

Ксюха совсем не чувствовала себя в порядке, но решила не заострять на этом внимание.

– Так что произошло? – сменила она тему. – А то я как в гараж вписалась, так больше ничего и не видела.

– А… мы… – теперь настала очередь Тимура осторожно подбирать слова, – немножко поругались, а потом немножко подрались.

– Немножко? – Разглядеть нападавшего у Ксюхи так и не получилось (видимо, на это он и рассчитывал, когда зрение ей отключал), но его габариты она представляла неплохо – рост под два метра и ширина примерно со стандартный дверной проем. И против этой груды мышц – школьный учитель далеко не самой мощной комплекции.

– Ну да. Так, слегка. А потом он малость не рассчитал траекторию и врезался в столб.

– Какой столб?

Тимур махнул рукой куда-то назад, за спину. Ксюха вгляделась в полумрак. Даже привстала, чтобы лучше видеть.

В длинном ряду разномастных металлических гаражей нашлось и несколько более крепких, кирпичных. Крышей одному из них служила бетонная плита, и часть ее заметно выдавалась вперед, как козырек над подъездом. По углам плиту поддерживали два металлических столба.

То есть уже не поддерживали.

Один валялся поперек дороги и выглядел так, словно его срубили возле самой земли лазерным мечом. Сверху лежал кусок плиты, расколовшийся от удара о землю. Второй столб, оставшийся стоять, выглядел как надгробная стела, не хватало только таблички: «Здесь покоится какой-то дебил».

– Его там не зашибло? – Ксюха осторожно подошла к плите и ткнула в нее носком кроссовки.

– Нет, удрал.

Просто взял и удрал. Вместе с волком.

Ксюха почувствовала, как сердце снова забилось быстрее положенного, а по спине потек пот. Потому что тот, кто удрал, может вернуться. Причем в тот момент, когда поблизости не будет Тимура. Или будет кто-нибудь другой – бабушка, например. И второй вариант, конечно, намного хуже.

– Ксюша, все хорошо? Ты что-то совсем бледная.

– Я испугалась, – призналась Ксюха. – Наверное, никогда больше в эти дурацкие гаражи не сунусь.

– Ну и правильно, мало ли… – Конец фразы оборвался в пустоту: Тимур резко повернул голову, прислушиваясь.

Да Ксюха уже и сама уловила звук шагов и голоса.

– Возвращаются? – прошептала она.

– Нет, это кто-то другой. И с другой стороны. И их больше.

* * *

Их было трое. Трое парней самую малость постарше Ксюхи, самую малость покрупнее Тимура и, судя по всему, самую малость тупее Сереги Буранова. Потому что Серега хотя бы не хамил взрослым в открытую, а эти первым делом подошли почти вплотную, переглянулись и нестройным хором поинтересовались:

– Братан, слышь, у тебя бабло есть? А то нам на маршрутку не хватает.

Солировал стоявший справа, поближе к Ксюхе, – самый невзрачный на вид. Она почему-то мысленно записала в лидеры среднего, с квадратной челюстью и мощной шеей, и так удивилась своей ошибке, что не сразу оценила настоящий смысл фразы.

– Налички нет, – спокойно и, кажется, с усмешкой ответил Тимур, демонстративно засунув руки в карманы пальто.

Троица на пальто воззрилась с плохо скрываемой классовой неприязнью. Сами они были одеты примерно как Ксюха – в потертые куртки и еще более потертые, основательно растянутые на коленях джинсы. Ничего примечательного, кроме едкого запаха алкоголя и каких-то очень вонючих сигарет.

– Фигово, – непритворно огорчился отсутствию денег солист. – А карточка есть?

– Есть.

– Пин-код скажешь?

– Я что, похож на идиота?

– Да нет вроде. На умника похож. Очки вон напялил. А ты эта, слышь… может, безналом мне бабло переведешь, сколько есть?

– По номеру телефона? – уточнил Тимур.

– Ага, – радостно кивнул солист.

– Диктуй. Я потом так ментам и скажу: «Извините, лиц не запомнил, фамилии не спросил, но вот вам номер телефона».

– А, не, тогда не надо, – дружно замахали руками все трое.

Постояли немного, пялясь друг на друга и на Тимура. На Ксюху почему-то не пялились, будто она вдруг невидимкой стала. Это было немножко обидно, но не настолько, чтобы встревать в разговор.

– Лады, – наконец решился солист. – Мы же хотели как лучше, а ты вона че. Тогда эта… слышь, мобилу гони. Ну и что там у тебя еще есть, тоже гони.

– Перебьетесь.

– Да ну, братан, не порть себе жизнь. Нас же больше, все равно отберем, ну.

Невзрачный тип развел руками, словно извиняясь, и кивнул своим друганам.

Тот, что стоял слева, выразительно потер кулак. Наверное, это должно было выглядеть угрожающе, но парень внешне походил не на грабителя, а на зубастого суслика-переростка, поэтому получилось скорее умилительно.

Тот, что стоял по центру, выпятил квадратную челюсть и полез в карман куртки, но молнию не вовремя заклинило. Подергав ее туда-сюда под заинтересованными взглядами окружающих и ничего не добившись, парень с протяжным «А-а, он же не здесь…» хлопнул себя по лбу и полез во второй карман. Там молния работала, и на свет появился маленький перочинный ножик с ярко-зеленой пластмассовой ручкой.

– Да вы издеваетесь? – не сдержал смеха Тимур. Выглядел он гораздо более расслабленным, чем несколько минут назад, собираясь отбивать Ксюху у колдуна и волка. – Ксюш, вот скажи, как местный житель, ты хоть раз здесь настоящих гопников видела?

– Нет.

– И я нет. А они есть.

Ксюха не выдержала и тоже хихикнула. Страхи куда-то разбежались (хотелось бы верить, что насовсем, но на самом деле наверняка временно), дышалось на удивление легко, глаза видели, уши слышали, и даже голова почти перестала кружиться.

Не смешно было только гопникам.

– Братан, ну… эта… давай подеремся, что ли? – предложил солист. – А то че ты как этот…

– Как кто?

– Как этот… как трус, во! Сейчас вот девчонка твоя увидит, что ты трус, и к другому уйдет.

– Да это не моя девчонка.

– А чья? – заинтересовался лидер.

– А твоя где? – присоединился к допросу суслик-переросток.

– А моя ушла к другому, потому что я трус, – улыбнулся Тимур. И эта улыбка, в отличие от всех предыдущих, Ксюхе не понравилась. – Подраться, значит, предлагаете?

– Тимур Игоревич, может, не надо? – Ксюха тихонько дернула его за рукав.

– Все нормально будет, Ксюш, не бойся. Лучше очки мои подержи, а то они и так уже треснули. Еще разлетятся окончательно в самый неподходящий момент. И телефон, кстати, тоже подержи, пожалуйста.

– Может, мой тоже подержишь? – попросил суслик-переросток, доставая из кармана смартфон с трещинами по всему стеклу.

– Мне кажется, ему уже ничего не страшно, – пробормотала Ксюха, но мобильник забрала, стараясь не слишком сильно офигевать от происходящего.

– Не хочу рисковать. Никогда не знаешь, какой удар окажется роковым, – вздохнул суслик.

Солист хмыкнул.

– И пальто! – вспомнил Тимур и начал торопливо расстегиваться. – Оно вообще почти новое, мне Динка в том году подарила. Если испорчу, она меня прибьет.

Ксюха хотела напомнить, что они, вообще-то, расстались, но промолчала и просто забрала протянутую одежду. Копаться в хитросплетениях чужих отношений не тянуло. По крайней мере прямо сейчас.

– Ну что, ребят, драться-то будем? А то холодно просто так стоять!

Парень с ножиком посмотрел на свое оружие и осторожно, на пробу ткнул им куда-то в воздух.

– Ксюш, отойди-ка в сторонку на пару минут, – велел Тимур.

И шагнул вперед, перехватывая руку с ножом.

Это было быстро и почти как в кино. Только в кино обычно крупным планом показывают, куда нужно смотреть, чтобы не пропустить самое интересное, а здесь приходилось самой следить за происходящим. Получалось с трудом: картинка перед глазами все еще слегка двоилась, смазывалась или норовила уплыть в сторону, а полумрак мешал вглядеться как следует.

Мелькнуло зеленое пятно – ножик, выбитый из руки, несколько раз перевернулся в воздухе и шмякнулся на землю. Следом за ним шмякнулся и сам парень – не так далеко и без переворотов, зато с жалобным, совсем не бандитским «Ой, больно же».

Вторым полетел суслик: он попытался напрыгнуть на Тимура со спины и обхватить его руками, но тот вдруг резко наклонился и перебросил нападающего через себя. Еще и придержал аккуратненько, чтобы незадачливый гопник затылком об асфальт не ударился.

Дольше всего продержался третий, тот самый солист. Видимо, недаром его считали за главного. Он даже какое-то условное карате изобразил: помахал ногами перед лицом Тимура, потом отскочил, попрыгал в стойке и попытался сделать удар с разворота.

Если бы его противником был неподвижный манекен, удар, наверное, попал бы в цель, но Тимур спокойно и словно бы неторопливо уклонился, перехватил ногу в драной кроссовке за лодыжку и потянул на себя. Солист потерял равновесие, смешно всплеснул руками и запрыгал на одной ножке.

Тимур разжал руку.

Солист торопливо отскочил подальше и выругался. Злости в этой ругани не было, скорее неприкрытая обида, да и та не на Тимура.

– А клево получилось! – восхитился суслик, отряхиваясь от пыли.

– Ножик мой никто не видел? А то я найти не могу, – грустно воззвал к окружающим гордый обладатель квадратной челюсти.

– Там лежит. Вон, возле камушка, – указала Ксюха. – Тимур Игоревич, вы бы оделись, а то замерзнете.

– Да, давай пальто. А вы, романтики с большой дороги, объясняйте теперь, что это за цирк был.

– Да так… – уклончиво ответил солист. – Мы эта… пойдем, наверное. Ты же на нас ментов не натравишь, да?

– На вас – нет. А вот на того, кто это затеял, – обязательно. Как только выясню, кто это был.

– Не, братан, мы своих не выдаем.

– Значит, я правильно понял, что вы не случайно тут гуляли и все же есть кого выдавать, да?

«Да?» – спросила сама у себя Ксюха. И пришла к мысли, что, наверное, да.

Парни были туповатые, но не злые. В них не ощущалось агрессии или желания непременно доказать всем вокруг, как они круты. Тогда чего драться полезли? Не ради денег же, в самом деле!

А еще – они были не местные. Ксюха готова была поклясться, что никого из них не видела раньше в своем районе, а уж она-то здесь всю жизнь прожила. И Тимур тоже (по крайней мере ту часть жизни, о которой Ксюхе было что-то известно), и его многие в округе знали.

И главное – все это время они игнорировали Ксюху. Сразу подошли к Тимуру и докапывались исключительно до него, случайная девчонка их не интересовала, хотя, казалось бы, справиться с ней куда проще. Если не побить, то хоть сумку с плеча сорвать.

Вывод напрашивался сам собой…

– Кто вам меня заказал? – с дружелюбной улыбкой спросил Тимур.

– Не, ну чо сразу заказал-то… Так, поговорить попросил, – насупился солист.

– Вижу я, как вы разговариваете.

– Ну, мы старались. Как умеем.

– А он вам что взамен? Деньги?

– Ну… эта… у меня вот телефон уже побитый совсем. Мать злится, говорит, новый больше не купит, пока я сам на него не заработаю. И курсач сдавать скоро… Значит, платить придется. Я виноват, что ли, что вообще этот сопромат не понимаю? Можно подумать, его кто-то кроме преподов понимает. Ты вот понимаешь?

– Неа, – помотал головой Тимур. – Я для того на истфак и пошел, чтобы держаться подальше от физики и математики.

– Во! – Солист воздел к небу указательный палец, словно призывая высшие силы в свидетели своей искренности. – А меня никто не спрашивал. Сказали: «Ты тупой, иди либо в техникум, либо сразу в дворники». И что мне было делать? Я же не этот козел, которому все задаром достается…

– А «этот» – это кто? – педантично уточнил Тимур.

«Серега», – подумала Ксюха.

Или, возможно, об этом подумал Тимур. Или кто-то из гопников. Или все они хором.

В общем, голос было не разобрать, но имя возникло в голове совершенно отчетливо.

– Буранов, – озвучила Ксюха то, что и так висело в воздухе.

Тимур кивнул и, кажется, такому предположению совсем не удивился.

– Вполне вероятно. У него в первой четверти либо прогулы, либо двойки, а мне оценку на днях выставлять. Я ему пригрозил, что завтра персональный опрос по всем темам устрою.

– А вы типа его учитель, что ли? – сообразил солист и даже на «вы» перешел от удивления.

– Да, истории и обществознания. – Тимур попытался пригладить волосы и придать себе приличный вид, но все равно больше напоминал какого-нибудь актера в разгар съемок, чем педагога.

– Нам бы такого учителя, – вздохнул суслик. – Я бы тогда, может, и на уроки нормально ходил.

– Ну, типа того, – кивнул солист, – а не как эти все… Зануды, ну. А Серега же не сказал, кто вы. Сказал просто, что надо одного типа проучить, который вечером всегда этой дорогой ходит. Ну так, сильно не калечить, просто помять слегка. По носу там съездить, глаз подбить. Чтобы видно сразу было. А если деньги или еще что найдем – можно себе оставить. И типа он нам потом еще добавит, если все нормально пройдет. Фотку показал, время сказал, когда вас ждать, и вообще. Ну, мы пришли, стоим – вас нет. Замерзли уже стоять – вас нет. А потом отсюда вопли, грохот… Мы и пошли глянуть, что случилось. И вот.

– Буранов, короче, дебил, – подвел итог парень без ножика и отправился подбирать свое несуразное оружие.

Ксюха проводила его взглядом. Придумать хоть какое-то логичное объяснение произошедшему у нее не получалось, поэтому оставалось наблюдать. В умственных способностях Буранова (точнее, в их полнейшем отсутствии) она не сомневалась, но все же натравить гопников на Тимура – это надо совсем отморозком быть. С другой стороны, чего еще ожидать от человека, который ради развлечения мучил собаку (ладно, волка) и снимал это на телефон? Так все и происходит: сначала животные, а потом и люди.

– Интересно, почему он мне не мстит? – вполголоса спросила Ксюха, обращаясь больше к самой себе, чем к окружающим, но Тимур все же услышал.

– Может, думает, что напасть на тебя сейчас – это слишком очевидно? Или ему просто хватило откупных за телефон?

– Или не придумал, что со мной делать.

– Или, – согласился Тимур. – На всякий случай будь осторожна.

– Куда уж осторожнее. – Ксюха развела руками и, конечно, немедленно запнулась за обломок кирпича и чуть не грохнулась на ровном месте – голову все еще слегка вело.

– Нашел! – провозгласил парень теперь-уже-снова-с-ножиком.

– Ну, мы пойдем тогда. – Солист нерешительно улыбнулся. А потом вдруг шагнул вперед и протянул руку. – Вован. То есть Володя. Извините, если что.

– Тимур. – Историк пожал руку и улыбнулся в ответ. – Да все нормально. Только больше так не делайте, лады? И от Буранова держитесь подальше.

– Ага, – кивнул неудавшийся гопник.

И ушел.

И остальные тоже.

Глава 12. Тимур с разных ракурсов

Парни уже несколько минут как скрылись за гаражами, а Тимур так и продолжал стоять. Даже пальто не застегнул и очки у Ксюхи не забрал.

– Как же оно меня все… – наконец с чувством начал он.

Осекся, словно вспомнив, что при детях не положено произносить то, что он только что хотел. Глубоко вдохнул. И на выдохе выдал такую матерную тираду, что школьная директриса упала бы в обморок, услышав подобное от одного из своих любимчиков.

– Тимур Игоревич! – восхищенно протянула Ксюха.

– Извини, вырвалось.

– А вы можете мне это записать на память? Или лучше в аудио надиктовать. Буду переслушивать в особо тяжелые моменты жизни.

– Судя по всему, чувствуешь ты себя уже лучше.

– В общем, да. – Даже врать не пришлось, потому что «лучше» – понятие относительное, смотря с чем сравнивать.

Если с периодом слепоты, глухоты и полнейшей беспомощности – уж точно лучше, а если с общим состоянием по жизни… ну, тоже сойдет. Выспаться бы, и к утру будет совсем нормально.

Однако Тимура ответ чем-то не устроил.

Он внимательно оглядел Ксюху с головы до ног, наконец-то забрал у нее очки и оглядел снова. Заглянул в глаза. Потом ощупал: самым натуральным образом зарылся пальцами в волосы, прошелся ладонями по плечам, спине и бокам… И замер, напряженно разглядывая в полумраке свою руку.

На кончиках пальцев что-то темнело.

– Это… – Ксюха пригляделась. Темное едва заметно отливало красным. – Это что, кровь?

– Похоже на то. И, видимо, твоя.

– Да откуда?

– От верблюда! А ну-ка, повернись! Снимай куртку!

– Может, это вы во время драки где-то испачкались?

Тимур, не дождавшись, сам рванул молнию на косухе, рывком вытряхнул из нее Ксюху и потянулся к толстовке.

– Не надо! – запоздало пискнула Ксюха.

Хотя и сама уже чувствовала, что мокрое и липкое под футболкой – это не пот. Или не только пот.

– Ксюш, не время стесняться. Я только посмотрю.

– Я не стесняюсь, просто…

Просто там татуировка!

О существовании которой Тимур вообще-то и так знает, а если спросит Федора, то узнает и о расположении, и об узоре, но все равно как-то неловко.

А еще Тимур – не бабушка. Он не начнет орать, что Ксюха – криворукая дегенератка, ходячее наказание, и нечего было шляться в темноте за гаражами, так что сама виновата, и всякое такое.

Не начнет же, да? Это же Тимур…

– Ксюша, пожалуйста!

– Здесь холодно. И мне не больно, честно. И смотреть не надо, ничего интересного там нет.

– Не верю.

– Во что именно?

– Фролова! – Тимур почти прорычал это злополучное «Фролова» и дернул толстовку вверх, до самых подмышек, проигнорировав все попытки сопротивления. – Прекрати ерничать. И трястись тоже прекрати, я рассмотреть не могу. Или правда холодно?

Холодно не было, было страшно.

Страшно еще и потому, что, стоя по стойке смирно с задранной толстовкой, Ксюха не могла увидеть то, что старательно изучал Тимур, подсвечивая себе мобильником. Представить, правда, могла. Не зря же этот мужик ей чем-то в бок тыкал. Нажимал вроде не сильно, но кто его знает, мог и поцарапать ненароком.

Например, в тот момент, когда в гараж ее оттолкнул.

Наверняка же неудобно было толкать с ножом в руке. Или не с ножом. А чем он ее тогда? Когтями? Интересно, могут ли оборотни превращаться частично? Например, отращивать когти, находясь в человеческом обличье? Надо будет у Людвига спросить при случае.

– В целом ничего страшного, ребра не просвечивают, – постановил Тимур, закончив осмотр. – Больше на царапину похоже, но глубокую, кровь еще подтекает. Сильно болит?

– Вообще не боли… Ой! А давить-то зачем?

– А врать зачем?

– Так правда же не болит. Если не давить.

Так-то действительно не болело. Осенний ветер холодил голую кожу, снова начала чесаться татуировка, ныло плечо, ушибленное о гараж, а царапина на боку просто слегка ощущалась, да и то если сосредоточиться.

– У тебя пластыря с собой случайно нет?

– Случайно есть. И еще всякие штуки для ухода за тату. Федор надавал.

– Думаю, пока и пластыря хватит. В травмпункте все равно заново залепят. Не помнишь, кстати, где он у нас? Хотя без разницы, на такси поедем.

– А? – Ксюха, увлеченная выковыриванием лейкопластыря из недр сумки, среагировала не сразу. – Зачем травмпункт? Не надо никаких врачей, и такси не надо. Ты же сам сказал – просто царапина, само пройдет.

– Да у тебя вся футболка в крови, и кофта тоже. Ольга Степановна мне голову открутит, если я тебя в таком виде домой приведу, а не сдам врачам.

– Не надо никуда меня приводить, сама дойду. А куртку в комнате сниму. Если быстренько проскочить, бабушка ничего не заметит. Футболку потом постираю, когда никого дома не будет.

– И кофту.

– И кофту постираю. Ну или выкину. Скажу, что порвалась. Или что соком облилась. Ерунда, что-нибудь придумаю.

А еще надо обязательно улучить минутку и метнуться в Дом: сообщить Людвигу, что его ищут, и спросить, что дальше-то делать. Потому что надо же что-то делать!

– Прекрати глупости говорить! Никуда я тебя не пущу одну! Вот передам из рук в руки, тогда и выдохну. И даже не думай рану прятать, ее же обработать надо, проследить, чтобы заражения не было.

– Что я, сама царапину не обработаю? Зеленка у меня есть. Слушай, ну… Пойми, нельзя бабушке ничего говорить, она же реально голову открутит, но не тебе, а мне. С тобой она вежливо поздоровается, еще и чаем напоит, а все веселье начнется уже после. Особенно если татуировку увидит. А она ее обязательно увидит, если начнет мои ссадины разглядывать.

– Ладно. – Тимур покрепче приладил пластырь, надавив при этом так, что Ксюха снова ойкнула, и наконец вернул одежду на место. – Тогда пошли ко мне.

– Это еще зачем?

– Рану тебе обработаю. А то ты ведь действительно зальешь ее зеленкой и сожжешь там все нафиг.

– Да я же не дура, знаю, что только по краю надо мазать, а не внутрь…

– И кофту застираю.

– Сам?

– А кто еще? Я сейчас один живу, а такие вещи руками быстрее, чем машинкой. Потом феном высушим.

– То есть Дианы точно дома нет?

– Точно. Еще глупые вопросы будут?

– Ничего, что я на «ты» перешла?

– Ничего. Главное, в школе не забудь перейти обратно. Ладно, Ксюш, хватит тупить, как витязь на распутье. Решай: либо я веду тебя домой, либо в больницу, либо ко мне. Вариант, когда ты идешь куда-то одна, не предусмотрен.

Эх, если бы одноклассницы узнали, что главный секс-символ школы зазывает некую ученицу в гости, а она отпирается, то от зависти покрылись бы плесенью. Зеленой и мохнатенькой.

Хотя вообще-то заглянуть домой к Тимуру было бы любопытно.

– К тебе, – вздохнула Ксюха.

Только вот…

– Подожди, мне позвонить надо. – Она вытащила телефон и ткнула в последние вызовы. Бабушка сняла трубку сразу, как будто ждала звонка. Или как будто сама собиралась звонить и узнавать, где носит непутевую внучку, которая уже минут пятнадцать как должна быть дома. – Бабуль, привет. Я задержусь немножко. Да, я знаю, сколько времени, но меня Инга попросила… Да знаешь ты Ингу, такая пухляшка, в восьмом классе учится. Так вот, она попросила ей помочь разобрать одну тему по истории. Про декабристов, она в них вечно путается. Нет, мы недолго, пару часиков посидим, и все.

– Я тебя провожу или такси вызову, – одними губами прошептал Тимур.

– Тут ее родители говорят, что они меня проводят вечером или такси вызовут. Все нормально будет, ба. Я ж не ерундой какой-то страдаю, а хорошее дело делаю. Спасибо! Ужинай без меня, там плов в холодильнике.

– Почему именно Инга? – удивился Тимур, когда Ксюха выключила телефон.

– Хорошо хоть, не спросил, почему именно история.

– Да я и так знаю, что по остальным предметам у тебя оценки не очень.

– Еще по физкультуре нормальные. Да и по русскому с литературой тоже более-менее. А Инга… Просто первая в голову пришла из тех, кто младше. Хотя ей вряд ли помощь нужна.

– Да, она умница. Только…

– Что?

– Родители у нее так себе, особенно отец. Вряд ли он стал бы тебя провожать или сажать на такси. Так что в следующий раз ври про кого-нибудь другого, достовернее выйдет.

– А ты с ними знаком?

– Я же учитель. Родительские собрания, школьные чаты, да и просто в коридорах пересекались… Ничего особенного, просто не очень приятные люди. – Тимур поежился. – Ладно, пошли.

Ксюха пошла. Даже позволила взять себя за руку, как маленькую. Ладонь у Тимура была напряжена, да и весь он был как спринтер перед стартом, готовый по первому же сигналу рвануть вперед. И в этом не было ничего удивительного, учитывая ситуацию. Ксюха и сама нервничала. Правда, не из-за царапины. И уж точно не из-за фальшивых гопников, которые оказались скорее абсурдными, чем страшными.

Во-первых, она не понимала, что происходит. Ясно, что кто-то ищет Людвига. И даже ожидаемо. Но что теперь с этой информацией делать? Прятаться? Вести себя как обычно? Можно ли возвращаться в Дом? Можно ли выходить из Дома? Сплошные вопросы и никаких ответов!

Во-вторых, Тимур. Тимур, который появился подозрительно вовремя. Тимур, который, оказывается, умеет драться. Тимур, зачем-то совравший, что не видел рядом с тем мужиком никакого волка (и даже собаки) и вообще не заметил в нападении ничего необычного.

Только почему он тогда так испугался за Ксюху? Вот гопники на него особого впечатления не произвели, разве что насмешили. Зато потом он на какую-то дурацкую царапину отреагировал так, словно Ксюху насквозь проткнули арматурой, а не едва зацепили… все еще неизвестно чем.

Все это было странно и не хотело складываться в единую картину. Возможно, где-то в глубине души Ксюха и сама не хотела эту картину складывать. Не хотела знать, что на ней изображено. Потому что она вроде как привыкла доверять Тимуру. Потому что должен же быть в мире хоть один человек, которому можно доверять, рядом с которым можно быть самой собой, к которому можно прийти с проблемой и не бояться, что над ней посмеются.

Ксюха держала Тимура за руку. И очень не хотела его терять.

– А где вы так драться научились? – задала она самый безопасный вопрос из тех, что вертелись в голове.

Молчать дальше было попросту невозможно.

Они наконец-то вышли из темного лабиринта гаражей на освещенную улицу. Условно освещенную – один фонарь здесь все-таки горел. Компанию ему составляли окна домов и переливающаяся разноцветными огнями витрина алкомаркета.

Тимур слегка успокоился и замедлил шаг.

– Во времена моей юности, когда небо было синее, а трава – веселее, гопники тоже были более… забористые. А скинхеды просто были.

– Докапывались?

– Ты мой разрез глаз видела? Докапывались – мягко сказано! Проходу не давали! У меня тогда еще и волосы были крашеные, видно издалека… Поэтому сначала я учился быстро бегать, а потом – больно бить.

– Серьезно? Крашеные волосы? – не поверила Ксюха. – А в какой цвет?

– Лучше тебе не знать, – хмыкнул Тимур.

– Ну расскажите! Мы же теперь практически боевые товарищи, а товарищам можно доверять!

– Эта тайна уйдет со мной в могилу!

– В чью?

– Возможно, в гробницу какого-нибудь сарматского царя. Мы одну такую искали на раскопках, когда я в универе учился. Приехали толпой, все такие воодушевленные, вдохновленные. Думали, сейчас как насовершаем археологических открытий, как найдем гору золота. Дурные были, мелкие, наивные еще – одним словом, первокурсники. Нашли, конечно, только ерунду всякую, зато спиртом пропитались все, даже девчонки. И гитару мне раздолбали. А на гречку с тушенкой я с тех пор даже смотреть не могу!

– Вы еще и на гитаре играете? – И как только эта информация прошла мимо школьного фан-клуба? Или не прошла, просто Ксюха не закапывалась так глубоко в биографию всеобщего любимчика?

– Немножко. На природе у костра сойдет, но не больше. А что, мы опять на «вы»?

– Не знаю, – смутилась Ксюха. С появлением в голове лишних вопросов и подозрений дистанция между ней и Тимуром, сократившаяся было до минимума, снова начала увеличиваться. – Вы же все-таки учитель. Вдруг кто-то услышит, подумает какую-нибудь глупость.

– А. Ну да. – Тимур тряхнул головой, и облик веселого студента с раздолбанной гитарой развеялся, не выдержав суровой реальности. И руку Ксюхи он тоже отпустил. – Ты как себя чувствуешь? Мы не слишком быстро идем?

– Все нормально. Расскажите лучше еще что-нибудь про раскопки. Интересно же!

– Если правда интересно, могу даже фотки показать, когда до дома доберемся. Хочешь?

– Еще спрашиваете!

* * *

Беседа растянулась на всю дорогу до квартиры. Не то чтобы идти оставалось долго – минут пять, не больше. Волнение потихоньку отступало (сложно одновременно психовать и смеяться над студенческими байками), голова наконец-то перестала кружиться, и появились силы смотреть по сторонам.

Дом, в котором жил Тимур, Ксюха знала, но в номере подъезда уверена не была. Оказалось – самый крайний, возле дороги. По планировке квартира была точной копией Ксюхиной, только в зеркальном отображении. И с ремонтом здесь точно так же не заморачивались уже давным-давно: переклеили обои, поменяли замок во входной двери, постелили в коридоре свежий линолеум и решили, что и так сойдет.

С элегантным, с иголочки одетым Тимуром обшарпанная квартира сочеталась плоховато, зато со студентом истфака, орущим песни у костра, гармонировала идеально.

Ксюха вспомнила комментарий о том, что пальто ему подарила Диана, и тихонько усмехнулась. Видимо, за бесконечными рубашками, костюмами и ботинками тоже следила она. По крайней мере раньше следила.

А если они не помирятся, то как скоро Тимур начнет в школу в растянутых футболках ходить?

Тимур (пока еще прилично одетый) скинул у порога ботинки и махнул рукой.

– Заходи. Можешь не разуваться, у меня тут бардак.

Ксюха, конечно, все равно разулась – осенняя слякоть уже успела натечь с кроссовок мутной лужицей. Почему-то подумалось, что в Доме никогда не оставалось грязных следов. Да и вообще никаких следов: ни пыли, ни капель сока на полу, ни разводов на зеркале в ванной. Впитывал он их, что ли?

Квартира Тимура явно не умела поддерживать чистоту самостоятельно. Впрочем, обещанного бардака Ксюха тоже не заметила. В спальню, конечно, заглядывать не стала, а вторая комната выглядела вполне прилично: грязные носки по углам не валялись, трусы с люстры не свисали. Даже пустая коробка от пиццы нигде не пылилась.

В общем, комната как комната: диван, журнальный столик, шкаф во всю стену (похоже, ровесник квартиры). Обычно в таких шкафах красовались старые сервизы и хрустальные вазы, но этот был забит книгами. Часть из них Ксюха уже читала.

– Держи! – Тимур сдернул с одной из полок фотоальбом – старый, пухлый, заполненный настоящими бумажными фотографиями. – Ниже падать в твоих глазах мне уже некуда, так что любуйся, а я пока аптечку найду и чайник поставлю.

Первые несколько фото изображали нечто малопонятное: облезлый куст, закат в степи (с заваленным горизонтом), россыпь черепков на земле, вереницу палаток. Любоваться было решительно нечем, поэтому Ксюха перевернула страницу – и не пожалела.

Совсем еще молодой Тимур с фляжкой, Тимур с рюкзаком, Тимур с лопатой, Тимур с гитарой, Тимур без ничего… ну, то есть почти без ничего, в плавках, на берегу какой-то илистой заводи. Тимур в компании разношерстных студентов и нескольких взрослых – смешной, взъерошенный, размахивает руками, что-то объясняя.

Федор – раза в два худее, чем сейчас, – расписывающий красками лица смеющимся парням с птичьими перьями в волосах. Тимура среди парней не было (возможно, он снимал), зато на заднем плане обнаружилась Диана, почти неузнаваемая без макияжа и с короткой стрижкой.

И дальше, дальше: раскопки, поездки, чей-то день рождения, вручение диплома и последующая пьянка, перевернутое кресло, из-под которого торчат неопознанные ноги…

Художественной ценности у фотографий не было совершенно, но девчонки из школы за такое продали бы душу (одну на всех, коллективную), все украшения и ответы на четвертную контрольную по физике.

Ксюха долистала альбом до конца, подумала немного и вернулась к снимку с Тимуром в плавках. Мысль продать фото одноклассницам (или хотя бы подразнить их) выглядела крайне соблазнительно, но все же брать чужое нехорошо. Поэтому она просто достала телефон и попыталась сделать копию.

Получалось плохо – пластиковый кармашек бликовал на свету, картинка выходила смазанной. Пришлось фотку вытаскивать, иначе было невозможно рассмотреть узор татуировки.

Да, татуировка у Тимура из студенческих времен оказалась всего одна – тонкая вязь вокруг руки, чуть ниже локтя. Ксюха отсняла ее в максимальном разрешении, чтобы не пропустить ни одной завитушки. Фото с другого ракурса не нашла, но понадеялась, что Людвиг и так разберется, что все это значит.

И только убирая фотографию на место, обнаружила, что за ней притаилась еще одна, перевернутая картинкой вниз.

Ксюха достала ее раньше, чем сообразила, что делает. В какой-то момент (на долю секунды) даже понадеялась, что увидит на снимке обратную сторону татуировки, снятую крупным планом, или вообще подробную схему всех рисунков на теле Тимура, но реальность была жестока.

На фотографии компания подростков едва ли старше Ксюхи теснилась на уличной лавочке, пытаясь сделать так, чтобы все поместились в кадр. Все – с совершенно дикими прическами и не менее диким макияжем. Очень разные, но при этом неуловимо одинаковые – в глазах зарябило от черно-розового. Черно-розовым было все: кеды, майки, браслеты, юбки, пряди волос, значки, сумки и даже один галстук. Хотя нет, галстук был черно-белым. В клеточку.

Ксюха не сразу поняла, что во всем этом цветовом безумии есть как минимум одно знакомое лицо. Даже два. Диана (с выбеленными волосами и сумасшедшим начесом) и…

– Тимур Игоревич, вы что, правда были эмо?!

Да, он говорил про крашеные волосы. Но Ксюха при этом представляла себе какой-нибудь косплей, а не розовую прядь в челке, закрывающей пол-лица.

Тимур вынырнул из кухни – с чашкой в одной руке и бутылкой водки в другой – растрепанный и слегка смущенный. Поймал взгляд Ксюхи и смутился еще больше.

– Это для дезинфекции, а не то, что ты подумала! А это… – он кивнул на фото, – это было давно.

– Эмо? Серьезно?!

– Тогда все вокруг были либо готы, либо эмо. К готам меня не тянуло.

– Почему?

– Никогда не любил кладбища. – Тимур поморщился.

Как-то очень значительно поморщился, как будто с кладбищами у него были какие-то личные счеты.

– Но почему эмо? Можно же было… ну… просто быть никем. Не в смысле совсем никем, а обычным человеком.

Ксюха ожидала, что он отмахнется или скажет что-то типа «так получилось», но Тимур снова поморщился, будто воспоминания вызывали у него головную боль. Неохотно выдавил:

– Это с самого начала было глупостью. Мне просто хотелось чувствовать себя частью чего-то большего. Какой-то общины. А еще нравилось жаловаться на жизнь, на то, что никто меня не понимает, и чтобы остальные поддерживали и жалели. Было бы на что жаловаться…

– А потом?

На студенческих фото не было ни следа черно-розового безумия. А ведь времени прошло… Сколько? Пара лет? Или даже меньше?

– А потом я повзрослел. Давай снимай свою толстовку, я же обещал ее застирать. И посмотрим при нормальном свете, что там у тебя.

Ксюха послушно разделась и задрала футболку.

Тимур (убравший чашку на место, зато вооружившийся ватными тампонами и тюбиком какой-то мази) подошел поближе и осторожно очертил пальцем границу пластыря. На татуировку он не обращал внимания, как будто вовсе забыл о ней, и Ксюха постепенно расслабилась. И не дернулась, когда Тимур аккуратно потянул за краешек пластыря. Тот еще не успел прилипнуть плотно, поэтому отошел легко и безболезненно.

Посмотреть на царапину очень хотелось, но без зеркала не получалось, поэтому Ксюха разглядывала все подряд: книжные шкафы, чайную чашку с темным ободком по краю, стоящую на журнальном столике, пудреницу, явно забытую Дианой, сосредоточенное лицо Тимура. И поэтому точно уловила момент, когда это лицо окаменело.

Тимур оттирал с кожи Ксюхи подсохшую кровь и вдруг замер, выругался сквозь зубы, склонился над ранкой, почти утыкаясь в нее носом, чтобы лучше рассмотреть. Прошипел нервно:

– Вот же мстительная дрянь!

Тут Ксюха все-таки не выдержала и потянулась за пудреницей. Та открылась с легким щелчком. Внутри, как и ожидалось, оказалось маленькое круглое зеркальце, которое Ксюха торопливо пристроила так, чтобы нормально видеть собственный бок.

Увидела. И на мгновение забыла, как дышать.

От ранки – совсем небольшой и уже подсохшей – шла вверх яркая алая линия. Словно трещина в коже, заполненная застывшей кровью. Всего одна маленькая трещинка, а не целая сеть, как на ноге Людвига. Но и этого хватило, чтобы внутри все скрутилось узлом от страха. Пудреница выскользнула из руки и закатилась под диван.

– Ложись на пол! Быстро! – велел Тимур.

Ксюха и не подумала ослушаться. Только машинально отметила, что любой нормальный человек на ее месте сначала спросил бы, что это за ерунда, или пощупал бы ранку, или сделал еще что-то такое же… нормальное. А не вытянулся бы солдатиком на старом линолеуме.

Но один вопрос она все-таки себе позволила:

– Почему на пол?

– Он плоский, – не слишком понятно объяснил Тимур, рывком выдвигая из шкафа ящик. Покопался в нем, вытащил кусок мела (обычного, каким в школе писал на доске), линейку, транспортир и здоровенный циркуль, тоже с куском мела на конце. – Нет, погоди, вставай. Начертить же сперва надо. И не смотри так, словно я спер этот циркуль из кабинета геометрии. И вообще, это было давно. Черт, да какая там формула-то?

– Ты меня спрашиваешь? – От волнения Ксюха снова перешла на «ты».

– Нет, я просто… Я не… Сейчас найду…

Все из того же ящика появилась на свет потрепанная тетрадка, и Тимур торопливо зашуршал страницами. Руки его отчетливо дрожали, а нужная формула, судя по всему, никак не хотела находиться.

– Все нормально, не нервничай, – осторожно произнесла Ксюха. – Ты сможешь с этим справиться. Я же не умираю прямо сейчас. Мне даже не больно.

– Совсем не больно?

– Ни капельки.

Кажется, это был неправильный ответ, потому что Тимур закусил губу и выдавил:

– Плохо… А вообще как ты себя чувствуешь? Есть какие-то необычные ощущения?

– Вроде нет. – Ксюха прислушалась к себе, ничего особенного не обнаружила, но честно доложила: – У меня сначала голова кружилась и в ушах звенело. Но это еще там, за гаражами. Я думала, это от того, что… ну… что я в стенку врезалась.

Или от того, что кто-то (возможно, некий очкастый историк!) отключил одной непоседливой девчонке зрение и слух. И однажды за это огребет.

Но не прямо же сейчас отношения выяснять!

– Прости… – покаянно пробормотал некий очкастый историк.

Ксюха решила не уточнять, за что именно он извиняется: за то, о чем она подумала, или за то, что ей даже в голову не приходило.

Одно утешало: подходящую формулу он все же нашел и, вооружившись мелом и циркулем, начал выписывать на полу затейливые вензеля, нисколько не смущаясь, что острый кончик оставляет дырки в линолеуме.

К слову, это были не первые дырки. Возможно, нечто подобное на этом полу проделывали регулярно.

– Ложись, – кивнул Тимур, когда закончил узор, – только постарайся линии не смазать.

Ксюха постаралась, благо рисунок представлял собой не круг, а схематичный силуэт человека. Примерно как обводка вокруг трупа в криминальных сериалах, только украшенная по периметру странными символами. Или как узор на алтаре для жертвоприношений – тоже в сериалах, но мистических.

Обе ассоциации не радовали.

Тимур аккуратно поправил Ксюхины волосы, чтобы все они поместились внутрь рисунка, а потом вытащил маркер (самый обычный, черный) и продолжил рисовать – только уже не на полу, а прямо на теле, вокруг раны.

Было немного щекотно.

И очень страшно.

Глава 13. Мы в ответе за тех, кого…

То, как Тимур два раза чуть не выронил маркер из трясущейся руки, пожалуй, пугало больше того, что он собирался сделать. Тем более что Ксюха понятия не имела, что именно он задумал. Хотелось бы верить, что убрать ту дрянь, которую оставили на память ребята, искавшие Людвига.

Но задавать дурацкие вопросы, лежа на полу в задранной футболке, Ксюха постеснялась. Раньше надо было спрашивать, теперь-то уж чего? Если бы Тимур хотел сделать что-то плохое – давно сделал бы. У него тысячу раз такая возможность была.

Разве что повода раньше не было…

– На всякий случай хочу сказать, что я никому не собираюсь выдавать твою страшную тайну. Так что не надо стирать мне память, выжигать мозг или делать еще что-нибудь противоестественное, – попросила Ксюха, улучив момент.

В начале фразы голос почти не дрожал, но под конец все-таки вырвался из-под контроля и превратился в жалобный писк.

– Ты о том, что я умею колдовать? – обреченно вздохнул Тимур.

– Нет, о том, что ты был эмо. Но и о колдовстве, так уж и быть, тоже промолчу.

– Ксюша…

– Что?

– Тебе не обязательно все время хорохориться. Я понимаю, что тебе сейчас должно быть страшно и непонятно, но это нормально. Не надо прятать эмоции.

– Тебе так хочется, чтобы я сейчас истерику закатила? – Ксюха невольно хихикнула. – Нет уж, предлагаю отложить до той поры, пока ты не закончишь. Кстати, долго еще?

– Не очень. Векторы я задал, точки расставил. Осталось только силу залить, но это не моментальный процесс. Собственно, он уже идет, так что не шевелись, пожалуйста.

– А так хотелось… – вздохнула Ксюха.

И не соврала. Действительно хотелось, потому что, лежа на спине, она могла видеть только потолок и, краем глаза, верхнюю часть стен. Тимур, закончив выписывать вензеля, переместился куда-то за пределы поля зрения и теперь казался бесплотным голосом, вещающим из небытия.

– И постарайся не кричать, здесь стены тонкие, – велел бесплотный голос.

– Я знаю, у нас такие же. А что, будет повод кричать?

– Если все пойдет правильно, то да. Но поражение небольшое, так что должно быть терпимо.

Про вероятность этого «должно быть» Ксюха решила не уточнять. Вместо этого она прикрыла глаза и попыталась хотя бы мысленно подготовиться к новым ощущениям.

Как это будет? Резко или по нарастающей? Едва заметно или в полушаге от болевого шока? Как ушибленный мизинец на ноге? Как месячные? Как падение с велосипеда голыми коленками на асфальт? Как мигрень?

У Ксюхи никогда не было мигрени, а у бабушки иногда случалась. Тогда она закрывала дверь в свою комнату, гасила свет, зашторивала окно и лежала там, в темноте и тишине, пока не отпустит. В такие моменты нельзя было шуметь. И шуршать. И топать. В общем, оставалось только сидеть у себя – неподвижно и желательно не дыша. Потому что уйти из дома тоже было нельзя – вдруг что понадобится.

И так полдня или даже больше.

Пожалуй, это был не тот опыт, который Ксюха хотела бы испытать на себе.

Еще она думала, что боль пойдет от раны (называть ее царапиной теперь не получалось), но сначала почему-то заныло в груди – прямо по центру, в той самой точке, куда порой упиралась косточка лифчика. Не так уж и страшно, скорее – просто неприятно. А потом грудную клетку словно раскаленным штырем пробили. Конец этого штыря c размаху вонзился в позвоночник, из легких вышибло весь воздух, на глаза навернулись слезы.

Все-таки это было как падение с велосипеда. В гору строительного мусора и арматуры. С разгона. Или даже с трамплина.

– Ох… – выдохнула Ксюха, потому что на большее не хватало дыхания.

– Да, я понял. – Голос Тимура был где-то на границе слышимости и сознания. – Все нормально, так и должно быть. Просто дыши.

Дышать получалось с трудом. Воздух застревал в горле и никак не хотел проталкиваться дальше, как будто легкие, ребра и мышцы разом объявили забастовку, отказавшись шевелиться.

А потом воображаемый штырь в груди начал вращаться, наматывая на себя вполне реальные нервы. И только тогда рана под ребрами наконец-то отозвалась тупой болью.

– Поймал, – обрадовался Тимур.

– Ну зашибись теперь.

– Потерпи еще немножко.

И еще немножко.

Потом еще немножко.

Глаза щипало от слез, которые текли и никак не хотели останавливаться. Сначала Ксюху это беспокоило, потом перестало. На эмоции просто не хватало сил.

«Не кричать», – упрямо напомнила она себе и заскулила сквозь сжатые зубы. Боль требовала выхода – хотя бы такого.

– Почти все, Ксюш. Почти закончил.

«Вроде бы. Надеюсь. Я же не гений, как долбаный Майер, чтобы такие вещи на глазок рассчитывать».

Чужие мысли опять возникли прямо в голове, и, кажется, Ксюха уже начала к этому привыкать. Даже обрадовалась, что получилось сконцентрироваться на чем-то, кроме боли и жалости к себе.

«Майер», – отстраненно подумала она.

Хелена Майер – надпись на конверте из старой жестяной коробки.

Людвиг Майер – владелец этой коробки.

Везде Людвиг, всюду Людвиг. Все из-за Людвига.

Впрочем, нет. Ксюха же сама полезла отбивать его у Сереги. И отбила. Выручила.

Мы всегда в ответе за тех, кого выручили. Или приручили.

Тимур тоже Ксюху приручил в свое время – и теперь в ответе. Возится с ней, расколдовывает, от сомнительных личностей отбивает.

Только сомнительные личности своих целей не скрывали и в глаза не врали. Поймали и прямо спросили: «Где Людвиг?» И засадили под кожу какую-то магическую дрянь.

А Тимур – герой, защитник, хороший человек – выскочил, как чертик из табакерки, и, не особо заморачиваясь, отключил Ксюхе восприятие. Именно он, больше некому! Потому что только ему было важно, чтобы Ксюха не узнала ничего лишнего. Чтобы она осталась слепа и глуха ко всему происходящему. Причем в самом прямом смысле.

И это было… обидно? Грустно? Больно?

Ксюха дрейфовала на волнах боли – моральной и физической – и чувствовала себя игрушечным корабликом в водовороте. У кораблика был яркий, разноцветный, но совершенно декоративный парус. И декоративные весла. И декоративный руль.

И не было якоря.

* * *

Боль отступила внезапно. Схлынула так резко, что Ксюха сперва даже не поверила собственным ощущениям. Несколько секунд она лежала, боясь пошевелиться или вдохнуть полной грудью. Казалось, от любого движения штырь внутри снова напомнит о себе. Но время шло, и ничего не происходило.

А потом Тимур где-то рядом хрипло выдохнул и, судя по звукам, с размаху врезался в диван.

Ксюха повернула голову, сморгнула скопившиеся слезы.

Нет, не врезался, просто уселся на пол, опершись спиной о подлокотник. Как Людвиг, когда у него не хватало сил забраться в кресло. Да и выглядел он почти так же: бледный, растрепанный, совершенно выдохшийся.

– Ты как? – спросили они одновременно.

Одновременно улыбнулись такой солидарности.

И на этом синхронизация закончилась.

– Вставай с пола, он холодный. – Голос Тимура звучал так устало, словно это ему сейчас наматывали нервы на виртуальный раскаленный штырь.

– Зато плоский. И твердый. И не шатается.

– И не слишком чистый.

– Полчаса назад тебя это не особо беспокоило. Да и вообще, нормальный пол, мне нравится. Так что я еще полежу.

– Тебе надо сейчас подвигаться. Правда, очень надо. Хотя бы немножко, чтобы организм вспомнил, что им управляешь именно ты.

– А он мог об этом забыть?

Тимур промолчал.

Причем молчал он с таким отрешенно-глубокомысленным выражением лица, что Ксюха не удержалась, кое-как дотянулась и ущипнула его за ногу. Ну а что? Сказано было двигаться – она и двигается.

Тело ощущалось странно, как чужое. Кончики пальцев почти потеряли чувствительность, голова снова слегка кружилась, рана…

Ксюха подобрала зеркальце, покрутила им из стороны в сторону в поисках нужного ракурса и убедилась – рана выглядела обычной тоненькой царапиной, а маркерная роспись вокруг нее поблекла до едва различимого состояния. Как и меловые символы на полу. Значит, сфоткать и показать Людвигу не получится. Жаль.

Осталась только тетрадка с записями, лежащая на столике, – такая близкая, провокационно открытая и совершенно недоступная. По крайней мере прямо сейчас.

– С координацией движений вроде все в порядке, – констатировал Тимур.

– А могло не? – Ксюха все-таки отскребла себя от пола, походила взад-вперед по комнате и забралась с ногами на диван. – Что делает эта штука? Что могло произойти, если бы ты ее не вытянул?

– Эти чары подчиняют волю. Магия проникает в кровь, разносится по организму, постепенно приживается там и вынуждает тебя делать то, что приказывает тот, кто наложил заклинание.

– И что мне приказали?

– Кто же знает… Может, отвести их к Людвигу. Может, привести его в условное место. Выманить. Или убить.

– А если бы я не смогла?

Тимур предпочел не отвечать. И Ксюха не была уверена, что хочет знать ответ.

Впрочем, у нее и других вопросов хватало.

– Что будет с Людвигом, если его найдут?

– То есть у нее все-таки не паранойя, – пробормотал Тимур.

– У кого?

– У Дианы. Она сказала, что от меня в последнее время пахнет Людвигом. Я ответил, что она совсем рехнулась на почве мести. Она решила, что я его покрываю.

– Вы из-за этого поругались?

– Да не ругались мы. Просто оно давно зрело, и… Ладно, неважно. Не о том речь. У нее не паранойя, и от меня пахнет Людвигом. То есть от меня пахнет тобой, а от тебя – Людвигом. И не говори, что не понимаешь, о чем речь.

К сожалению, Ксюха слишком хорошо понимала, о чем речь. И о ком. Отрицать это было поздно, как и делать удивленное лицо. Удивляться уже давно не получалось, словно в мозгу перегорел механизм, отвечающий за адекватное восприятие реальности. Магический мир переплелся с обычным столь тесно, что казалось, так было всегда. Просто раньше Ксюха по какой-то дурацкой причине не обращала внимания на множество вещей: на элементы татуировок, на слишком умные глаза собак, на случайные оговорки и странные ощущения.

Не обращала, а сейчас вдруг начала.

И жизнь заиграла новыми красками.

Значит, Диана не просто так носом дергала, а действительно принюхивалась? Тоже оборотень, что ли? Тогда волк, который был с тем мужиком, – это она и есть? Волчица? Или это совсем другой волк и они тут толпами шляются, как по тамбовским лесам?

Сколько вообще в городе оборотней?

Людвиг говорил о паре кланов, но сколько это в штуках (а заодно – хвостах, клыках и когтях)?

– Я встретилась с Дианой, когда ходила к Федору, – созналась Ксюха. – Она меня увидела – и разозлилась, почти набросилась. Я подумала, у нее просто характер мерзкий, а ее, значит, от запаха так понесло?

– Характер у нее в любом случае мерзкий. – Тимур совсем сник, но вдруг резко встрепенулся, обернулся, как будто только что осознал, о чем они вообще разговаривают. – Откуда ты знаешь Людвига? Что он от тебя хочет?

– Между прочим, я первая спросила, а ты так и не ответил! Что будет, если его найдут?

– Смотря кто найдет. Диана, наверное, убьет его на месте. По крайней мере попытается. И это будет не худший вариант. Хотя бы быстро. А если кто-то другой, не такой импульсивный… скорее всего, попробует поймать живьем, а дальше – как повезет.

– А если ты?

– Если я… Я много раз об этом думал, особенно раньше. И до сих пор не решил. Честно говоря, не знаю, как поступлю, и не хочу проверять. Не хочу его находить. – Тимур нервно передернул плечами. – Так что у вас с Людвигом? Как он на тебя вышел? Как ему удалось удрать? Как он… ну… вообще?

Во взгляде Тимура мелькнуло что-то такое… сродни надежде. Только Ксюха никак не могла разгадать, на что именно он надеется: на вариант, в котором у Людвига все хорошо, или на тот, в котором все плохо.

Впрочем, Ксюха выдавать чужие тайны не собиралась.

– Я ничего не скажу. Ни на один вопрос о Людвиге отвечать не буду. Даже намеками. Даже не пытайся.

– Ксюша! – Тимур даже с пола вскочил. Видимо, чтобы удобнее было смотреть сверху вниз. Долго, правда, не простоял: пошатнулся и плюхнулся на диван. Хотя бы не мимо, и на том спасибо. – Это важно! Речь о твоей безопасности!

– Пока что моей безопасности угрожает только твоя чокнутая бывшая!

– Ты не понимаешь, это не игрушки! Все очень серьезно! Людвиг опасен, от него лучше держаться подальше!

Каждая фраза звучала как нечто среднее между приказом и манифестом. Восклицательные знаки били прямой наводкой в мозг.

Непонятно, на какой эффект Тимур рассчитывал, повышая голос, но добился явно противоположного. Теперь уже Ксюха вскочила на ноги.

– Между прочим, Людвиг не ронял на землю бетонные плиты, не пытался скрывать от меня факты и, главное, не отключал мне слух и зрение. И даже не думай, что я об этом забуду! Тебя бы так бросили в полный вакуум, без подготовки, без объяснений, без ничего! Я чуть не умерла со страху! Я спать теперь, наверное, всегда с включенным светом буду и под музыку! И только посмей еще раз такое сотворить, я тогда… я…

Ксюха замешкалась.

Ну а что она сделает?

Разговаривать с Тимуром перестанет? Детский сад какой-то! Он ее учитель все-таки.

Начнет говорить гадости про него? А зачем? Да и не поверит никто, только засмеют.

Покажет школьному фан-клубу фотографию фотографии? Той самой, где он в одних плавках стоит? Так это вообще не месть, а бесплатная реклама.

Но Тимуру, кажется, и неозвученной угрозы вполне хватило.

– Я не… Извини, я… – Он нервно сглотнул. – Прости, я не должен был этого делать. Испугался, что ты можешь узнать что-то лишнее, растерялся, не успел сориентироваться… Признаю, это было глупо.

– Это было обидно. Я тебе доверяла. Всегда доверяла.

– Извини.

Наверное, стоило ответить: «Да ладно, проехали», но что-то мешало. Да, Ксюха могла произнести и это, и любую другую условную фразу, показывающую, что конфликт исчерпан, и была бы рада это сделать. Но для этого пришлось бы соврать.

Или действительно простить Тимура. Переступить через страх, через боль, через саму себя.

Но такие вещи не происходят по желанию или по приказу, они в какой-то момент случаются сами… когда приходит время. Когда внутри все перестает скручиваться в тугой узел от одной только мысли о пережитом ужасе.

А сейчас Ксюха хотела простить Тимура, очень хотела – и не могла. Но и соврать ему не могла тоже. Поэтому просто сказала:

– Я понимаю. Наверное, домой пойду. И так уже задержалась.

– Погоди, я такси вызову.

– Тут пять минут медленным шагом.

– Стой, кому сказано! Ксюша!

Ксюха нехотя замерла на полпути к дверям, дожидаясь, пока Тимур закончит тыкать в приложение. Потому что он был прав: обида обидой, а нарваться в темноте на каких-нибудь гопников (для разнообразия – настоящих) совсем не хотелось.

Таксисты, как назло, брать заказ не спешили, и на экране телефона уныло мигала надпись «идет поиск». Минуту, вторую…

– Мы толстовку не постирали, – вспомнил Тимур, когда стоять молча стало совсем невмоготу.

– Скажу, что Инга угостила меня томатным соком, а я нечаянно пролила его на себя.

– Мне жаль, что так получилось. Я не должен был…

– Прекрати извиняться, я уже поняла, что тебе стыдно. Просто прими как факт, что я обиделась. Но это пройдет, потому что на самом деле ты не сделал ничего непоправимого.

– Я сделал достаточно. Без разрешения воздействовал на твой организм, сделал тебе больно, испугал тебя…

– Ты сам в тот момент больше меня испугался, – не сдержалась Ксюха.

– Я был в панике, – спокойно подтвердил Тимур. Слишком спокойно. С тем оттенком холодной отстраненности, который особенно хорошо удается, когда внутри все клокочет от ярости. – Я поговорю с Дианой. Она тебя больше не тронет.

– А этот… мужик. Кто он? Ее жених?

– Нет, ее младший брат. Он тоже не тронет без ее приказа. Но они продолжат искать Людвига. Так что, если желаешь ему добра, держись от него подальше. В любом случае держись подальше.

– Да что он такое натворил?!

– Ты же говорила, что он ничего от тебя не скрывал?

– Не скрывал. Он признал, что сделал что-то плохое, но не хотел об этом говорить. Я не настаивала. Видно же, что ему неприятно вспоминать.

– Неприятно ему! А устраивать все это приятно было?! – с неожиданной злостью прошипел Тимур. И осекся. Перевел взгляд на звякнувший телефон. – Такси приехало. Пошли. Провожу тебя.

По лестнице спускались молча. Так же молча шли до машины, почему-то припарковавшейся возле соседнего подъезда.

И только когда Тимур (тоже молча) распахнул перед Ксюхой дверь, она замешкалась и осторожно потянула его за рукав.

– Тимур Игоревич… Спасибо. И извините.

– Тебе-то за что извиняться?

«За то, что не собираюсь следовать вашим советам и бросать Людвига в беде».

Ксюха пожала плечами и нырнула в салон.

* * *

Ночью ей снились темнота и тишина, пустота и безвременье. Черное беззвездное небо, мгла, наползающая со всех сторон, отсутствие опоры и стремительное падение.

И вода, куда же без нее.

Вода сочилась из ниоткуда, медленно, но неотвратимо. Окатывала холодом ноги, обнимала их, гладила, поднималась выше – невидимая и неслышная. А потом под водой обнаружилось дно – вязкое, чавкающее. Оно затягивало все глубже: сперва по пояс, затем по грудь. И дальше, до самого подбородка. И еще немножко.

Ксюха дернулась изо всех сил – и это было последнее, что она успела сделать до того, как илистый мрак окончательно запечатал рот, мешая вдохнуть.

Выдохнуть.

Закричать, разрывая покров беззвучия и безмолвия.

* * *

По ушам хлестнул вой – пронзительный, испуганный и совершенно нечеловеческий. Ксюха вздрогнула всем телом и вцепилась в первое, что попалось под руку, – теплое и меховое. Вой усилился, потом резко оборвался. Меховое тоже исчезло, растворилось в воздухе, как последние отголоски сна.

– Доброе утро, – произнес недовольный голос над ухом. – Или не утро.

– Не утро. Будильник еще не звенел. Кажется.

Ксюха осторожно открыла глаза. Будильника поблизости не было. Окон, сквозь которые можно определить (или не определить) время суток, тоже не было.

Зато был взъерошенный после сна Людвиг, камин и ворох шкур. И зыбкая надежда, что именно шкуры и были тем самым теплым и меховым, но…

– За хвост-то зачем дергать? Я же и куснуть мог спросонья… – проворчал оборотень.

Даже в человеческом обличье он умудрялся выглядеть как грустная собака, которой этот хвост отдавили.

– Я нечаянно. Извини. И извини, что разбудила. Я сейчас уйду. – Ксюха поежилась. В Доме было тепло, но после кошмара слегка знобило. Или не слегка. Да и сидеть посреди комнаты в тонкой ночнушке было неловко.

Людвиг заметил, конечно. Не глядя цапнул одну из шкур, накинул Ксюхе на плечи и осторожно поинтересовался:

– Мне стоит знать, почему ты среди ночи падаешь на меня и выглядишь при этом так, словно за тобой гнались все монстры Лавкрафта?

– Мне стоит знать, почему ты спишь на полу и в волчьем облике? – отзеркалила Ксюха, кутаясь в мех и пытаясь сделать вид, что руки вовсе не дрожат.

И голос не дрожит. И вообще, все нормально. Подумаешь, переместилась прямо во сне, ерунда какая, с каждым случиться может.

– Залезать грязными лапами на кровать неприлично. Да и нравится мне здесь, у огня, – не стал скрывать Людвиг. – А в волчьем… просто не так больно.

«Плохо, если не больно», – произнес в голове Ксюхи голос Тимура, и сердце неприятно екнуло. Она опустила взгляд на ногу Людвига, пытаясь разглядеть, не прибавилось ли алых линий, но тот, как назло, спал в штанах.

Точнее, спал-то он без штанов, но сейчас был в них, и…

– Куда девается одежда, когда ты превращаешься?

– Никуда. Потому что я не превращаюсь.

– То есть?

– Как бы объяснить… – Людвиг задумался, подбирая слова. – Обычно, когда говорят о превращении, имеют в виду, что некий объект полностью изменяет свой химический состав и форму: например, был резиновый шарик – стал деревянный кубик. Как-то так. Так вот, я не превращаюсь: у меня не вырастает хвост, тело не покрывается шерстью, а кости не меняют размер. Просто у меня два облика, человечий и звериный, и оба существуют одновременно: один – в реальном мире, а второй – в магической субреальности. При необходимости один из них подменяет другой, причем это происходит мгновенно и безболезненно. А одежда, прическа, пломбы на зубах – это вещи, очень тесно связанные с обликом, поэтому при нормальных условиях они меняются вместе с ним.

– Значит, если на тебя-волка надеть ошейник, то на тебе-человеке его не будет?

– Именно.

– А где он окажется? Где эта магическая кладовка находится?

– Везде и нигде. В некоем условном подпространстве вне нашей реальности. Ну, как мы сейчас находимся внутри Дома и при этом неизвестно где. Но лучше не забивай голову. Мало кто разбирается, как это все на самом деле работает. Даже те, кто сам умеет менять внешность, не особо понимают, как это происходит с технической точки зрения. Для них это естественный процесс, как дыхание. Смотри!

Людвиг тряхнул головой – и мгновение спустя перед камином уже сидел лохматый серый волк (предусмотрительно поджав хвост). Еще через мгновение волк превратился обратно в человека, причем произошло это настолько быстро и просто, что Ксюха, хоть и пялилась во все глаза, так и не смогла заметить момент перехода.

– А когти? – вспомнила она. – Ты же говорил, что ключ на ноге когтями процарапывал. Значит, необязательно меняться целиком, можно и по частям? Например, отрастить себе хвост или уши поменять на волчьи?

– Нет, с ушами не получится. Только когти, да и то ненадолго.

– Почему?

– Потому что… Как бы тебе объяснить… Когти и ногти – штуки взаимозаменяемые и почти не влияющие на работу остального организма, в них нет нервных окончаний и кровеносных сосудов. Если отрезать у волка коготь и приставить человеку, ни тот ни другой особого дискомфорта не испытают, разве что выглядеть будут глупо. А вот если волку хвост отрубить – ему будет больно и кроваво, а человек все равно не сможет этим хвостом полноценно вилять, мышцы не под то заточены. Это если очень грубо объяснять, конечно. Так что если меняться, то только целиком. Либо один облик, либо другой, без полутонов.

– Короче, ты у нас двуликий Янус.

– Типа того. И, как этот самый Янус, покровитель входов, выходов и чего-то там еще, я очень хочу узнать, каким образом ты переместилась в мое логово, не просыпаясь? Технические моменты можешь опустить, чернила в твоей татуировке я уже учуял.

– Ну… – Ксюха поплотнее запахнулась в шкуру, хотя колотить ее почти перестало.

А потом чуть снова не начало, потому что внезапно накатило понимание: запахи! Людвиг все это время ощущал запахи! Значит, прямо сейчас он наверняка засек не только тату, но и Диану, и ее брата, и Федора (а был ли он знаком с Федором?), и Тимура… Особенно Тимура! Им от Ксюхи должно было пахнуть почти постоянно.

А Людвиг наверняка знал его запах.

И молчал. Все это время молчал.

– Ксю?

– Мне приснился кошмар. Я захотела оказаться в безопасности и мысленно потянулась сюда. Мне так кажется. Не помню точно, я же спала. – Достаточно нейтральный ответ.

Достаточно честный. Достаточно… достаточный (по крайней мере здесь и сейчас).

– Интересные у тебя представления о безопасности.

– Что поделать, жизнь такая. – Ксюха зевнула. Стоило ужасам отступить хотя бы частично, как освободившееся место моментально заняла сонливость. – Ладно, пошла я досыпать, наверное. Извини, что побеспокоила.

– Да ничего, мне тоже всякая ерунда снилась. Так что вовремя разбудила. Кстати, можешь тут остаться, если хочешь, кровать-то есть.

– Кровать есть, а будильника нет. Если останусь – точно просплю, а мне в школу утром. И бабушка может заметить. Но я приду после занятий и…

– И?..

– Просто. Приду. Не убегай никуда, ладно? Надо поговорить. Ничего страшного, но если начну рассказывать сейчас, это затянется надолго, а у меня контрольная первым уроком.

– Ты в курсе, что фразы «надо поговорить» и «ничего страшного» плохо сочетаются в одном предложении?

– Догадываюсь, – кивнула Ксюха.

И замолчала. Ну а что тут еще скажешь?

А сказать, как назло, хотелось. Но без подробного пересказа событий и тонны объяснений разговор не имел никакого смысла.

– Что? – настороженно спросил Людвиг. – Давай выкладывай, не тяни, а то у меня от твоих неозвученных мыслей затылок чешется.

– Да ничего особенного. Просто хотела попросить… Не обманывай меня никогда.

– Ксю…

– Говори что хочешь, делай что хочешь, проси меня о помощи, скрывайся от правосудия, ищи способ вылечить ногу. Только не обманывай. Не пытайся использовать меня втемную. Я же все равно пойму. И обижусь.

Получилось как-то слишком. Слишком напряженно, слишком проникновенно, слишком важно. Для Ксюхи – важно. А для Людвига…

– Конечно поймешь, умная моя девочка. – Он внезапно подался вперед, прижал Ксюху к себе, потрепал по волосам, мягко пропуская пряди между пальцами. – Но ведь и я не дурак, а такие договоренности обычно работают в обе стороны. И у тебя секретов не меньше.

– Я расскажу. Завтра. То есть уже сегодня. После школы, а то это надолго. А потом ты мне.

– Хорошо. Буду ждать. И знаешь… принеси какие-нибудь часы, что ли. А то Дом, похоже, концепцию времени понимает примерно так же, как теорию электричества и водопровода, то есть никак. Даже время суток показывать не хочет.

– Постараюсь не забыть. У нас дома в кладовке лежат старые, такие, знаешь, заводные, с кукухой.

– С кукухой – это отлично! – одобрил Людвиг. – Должна же она хоть где-то быть, а то моя, похоже, улетела.

Интермедия 3. Ученик волшебника

2005 год

Многие идеи кажутся глупостью в тот самый момент, когда приходят в голову. А некоторые – еще раньше. То есть они изначально задумываются как глупость – и именно этим подстегивают, подначивают, требуют: «Ну давай, воплоти нас в жизнь! Или слабо?»

Людвигу было не слабо.

Особенно не слабо ему было под конец выпускного, когда приличные девочки уже разбежались спать, девочки чуть менее приличные упорхнули куда-то догуливать (прихватив с общего стола пару бутылок шампанского), несколько разнополых пар испарились в неизвестном направлении (возможно, вместе), зануда Харитонов прочитал лекцию о вреде пьянства (но никуда не ушел), а Андрюху совместными усилиями погрузили в такси и отправили домой (не факт, что по нужному адресу)… В общем, в тот дурацкий момент, когда оставшиеся в строю выпускники, подогретые алкоголем и праздничной эйфорией, вывалились из кафе, Людвигу море было по колено, а речка – и вовсе по щиколотку.

– А пошли на набережную, – предложил Харитонов на правах старосты (теперь уже бывшего). – Мы после школьного выпускного ходили туда рассвет встречать.

– Точно, ходили! – подтвердил Мишка, окончивший совсем другую школу (и даже в другом городе).

– Ходили, ходили! – загалдели все вокруг, кроме Насти – единственной девушки, продержавшейся до конца гулянки.

Ну как продержавшейся… Это остальным надо было держаться, крепиться и не понижать градус, а ее алкоголь, кажется, вообще не брал. И сейчас она стояла, посмеиваясь, и смотрела на окружающих свысока. В буквальном смысле – росту в ней было за сто восемьдесят сантиметров, плюс каблуки.

– Насть, а ты не ходила, что ли? – удивился Харитонов, который даже в таких вопросах любил точность.

– Неа. У нас в деревне набережной нет, так что мы на кладбище ходили. Оно на верхушке холма было, оттуда вид красивый. Ну, типа первый рассвет взрослой жизни, все дела.

– Не, на кладбище мы не пойдем, – решил за всех Харитонов, – а вот залезть куда-нибудь повыше можно. Откуда у нас самый крутой вид?

– С моста! – сорвалось с языка раньше, чем Людвиг успел осознать, что именно он говорит и зачем. Потому что одновременно с этим ему пришла в голову идея. Та самая, заведомо глупая, но такая притягательная. – Серьезно, пошли на мост! И высоко, и недалеко, и обзор во все стороны!

– Немец дело говорит! – тряхнул головой Мишка.

– Значит, идем, – одобрила Настя, и ее улыбка (кривоватая, слегка щербатая… не голливудская, будем честны, улыбка) дала Людвигу понять, что его идея воистину гениальна.

Впрочем, почти все его идеи были если не гениальны, то близки к тому. И к завоеванию женских сердец это относилось далеко не в последнюю очередь.

Подняться на мост (длиннющий, высоченный, соединяющий две части города) стоило немалых трудов (особенно учитывая количество выпитого), но результат не разочаровал. Свежий ветер трепал волосы, жилые кварталы казались далекой россыпью огоньков, а восточный край неба медленно светлел, разбавляя бледно-розовым густую ночную синеву.

– Сфоткаться надо! – сказал Харитонов.

– Надо, – кивнул Людвиг, уже пару минут искавший повод привести свой план в действие. – А ну, вставайте все сюда, к ограде!

Одногруппники засуетились, собираясь в указанной точке.

– Не помещаетесь! – Мишка протер рукавом объектив старенькой мыльницы, словно надеясь, что от этого что-то изменится. – Ближе давайте, а то я на дорогу вывалюсь. – Вываливать друга под колеса машинам никому не хотелось, поэтому народ сгрудился теснее. – Все равно не влезаете! Немец, что ты сбоку ютишься? Давай в центр!

– Так сойдет? – Людвиг одним движением запрыгнул на узкий металлический парапет и застыл там, раскинув руки.

– А теперь в высоту не влезаете, – флегматично отметил Мишка.

– Майер, спустись немедленно! – зашипел Харитонов.

Настя не сказала ничего, но напряглась, как перед прыжком, словно уже прикидывала, как хватать Людвига, если он начнет падать.

Она, кстати, занималась волейболом, так что вполне могла и поймать.

Падать Людвиг не планировал.

Во-первых, он был почти трезв и в последнюю пару часов к алкоголю прикладывался разве что для вида, чтобы не отрываться от коллектива.

Во-вторых (о чем никому вокруг знать не стоило), у него было несколько подходящих заклинаний в запасе, и Людвиг искренне считал, что успеет активировать все это богатство, даже навернувшись с моста. В-третьих, он так уже делал.

И по перилам ходил. И падал. И успевал активировать.

А с крыши второго этажа – однажды не успел. Получилось больно.

Но прямо сейчас никакой реальной опасности не было, и Людвиг чувствовал себя абсолютно спокойно. Немного напрягся только раз, когда по мосту проехала здоровенная фура, – перила отчетливо задрожали, еще и ветер дунул не вовремя, бросил в лицо прядь волос.

– Слезь, пожалуйста, – попросила Настя.

– Зачем? Лучше сама забирайся сюда, тут прикольно!

– Я снимаю, – зачем-то озвучил Мишка.

– Да погоди, никто же в камеру не смотрит, – отмахнулся Харитонов.

– А я на видео. Чтобы, если он сверзится, у нас было доказательство, что мы его не толкали.

– Прекрати немедленно!

– Снимать?

– Шутить!

– Да какие шутки? За это же правда посадить могут!

– Люд, слезай, – снова подключилась Настя и придвинулась на полшага ближе.

– А что мне за это будет?

– Эксклюзивный подзатыльник.

– Не, тогда точно здесь останусь! – Людвиг демонстративно потянулся, покачнулся на носках.

И запоздало сообразил, что парадные ботинки менее приспособлены к экстриму, чем старые растоптанные кеды. Подошва опасно заскользила по металлу, слегка влажному от утренней росы.

По мосту прогрохотала очередная фура, и перила мелко завибрировали.

Людвиг мысленно выругался, а внешне – не слишком успешно выровнялся. Кое-как подобрался, застыл в условно устойчивой позе, всерьез раздумывая, как бы так ухитриться спрыгнуть на твердую землю (точнее, на твердый бетон) и не потерять лицо.

Следующая фура снова пустила дрожь по мосту, навстречу ей пронеслась еще одна.

Колебания стали резкими и хаотичными. Кажется, весь мост зашатался, как детская башенка из деревянных кубиков, криво поставленных друг на друга.

А потом раздался вскрик. Откуда-то снизу, из-под моста. Не очень громкий, короткий, но достаточно панический, чтобы Людвиг сиганул вниз раньше, чем успел сообразить, что делает.

До воды, конечно, не долетел, торопливо активировал одну из заготовок, оттолкнулся каблуком от загустевшего воздуха, потом еще раз. На третьем шаге плотное пространство под ногами ощутимо прогнулось, затрещало, но Людвигу удалось в прыжке ухватиться за какую-то арматурину, повиснуть на ней и дотянуться ногами до опоры моста.

Парадные ботинки, жесткие и неудобные, то и дело норовили выскользнуть из узкого стыка между бетонными блоками, но в целом приземление можно было считать удачным. Разве что ладонь саднило – арматурина оказалась шершавой, как наждачка, еще и с зазубринами по краю.

Ну да ладно, не смертельно, какое-то время продержаться можно.

– Хорошо висим, да? – весело спросил Людвиг, перебирая в голове подходящие формулы и символы, чтобы разрулить ситуацию наименее травматичным образом. Простые знаки, пожалуй, не годились, а для полноценной сигиллы не хватало мела, карандаша или хотя бы тюбика губной помады. Досадно.

Мальчишка-подросток прошипел сквозь зубы что-то неразборчивое. Кажется, это был мат.

Ну, Людвиг в такой ситуации точно матерился бы.

В такой ситуации – это зависнуть в двадцати метрах над рекой (чуть-чуть в стороне от Людвига), уцепившись за краешек металлической балки самыми кончиками пальцев. Пальцы побелели и дрожали. Мальчишка нервно сглатывал и пытался не глядеть вниз.

– И откуда ты тут взялся, страдалец? – спросил Людвиг, осматриваясь.

Сверху полотно моста выглядело гладким и монолитным, а снизу под бетонными плитами находилось густое переплетение балок, труб, проводов и прочих неопознанных конструкций. Ширина некоторых вполне позволяла сидеть или стоять на них без особых проблем. Должно быть, именно оттуда мальчишка и сверзился.

Но туда надо же было сначала залезть! То есть либо перебраться сверху, с моста (что невозможно без левитации или хотя бы хорошего страховочного троса), либо пройти по этому арматурному лабиринту от самого берега (что без страховки, опять же, сложнореализуемо).

Впрочем, как-то же попадают сюда сотрудники всяких технических служб. Может, где-то лесенка есть или тайный лаз?

Пацан продолжал печально висеть и раскрывать интригу не спешил.

Зато сверху прозвучало робкое:

– Майер, ты где?

О, очухались! Сообразили, что если вниз он спрыгнул, а в воду не грохнулся, значит, точно где-то есть.

– Я заснять не успел, отвлекся… – покаялся Мишка.

И хорошо!

– Да тут я! – отозвался Людвиг. – У вас веревки, случайно, нет?

– Откуда? Ты там как? И где?

– Все нормально, идите к берегу, я туда выберусь.

Сообразить бы еще как. Желательно не потеряв по пути этого мелкого балбеса…

Балбес, словно догадавшись, что Людвиг думает именно о нем, сделал особо страдальческие глаза и пискнул, как цыпленок. Кажется, получившийся звук удивил в первую очередь его самого – взгляд сразу стал еще более несчастным и испуганным. Хотя куда уж больше-то?

– Потерпи еще пару минут, хорошо? Мне надо подумать.

Писк повторился. Кажется, пары минут у Людвига не было. Как и мела, и карандаша, и… Ладно, в крайнем случае можно и подручными средствами обойтись.

Правая ладонь, содранная об арматуру, была влажной от крови. Людвиг дотянулся до нее свободной рукой, смочил палец, прикинул формулу. Расстояние и объем пришлось считать на глазок, но это мелочи, не впервой.

Сигилла, начерченная кровью на опоре моста, вышла кривой, линии местами получились слишком жирными, а местами, наоборот, такими тонкими, что едва угадывались. А векторы Людвиг дотягивал и вовсе царапая бетон когтями.

– Сколько ты весишь-то, горе луковое? Килограммов пятьдесят или меньше?

Наверняка меньше; мальчишка казался тощим и невысоким, но Людвиг решил взять с запасом. И правильно сделал, потому что, когда этот доморощенный скалолаз все-таки сорвался, вес ожидаемо вырос: сила тяжести равна произведению массы на ускорение, все в школе проходили, кто физику не прогуливал…

Людвиг поймал его прямо в воздухе, дернул к себе энергетической нитью, обхватил свободной рукой. Вполне удачно обхватил, крепко. Но тут вторая рука, все еще сжимавшая несчастную арматурину, решила, что с нее хватит, и разжалась сама по себе.

Такого подвоха от нее Людвиг не ожидал. Ну болит, ну скользит, ну мышцы устали – и что теперь? Это же не повод самопроизвольно пальцы разжимать! Неженка какая!

Моментального падения, к счастью, не случилось: сигилла вспыхнула, выдала еще пучок нитей, которые послушно обхватили Людвига, удержали его в воздухе… а потом начали рваться одна за другой.

Ну да, теперь-то на них уж точно висело гораздо больше пятидесяти килограммов. Еще и линии рисунка поблекли настолько, что стали почти прозрачными. Да, мел в такой ситуации сгодился бы лучше крови. А векторы Людвиг, кажется, все-таки не дотянул…

Последняя нить лопнула с громким хлопком.

Мальчишка открыл рот, чтобы заорать. Или, может, чтобы вдохнуть (мало ли, вдруг у него нос заложен). Или просто так открыл, случается же.

Людвиг, заметив это краем глаза, рявкнул:

– Молчать! – И активировал символ на втором каблуке.

Точнее, сначала активировал, а потом рявкнул, но кого волнуют такие мелочи, когда ты летишь с высоченного моста?

Высота в целом сыграла на руку – заклинание успело сработать. Не идеально (тут уж не до идеалов), но под ногой сразу возникла невидимая опора, слегка спружинила и толкнула Людвига дальше. Запрыгнуть обратно на мост не получилось бы при всем желании (да и вопросов такое вызвало бы многовато), поэтому оставалось только двигаться вперед и надеяться, что чары продержатся до берега. Или хотя бы развеются не слишком далеко от него и не слишком высоко над водой.

– Плавать умеешь? – спросил Людвиг, мысленно готовясь к очередному писку, визгу или молчанию, но внезапно получил в ответ короткое и резкое:

– Да. Роняй.

– Перебьешься.

Хотя, наверное, надо было уронить. Сбросить в воду, как балласт, и пусть барахтается как может, а потом идет куда хочет. Скольких проблем можно было бы избежать в будущем!

Но в тот момент Людвиг думал не о будущем, а о том, что он сильный, смелый, умный… В общем, практически идеальный человек и немножко герой. А идеальным человекам и героям не положено ронять детей в воду.

От обоих каблуков завоняло паленым, заклинания отработали свой резерв подчистую. Людвиг вздохнул, смиряясь с неизбежным, в последний раз оттолкнулся посильнее и сменил облик.

Мальчишка, до этого крепко обнимавший его за шею, от удивления разжал руки. А потом снова сжал (успел же как-то!) и накрепко вцепился в шерсть.

В реку они рухнули в обнимку, подняв кучу брызг и распугав любопытных мальков. Вода залилась в уши, мучительно захотелось чихнуть или хотя бы фыркнуть. Лапы коснулись дна, всколыхнули песок и водоросли…

А потом Людвиг оттолкнулся, рванулся вверх, вынырнул, проморгался – и понял, что чудеса все-таки случаются. Берег оказался буквально в нескольких метрах от них, причем не забор, не крутой откос набережной, а аккуратная лесенка.

Мальчишка наконец-то разжал пальцы, откинул с лица налипшую челку и уверенно поплыл вперед. Людвиг последовал за ним и даже обогнал – все-таки волки плавают быстрее, да и мокрая одежда им не мешает. Он дождался, пока пацан выберется на сушу, и старательно, от души отряхнулся, окатив того водой с ног до головы. И только после этого перекинулся обратно в человека.

– Ну и на фига? – вздохнул мальчишка и закашлялся. Видимо, все-таки успел наглотаться воды.

– Что «на фига»? Спасать?

– Брызгаться. Вам же без разницы, все равно после превращения одежда сухая. А я теперь еще грязнее, чем был.

– Именно поэтому! Спасибо ты мне все равно не скажешь, а так я хотя бы моральное удовлетворение получил.

– Я скажу. Только… – Он снова закашлялся, вытер ладонью выступившие слезы, глубоко вдохнул. И осел на ступеньки, кажется, едва удержавшись, чтобы не упасть. – Извините. Спасибо.

Так-то лучше! Людвиг встряхнулся снова – без особой нужды, просто по привычке, – уселся рядом и наконец-то рассмотрел спасенного.

Мальчишка был в том дурацком возрасте, когда детская мягкость уже растерялась, а взрослая брутальность еще не наросла, и получился тощий угловатый подросток, сверкающий карими восточными глазами из-под темной челки. Челка была густая, длинная, закрывающая пол-лица. И мокрая.

Капли воды текли по щекам, падали на промокшие футболку и джинсы, собирались в лужицы на бетонных ступеньках. Печальное, почти драматическое зрелище. Мальчишку хотелось укутать в плед и сунуть ему в руки чашку с горячим чаем. Все-таки раннее утро, пусть и летнее, не лучшее время для купания, а уж для падений в реку – и подавно.

Особенно если бонусом к ним идут кровавые символы на стенах, магические прыжки и внезапное превращение в волка.

– Испугался?

– А вы как думаете?

– Головой. А что, есть другие варианты?

Мальчишка насупился и промолчал.

Наверное, стоило быть с ним помягче (испугался же!), но у Людвига всегда были проблемы с утешением. Да и как утешать того, кто сам виноват?

Сам же под мост залез!

– Так что ты там забыл?

– Какая разница?

– Да совсем небольшая, как между евреем и татарином.

– А это здесь при чем? – удивился мальчишка.

– При том, что похож ты на татарина, но заколебал отвечать вопросом на вопрос, как еврей.

– Это дурацкий стереотип, евреи так не делают. По крайней мере не все. И не всегда.

– Представь себе, я в курсе.

– Тогда зачем глупости говорите?

– Пытался вытрясти из тебя хотя бы одно утвердительное предложение. Кстати, у меня получилось! – Людвиг лизнул ободранную ладонь. Кровь отдавала железом (не то сама по себе, не то после тесного знакомства с арматурой) и подсыхать не планировала. И перетянуть нечем… – Так ты все-таки кто?

– Татарин. Немножко. И немножко казах. И немножко русский.

– Забавно в тебе всякого намешалось.

– Кто бы говорил, – сощурился мальчишка, – вы вообще немец.

– Когда это ты успел разглядеть мои любимые трусы с немецким флагом?

– Да бросьте паясничать. Вы же Майер, верно? Правая рука Гаврилова. Я вас на фотке видел.

Из своих, значит… По крайней мере стало ясно, почему обошлось без криков «Офигеть, волк!» и «А-а-а, мы летим!». Хотя знакомым мальчишка не выглядел и не пах. Да и с «правой рукой», честно говоря, польстил.

Впрочем, без правой руки этот обойтись мог бы, а без Людвига – вряд ли. Иногда чувствовать себя незаменимым было приятно, иногда – не очень. Проблем от такого статуса тоже хватало.

– Во-первых, хватит мне выкать. Во-вторых, у меня имя есть.

– А имя мне папа не называл.

– А папа у нас кто?

– Игорь Смолянский.

Смолянского Людвиг знал. Ну как знал… Несколько раз видел, но особого значения ему не придал. Человек как человек, один из длинной череды отцовских коллег, конкурентов, спонсоров и прочих людей разной степени важности и полезности. Что характерно – без единой капли магии в крови.

Собственно, только ради проверки на наличие магии их и знакомили. Потому что какие-то колдуны среди родственников Смолянского вроде водились, но достоверно никто его возможностей не знал. А Людвиг мог аккуратно прощупать чужой потенциал дистанционно. И прощупал. И ничего, к отцовской радости, не нашел.

Ну-ка, а у этого мелкого балбеса?

На дистанционную диагностику требовалось слишком много сил (которые за последние несколько минут заметно растратились), поэтому Людвиг по-простому ухватил мальчишку здоровой рукой за затылок, сжал пальцы, сосредоточился.

– Эй, вы чего? – дернулся тот.

– Я же просил на «ты». И не психуй, я быстро… О!

«О» прозвучало слегка театрально, но было совершенно искренним. Мальчишка словно весь состоял из магической энергии – чистейшей, ничем не запятнанной. Сила в нем бурлила и искрилась, как горный ручей, – подставляй ладони и пей, пока зубы от холода не заломит. Людвиг едва удержался, чтобы не сделать глоток.

Все равно не получилось бы (с посторонними такое не прокатывало), но желание попробовать было почти физическим.

– Больно, вообще-то, – недовольно пробормотал мальчишка.

– Извини. Не удержался, проверил кое-что. Сила тебе, как я понимаю, не от папы досталась?

– От бабушки. Которая по маминой линии. Папа обычный человек в этом плане, да и мама нормальная. Только мне не повезло.

Людвиг непонимающе сощурился. Обычно все вокруг считали, что не повезло как раз тем, кого силой обделили. Магия была величайшей ценностью, предметом гордости, важным ресурсом, мерилом успешности. И точно не была обузой.

Но удивиться вслух Людвиг не успел, потому что со спины на него налетел ураган, благоухающий духами и алкоголем.

– Майер, ты идиот! – Настя сжала Людвига в объятиях, уткнулась в него лицом и пробормотала куда-то в шею: – Я тебя мысленно уже похоронить успела.

– Да ладно, ну чего ты, нормально же все…

Первой мыслью было вежливо отстраниться, но потом на смену деликатности пришла дальновидность, и Людвиг вспомнил, ради чего вообще полез на перила. Ради таких жарко-испуганных объятий и полез! А если сработало, то какая разница, что именно в процессе пошло не так?!

Он почти успел обнять Настю в ответ, но тут подоспели Мишка с Харитоновым, и староста привычным занудством испортил всю романтику:

– У тебя вся рука в крови!

– Не вся, ладонь только.

– Ох… – Настя достала из сумочки чистый носовой платок и потянулась было им к Людвигу, но остановилась на полпути: – Ребят, у нас коньяк остался?

– А как же! – Харитонов жестом фокусника достал из кармана бутылку, свинтил крышечку и щедро плеснул на ободранное место.

Ощущение было такое, словно руку залили кислотой. Серной. Неразбавленной. Людвиг заскулил и поджал хвост (первое – в реальности, второе – где-то в недрах магического подпространства). Спасенный мальчишка насмешливо фыркнул, за что тут же получил подзатыльник здоровой рукой.

– А это вообще кто? – немедленно поинтересовался Мишка.

– Кстати, да. Ты кто? – переадресовал вопрос Людвиг.

– Тимур.

– Вот, знакомьтесь, Тимур. Остался без команды, поэтому с тоски пошел прыгать с моста.

– Да не прыгал я! – вскинулся мальчишка. – Просто гулял. А потом свалился.

– Гулял он. По балкам. Под мостом. Ночью. Ай, больно же!

– Терпи! – Убедившись, что рана достаточно проспиртовалась, Настя все-таки замотала ее платком и даже ухитрилась уголки сбоку бантиком завязать. Действовала она грубовато, но с такой нежностью, что невидимый хвост Людвига от восторга мотался из стороны в сторону, как взбесившийся маятник.

– Насть, а что ты делаешь завтра вечером?

– А?

Над плечом щелкнул затвор фотоаппарата.

– Ну вот, хотя бы один удачный кадр! – провозгласил Мишка. – Настюха, ты бы видела свое лицо!

– Придурок!

– Так что вечером-то делаешь? – не унимался Людвиг.

– И ты придурок! И никуда я с тобой не пойду, пока не объяснишь, как умудрился…

– Что именно?

– Ну… выжить.

– А ты надеялась на какой-то другой исход?

– Я уже ни на что не надеялась. Ты бы хоть предупредил, что собираешься…

– Так я и не собирался. Просто услышал, как этот балбес орет, и сам от неожиданности сорвался.

– Непохоже, – пробормотал Харитонов.

Вполголоса. Но Людвиг все равно услышал.

– Да честное слово! – уверенно соврал он. – Я бы по своей воле в жизни такое не сотворил бы. Что я, совсем псих, что ли?

– Иногда – да.

– Сегодня не тот случай. Я просто грохнулся, но удачно, зацепился под мостом за арматуру. Руку вот ободрал. Но подтянулся, залез на балку и недоросля этого заодно туда же затащил.

– Меня зовут Тимур!

– Тимура, ага. Игоревича. И дальше мы ползли по перекрытиям. Не так уж и сложно оказалось: монтеры-то ползают, и всякие прочие ремонтники-электрики. Потом уже перед самым берегом все-таки сорвались… – Мальчишка дернул Людвига за предательски сухую штанину, и пришлось быстро исправляться: – Точнее, Тимур сорвался. Но там уже невысоко было, так что ничего, выплыл. А я сразу на землю спрыгнул.

– И вы добрались сюда раньше, чем мы по нормальной дороге? – не унимался Харитонов. Иногда его дотошность всерьез надоедала.

– Потому что вы пьяные, а я – смелый, ловкий и умелый, – хмыкнул Людвиг.

– И джунгли тебя зовут?

– Предпочитаю хвойные леса средней полосы. Насть, как насчет свидания-то?

Настя задумалась. Точнее, сделала вид, что задумалась. Раскрасневшаяся от эмоций и алкоголя, с растрепанными волосами, в слегка перекосившемся платье – она была удивительно хорошенькой. Куда симпатичнее, чем в начале выпускного, когда зачем-то пыталась строить из себя куколку, образ которой ей не шел совершенно.

– Ну… я и сегодня свободна. Прямо сейчас. И дома никого. Пошли ко мне?

Мишка с Харитоновым многозначительно переглянулись. Невидимый хвост завилял с такой силой, что аж копчик зазудел. Волчий. Человеческое тело зазудело совсем в другом месте, но Людвиг все же взял себя в руки.

– Извини, сегодня я принадлежу вот этому мокрому юноше. Надо же его домой проводить. Так получилось, что я немного знаю его родню, и мне не простят, если я сейчас брошу его на произвол судьбы.

Тимур ощутимо напрягся, но промолчал. Домой он точно не хотел. Те, кто хочет домой, не шляются ночами по темным улицам, стройкам, складам и прочим запретным местам, это Людвиг прекрасно знал по себе. Как знал и то, что нельзя бросать этого балбеса без присмотра. Он, конечно, будет уверять, что все в порядке, что не нужна ему никакая помощь, но какой дурак поверит в подобный бред?

Вот и Людвиг не верил.

А Тимур, похоже, догадывался, что Людвиг не дурак. Поэтому нервничал, но молчал.

– Завтра, – уверенно сказала Настя. Видимо, поняла, что несчастному подростку она не конкурент. – Ты напиши, как проспишься, хорошо? Чтобы я не волновалась.

– Обязательно, – пообещал Людвиг. – Да ладно, не парься, нормально все будет. Уже светло. И тебе, наверное, тоже домой пора. Я бы проводил, но…

– Ничего, я понимаю.

– Хочешь, такси тебе вызову?

– Ой, брось, тут идти десять минут.

– Тогда позвони, как домой доберешься.

– Ладно.

Мишка с Харитоновым демонстративно смотрели в разные стороны и делали вид, что совершенно не замечают всю эту неловкую романтику: один примеривался фотоаппаратом к рассветному пейзажу, второй флегматично наблюдал, как с моста спускается толпа выпускников. Тех, кто шли с нормальной скоростью, а не мчались сломя голову, беспокоясь за друга.

– Извините, я не хотел вас пугать, – пробормотал Людвиг.

– Ерунда, ты же не специально, – отмахнулся Мишка.

– Угу, – поддакнул Харитонов. – Но больше так не делай! И сходи в травмпункт, сделай прививку от столбняка, а то на твою руку смотреть страшно.

– Страшно – не смотри!

– Я, между прочим, о твоем здоровье забочусь.

– Он сходит, – вклинилась между ними Настя. И обернулась к Людвигу с самой очаровательной улыбкой, какую только можно было вообразить. – Сходишь же, да? А то я тебя туда силой отволоку. И в кожвен заодно, за справкой о здоровье. Все равно по пути.

– Ради тебя – что угодно, – проникновенно заверил Людвиг.

Идти он никуда не планировал, но пообещать-то можно, от него не убудет.

Настя ответом вполне удовлетворилась и, весело помахав на прощанье, двинулась вперед по улице. Мишка рванул за ней, на ходу фотографируя сонного нахохлившегося голубя. Харитонов слегка замешкался, повертел в руках бутылку с остатками коньяка и, решившись, протянул ее Людвигу.

– Допей.

– Зачем? – не понял тот.

– Потому что тебя трясет.

– Да нормально все, отстань.

– Совсем не нормально, Майер. Не хочешь пить – иди домой и хотя бы чаю горячего жахни. И спать ложись.

– Хорошо, мамочка.

– Болван!

В итоге бутылку забрал Тимур. Потому что Людвиг очень некстати обнаружил, что руки у него действительно дрожат. И ноги. И в целом состояние не очень. Адреналин схлынул, оставив на память запоздалое понимание, что могло бы произойти, если бы подобный трюк решил провернуть обычный человек.

– Не надо было меня спасать, – пробормотал Тимур куда-то в собственные колени. – Я бы не разбился. Тут не так уж и высоко.

– А еще – не так уж и глубоко, поэтому можно убиться о дно. Или шарахнуться об опору моста. Или о воду неудачно головой удариться, потерять сознание и захлебнуться. Или просто так захлебнуться, долго ли…

– Я хорошо плаваю.

– И ползаешь, да. Я понял.

– Да хватит вам огрызаться! Я, вообще-то, извиниться пытаюсь. Лучше действительно выпейте. Может, отпустит. – Мальчишка сунул Людвигу бутылку, заботливо открутив крышку.

У него, кстати, руки не дрожали, хотя холодные были, как лед.

– Ты сам-то как? Нормально? Замерз?

– Замерз немножко. А в остальном – нормально, да. То есть когда висел – было страшно, и когда мы прыгали… или летели… Что мы вообще делали? Тогда тоже страшно было. А когда в реку грохнулись – нормально. Видно же, что берег близко, плыть недолго. Да и вода теплая.

– Ясно. – У Людвига почему-то получилось наоборот.

Падать, прыгать, висеть на арматурине – стремно, конечно, но в целом ничего невыполнимого. Скорее логическая задачка по комбинированию заклинаний, чем повод для паники. Да и бояться за себя он так толком и не научился. А за других – да. И за этого тощего подростка в том числе.

И только на берегу накатило понимание, что приключение могло закончиться не только внеплановым купанием, но и чем-нибудь похуже.

Сильно хуже.

А если бы отец узнал, что Людвиг ненароком утопил сына Смолянского (или хотя бы присутствовал при утоплении), было бы вдвойне весело. И неважно, кто там ему этот Смолянский – партнер или конкурент.

Коньяк почему-то совсем не казался крепким и пился как вода. Людвиг опустошил бутылку в пару глотков и не почувствовал ни обещанного облегчения, ни более логичного опьянения. Только ободранная ладонь почему-то начала ныть сильнее, и в голове слегка загудело. Но не настолько, чтобы перестать объективно оценивать реальность.

– Пошли, мерзляк. А то простынешь, если так и будешь в мокром сидеть.

– Меня не обязательно провожать. Не маленький, сам дойду, – отмахнулся Тимур, но все же встал. Забрал бутылку, торжественно донес ее до урны, выбросил, вернулся и посмотрел на Людвига сверху вниз. – Я бы, скорее, вас проводил. На всякий случай.

– Да без разницы, кто кого, все равно же ко мне пойдем.

– Но вы сказали…

– Мало ли что я сказал. Если ты удрал из дома на ночь, а явишься на рассвете весь мокрый и взъерошенный, предки вряд ли оценят. Или я неправ?

– Я им сказал, что у друга заночую и раньше обеда не вернусь.

– Вот-вот! Так что придется мне на сегодня побыть твоим другом. Да не жмись, я один живу, так что глупых вопросов никто задавать не будет.

Людвиг поднялся. Хотел быстро, но получилось с трудом и как-то неловко, будто бетонные ступеньки качались на речных волнах.

– Вы всю силу из-за меня выжгли, – сочувственно протянул Тимур, пристраиваясь рядом.

Кажется, он надеялся подхватить Людвига, если тот начнет падать.

Наивный!

Во-первых, падать Людвиг не планировал. А во-вторых, вряд ли этот дохляк смог бы его удержать.

– Даже не надейся, не всю. И вообще, я быстро восстанавливаюсь. Просто перепил малость и не спал, вот одно на другое и наложилось.

– Извините.

– Так, прекращай! Уж в том, что я не выспался, твоей вины точно нет.

– Вы могли бы сейчас к девушке своей пойти и… ну… продолжить не высыпаться. А я все испортил.

– Да мы бы просто вырубились, и хорошо, если дойдя до кровати. А похмелье вместо романтического пробуждения – так себе удовольствие. Так что пусть Наська сначала протрезвеет, а там уже и встретиться можно. И последний раз повторяю: прекращай выкать, бесит!

– Извините… – Людвиг зарычал раньше, чем Тимур произнес последний слог. Он не пытался быть грозным или издавать настоящий волчий рык, но мальчишка все равно вздрогнул и отшатнулся. – Прости, больше не буду.

– Так-то лучше!

Идти становилось все легче. Энергия действительно восстанавливалась быстро, а физическая активность успокаивала нервы и прочищала голову намного лучше коньяка или бесцельного сидения на ступеньках.

– Рассказывай, Тимур Игоревич. – Людвиг слегка тронул мальчишку за плечо. – Чего тебя на мост-то понесло?

– Да просто… так получилось…

– Плохой ответ.

– Какой есть.

С откровенностью у парня явно было не очень. И с актерскими данными тоже.

Сам Людвиг давно бы соврал что-нибудь условно убедительное: поспорил с друзьями, ходил во сне, пытался впечатлить девушку, прятал бриллиантовое колье, случайно найденное в подъезде… Да тысячи вариантов! Но Тимур врать не умел, а говорить правду не хотел, поэтому только втянул голову в плечи, нахмурился и пошел дальше с видом «Если игнорировать это, оно меня не тронет».

Неведомое «это», может, и не тронуло бы, но Людвиг считал, что обязан знать все. На правах спасителя, старшего товарища и ответственного (иногда) человека.

– Давай так: ты рассказываешь все как есть, а я помогаю тебе с этим справиться. Идет?

– Не идет. Вы…

– Р-р-р…

– Ты. Ты понятия не имеешь, с чем придется справляться. И никак не сможешь мне помочь.

– И кого я должен убить, чтобы доказать, что ты неправ: твоих родителей или одноклассников?

– Родители-то при чем?

– Значит, все-таки одноклассники?

– Ну… – Это было очень многозначительное «ну». Одновременно «Ну ладно, так уж и быть, твоя взяла!», и «Как ты догадался?», и «Все равно ты ничем мне не поможешь», и «Спаси меня, пожалуйста», и «Я не знаю, что сказать».

– Ну? – уточнил Людвиг.

– Я не знаю, чего они от меня хотят. Что бы я ни сделал, все равно стану посмешищем. Хорошо ответил у доски – выпендриваюсь, плохо ответил – дурак, и надо ржать над каждым моим словом. В детстве за очки дразнили. Я уже год как на линзы перешел, а они все равно дразнят – теперь спрашивают, где я очки потерял. Из-за мамы тоже смеются. Она такая, знаешь… Хорошая, но очень уж трясется надо мной. До сих пор пытается из школы встречать. Я говорю, что не надо, но она уверяет, что ей не сложно. А дело же не в том, что ей сложно, а в том, что мне четырнадцать лет, я сам могу до дома добраться, не надо меня за ручку держать. Папа тоже… Ты же его видел?

– Видел, но не особо запомнил. Вроде обычный человек, адекватный.

– С посторонними – да, адекватный. А с семьей он… как бы сказать… – Тимур уставился на ближайший рекламный баннер, словно пытаясь вычитать на нем нужное слово. – Очень экономный.

– То есть жадный?

– Не знаю. Наверное. Он раньше очень бедно жил, потом скопил немножко, попытался в бизнес податься, но прогорел, остался весь в долгах. Это в девяностые было, к нам какие-то братки постоянно ходили, денег требовали. Угрожали, как-то раз даже избили его. Говорили, что со мной или с мамой что-нибудь сделают, если он долг не отдаст. И он все продал: машину, квартиру, мебель. Хорошо, родственники пустили у них перекантоваться, ну и подкармливали немного… Ладно, это давно было. Сейчас нормально. Хорошо даже. У него опять бизнес, стройки эти, сделки. Серьезно, каждая из квартир, которые он продает, стоит больше, чем все, что у нас есть, а мы живем в двухкомнатной хрущевке с аварийным балконом. Он так и продолжает на всем экономить. Зачем новые джинсы, если старые еще можно носить? Зачем идти в парикмахерскую, пусть мать пострижет. Если в школе скидываются на что-то, он никогда не сдает, даже на подарки. Нам на Новый год раньше всему классу дарили одинаковые подарки – а мне нет. Потому что папа считал, что это роскошь. Я и без подарка могу, ты не подумай. Но остальным-то не объяснишь… Они реально думают, что я совсем странный. Придурочный какой-то. И без мобильника.

– У меня в твоем возрасте тоже мобильника не было, – брякнул Людвиг, хотя прекрасно понимал, что это весьма сомнительное утешение.

– Когда ты был в моем возрасте, мобильников вообще не было, – отбил Тимур. – Ладно, я… Я не жалуюсь. Почему я вообще тебе все это рассказываю?

– Потому что я спросил. И потому что я обаятельный.

– Это адреналин, – сам себе объяснил мальчишка, – точнее, отходняк после адреналина. Надо выговориться.

– И это тоже. Но я правда обаятельный. А одноклассники твои – придурки. Школу сменить не пробовал?

– Папа сказал, чтобы я не говорил ерунды и доучивался в этой. А мама с ним никогда не спорит.

Значит, все-таки дело в родителях.

Людвиг не был особым знатоком семейной психологии, да и любой другой психологии тоже, но давно уяснил: если у ребенка проблемы, виноваты почти всегда родители. Иногда они вредят неосознанно, как, видимо, матушка Тимура, которая, натерпевшись в девяностые угроз и насмотревшись на разборки, теперь готова водить взрослого сына в школу за ручку. Иногда вполне сознательно, как этот. Вот уж кто мог диссертацию написать на тему: «Испорть ребенку детство и полюбуйся на последствия».

А с другой стороны, что Людвиг делал бы без этого? Работал егерем в соседнем лесу? Чинил тракторы в фермерском хозяйстве? Кресло в захолустной полиции просиживал, как герр Штайн? И ночами выл на луну от тоски, потому что разве же это жизнь?!

– А нормальных друзей у тебя совсем нет?

– Есть Динка. Но это другое.

– Девушка твоя?

– Нет, соседка. – Тимур не соврал, но все равно почему-то покраснел. – Да ты ее, наверное, знаешь, она тоже из ваших, волчица, но помельче тебя, рыжая такая.

Рыжую волчицу Людвиг действительно знал. Он знал даже двух, но фрау Вальд осталась в Германии, да и с чего бы Тимуру краснеть при ее упоминании? А местная девочка и вправду была миниатюрная, степная. И довольно симпатичная в обеих своих ипостасях.

Они несколько раз пересекались на банкетах и деловых встречах, куда этот таскал Людвига, а родители Дианы иногда брали с собой дочь, чтобы привыкала к обществу. Привыкание проходило успешно: несмотря на юный возраст, девочка строила глазки то одному парню, то другому. Даже Людвига вниманием не обошла.

Он, помнится, ответил, что с малолетками не встречается, и следующую (то есть всю прошлую) неделю она то и дело будто случайно попадалась ему навстречу под ручку с каким-то слащавым мальчиком.

Соседка, значит… Ну-ну!

– Ладно, вернемся к насущным вопросам: на мост ты зачем полез? Только не говори, что прыгать собирался, потому что твоя рыжая подруга нашла себе другого кавалера.

– Нет. – Тимур снова покраснел, из-за чего «нет» прозвучало совершенно неубедительно. – Я просто… не знаю… Просто хотел побыть один. Совсем один. И сделать что-нибудь такое нетипичное. Доказать самому себе, что я не тряпка, не дурак, не урод косорукий. А получилось, что самый косорукий урод и есть, раз сорвался.

– Я, между прочим, тоже сорвался.

– Ты спрыгнул.

– Сначала спрыгнул, а потом сорвался.

– Ты же не виноват, что руку повредил.

– Ну еще пожалей меня! – фыркнул Людвиг. – И не смотри такими глазами, словно я что-то выдающееся сделал. То есть я, конечно, молодец, но все равно накосячил везде, где только можно.

– Вообще не могу понять, как ты все это провернул без знаков.

– Почему без знаков? Я целую сигиллу начертил, да еще и почти ровную. Векторы, правда, не дотянул, но по бетону сложно, он, зараза, хуже камня – энергию жрет как не в себя. С бумагой и то проще!

– А потом, когда летели?

– А когда летели – вот! – Людвиг остановился и, покачиваясь на левой ноге, продемонстрировал Тимуру подошву правого ботинка с нарисованным на каблуке символом. – И на втором то же самое. Жаль только, одноразовые. И ботинки теперь в приличное место не наденешь.

– Но… Погоди… – На восточном лице мальчишки круглые от удивления глаза смотрелись забавно. Нетипично. – Ты не успел бы все это начертить, пока падал.

– Конечно не успел бы. Поэтому я заранее начертил.

– Зачем? Ты же не мог предвидеть, что придется прыгать с моста. Или…

– Подстраховался. Выпускной, знаешь, такая штука – всякое случается. Вдруг бы подо мной сцена проломилась во время вручения диплома?

– А если бы в самый ответственный момент свет погас, ты бы активировал какой-нибудь знак, зашитый в воротник рубашки?

– Нет, на такой случай у меня в телефоне фонарик есть. Кстати, нам сюда.

Тимур развернулся в указанном направлении и недоверчиво уставился на кривоватый дощатый заборчик. Когда Людвиг пинком распахнул калитку и жестом пригласил спутника во двор, недоверие невольно прорвалось наружу:

– Ты правда здесь живешь?

– Да, а что? Не хоромы, но мне нравится.

На участке, заросшем сорняками, стоял дом – старый, деревянный, еще дореволюционной постройки. Фундамент давным-давно перекосило, выправлять его никто не спешил, поэтому здание слегка заваливалось набок. Окна первого этажа, забранные ставнями, почти касались земли, а лестница на второй зияла проломами вместо некоторых ступенек.

Там, наверху, располагались две квартиры: в одной жил Людвиг, в другой – застенчивый и безобидный алкаш Василий, изредка заходивший поклянчить денег на бутылку. В редкие моменты трезвости Василий писал картины, продавал их базарным перекупщикам, раздавал долги, а потом снова уходил в запой.

Внизу жили семья из двух старичков, которые выглядели древнее дома, и тихая женщина со скрипкой. Скрипку Людвиг иногда слышал, женщину – никогда, и всерьез подозревал, что она немая.

– Шутишь? То есть… – Тимур взял себя в руки и усилием воли проглотил все глупости, готовые сорваться с языка. А жаль, Людвиг уже приготовился их выслушать. – Я не хочу сказать ничего плохого, всякое в жизни случается, но я думал… Ну, ты же на Гаврилова работаешь. Неужели он так мало тебе платит, что невозможно нормальное жилье найти?

А, нет, не все! Часть глупостей все же уцелела!

– Он мне вообще не платит. Да не трусь, пошли, внутри не так плохо. И мне правда здесь нравится. Вокруг дерево, все живое, воздух свежий, а не как в бетонных человейниках. И всегда можно по двору побегать, лапы размять.

– А соседи знают, что ты превращаешься в волка?

– Поверь, эти соседи не заметят, даже если я превращусь в бегемота или внезапно обзаведусь второй головой. Я как-то возвращался домой почти голый… В соломенной юбке, как у папуасов, и с боевой раскраской на лице. Ну, мы сценку в универе ставили, потом пили, потом… Неважно. Так получилось. И бабуся с первого этажа, которая мне навстречу попалась, сказала только: «Ой, что-то ты совсем исхудал. Кушаешь, наверное, плохо. А вот на тебе конфетку».

– Конфетка-то хоть вкусная была?

– Нормальная, шоколадная. Короче, пошли.

Тимур с сомнением оглядел лестницу, примериваясь, куда поставить ногу. Наконец одолел три ступеньки, вздрагивая при каждом подозрительном скрипе, осторожно перешагнул дыру, постоял немного, набираясь смелости, – и остальное расстояние пробежал на одном дыхании.

– Начинаю понимать, зачем тебе знаки на каблуках.

– А я начинаю понимать, что с наблюдательностью у тебя не очень. – Людвиг демонстративно наступил на одну из отсутствующих ступенек, потоптался по воздуху и ткнул пальцем в вереницу символов, украшающую перила. – Это что?

– Откуда я знаю? – огрызнулся Тимур. – Я эти ваши каляки-маляки вообще читать не умею.

– Да ладно? Совсем-совсем?

Мальчишка ссутулился и обхватил себя руками за плечи, как будто замерз. Хотя футболка на нем почти высохла, и вообще сразу после рассвета начало стремительно теплеть. День обещал быть жарким и солнечным.

– А кто бы меня учил-то?

– Бабушка? – припомнил Людвиг.

– Она в Казахстане, я ее видел всего два раза в жизни, да и то в детстве. Мне сначала никто ничего о магии не говорил, и я в нее не верил, потому что это… ну… как в Деда Мороза верить или с плюшевым медведем разговаривать. Лет до семи вроде нормально, а после – глупо, засмеют. А потом, когда меня стало колбасить… Знаешь же, как оно начинается?

Людвиг знал и, пожалуй, был даже благодарен этому за то, что помог преодолеть переходный период относительно безболезненно. И все равно, даже заранее научившись держать энергию под контролем, он то и дело чувствовал, как магия устраивает внутри фейерверк и пытается вырваться наружу, как дыхание перехватывает от хаотичных всплесков, как прилив сил сменяется головокружением и ощущением полной опустошенности.

– Хреново было? – с пониманием спросил он.

– Да не то слово. Я иногда сдержаться не мог, просто орал от боли. В обмороки падал. Меня по врачам таскали, а что они скажут, если все анализы в норме? Решили, что я слишком быстро расту, мышцы не успевают за костями… как-то так. Говорят, такое бывает. Освобождение от физкультуры выдали, таблетки посоветовали – и все. А толку-то от таблеток, если они не для того придуманы? Только хуже становилось.

– Так же можно было и совсем выгореть. – Людвиг выудил из кармана ключи, но открывать дверь не спешил, остановился на лестничной площадке. – Серьезно, я встречал людей, которые после такого вообще не могли пользоваться магией. Точнее, один не мог. А второй свихнулся, и ему заблокировали силу, чтобы не натворил чего-нибудь непоправимого.

– Я знаю, – кивнул Тимур. На выгоревшего он не походил, на свихнувшегося – тоже. – Теперь знаю, а тогда понятия не имел. Мне просто все время было плохо, а потом Динка на меня наткнулась. То есть я на нее упал, потому что голова закружилась. И только она сообразила, в чем на самом деле проблема, привела меня в чувство и научила… помогла… объяснила, как справляться. Да не ржи ты!

К концу фразы Тимур был красный, как помидор.

А Людвиг – да, ржал. Потому что прекрасно знал, как юная волчица могла помочь мальчишке, загибающемуся от дисбаланса энергии.

На самом деле существовало множество способов пережить этот период: кто-то предпочитал медитацию, кто-то с головой уходил в спорт или в музыку, кто-то спасался заклинаниями и зельями. Сам Людвиг, когда становилось совсем невмоготу, превращался в волка и заваливался спать. Бабушка смеялась, что он так весь переходный возраст проспит, но не будила, только отпаивала потом чаем с малиной и медом.

Но все эти методы обычно проходили под девизом «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих». А вот чтобы экстренно помочь кому-то другому, проще всего было забрать у него излишки энергии, а потом распорядиться ими по собственному усмотрению.

То есть сделать то, что этот творил по поводу и без повода, а нормальные родители со своими детьми – только в случае крайней необходимости.

Одна проблема: для этого требовалась кровная связь. Или…

Людвиг усилием воли подавил неуместный хохот и отвернулся к двери. Отпер ее наконец. Открыл, кивком пригласил Тимура войти.

– Да, она меня поцеловала, – раздалось за спиной. – Ничего смешного, между прочим. И это вообще ничего не значит, это же не по любви, а как искусственное дыхание, только в магическом плане. Она мне жизнь спасла.

Кровная связь – или очень тесная эмоциональная.

А что может вызвать больше эмоций у подростка, чем поцелуй? Только то, чем подросткам заниматься вообще не положено!

Ну, или страх. Или боль. Но поцелуй все же поприятнее!

– Все верно, она спасла тебе жизнь. Или мозг. Или силу. Или все вместе, – подтвердил Людвиг. – Совершенно правильно поступила. Заходи, хватит на пороге топтаться. И вали в ванную. Шампунь можешь брать любой, гостевое полотенце – зеленое, чистую одежду сейчас найду.

– Здесь есть ванная? – оторопело спросил Тимур.

– А ты уже вообразил себе туалет во дворе? Он тоже есть, если хочешь экзотики, но мне больше нравится, когда все дома, в тепле и уюте. Так что я канализацию провел и водонагреватель поставил. Отопление тоже индивидуальное, все как положено: вон, трубы вдоль стен идут. Печку, правда, разбирать не стал, она прикольная. Иногда можно и огонь развести, для атмосферы. Главное – не забыть потом заслонку закрыть, иначе летучие мыши в дымоход падают. Осталось только проводку поменять, а то пробки постоянно вышибает. Я внутри-то все сделал, а счетчик без электриков трогать нельзя. А электриков вызывать – это же в коммунэнерго идти надо, там очереди вечные, бюрократия… Брр!

– Погоди… Ты хочешь сказать, что сам все это сделал? Своими руками?

– Ага! – Людвиг довольно обвел взглядом квартиру, которая внутри выглядела намного приличнее, чем снаружи. И даже пол почти не казался перекошенным. – Инженер я или где?

– Ты же колдун!

– Одно другому не мешает. Все, иди мыться. Вон та дверь.

Тимур пошел. Аж три шага сделал, потом вернулся и затараторил быстро, словно боясь передумать:

– Возьми меня в ученики! Пожалуйста! Я способный, честно. Ну, Динка говорит, что способный. Она мне показывала всякие штуки, я повторял – и все получалось. Но она сама многого не знает, а то, что знает, – почти все биология. Митохондрии там разные, нервные синапсы, эпидермис… Зачем мне эпидермис, что я с ним делать буду?! И учить она не умеет. Это не я придумал, она сама сказала, что не умеет. Терпения не хватает, сразу психует и орет. А у тебя так круто получается: и прыжки по воздуху, и лестница без ступенек…

– Лестницу я починю потом. Не успел, закрутился совсем с дипломом. Магия – это так, временная мера, гвозди надежнее.

– А я помогу. И с гвоздями тоже помогу. Мне только платить за обучение нечем, папа никогда не согласится денег дать. Особенно на такое. Но я отработаю. Как-нибудь. Как скажешь. Я на все готов! Просто обидно, понимаешь, что я могу колдовать, но не могу. Сила есть, а применить ее негде. Я дома уже пытался объяснять, что колдун в семье – это полезно, но папа почему-то ваших очень не любит. Мне кажется, просто боится. И боится, что я выйду из-под контроля или стану таким, как Гаврилов, например.

– А что Гаврилов? – удивился Людвиг.

То есть понятно, что ничего хорошего, но Тимуру-то откуда об этом знать?

– Лично я с ним не знаком, но слышал, что человек он так себе. И ты же сам сказал, что он тебе не платит. Почему тогда ты на него работаешь?

– А тебе Игорь ничего не рассказывал?

– Он вообще о работе мало говорит. Просто удивлялся как-то раз: «Почему такой приятный мальчик работает на такую гниду?» Так почему?

Иногда Людвиг и сам хотел понять почему. Что его держит?

Ведь мог же уйти, тысячу раз мог. Он уже давным-давно не зависел от этого финансово, юридически или как-то еще, но…

– Потому что он мой отец.

Тимур моргнул. Потом заморгал часто-часто и покраснел – не так ярко, как при упоминании Дианы, а неровными пятнами.

– Извини… Я не хотел. Я не имел в виду, что он прямо совсем плохой человек, просто…

– Да ладно тебе, все нормально, родню не выбирают. Я, знаешь, тоже не ангел, а злой и страшный серый волк.

– Ты не страшный, ты красивый. Когда волк.

– А человек что, некрасивый?

Пятна стремительно сползли со щек Тимура. А потом сполз и сам Тимур – на низенькую банкетку в коридоре. Уткнулся лбом в острые коленки и прошептал оттуда:

– Я идиот, да? Весь день какие-то глупости говорю и делаю. И не только сегодня, вообще всегда. И в школе так же. Поэтому надо мной и смеются. Но я не умею по-другому. Хочу быть нормальным, но не знаю как…

– Не надо быть нормальным, надо быть собой. Таким, каким тебе самому комфортно быть, а не таким, каким тебя хотят видеть окружающие.

– Легко тебе говорить, когда ты такой классный. Тебя и так все любят.

– Думаешь, я никогда не косячил? Или надо мной в школе не смеялись?

– Не думаю. Я вообще думать не умею, – пробубнил в колени Тимур.

Детский сад какой-то! Людвиг вздохнул и присел перед мальчишкой на корточки, чтобы не нависать сверху.

– Знаешь, как прошел мой первый учебный день? Я так переволновался, что чуть не перекинулся в волка прямо на уроке. Испугался, что еще немножко – и точно превращусь, вскочил с места и побежал в коридор, но не рассчитал и врезался лбом в дверь. Она треснула, а у меня даже шишки не было. После этого меня вся школа звала Eichenkopf, дубовая голова. Не очень долго, пару недель. Потом я поскользнулся в туалете и разбил лоб об ободок унитаза. Дальше меня дразнили по-другому, но такие слова приличные люди вслух не произносят. – Из-за коленок раздалось сдавленное хихиканье. – Это еще в Германии было, – продолжил Людвиг. – А в местной школе меня просто втолкнули в кабинет, поставили к доске и сказали: «Это Людвиг, он по-русски не говорит, но будет с нами учиться». И мои прекрасные одноклассники почему-то решили, что очень смешно будет обзывать меня самыми разными словами – обидными, необидными, все вперемешку – и смотреть, как я реагирую. А я вообще не понимал, чего они от меня хотят, просто чувствовал, что издеваются. Злился, конечно.

– И что ты сделал, чтобы они перестали?

– Разбил зачинщику нос – это на любом языке выглядит одинаково.

– А он родителям не пожаловался?

– Конечно пожаловался. И родителям, и учителям. Отца вызвали к директору. Они что-то там обсудили, этот на меня потом весь вечер орал и… ладно, неважно. Он просто не знал, что со мной делать, вот и орал. А тот дурак, который по носу получил, решил, что ему теперь все можно, и завел привычку на уроках швыряться в меня жеваной бумагой, шариками такими. А иногда и просто жвачкой. Она в волосах застревала, обидно было. Но я ему жестоко отомстил.

– Как? – заинтересовались колени.

– О, с фантазией девятилетнего мальчишки! Утром перед школой подкараулил его в волчьей ипостаси, нарычал, порвал штаны на заднице, спер рюкзак и закинул его в мусорку. Открытым. А потом стоял на углу и любовался, как этот придурок в дырявых штанах пытается выудить свои вещи из контейнера. Накрапывал дождик, мимо шли люди… Одноклассники тоже шли – это же была ближайшая к школе мусорка! В общем, обсуждений всем надолго хватило, даже обо мне забыли на какое-то время.

– А можно с моими так же?

– Со всем классом? Затруднительно. Да и не поможет. Мне не помогло. Было весело, но не помогло. Так что… Попытайся с ними просто поговорить как-нибудь, что ли. Объяснить, что тебя обижает их поведение.

– Они даже слушать не будут!

– А ты пробовал?

Тимур наконец-то соизволил поднять голову и уставился на Людвига как на идиота. Будто тот посоветовал ему не с людьми поговорить, а рыбкам в пруду стихи почитать. Хотя, думается, с рыбками было бы проще – вряд ли они начали бы смеяться над ним или огрызаться в ответ.

– Научи меня магии, – хрипло произнес мальчишка.

– Магия не защитит тебя от насмешек. Скорее, наоборот, люди будут интуитивно чувствовать в тебе некоторую чужеродность. Только хуже станет.

– И что мне делать?

– Быть собой. Говорить то, что хочется сказать. Делать то, что хочется делать. Серьезно, я не знаю другого способа общаться с людьми.

– А что сделал ты? Ты же что-то сделал? Или так и остался изгоем до конца учебы?

– Я попросил у ребят помощи.

– Как?

– Словами. На очень ломаном русском и немножко на английском, тыча пальцем в словарь. Собрал весь класс и попросил, чтобы они научили меня языку. Пообещал в ответ помочь с теми предметами, которые знаю, – с математикой, с тем же английским. Рассказал, что у меня нет друзей, что я города не знаю и гулять не хожу. Про историю с треснувшей дверью и не треснувшим унитазом тоже рассказал. Шрам на лбу показал. Все почему-то захотели его потрогать, особенно девчонки. Он тогда таким здоровенным казался, это сейчас почти не видно. И ребята взяли меня под опеку. Кто-то принес книжки детские: такие, знаешь, с ударениями и картинками, по которым читать учатся. Мы сидели на переменах и читали вслух. А я им комиксы приносил, которые с собой привез. На немецком, правда, но здесь тогда никаких не было, так что мы все вместе картинки разглядывали, а потом я переводил как мог. Мальчишки таскали меня за собой по каким-то закоулкам и подворотням, а еще мы с ними с гаражей прыгали, по стройкам лазали. Так и подружились.

«А что, так можно было?» – говорили глаза Тимура. Сам Тимур не говорил ничего, переваривал информацию.

– Вали в душ! – велел Людвиг, поднимаясь.

– А магия? – встрепенулся мальчишка.

– Никакой магии, пока я не посплю и не выпью кофе. А потом подумаю.

* * *

Когда они встретились спустя неделю все на той же набережной, в темных волосах Тимура выделялась яркая малиновая прядка. А на скуле красовался синяк – тоже яркий, но чуть менее малиновый. Скорее, желто-фиолетовый.

– Это что? – спросил Людвиг, имея в виду все сразу.

– Ты же говорил, что нужно быть собой и делать то, что хочется. Ну я и… Давно мечтал, честно говоря. А что? Тоже скажешь, что так нельзя, что это не по-мужски, что я глупо выгляжу?

Сказать, конечно, хотелось. Или дернуть за этот розовый трындец. Или перекрасить его обратно во что-то более натуральное.

Но, с другой стороны, Тимур действительно имеет полное право быть собой. И если ему почему-то нравится…

– Фингал тоже из-за челки?

– Не, фингал из-за Динки. Точнее, из-за ее красавчика. Ну, того, с которым она рассекала везде в последнее время. Я из школы шел, а они у подъезда ругались. Она вроде как отшить его пыталась, а он к ней лез с поцелуями, потом вообще руки распускать начал. Я не выдержал и сунулся между ними. А он мне двинул.

– Сильно болит?

– Неа, – мужественно соврал Тимур, осторожно касаясь щеки. – Меня Динка уже подлечила.

– Ты хоть сдачи-то дал?

– Попытался. Я его толкнул, но, кажется, он этого даже не заметил.

– Ясно. – Людвиг со вздохом осмотрел этого героя: плечи узкие, ручки-палочки, джинсики в обтяжку – не парень, а тонконогий олененок. Драться с такими ему даже в детстве казалось неспортивным. Хотя под мостом, помнится, Тимур висел довольно долго, значит, цепкий и жилистый. Есть с чем работать. – Так, магия подождет, начнем с разминки. Что у тебя на ногах, кеды? Ладно, сойдет. Погнали.

– Куда?

– На институтский стадион, там сейчас нет никого. Пару кругов пробежишь для разогрева, а я пока подумаю над учебной программой. Ну что уставился? Вперед и с песней! В здоровом теле – здоровый дух!

Глава 14. Магия, генетика и немного печенья

– У нас в школе есть девочка, Инга Гаврилова. На год младше меня, – осторожно начала Ксюха.

Людвиг особой заинтересованности не выразил, но шевельнул правым ухом. Продолжай, мол.

Ипостась он сменил внезапно. Внезапно для Ксюхи. Довел рассказ до логической точки (предложения становились все короче, а паузы между ними – длиннее), прикрыл глаза, бросил устало: «Надо передохнуть», и мгновение спустя на полу перед камином лежал уже волк. Сначала просто валялся, потом подобрался ближе к Ксюхе и уложил голову ей на колени.

Голова была тяжелая, уши – мягкие, глаза – грустные, нос…

Ксюха осторожно потрогала – нос был сухой и горячий.

Озвучивать очевидную мысль о температуре она не стала, просто ласково почесала волка за ухом. Тот не протестовал, прикосновения ему явно нравились.

А вот рассказ про драку за гаражами и непонятный магический ритуал в квартире Тимура ему по душе не пришелся. Настолько не пришелся, что на вполне логичное предложение Ксюхи: «Давай попросим, чтобы он тебя тоже вылечил?» – Людвиг едва не зарычал. А потом начал объяснять, почему нет.

Правда, в процессе увлекся ностальгией и так и не дошел до причин разлада между учителем и учеником. Где-то в глубине души Ксюха была этому даже рада. Ей было легко и уютно с Людвигом – и с мягким, теплым волком, и с усталым язвительным человеком. Но она совершенно не хотела узнавать его с третьей стороны – с той, которую Тимур ненавидел так сильно, что всерьез говорил об убийстве.

Тимур и убийство в мыслях увязывались плохо.

Впрочем, Тимур и магия еще совсем недавно тоже не больно-то увязывались.

Время шло, Людвиг изредка поворачивался, подставляя то затылок, то бок, чтобы Ксюхе было удобнее его чесать, на стене мерно тикали старые ходики с кукушкой. Кукушковыталкивательный механизм в них, правда, давным-давно сломался, и теперь несчастная птица не выскакивала из часов, а все время торчала наружу, причем вниз головой. Ксюха чувствовала с ней глубокую душевную солидарность.

– Так вот, Инга, – продолжила она. – Фамилия у нее, конечно, распространенная. Но так получилось, что мы ее вчера обсуждали с Тимуром Игоревичем. Ингу, а не фамилию. И он сказал, что с ее родителями лучше не связываться. Мол, так себе люди, особенно папа. И у меня сложилось впечатление, что он его не только по школьной надобности знает. А ты говорил, что после твоего… исчезновения твой отец наверняка попытается завести себе новую… ребенка. – Вообще-то Ксюха хотела сказать «новую батарейку», но почему-то не получилось. Слишком грубо звучало. Слишком бесчеловечно. – И я подумала, что бывают, конечно, совпадения, и однофамильцы не редкость, но почему-то мне кажется…

Людвиг вздохнул – тяжело, тягуче – и сменил облик прежде, чем Ксюха успела вытащить руку из густой шерсти. В итоге пальцы оказались под свитером.

Под свитером было жарко. Снаружи, в общем, тоже не холодно, но Людвиг все равно жался ближе к камину. Его знобило.

– Ты таблетки пил? – сурово спросила Ксюха.

– Вчера – пил, сегодня – нет. Все равно не помогают. Не парься, если в меня загнали ту же дрянь, что и в тебя вчера, то я примерно понял, как она работает. Еще какое-то время эта штука меня не убьет.

– Какое именно время? И почему она вообще убивает, если должна просто заставить выполнить приказ?

– У тебя есть право на один вопрос. Выбирай: Инга или подробности о заклинании?

– Учеником своим командуй, – буркнула Ксюха. Хотя выбрать из двух вариантов было легко: о заклинании Людвиг и так сказал все, что нужно. Оно постепенно убивает носителя, что еще обсуждать-то? Да и зачем обсуждать, если даже думать об этом не хочется? – Так что с Ингой?

– Я не знал, что ее зовут Инга. Вообще не знал о ее существовании, не думал даже. И понятия не имел, сколько времени прошло после побега, боялся, что меня ищут и везде караулят. Но все-таки рискнул выбраться из Дома, есть очень хотелось. В волчьем облике конечно. Добрался до города, пробежался немного: возле хлебного ларька какая-то бабуся булочкой угостила, на базаре косточку кинули, у колбасного магазина покрутился – сосиску дали. В общем, ничего, жить можно! А потом я наткнулся на след: сначала Тимура, потом этого. Они шли параллельно. Не вместе, просто в одном направлении, по одной дороге. Я тоже пошел. Не знаю зачем. Надо было бежать и прятаться, а я по следу, как привязанный… К тому моменту уже понял, что год другой: запахи новые, баннеры рекламные поменялись, здесь забор починили, там дом снесли. Бежал, разглядывал, пытался хоть одну дату найти… Так увлекся, что добрался до школы и там угодил в эту долбаную леску. А дальше ты видела.

Ксюха видела. И, что самое интересное, Инга тоже видела – она же упоминала, что как раз шла мимо. Возможно, судьбе было угодно, чтобы именно она спасла Людвига, но Ксюха, как водится, влезла без спросу и все испортила.

– И как тебе младшая сестренка?

– Понятия не имею, я же с ней никогда не встречался. Запах только знаю.

– Откуда? Если не встречался?

– Так ведь любопытно стало, зачем их всех в школу понесло. Да и за тобой надо было присмотреть краем глаза. Я и вернулся: покрутился вокруг, послушал разговоры, принюхался, у какого-то первоклашки пряник выпросил. Тимура видел мельком, понял, что учитель. Надеюсь, не математики или физики, иначе я вам сочувствую.

– Историк он.

– Да, это больше подходит. Он вечно влипал в какие-то истории. – Людвиг хмыкнул, но как-то очень невесело, и поспешил перевести тему: – Отца я не застал, но следы его нашел. Разные следы: постарее, посвежее. И почти всегда рядом были еще одни. Там даже принюхиваться особо не понадобилось, грязюка же, отпечатки четкие: одни большие, другие – маленькие, от сапожек. Сразу ясно, что девчонка. А если взрослый мужик провожает до школы девчонку – вариант один. То есть, конечно, два, но за второй больно бьют и в тюрьму сажают.

– Получается, вы правда родственники? – Ксюха представила себе Ингу, мысленно поставила рядом Людвига. Общего у них было – разве что русые волосы, никак не желающие принимать форму прически. Но волосы – не показатель, у самой Ксюхи такие же, просто под краской не так заметно. – А может, она не сестра, а племянница? Или приемная?

– Какой толк от приемного ребенка, если отцу батарейка нужна? Возраст плюс-минус подходит. Навыки… Не знаешь, как у нее с математикой и черчением?

– Хорошо. У нее со всем хорошо, она вообще отличница. А что, математика через гены передается?

– Через учебники она передается и через «Пока правильную формулу не выведешь – спать не ляжешь». Или «Нет пятерки – нет обеда».

– Жестоко.

– Зато действенно. По крайней мере на меня в детстве действовало.

– Небось тоже отличником был?

– Еще чего! Я был школьной катастрофой, чемпионом всех дворовых драк, мастером прогулов и истребителем оконных стекол. А еще писал с ошибками. Хотя… когда нужно было кого-нибудь отправлять на районную олимпиаду по физике или по геометрии, все учителя дружно делали вид, что я идеальный ученик. – Людвиг рассмеялся и на мгновение показался Ксюхе совсем юным: задиристым, наглым, без синяков под глазами и лихорадочного румянца. Тот самый парень из рассказа, который только что окончил институт, начал встречаться с девушкой, завел себе непутевого ученика…

А потом что-то случилось.

Что-то, о чем не хотят говорить ни Тимур, ни Людвиг.

Только для Тимура все произошло шестнадцать лет назад, а для Людвига – недавно. Он очнулся, а вокруг другое время, другие люди, а ученик уже совсем взрослый и сам детей в школе учит.

А своего учителя магии – ненавидит.

Так себе ситуация. Даже если забыть на мгновение, что Людвиг вообще-то умирает.

– Ксю… – осторожно произнес этот умирающий. – Я не уверен, что хочу знать, о чем ты сейчас подумала.

Вариант «ни о чем», похоже, не годился. Людвиг смотрел так, словно услышал ее мысли столь же четко, как она порой слышала чужие.

Наверное, надо было воспользоваться моментом и расспросить об этой странной, непонятно откуда взявшейся способности. Тоже важный вопрос, между прочим! Ксюха попыталась его сформулировать, но вместо нужных слов наружу внезапно вырвалось:

– Не умирай, пожалуйста! Я очень не хочу однажды найти здесь твой труп.

– Не найдешь, я успею сбежать и спрятаться, прежде чем сдохну.

– Не смешно. – Ксюха хотела притворно надуться, но губы внезапно дрогнули по-настоящему.

Она представила, как перемещается в Дом… совершенно пустой Дом… И не находит никого. Опять. Да и сможет ли она вернуться?

Сможет ли Дом существовать после смерти Людвига, если создан по большей части из его страха? Сможет ли Ксюха существовать после смерти Людвига?

Глупости! Конечно сможет. Раньше же как-то существовала… Только вот…

– Ксю, ты чего?

– Ничего, – буркнула она, отворачиваясь.

Реветь прилюдно Ксюха не любила. Вообще реветь не любила и очень старалась не делать этого без веской причины. Когда Тимур чары снимал – там, понятно, слезы были от боли, да и не заметил он ничего, даже не смотрел. От кошмаров еще бывало, но в такие моменты мозг отключался, так что не считается. А сейчас-то с чего?

С чего-то.

Просто так.

Оно само.

Само сейчас пройдет.

– Ксю, посмотри на меня.

Не проходило.

Ксюха давилась рыданиями, хрипела, пытаясь хоть как-то удержать внутри слезы и эмоции, но они все равно прорывались. Глаза щипало, щекам было мокро и горячо. И стыдно.

Стыдно, конечно, было не только щекам, но и всей Ксюхе в целом. Потому что нельзя же так. Бабушка всегда говорила, что от слез никакой пользы. Нельзя реветь, надо быть сильной и самостоятельной, а если у тебя проблемы – просто брать и решать их, потому что вместо тебя никто с ними не разберется. И никто тебя не спасет.

Бабушка никогда не плакала. Вообще никогда. Это Ксюха была такой неженкой…

– Да что с тобой? – Людвиг рывком развернул ее к себе, прижал к груди, обнял. Теперь рыдания заглушал его свитер. – Я пошутил. Пошутил, слышишь? Не собираюсь я никуда перед смертью прятаться, я же не слон. И вообще в ближайшее время умирать не планирую.

– Честно?

– Честней некуда. Обещаю, буду сопротивляться, сколько получится. Хотя… это не от меня зависит. Магия-то все еще во мне, и она сама будет бороться с любым посторонним влиянием.

– Это как?

– Примерно как при обычной болезни: в организм проникает вирус, организм начинает защищаться, поднимается температура…

– И в конечном итоге организм загибается уже не от вируса, а от температуры и всякого прочего цитокинового шторма.

– Ты какие-то ужасы рассказываешь.

– Можно подумать, у тебя внутри не ужас, а обыкновенная простуда!

– Я могу сопротивляться, – упрямо повторил Людвиг.

– Бесконечно? Или пока не победишь?

– Какое-то время.

– А потом?

– А потом я немного передохну – и что-нибудь придумаю.

– Придумай прямо сейчас! Возьми и придумай, ты же гений!

Говорить в свитер было неудобно, в рот постоянно лезла шерсть, и отдельные ворсинки оставались на языке. Тьфу, гадость! Но отстраняться не хотелось, в людвиговых объятиях было тепло и уютно. Ксюха обнимала его в ответ, слышала, как бьется его сердце, чувствовала дыхание и еще… что-то. Нечто. Похожее на пузырьки лимонада, которые шипят и булькают прямо под кожей. Или на шоколадку с взрывной карамелью, которая прикольно щелкает на языке.

Ощущение было странное. Непривычное.

Впрочем, для Ксюхи и объятия не были привычными – последние несколько лет она обнимала разве что огромную игрушечную акулу, но акула никогда не отвечала взаимностью. И уж точно не булькала при этом!

– Ну уж прям гений! – Людвиг разжал руки, и пузырьковое наваждение схлынуло.

– Тимур считает, что гений.

– Это он сам так сказал?

– Нет, он так подумал. – О! А вот и подходящий повод сменить тему и уточнить все необходимое! Ксюха стерла с лица остатки слез и решительно бросилась в атаку: – Серьезно, я слышала его мысли так четко, как будто он вслух это говорил. И… я не понимаю, как это возможно?! То есть… Я правда слышу чужие мысли!

– Всех вокруг? Постоянно? – Людвиг не казался удивленным. Скорее заинтересованным. Так, слегка. Самую малость.

– Удивиться не хочешь?

– Беру пример с тебя, становлюсь совершенно непрошибаемым. Ладно, рассказывай подробности. Как это происходит, в каких ситуациях, в чем выражается? Прямо сейчас меня слышишь?

– Нет. Слышу, когда… Когда очень волнуюсь. Или когда те, кто находится рядом, тоже очень волнуются. Такое чувство, что они в этот момент так громко кричат внутри себя, что этот крик нечаянно долетает до меня.

– Кажется, понимаю. И если понимаю правильно, то дело не в громкости крика, а в некотором эмоциональном резонансе. – Людвиг запустил пятерню в волосы Ксюхи и поворошил там, словно пытался нащупать антенну, которая этот самый резонанс улавливает. – А слышишь только знакомых или посторонних людей тоже? Про Тимура я понял.

– Еще была девушка в косметическом салоне. И… – Ксюха замешкалась, вспоминая. – И все, кажется. У твоей бабушки я точно мысли не читала, наоборот, она сама мне сказала, что я слишком громко думаю. Но я не умею по-другому! И не понимаю, почему это происходит и что делать! Как это отключить?

– Во-первых, прекрати нервничать.

– Я не нервничаю! Ты же сам сказал: я непрошибаемая!

– Да, поэтому ты не просто нервничаешь, но и с совершенно непрошибаемым упрямством отказываешься это признавать. Серьезно, Ксю, заканчивай. Ты не кукла, ты не компьютер, ты живой человек и имеешь полное право истерить, особенно учитывая, что вокруг творится.

– Так, погоди! Давай определимся: мне все-таки можно истерить или нет?

– По жизни – как хочешь, а из-за чужих мыслей – не стоит. Лучше наслаждайся. Некоторые этот талант годами пытаются развить или усилить с помощью заклинаний, а у тебя само получается. Отлично же. Это, кстати, было во-вторых.

– А в-третьих? Отключить-то можно?

– Можно.

– И как?

– Я уже сказал – не нервничать. Или, по крайней мере, не нервничать в резонансе с кем-то другим. Дышать ровнее, следить за эмоциями, не впадать в панику. Иногда помогают самые банальные вещи, такие как закрыть глаза и сосчитать до десяти. Это несложно, хотя у Тимура никогда не получалось. Он всегда был немножко истеричкой, поэтому и… – Людвиг оборвал себя на полуслове. Потом вытащил из заднего кармана джинсов помятую сигаретную пачку, повертел ее в руках и проникновенно посмотрел на Ксюху. – Принеси чаю горячего, а? И погрызть чего-нибудь сладенького. И себе тоже прихвати. Шоколад, кстати, настроение улучшает.

Ксюха беспрекословно встала и отправилась на кухню.

Вряд ли Людвигу сейчас требовалась именно шоколадка. С тем же успехом он мог сказать: «Проверь, не забыл ли я выдернуть утюг из розетки». Или (если бы захотел побыть честным): «Свали на пару минут и дай мне пострадать в одиночестве».

Страдал он, к сожалению, в другом эмоциональном диапазоне – Ксюха не слышала даже отголосков эмоций. Но не замечать подрагивающие руки, обкусанные губы и усталый, загнанный взгляд не могла. Она же не бесчувственное бревно, в конце концов!

Поэтому Ксюха не торопилась.

Да и куда торопиться? Ведь надо сначала вскипятить чайник, потом заварить чай, дать ему настояться, разлить по чашкам. Найти печенье (не мог же этот шерстяной страдалец все сгрызть?) и шоколад (или мог?).

Дом, кажется, был с Ксюхой солидарен и воду нагревал раза в три медленнее, чем обычно. Еще и кухонную дверь заботливо прикрыл, чтобы дать Людвигу покурить. Запах, конечно, все равно просачивался, но слабый, едва ощутимый.

– Ничего, – пообещала Ксюха то ли себе, то ли Дому, – все будет нормально. Я придумаю, как его спасти. В крайнем случае помирю их с Тимуром, и тогда пусть спасает Тимур. Из меня же он эту гадость вытащить смог, значит, и из Людвига сможет. А Диане мы ничего не скажем, вот и все.

Тень, затаившаяся под холодильником, согласно заурчала. И чайник наконец-то забулькал. И даже печенье нашлось.

– Ксю, ты там поселиться решила? – раздалось из комнаты. – Так у тебя вроде своя спальня есть, зачем на кухне-то?

– Как зачем? Забаррикадируюсь здесь и буду тебе сладости выдавать по талонам или за особые заслуги. Иначе ты их слишком быстро съедаешь. Не хочешь на диете посидеть?

Ксюха подхватила кружки, убедилась, что обе руки теперь заняты, и цапнула пакет с печеньем зубами. Чтобы два раза не ходить.

– Спасибо, я уже посидел – и на диете, и в подвале, и в ошейнике. Не понравилось, в ближайшее время повторять не планирую.

Печенье не выпало только чудом. А с кружками чуда не случилось – левая дрогнула, и кипяток плеснул на пол. Спасибо, что не на руку. Ксюха осторожно выдохнула сквозь сжатые зубы и, стараясь не делать лишних движений, донесла чай до столика.

Уселась в кресло. И замерла в нем, закрыв лицо ладонями. Щеки пылали.

– Извини. Я нечаянно. Не подумала.

– Не драматизируй. – Людвиг дохромал до второго кресла, мимоходом дернув Ксюху за зеленую прядь волос. – Я не собираюсь носиться в обнимку со своим прошлым, совать его всем под нос и требовать особого отношения. Да, сидеть голодным в подвале было довольно неприятно. Да, мне не хотелось бы повторения. Ну и что теперь, не говорить об этом?

– Ну… хотя бы не шутить над этим?

– Если над болью и страхом не шутить, то как вообще жить?

Ксюха пожала плечами. Шутить над своими болью и страхом у нее пока не получалось, поэтому она просто избегала неприятных тем всеми способами. Можно сказать, она была чемпионом по избеганию с пятнадцатилетним стажем. Но каждому чемпиону порой выпадают поединки с более сильными соперниками – школьным психологом, девушкой из паспортного стола, учителями, новыми соседями, – которые обязательно спросят: «А где твои родители?», «Как зовут твоего папу?», «Почему ты стукнула одноклассницу?».

«Потому что она дура!» – ответила тогда Ксюха.

А могла бы сказать: «Потому что она подлетела сзади и закрыла мне глаза руками. Хотела устроить сюрприз, посмеяться, пошутить… Ничего плохого. Но дело было в туалете, рядом шумела вода, под ногами был мокрый кафель. Я дернулась от неожиданности, поскользнулась, испугалась, попыталась вырваться – и нечаянно разбила ей губу».

Совершенно нормальное объяснение, ничего такого. Возможно, никто не стал бы смеяться над ее испугом. Возможно, никто даже не удивился бы – люди постоянно пугаются всего подряд, вздрагивают или неловко дергаются. И, возможно, после этого в школе не говорили бы, что Фролова сумасшедшая и бросается на людей.

Но она так и не смогла сказать правду. Не смогла вслух признать собственный страх. А как можно над ним смеяться, вообще не представляла.

Людвиг смотрел на Ксюху так, словно видел ее насквозь безо всякого эмоционального резонанса и чтения мыслей. Смотрел без насмешки, спокойно и слегка сочувственно. Смотрел так, словно приглашал к разговору.

Поэтому Ксюха сделала то, что всегда делала в таких случаях, – сменила тему:

– То есть моя проблема с чужими мыслями – это реально талант такой? Не какое-то проклятье, побочный эффект от чужих чар или что-то типа того?

– Чаще всего – это врожденная особенность, частный случай эмпатии. – Людвиг цапнул со стола печеньку и послушно включился в игру, сделав вид, что в разговоре не было перерыва и никто из собеседников не уходил на перекур, на кухню или слишком глубоко в себя. – То, что ты очень эмпатичная девочка, даже не обсуждается, это безо всякой магии видно. Ты отлично улавливаешь чувства других людей и находишь к ним подход. Так что вопрос исключительно в том, почему эта способность не прорезалась раньше. Но и это легко объяснить: обычно магические всплески случаются как раз в переходном возрасте, в который ты благополучно вошла несколько лет назад и из которого, судя по всему, до сих пор не вышла. Это работает примерно так же, как эмоциональные перепады при гормональной перестройке.

– То есть утром эйфория, вечером депрессия, и непонятно, от чего это зависит?

– То есть проявляется весьма хаотично, да. Поздравляю, суть ты уловила.

Когда Людвиг начинал рассказывать, его голос звучал как-то по-особому, как у диктора или актера. Или как у хорошего преподавателя, привыкшего объяснять сложные вещи простыми словами. Ксюха украдкой позавидовала Тимуру (тому Тимуру из прошлого, который когда-то учился магии). Зато понятно, чего его в учителя понесло, – с таким-то примером перед глазами.

Пожалуй, Ксюха и сама не отказалась бы у Людвига поучиться, только вот…

– Но ты же сам говорил, что во мне нет магии!

– В тебе нет магической силы, которой ты могла бы управлять по своему желанию. Но у тебя совершенно точно обостренное восприятие: ты ощущаешь Дом, ты без проблем общалась с моей покойной бабушкой, теперь чужие мысли слышишь – все это разные грани одной и той же способности.

– Значит, бывают магические способности при полном отсутствии магических сил?

– Чаще, чем ты думаешь, – улыбнулся Людвиг. – Моя мама была анималистом. Оборотнем, если по-простому. Это наследственная способность, и она точно магическая. Но колдовать она почти не могла, разве что совсем чуточку. А у фрау Вальд, у которой я жил, вообще никаких магических сил не было, и это не мешало ей то и дело бегать в волчьем облике по лесам, да еще и всем детям по наследству анимализм передать.

– Получается, мне эта штука тоже досталась по наследству?

И явно не от бабушки! Вот уж у кого с эмпатией всегда были проблемы.

– Не исключено. Ты же так ничего и не рассказала мне о родителях, так что…

«Не продолжай! Не спрашивай! Пожалуйста, не спрашивай!» – изо всех сил подумала Ксюха. Сегодня не лучший день для таких разговоров. И завтра. И всегда.

Людвиг лениво поворошил волосы на затылке. Вряд ли услышал мысленный зов, скорее вспомнил, что однажды Ксюха уже отказалась обсуждать эту тему.

– А могло и просто так прорезаться, – добавил он. – Знаешь, всякое в жизни случается. Может, тебя в детстве радиоактивный паук укусил.

– И скоро я начну ползать по стенам?

– Главное, чтобы дополнительные руки не отросли. Смотрела серию «Неогенный кошмар»?

– Ой, брр, она жуткая! И стародавняя. Кстати, ты же фильмы новые не застал, да?

– Про Паука? Застал, конечно! Все три части.

– Это не те, там после трилогии еще уйму всякого наснимали с другими актерами. И не только про Паука, там еще Железный человек, и Локи, и магия появилась. Я в следующий раз ноутбук притащу, вместе посмотрим. Или нет, не притащу, мне же его не вернули до сих пор. Но можно и на телефон скачать. – Ксюха поймала себя на том, что готова бегать по комнате, воодушевленно размахивая руками, и пересказывать сюжеты всех кинокомиксов подряд, и слегка сбавила энтузиазм. Вот посмотрят фильм – тогда можно будет и обсудить. А сейчас другие дела есть. – Кстати, о магии! У меня вопрос.

– Излагай. – Судя по взгляду Людвига, он бы тоже предпочел комиксы обсуждать, но его не спрашивали.

– А силы передать можно? То есть… – Ксюха сделала паузу, формулируя мысль в голове, – твой отец выкачивал из тебя силы и использовал по своему усмотрению. А могу я сделать то же самое? Не в смысле высосать их из тебя…

– Хотел бы я на это посмотреть!

– …а если бы ты сам, по собственному желанию, уступил мне кусочек своих сил, могла бы я их использовать? Или нет?

– «Кусочек сил»? Типа как кусочек пирога?

– Ну я не знаю, как они измеряются, не литрами же, не килограммами. Не придирайся к словам. Просто скажи: это возможно? Теоретически?

– Так хочется научиться колдовать?

– Так хочется спасти тебя! Нам же надо как-то вылечить твою ногу.

– Для этого одолженных сил недостаточно, нужны знания. Довольно много знаний. Нужны формулы, символы. То, что я по твоим описаниям примерно понял, как работает заклинание, не означает, что я знаю, как от него избавиться.

– Тогда у меня есть хорошая новость! – Ксюха даже привстала, чтобы выглядеть значительнее, правда, сразу же плюхнулась обратно в кресло.

Людвиг карикатурно вздернул брови.

– Серьезно? Хорошие новости еще не отключили за неуплату?

– Нет, эту я героически отстояла. Понимаешь, Тимур Игоревич, судя по всему, не магический гений…

– А, это не новость.

– И заклинание с меня он снимал по шпаргалке. Я без понятия, откуда он знает, что это за чары, если даже ты не в курсе. Но факт: они у него в тетрадке записаны, подробно и с комментариями. Я краем глаза видела, только сфоткать не успела. Значит, надо просто добраться до той тетрадки. Это легко: я напрошусь к нему в гости под каким-нибудь предлогом, зайду в туалет, метнусь оттуда сюда, потом сразу же отсюда – обратно. И все, Дом запомнит маршрут, и у нас будет открытая дорога в квартиру Тимура. Останется только дождаться, когда он уйдет на работу, и…

– И надеяться, что у него не стоят блоки на пространственные перемещения, – добавил Людвиг.

– А могут? – огорчилась Ксюха.

– Могут. И блоки, и оповещение о попытках проникновения. Вот попадешься с поличным – и что делать будешь?

– Да ничего. Не убьет же он меня, как-нибудь отболтаюсь. И вообще… Я на него все еще обижена и намерена жестоко отомстить.

– Ксю…

Настенные часы издали душераздирающий скрип, кукушка нервно трепыхнулась и икнула. Ксюха сверилась с телефоном и убедилась, что время совпадает.

– О, мне домой пора! Короче, я на днях к Тимуру в гости загляну…

– Ксю…

– А потом останется только…

– Ксю!

– Да что?

– Тетрадка с формулами нам не поможет, – мягко, как ребенку, объяснил Людвиг.

Впрочем, в его глазах Ксюха, наверное, и была самым настоящим ребенком.

– Почему?

– Потому. Представь, что тебе нужно сыграть на скрипке сложную мелодию. У тебя есть ноты, но скрипку ты держишь первый раз в жизни. Пусть даже второй. Сможешь сыграть?

– Если ты меня научишь…

– Это невозможно. На то, чтобы овладеть магией хотя бы в минимальном объеме, уходят месяцы, а то и годы. И это при условии, что у человека изначально есть хоть какая-то сила.

– То есть силу мне передать все-таки не получится?

– Не знаю. Я никогда не пробовал делать это с заблокированными каналами. И никогда не пробовал заполнять своей силой пустоту. И мы даже не родственники.

– А эмоциональная связь? Ну вот как Диана смогла привести Тимура в чувство, когда поцеловала, хотя они тоже не родственники.

– Целовать я тебя не буду, извини, я не педофил. А связь у тебя скорее с Тимуром, мои-то мысли ты не слышишь. И еще один момент: мы до сих пор не знаем точно, что за дрянь во мне сидит. Да, на первый взгляд очень похоже на то, что засадили тебе, но на самом деле это могут быть совершенно разные заклинания, которые внешне проявляются одинаково. Подумай об этом, пожалуйста.

– Добуду тетрадку – тогда и подумаем! – отмахнулась Ксюха.

И мысленно попросила Дом отправить ее домой.

Глава 15. Долгосрочное планирование

На то, чтобы изобрести план, у Ксюхи ушло минут пять. На домашнюю работу по алгебре – куда больше. В какой-то момент, окончательно запутавшись в формулах и переменных, она почти решилась махнуть в Дом и засадить за уравнения Людвига.

Ну а что? Она же решает его проблемы, так пусть он разбирается с ее уроками. Сам же сказал, что шарит в математике!

Но сорваться не получилось: бабушка весь вечер нарезала вокруг Ксюхи круги, окликала ее по поводу и без и вообще вела себя как-то странно. Не орала (это было бы как раз вполне естественно), а словно приглядывалась, принюхивалась и пыталась застать врасплох.

– Да не курю я! – буркнула Ксюха, в очередной раз услышав крадущиеся шаги за дверью. – Не курю, не пью, не зависаю в интернете, а спокойно решаю алгебру. Пытаюсь. Можешь зайти и убедиться.

Бабушка не заставила себя упрашивать и действительно зашла. Гордо выпятив подбородок, промаршировала к столу и внимательно осмотрела все, что на нем лежало. Тетрадки, учебники, ксерокопии дополнительных заданий, пенал (зашитый, между прочим!), катушка ниток, калькулятор… Ни телефона, ни шоколадки, ни даже книжки, торопливо захлопнутой на самом интересном моменте.

И уж точно – никаких сигарет!

Видимо, это была не та картина, которую она планировала застать. И (что уж скрывать) обычно Ксюха действительно делала домашку кое-как, постоянно отвлекаясь на мобильник, книжку или видео, а потом наскоро переписывая готовые ответы из интернета. Но сейчас в голове накрепко засело людвигово «Пока правильную формулу не выведешь – спать не ляжешь», и захотелось справиться самостоятельно. Хотя бы попробовать.

Если она правильно поняла, в основе магических заклинаний лежали математические и физические принципы, и было бы неплохо научиться в них разбираться. И пусть колдовать ей не суждено, но хотя бы понимать, что делают другие, – уже неплохо. Особенно когда ты лежишь в условной пентаграмме, а вокруг тебя скачет Тимур с циркулем и маркером.

– Ксения! – провозгласила бабушка, продолжая зыркать по сторонам.

Кажется, она понятия не имела, что ищет, но очень хотела найти хоть что-нибудь. Найти, предъявить и грозно вопросить: «Как это понимать?!»

К счастью, сегодня Ксюха вернулась домой вовремя, убрала все, что надо было убрать, приготовила все, что надо было приготовить, помыла плиту и вообще вела себя как примерная девочка.

– Ну что? – спросила она, так и не дождавшись внятного объяснения происходящему.

– Может, тебе к репетитору походить? – задумчиво изрекла бабушка.

– Сама справлюсь. У нас что, деньги лишние появились?

– Ну ты же принесла… Там еще осталось.

– Положи на счет, пусть проценты капают. Однажды пригодятся.

– Уже положила. А если… Хобби у тебя есть какое-нибудь? Чем бы ты хотела заниматься? Может, спортом?

Ксюха развернулась на стуле и внимательно посмотрела на бабушку. Очень хотелось прямо спросить: «В чем подвох?», но жаль было рушить зыбкую иллюзию нормального общения.

– Карате ты не одобришь. Бокс – тем более.

– Не одобрю. Но, может, что-то более мирное. Плавание, например…

– Бабушка-а-а!

– Йога?

В чем подвох? В чем подвох? В чем подвох?!

– Шахматы?

– Бабуль, давай начистоту: что случилось?

– Ничего, – торопливо ответила бабушка. Но все-таки сжалилась и пояснила: – Меня беспокоит, что у тебя нет друзей, что ты предоставлена сама себе. Шляешься где-то целыми днями, а я на работе и не могу тебя проконтролировать.

А, ну да. Контролировать. Вот в чем дело: не в заботе, а в стремлении точно знать, где сейчас находится непокорная внучка, и сделать все, чтобы у нее не оставалось времени непокорничать.

– Я не шляюсь, я алгебру делаю. И другие уроки тоже. Иногда общаюсь с одноклассниками. Хожу в магазин и в школу. Убираюсь. Готовлю. Читаю. Мою посуду. Слежу, чтобы твои орхидеи с фиалками не пересохли. Ты серьезно думаешь, что у меня есть время на йогу и шахматы?

Когда Ксюха начинала перечислять свои домашние обязанности, действительно складывалось впечатление, что все ее дни забиты трудами и заботами. На самом деле убиралась она не каждый день, готовила тоже, и не то чтобы сильно сложные блюда. Макароны сварить – разве это подвиг? А в магазин за продуктами можно и по дороге из школы зайти.

Но на бабушку список дел обычно действовал отрезвляюще. Подействовал и сейчас.

– Но тебе точно не одиноко? – на всякий случай уточнила она.

– Точно! – отрубила Ксюха.

Какое уж тут одиночество, когда надо и за Людвигом присмотреть, и Тимура из виду не выпускать, а теперь еще и к Инге как-нибудь подобраться. Не заскучаешь!

– А Тимур Игоревич ваш курит? – как-то совсем уж невпопад спросила бабушка.

– Вроде нет. По крайней мере я никогда не видела, чтобы он курил. – Хотя после вчерашнего не удивилась бы. – Он-то тут при чем?

– Ну… Ты же с ним много времени проводишь, общаешься, книжки берешь. Не хочу, чтобы он на тебя плохо влиял.

– Это я на него плохо влияю и отвлекаю от работы, – хмыкнула Ксюха. – А ты меня отвлекаешь от алгебры. Вот завалю завтра контрольную – и кто будет виноват? Уж явно не Тимур Игоревич!

– Ладно-ладно, уже ухожу. – Бабушка примирительно вскинула руки.

И действительно ушла. Даже дверь за собой закрыла, оставив Ксюху в полнейшем недоумении.

* * *

В заваленной (точнее, основательно скособоченной, но чудом выстоявшей) контрольной действительно был виноват Тимур Игоревич. Потому что вместо того, чтобы старательно доделывать задания на перемене после урока (училка обычно ворчала, но в целом – не запрещала, только недовольно поторапливала), Ксюха сорвалась из кабинета сразу после звонка. У Тимура этот урок тоже был последним, а ей хотелось перехватить его до ухода из школы.

Как выяснилось, можно было не торопиться: он как зашел в учительскую, так и пропал там с концами, поэтому Ксюха заняла наблюдательную позицию на ближайшем подоконнике и принялась ждать.

Ждать, читая книжку, было настолько комфортно, что приходилось силой вытаскивать себя из сюжета, чтобы не пропустить что-нибудь важное типа спешащего домой Тимура или…

О! Отлично!

По коридору шла Инга, как обычно, уткнувшись носом в телефон, то и дело поправляя сползающие очки и рискуя в кого-нибудь врезаться. Например, в Ксюху, вставшую на пути. Затормозить Инга успела, но от неожиданности чуть не выронила телефон. «Чуть» означает: все-таки выронила, поймала, не удержала, снова уронила и, наконец, с благодарностью приняла мобильник из рук Ксюхи, подхватившей его у пола.

– Спасибо! За еще один разбитый телефон меня бы дома прибили! – воскликнула гипотетическая сестренка Людвига.

– Меня тоже. Правда, я обычно чужие бью.

Инга хихикнула и почему-то покраснела. Смутилась.

– Извини, я… Я тебя не заметила.

– Да все нормально, я тоже виновата, что выскочила навстречу.

– Ничего страшного… – Инга снова смутилась.

Замялась, робко переступила с ноги на ногу. Покосилась в сторону лестницы. Поправила очки.

Разговор не клеился.

Дружить со сверстниками у Ксюхи никогда не получалось, как будто в их присутствии у нее отрубался базовый навык бессмысленных разговоров ни о чем. Вот с Людвигом или с Тимуром общаться было легко и приятно. И даже с Федором, который делал татуировку (которая, к слову, все еще чесалась и пачкала чернилами пластырь, но работала идеально). Иногда – с бабушкой. Даже с бабушкиными подругами можно было обсуждать что-нибудь интересное – до того момента, пока они не начинали в приступе ностальгии вспоминать обстоятельства Ксюхиного рождения или сравнивать ее с матерью.

Ксюха могла непринужденно болтать с незнакомыми строителями, полузнакомыми продавцами, водителем маршрутки и школьной уборщицей, но в присутствии одноклассников слова дезертировали, как крысы с тонущего корабля.

Инга, впрочем, одноклассницей не была, зато она была важной частью плана по спасению Людвига, потому что наверняка умела колдовать. По крайней мере знала основы. И даже если у нее вдруг не хватит сил, чтобы совладать с заклинанием из тетрадки Тимура (мало ли, в отца уродилась), Людвиг сможет с ней поделиться, потому что они родственники.

Осталось притащить Ингу в Дом, как-то ее уболтав, и проследить, чтобы отцу не настучала. А для этого с ней надо было подружиться. Для начала – хотя бы просто поговорить, найти какие-то точки соприкосновения.

Ксюха внимательно вгляделась в Ингу в поисках этих самых точек: небрежно собранные в хвост длинные волосы, бисерные фенечки на обеих руках, едва заметное пятнышко от сока на блузке, обгрызенный ноготь на большом пальце, дорогой мобильник, россыпь ярких значков с супергероями на рюкзаке…

– А ты смотрела старый мульт про Человека-Паука? – брякнула Ксюха первое, что пришло в голову. – Знаю, дурацкий вопрос, но мы вчера поспорили с одним знакомым: он сказал, что из нашего поколения его никто не смотрел, и я решила собрать статистику.

– Ты о том, который тыщу лет назад показывали, то есть еще до нашего рождения? – Инга задумчиво почесала кончик носа. – Из которого мем с одинаковыми Спайдерменами?

– Да-да, тот самый. Там еще серия про то, как у Паркера дополнительные руки выросли.

– Ой, брр, жуткая! Я даже до конца не досмотрела, страшно стало. Новая полнометражка намного круче! Видела?

Ладно, допустим, у Инги с Людвигом все же было что-то общее, да и с самой Ксюхой тоже.

Дальше все пошло как по маслу. Или даже по взбитым сливкам. Настолько гладко, что Ксюха, заболтавшись, чуть не пропустила момент, когда дверь учительской приоткрылась и в коридоре появился Тимур. В пальто. Полностью готовый к выходу на улицу.

– Извини, мне нужно идти, – заторопилась Ксюха. – Я тебе ссылки вечером скину, ладно?

– Ага. Мне, честно говоря, тоже пора. Отец обещал встретить после уроков. Уже ждет, наверное.

– Позвонил бы.

– Не, ты что! Он будет просто стоять и ждать, а потом до вечера отчитывать за опоздание. Причем до завтрашнего вечера. – Инга хихикнула, а потом, словно смутившись собственного смеха, стремительно покраснела.

Кажется, смущалась и краснела она вообще по любому поводу.

Но, вопреки собственным словам, спускаться вниз не торопилась. Заметила Тимура – и залипла с блаженной улыбкой, как первоклашка-сладкоежка при виде огромного куска торта.

Тимур тем временем успел пройти ровно четыре шага по коридору (не то чтобы Ксюха специально считала, так получилось), когда его перехватила биологичка, которой срочно понадобилось что-то обсудить.

Ксюха махнула ему рукой, привлекая внимание. Тимур в ответ виновато улыбнулся – типа «да, вижу, но прямо сейчас занят, извини».

После того вечера, наполненного драками, магией и обидой, они ни разу нормально не поговорили. В глубине души Ксюха была даже рада небольшой отсрочке. Она все еще не придумала, с чего начать. Легко сказать – «напрошусь к нему в гости». А как? Что она там забыла?

О, кстати. Забыла! Почему бы и нет?!

– Ксюш… – шепотом окликнула Инга, с явным трудом убрав с лица дебильную улыбку, но при этом распахнув глаза до совершенно невообразимых размеров. – А правду говорят, что вы с Тимуром Игоревичем… того…

– Кого?

– Встречаетесь. – Это слово Инга произнесла беззвучно, и Ксюха так и не поняла, услышала она его ушами, мыслями или прочла по губам.

– С ума сошла? С чего ты это взяла?

– Да так… слышала. И ты за ним вечно хвостиком ходишь.

– Я не хожу… И не всегда… – Так вот как оно со стороны выглядит! – Это не то, что… Слушай, ну что за детский сад, как можно в такие глупости верить? Узнаю, кто этот бред выдумал, – нос сломаю! Он просто книжками меня снабжает. Ну и болтаем иногда, обсуждаем все подряд.

– Да? – Инга стиснула ручку сумки и покосилась на Тимура. Тот все еще пытался отвязаться от биологички. Пока безуспешно. – А если я…

Ксюха мысленно закатила глаза и в очередной раз ужаснулась тому, как же странно у фан-клуба работает мозг. Точнее, не работает. Напрочь отключается при виде смазливой физиономии историка. Она безо всякой телепатии была уверена, что Инга сейчас скажет что-то в духе «Если я тоже захочу взять у него книжку – он меня не прогонит? И можно будет с ним поболтать?».

– Если я тоже буду тебя книжками снабжать – можно мне с тобой иногда общаться? А то книжек у меня много, а поговорить не с кем.

Ксюха моргнула. И поняла, что ничего уже в этом мире не понимает. Это же она собиралась на дружбу напрашиваться, а не наоборот. Но, кажется, Инга тяготилась отсутствием общения куда сильнее Ксюхи и, увидев человека с более-менее схожими интересами, вцепилась в него обеими руками.

Фигурально выражаясь, конечно. На самом деле руки Инги нервно теребили лямку рюкзака, а сама она стояла красная, как огнетушитель. У нее даже шея стала пунцовой. И очки запотели.

– Эй, выдыхай. – Ксюха потыкала пальцем в ее плечо. – Ты и без книжек можешь со мной общаться, если хочешь. Но если с книжками – это еще лучше!

– Правда?

– А почему нет?

– Ты же на целый год старше! – Похоже, этот несчастный год казался Инге практически вечностью.

И, глядя в ее наивные голубые глазищи, Ксюха действительно ощутила эту вечность и сама себе показалась вдруг слишком взрослой.

Причем не в самом хорошем смысле.

Не той взрослой, кто берет на себя ответственность, учит полезным вещам и служит примером для подражания. А обычной такой, поступающей как все они. То есть использующей детей в собственных целях.

– Всегда хотела младшую сестру, с которой можно обсуждать книжки, – с радостной улыбкой соврала Ксюха. – Но тебя папа ждет, а у меня Тимур Игоревич почти освободился. Давай в другой раз поболтаем, ладно?

Инга радостно кивнула.

А потом сорвалась с места и понеслась на первый этаж, перепрыгивая через ступеньки.

– Осторожнее! Не бегай по лестнице! – крикнула Ксюха ей вдогонку.

А то сломает ногу, балбеска маленькая, и весь план накроется.

Тимур одобрительно кивнул. Впрочем, не факт, что кивнул именно Ксюхе. Биологичка теснила его к стене с таким пылом, будто она сама была членом школьного фан-клуба. А то и его председателем!

Откровенно пялиться на них не хотелось, поэтому Ксюха переместилась обратно на подоконник и прижалась носом к стеклу. Вовремя: там, внизу, Инга выбежала из школы, на ходу натягивая куртку, а навстречу ей шагнул мужчина, до этого уныло подпиравший забор.

Так вот ты какой, таинственный Гаврилов!

Ксюха попыталась вспомнить, как его зовут, но память подсовывала только фамилию. Надо будет у Инги отчество спросить, что ли…

Внешне безымянный Гаврилов ничего особенного собой не представлял. Обычный мужчина, довольно пожилой, слегка оплывший, с унылым лицом, которое равно подошло бы сельскому трактористу и сотруднику похоронного бюро. Дурацкая старомодная кепочка не могла скрыть обширную лысину, и Ксюха невольно задумалась, облысеет ли с возрастом Людвиг.

Лысеют ли вообще оборотни?

Тем временем Гаврилов бегло отчитал Ингу не то за задержку, не то за расстегнутую куртку, ухватил ее за руку и куда-то повел, даже потащил, потому что ведут обычно аккуратно, а тащат именно так – тянут за собой, не оглядываясь на спутника и не примериваясь к чужому шагу.

От школы они свернули вправо, видимо к остановке или к ближайшей парковке, и Ксюха мысленно поставила еще одну галочку – узнать, есть ли у Гаврилова машина. На всякий случай.

– Я же просил держаться подальше от Инги, – произнес за спиной голос Тимура.

Похоже, биологичка его все-таки отпустила.

– И вам добрый день, Тимур Игоревич.

– Ксюша, я не шучу!

– А я и не смеюсь. – Ксюха обернулась, старательно демонстрируя отсутствие улыбки, и задумалась, стоит ли задавать вопрос, так и вертевшийся на языке. С одной стороны, лезть в такие дела было не слишком этично. А с другой – что тут секретного-то? И если они с Людвигом ошиблись в своих выводах, лучше узнать об этом сразу. – Они правда родственники?

Тимур не стал уточнять, о ком речь. Зато наконец-то прекратил стоять столбом и присел на подоконник возле Ксюхи.

– Я, конечно, свечку не держал и тест ДНК не делал, но насколько знаю – да, отец у них общий. Матери, конечно, разные.

– А другие дети у этого… у их отца есть?

– Если и есть, я о них ничего не знаю. И тебе тоже лучше бы не знать. Это Людвиг тебя подослал к Инге?

– Нет. Тут вы с ним солидарны: он тоже не хотел, чтобы я с ней общалась, – не стала скрывать Ксюха.

– Но ты, как всегда, решила все сделать по-своему?

– Мы просто обсуждали мультики. И комиксы. Не вы ли твердили, что мне надо больше общаться со сверстниками?

– Что-то ты темнишь, – сделал очевидный вывод Тимур.

Ксюха пожала плечами. Подумаешь, темнит, и что с того? Ничего плохого она не сделала и даже не задумала.

Просто для спасения Людвига нужен нормальный маг, значит, нужно этого мага найти. Если Инга не сумеет помочь, Ксюха продолжит перебирать варианты. Доберется до самого Гаврилова, или уболтает Тимура, или… Нет, к Диане соваться, пожалуй, не стоит.

– А Федор тоже из вашей магической тусовки?

– Нет. И, умоляю, хотя бы к нему не приставай с дурацкими вопросами. Он правда ничего не знает.

– Совсем-совсем ничего? А татухи вам кто набивал?

– Он… скажем так, возможно, догадывается. Но мы решили об этом не говорить.

«Возможно догадывается» Ксюхе не подходило. С другой стороны, Федор должен знать имена своих клиентов, и если он периодически делает магам татуировки по их готовым эскизам, то какие-то контакты у него есть. Или они с него клятву о неразглашении взяли?

– А что вы делаете с обычными людьми, когда они узнают ваши тайны или начинают «возможно догадываться»?

– Похищаем и используем в качестве подопытных, разумеется. А потом пускаем волосы и кровь на эликсиры, а то, что осталось, замуровываем в подвале древней темной твердыни, чтобы эманации мертвецов подпитывали магический фон.

Вау! Надо же, Тимур Игоревич умеет язвить!

Нет, чувство юмора у него и раньше прорезалось, но обычно более светлое и мягкое. Видимо, Ксюха его все-таки допекла. Или Диана. Или биологичка (ну мало ли).

Тимур действительно выглядел усталым.

– Ладно, рассказывай, что случилось. Ты же меня не просто так здесь ждала? – Он с трудом подавил зевок. – У тебя уроки закончились уже? Давай тогда на улице поговорим, а то опять кто-нибудь пристанет.

* * *

Снаружи накрапывал мелкий противный дождик. Тимур щурился сквозь мокрые очки и, кажется, уже жалел о своем предложении пообщаться на улице. Зато зевать перестал.

– Я у вас дома карточку потеряла, – повинилась Ксюха, поглубже натягивая капюшон.

– Банковскую?

– Да нет, скидочную, из магазина. Вроде ничего страшного, но обидно. Я даже не уверена, что у вас, но пару дней назад она точно в кармане валялась, а вчера вечером уже пропала, и я подумала, что, может, выронила.

– А за гаражами не могла потерять?

– Могла, но там я уже ничего не найду. А если она у вас под диван или шкаф залетела, то шанс есть. Вот я и хотела напроситься в гости, поискать.

– Ну пошли, у меня все равно особых планов на вечер нет. – Тимур вроде бы не заподозрил подвоха. – Давай только где-нибудь перекусим сначала, я за весь день съел один бутерброд, да и тот утром.

– Я тоже не обедала, – созналась Ксюха.

Вообще-то она планировала перекусить у Людвига, то есть опять завалиться к нему с кастрюлей еды. Но для этого надо было сначала купить продукты, потом приготовить… Так что идея взять в киоске пирожок или чебурек выглядела соблазнительно.

Тимур, правда, чебуреки и пирожки не одобрил и потащил Ксюху в фудкорт ближайшего торгового центра. Вкусной и разнообразной еды там хватало, но вот с атмосферой не сложилось: во-первых, неподалеку уплетала гамбургеры стайка парней во главе с Бурановым, а во-вторых, разговор категорически не клеился.

Ксюха не знала, о чем говорить, чтобы не сболтнуть ненароком что-нибудь о Людвиге, а Тимур, похоже, вообще боялся хоть как-то упоминать магическое сообщество и его проблемы, чтобы не спровоцировать очередную партию вопросов.

В итоге обсуждать пришлось исключительно нейтральные темы: книжки, школьные новости и свежий фильм, который Ксюха посмотреть еще не успела, а Тимур сказал, что даже не планирует, трейлера хватило.

Раньше между ними никогда не было такой напряженности.

Раньше беседа всегда шла свободно, одна тема перетекала в другую, Ксюха смеялась и размахивала руками, а Тимур вовремя ловил все, что она ненароком сшибала.

«Раньше» закончилось позавчера, и думать об этом было неприятно.

– Все еще дуешься на меня? – спросил Тимур после очередной неловкой паузы.

– Боюсь, это надолго, – честно ответила Ксюха.

– И что мне сделать, чтобы ты меня простила?

Достать Луну с неба. Поставить ворох пятерок авансом, до конца года. Покрасить волосы в розовый, как раньше, и прийти в таком виде в школу.

Только это не поможет. Вообще ничего не поможет – только время, которое загонит страхи поглубже и позволит снова начать доверять Тимуру и воспринимать его как друга. Хотя бы отчасти.

– Попробуйте для начала простить Людвига. – Ксюха скрыла улыбку за чашкой какао.

Не то чтобы она ждала от Тимура немедленного всепрощения, но было очень любопытно, как он отреагирует.

Отреагировал он бурно:

– Ты не понимаешь, это другое! То, что он сделал… кем он оказался…

– Мне можете не объяснять. Просто подумайте об этом.

– Пойдем поищем твою карточку, – вздохнул Тимур.

* * *

Карточка, как и ожидалось, «нашлась» под диваном. Ксюха радостно потрясла ей в воздухе, рассыпалась в благодарностях и заторопилась домой. Вот только на минуточку в туалет заскочить…

Дальше дело техники: попросить Дом, чтобы забрал к себе; поумиляться спящим Людвигом, развалившимся перед камином; вернуться обратно; спустить воду и спокойно выйти в коридор.

Все! Теперь можно заглядывать в гости к Тимуру в любое время (желательно, конечно, в отсутствие самого Тимура).

А сейчас – бегом домой: приготовить еду, создать видимость уборки, закинуть вещи в стирку – и обратно в Дом, будить Людвига и требовать с него продолжение истории. Потому что он обещал.

Интермедия 4. В каморке, что за актовым залом

2006 год

Начало строительства обставили с помпой. Этот и Смолянский несколько месяцев мотались по всей стране, разыскивая инвесторов, поставщиков, спонсоров, проектировщиков и самую лучшую гадалку, чтобы правильно выбрать дату.

Ладно, гадалку на самом деле никто не искал, даже не звал, она сама пришла. Заявилась на очередное затянувшееся рабочее совещание, назвалась дальней родственницей, потыкала узловатым пальцем в собравшихся, затем в календарь, пробубнила: «Остерегайтесь лжи и ржи», вышла сквозь стену и истаяла в лучах заката.

– Ваши шуточки? – нервно поежился Игорь Смолянский.

Он Людвигу в целом нравился: нормальный мужик, неглупый, честный. Разве что паникер и перестраховщик, любитель пересчитывать все по десять раз и докапываться до каждой запятой в договоре, но в бизнесе такое полезно.

– Скорее ваши, – в тон ему ответил этот. Отец. – Вы лицо ее хорошо разглядели? Да и вообще внешность, одежду?

– Меня больше волновало, что через эту одежду стена просвечивает.

– А вы меньше волнуйтесь и больше наблюдайте. Я в народных костюмах, честно скажу, не силен, но на ней явно не сарафан с кокошником были, а что-то такое… более восточное. А значит, либо ваша родня, либо жены вашей.

– Тогда точно жены! Не было у меня в семье никаких этих… всяких… Гендальфов. Все нормальные.

Людвиг украдкой поржал, потому что где-то в роду Смолянских магия все же таилась, иначе коктейль силы в крови Тимура не получился бы таким забористым. Но сам Игорь свою принадлежность к магическому миру упорно отрицал, обвиняя в «ненормальности» исключительно жену.

Впрочем, иметь дело с «ненормальными» ему скорее нравилось, чем нет. Правила игры он принял легко, ничему не удивлялся, работал на совесть, этого ценил и уважал, его талантами – восхищался. Иногда даже гордился успехами Тимура на магическом поприще.

Может, и чаще бы гордился, только с успехами у Смолянского-младшего как-то не сложилось: силы у Тимура хватало, но с концентрацией и аккуратностью постоянно возникали проблемы. Да и считал он так себе: создать что-то по готовым формулам мог, но при попытке составить свою косячил самым непредсказуемым образом.

Потом, конечно, страдал, психовал и бегал за Людвигом, требуя показать, где ошибки. Пробовал еще раз. И снова косячил.

Явление своей призрачной родственницы он, естественно, пропустил – на совещания таких мелких не звали. Людвиг и сам был бы рад не ходить, но на этого иногда накатывало: ты же наследник, бла-бла-бла, должен знать, что к чему, бла-бла-бла, разбираться, понимать расклад сил…

А чего тут понимать? Вот отец, он строит дома (понятное дело, не своими руками, но во все чертежи по старой рабочей привычке нос сует). Вот Игорь Смолянский, он построенное продает. А вот третий совладелец компании, обладатель непрезентабельной фамилии Рыбников и еще более непрезентабельного имени Антон. Папаша Дианы, кстати.

Рыбников выглядел как злой лесник из песен «Короля и шута» – угрюмый, мощный, с всклокоченной рыжей бородой. Разве что без топора в руках. Зато со стаей волков за спиной.

Занимался он, понятное дело, переговорами. Не теми, где надо много думать и красиво говорить, а теми, где надо выразительно смотреть, скалиться и иногда рычать. Рычать он умел в обоих своих обличьях.

При виде Рыбникова Людвигу всегда хотелось поджать хвост и отползти в дальний угол, хотя в звериной шкуре лесной волк был куда крупнее степного.

Так или иначе, предостережение гадалки все совладельцы компании приняли всерьез. Параноик Смолянский еще раз лично перечитал все договоры и пересчитал накладные, после чего руководство устроило консилиум под кодовым названием «Где в стройматериалах может притаиться ржа?». Выяснили, что почти где угодно, и заменили пару поставщиков, выглядевших наименее надежными. Просто на всякий случай. Еще один, видя такую педантичность, слился сам.

На этом вопрос посчитали закрытым, но начало строительства назначили на ту самую дату, в которую призрачная гостья пальцем ткнула. Как же иначе?

Проект был грандиозный: несколько домов, парк, детская площадка, своя инфраструктура…

За следующие несколько месяцев Людвиг до глубины души возненавидел слово «инфраструктура». И «себестоимость». И «амортизация производства». Сильнее он ненавидел только совещания, на которые его периодически звали. И презентацию, на которую позвали, кажется, вообще весь город. По крайней мере ту его часть, у которой имелись деньги и влияние.

Людвиг не хотел видеть ни эту часть, ни какую-либо другую. Он бы лучше на пляж пошел. Или в парк – валяться на травке, пялиться в небо, гоняться за белками. А приходилось торчать у всех на виду, вежливо улыбаться и рассказывать, что презентация будет вот в том зале, но не прямо сейчас, чуть позже. Да, вас обязательно пригласят, а пока что располагайтесь, чувствуйте себя как дома.

Под торжество арендовали помещение старого кинотеатра. Фильмы здесь в последние годы крутили редко и в основном всякий артхаус, а в остальное время в здании проходили частные выставки, школьные выпускные, любительские спектакли, открытые лекции или такие вот презентации, для которых требовался полноценный зрительный зал с креслами, большим экраном и аппаратурой.

В фойе организовали фуршет: расставили вдоль стен столы, пригласили повара, официантов и симпатичную девочку, которая стояла на входе, отмечала гостей галочками в общем списке и рассказывала, что их ждет.

Но половина потом все равно обращалась за подробностями к Людвигу. (В такие моменты он готов был обменять свое обаяние и приветливость на мрачную харизму Рыбникова. Ненадолго.)

– Ты готов? – Этот подошел со спины и потрепал сына по голове.

Нейтральный жест, полный отеческой покровительственности. Ничего особенного.

– Всегда готов! – привычно ответил Людвиг, который пионером побыть не успел, но его это ни капельки не смущало. – Бери сколько надо.

– Довольно много. Думаю, тебе лучше присесть.

С «присесть» поблизости оказалось не очень. Стульев в фойе было достаточно, один из углов и вовсе занимал огромный кожаный диван, но везде толпились люди – общались, красовались, перемещались… и, конечно, глазели по сторонам.

– Давай сюда. – Людвиг свернул в закуток с гардеробом.

На улице было тепло, так что все вешалки пустовали, и только на одном из крючков болтался полиэтиленовый пакет – фирменный, из «Детского мира». В пакете угадывалась большая коробка с конструктором. Возможно, кто-то из приглашенных сразу после презентации собирался на день рождения к ребенку. Или коробку спрятал кто-то из сотрудников кинотеатра, испугавшись, что мелкий любопытный сын в однокомнатной квартире найдет подарок раньше срока. Или в коробке вообще бомба.

– Садись, – велел этот, кивая на низкую банкетку в углу.

Людвиг послушно сел и постарался подготовиться. Если к такому вообще можно подготовиться.

Он каждый раз надеялся, что можно.

И каждый раз ошибался.

Отцовская рука опустилась на затылок, вторая прижалась ладонью ко лбу. Обе показались Людвигу раскаленными, хотя на самом деле были прохладными и влажными от волнения.

– Мне нужно произвести впечатление. От этого зависит успех презентации и то, сколько денег мы в итоге получим от…

– Прекрати оправдываться. Сказал же, бери.

Иногда Людвиг надеялся, что отец скажет в ответ «спасибо». Или хотя бы «извини».

– Расслабься, – сказал он в этот раз.

Ну, хоть что-то сказал, прежде чем окунуть собственного ребенка в круговорот боли.

* * *

Там, на банкетке возле гардероба, его и нашел Тимур. Ворвался в блаженное забытье нервно-истеричным шепотом:

– Эй, ты чего? Что с тобой?

Шепот казался громким, как паровозный гудок. От него звенело в ушах и сдавливало голову стальными тисками.

– Тсс, – прошипел Людвиг. С другими словами не сложилось, они заблудились где-то по пути от мозга ко рту и теперь болезненно тыкались изнутри в черепную коробку. – Ох…

– Скорую вызвать?

Людвиг мотнул головой – и понял, что зря. Весь мир мотнулся следом, сделал кульбит, выбил из-под задницы банкетку и вздыбил пол. Вздыбил – и бросил прямо в лицо.

Не добросил, потому что в следующее мгновение Людвига обхватили за плечи чьи-то руки. Не раскаленные, не влажные – обычные, теплые, нервно подрагивающие руки.

Круговорот реальности слегка замедлился, хотя картинка так и осталась смазанной.

– Держу, держу, – зачастил Тимур. – Подожди, сейчас позову кого-нибудь…

– Не надо, – кое-как выдохнул Людвиг. – Все нормально.

– Да какое нормально? Ты себя видел?!

– Нормально, – упрямо повторил Людвиг. – Скоро пройдет. Лучше чаю сладкого принеси. Или сок какой-нибудь.

– Ты грохнешься, как только я отпущу.

– Не… До тебя же как-то сидел. Прислони к стеночке и иди.

Тимур ушел не сразу. Сначала устроил Людвига максимально устойчивым образом, почти вжав в угол. Кажется, он старался сделать это бережно, но мог бы и не заморачиваться: Людвиг все равно был слишком занят попытками остаться в сознании, так что аккуратности обращения не оценил. Скорее наоборот: на грубых толчках можно было бы хоть как-то сосредоточиться, а от мягких прикосновений так и тянуло рухнуть в сон. Или в обморок, успешно притворяющийся сном.

Кажется, он все-таки рухнул (в обморок, а не на пол), потому что ухода Тимура не запомнил. Как и возвращения.

Просто в какой-то момент в губы уперлось горлышко пластиковой бутылки и в ухо нервно прошептали:

– Пей.

В рот потекла вода. И не только в рот, большая часть досталась подбородку и рубашке. А еще – легким, потому что в какой-то момент Людвиг неловко вдохнул, раскашлялся, чуть снова не свалился с банкетки… и наконец-то осознал себя частью реальности, а не медузкой, бессильно растекшейся по раскаленному галечному пляжу. Даже смог поднять руку, забрать бутылку и сделать нормальный глоток.

– Минералка. С газом. Теплая. Идеально.

– Серьезно? – Тимур округлил глаза. Вернее, один глаз, второй привычно прятался под челкой.

– Как ни странно, да. Правда помогает. Но я ее терпеть не могу. Чая не было?

– Не нашел. Там только алкоголь и минералка. Я хотел у официантов спросить, но они все разбежались куда-то. Поискать?

– Не надо, так сойдет. Они, наверное, тоже решили на презентацию поглазеть. Она же началась?

– Ага… – Тимур с тоской покосился в сторону кинозала.

– Ну так сходи посмотри тоже.

– Да ладно, все равно опоздал.

– А сколько сейчас?.. – Людвиг бросил взгляд на часы, надо же понимать, сколько он провел в отключке. – Ерунда, ничего ты не пропустил, там все равно сначала слайды и много болтологии. Самое интересное ближе к концу начнется. Только щит на ментальное воздействие поставить не забудь, а то будешь потом как восторженный зомби. Формулу помнишь или как обычно?

– В смысле? Зачем формулу?

– Oh my sweet summer child…

– То есть… Ты серьезно? Они реально будут использовать магию при всех этих людях?

– Он будет. А остальные так, рядом постоят.

– Но так же нельзя!

– Кто сказал?

– Ну… – Тимур задумчиво подергал себя за крашеную прядку в челке.

Последние несколько месяцев она была не розовая, а белая, точнее, слегка желтоватая, потому что выбелить жесткие черные волосы оказалось не так-то легко.

Людвиг старался не слишком ржать, когда ученик делился с ним этой жизненно важной проблемой, но получалось с трудом.

– Ну… – повторил Тимур, присаживаясь на банкетку рядом с Людвигом и подпирая его плечом. – Все говорят. Нельзя. При обычных людях. Нет?

– Не совсем. Да, это не поощряется, но тем не менее некоторые постоянно используют магию при обычных людях. Для того чтобы произвести впечатление, например. Или склонить человека на нужную сторону. В старину еще так на дуэлях побеждали, потом в спорте жульничали, но в последнее время вроде перестали. Неэтично как-то. Зато мой отец регулярно обрабатывает чарами тех, с кем ведет дела. А твой может сколько угодно не одобрять магию как явление, но признает, что она сильно облегчает ведение дел и заключение контрактов. Да не смотри ты на меня так, я не вру, он сам сказал. А ты думал, чего они вдруг спелись?

– Не знаю. Просто так. Проект интересный, прибыльный – вот и спелись.

– А прибыльный почему? Что его отличает от десятка таких же проектов? Почему он так бодро стартанул, избежав бюрократических проволочек? Почему власти и СМИ встретили его с таким энтузиазмом?

Тимур промолчал. Очень осознанно промолчал.

Вот так розовые замки и рушатся. Или хотя бы превращаются в слегка желтоватые.

– Пошли, покажу, как это работает. – Людвиг поднялся. И понял – поторопился.

Сидеть было нормально, но стоило встать – и мир закружился перед глазами, а пустая бутылка выскользнула из ослабевшей руки.

Тимур торопливо вскочил, подхватил, кое-как вернул в вертикальное положение.

– Да что с тобой?

– Ничего себе ты вымахал за этот год! – отметил Людвиг, стараясь не слишком откровенно виснуть на мальчишке. – Вроде недавно был мелкий совсем. Такими темпами скоро меня догонишь.

– Ты не мог придумать более тупой способ перевести тему? – в лоб спросил совсем уже не мелкий Тимур. – Что с тобой, Люд?

Имя Людвига сокращали редко. Иногда пытались, но ничего не приживалось. «Люд» не прижилось тоже, но у Тимура иногда вырывалось само собой, когда он волновался настолько, что дыхания хватало только на один слог. Например, когда у него заклинания выходили из-под контроля (опять), или гопники пытались отстричь челку (опять), или Диана заводила себе нового парня (опять).

Или вот сейчас, когда Людвиг честно старался выпрямиться, но все время заваливался то в одну сторону, то в другую.

А Тимур держал его слишком крепко и находился слишком близко, чтобы не заметить причину такого состояния.

– Люд… а где вся сила? Ты что натворил?

– Да не ори ты так, люди услышат.

– Ты же пустой совершенно! – Тимур послушно перешел на драматический полушепот, но панику из голоса не убрал. – Хуже, чем тогда, после моста.

– После моста я вообще был как огурчик.

– Это ты сейчас огурчик – зеленый, в пупырышек и стоять не способен, только на заборе висеть.

– И не поспоришь, – вздохнул Людвиг. – Тогда давай вернем меня на грядку и оставим там дозревать.

– Полить надо? – Тимур усадил Людвига обратно на банкетку и застыл рядом, как заботливая медсестра.

– Только если найдешь что-нибудь сладенькое.

– Типа такого? – Диана проскользнула в закуток, размахивая пакетом из ближайшего продуктового. Обычная полиэтиленовая маечка с логотипом не особо сочеталась с малюсеньким клатчем, длинным вечерним платьем и золотыми украшениями, но юную волчицу это, кажется, не особо заботило. – Гранатовый сок, шоколад, орехи и гематогенка на сдачу. Я ничего не забыла?

– Ты забыла сказать, что ты тут вообще забыла, – буркнул Тимур, по-рыцарски заслоняя Людвига собой.

Толку от этого жеста не было, но смотрелось почему-то мило. И до безумия наивно.

Диана демонстративно закатила глаза.

– Мог бы и поблагодарить, между прочим. Если бы не я, ты бы своего обожаемого учителя еще час искал.

– Так уж и обожаемого, – фыркнул Людвиг.

– Ой, ты бы слышал, как он про тебя рассказывает. Людвиг – самый умный, самый сильный, самый смелый, самый крутой, самый-пресамый. В любой ситуации через слово: «Людвиг, Людвиг, Людвиг». Тьфу, слушать противно, аж зубы сводит.

– Почему же тогда слушаешь?

– Потому что информация – величайшая ценность нашего времени! – Диана воздела к потолку наманикюренный пальчик. – Ну так как? Гематогенку дать?

– Давай. И сок давай. Все давай. Вау! Даже так?

«Вау!» относилось к пластиковому стаканчику, который Диана извлекла из пакета и вручила Тимуру. И не просто вручила, еще и соком наполнила.

Людвиг потянулся было за ним, но руки дрожали так, что весь сок грозил оказаться в лучшем случае на полу, а в более вероятном – на рубашке. Поэтому Диана тут же забрала стаканчик обратно и с гневным рычанием «да не дергайся ты, сама все сделаю» осторожно поднесла его к губам Людвига.

В отличие от Тимура поить она умела, и из стакана не пролилось ни капли.

– Ловко ты, – признал Людвиг, облизывая губы.

Легче стало почти сразу, хотя, наверное, это был просто эффект плацебо. Если старательно убедить себя, что лекарство работает, оно действительно заработает. А если нет – так хотя бы жажду утолит.

– А то! Я же на курсы при мединституте хожу, нам там показывают, как правильно за больными ухаживать. Уколы тоже умею делать. У меня, кстати, железо в ампулах есть и глюкоза, могу кольнуть.

– Совершенно случайно завалялись в сумочке? – не удержался от ехидства Людвиг.

– Для тебя же, придурка, стараюсь. Хоть бы спасибо сказал.

– Спасибо. За сок. А колоть не надо, само восстановится.

– Да чего вы, мужики, так уколов боитесь? Правда же помогает! – Диана с недовольным видом потянулась к пакету, но наружу вытащила не шприц, а шоколадно-ореховый батончик, который и сунула прямо в руки слегка ошалевшему от такой заботы пациенту. – Жри, страдалец!

– Динк, а ты как узнала… ну, что все это понадобится? – осторожно спросил Тимур.

– Головой подумала. Напоминаю, кстати, что информация – величайшая ценность. И если бы ты хоть иногда прислушивался к тому, что говорят на совещаниях…

– …На которые меня никто не зовет…

– …или дома…

– …Где папа вообще работу не обсуждает…

– …или даже просто по углам, как мы сейчас, то знал бы, что Гаврилов вбухивает в презентации и любые публичные выступления такое количество силы, какое ему за год не накопить. И задался бы вопросом, а где он эту силу берет. А если бы ты сопоставил даты мероприятий с теми, когда твой обожаемый учитель говорил, что занят или уехал и пару дней совсем-совсем не может с тобой увидеться, то провел бы некоторую параллель и все понял.

– А ты-то откуда знаешь, когда мы не видимся?

– Проще простого: ты в такие дни либо тоскливо слоняешься по двору, либо пишешь мне унылые сообщения, как тебе скучно и одиноко.

– Он правда так делает? – вклинился в разговор Людвиг.

– Нет! – Тимур торопливо полез за телефоном, чтобы предъявить доказательства. – Не пишу я так. Я просто… Вот, читай.

– «Привет. Как дела? Что делаешь?», – даже не посмотрев на экран, процитировала Диана. – Это, знаешь ли, почти то же самое.

– Я не дурак! И параллели я провел. – Людвиг думал, что Тимур начнет оправдываться перед подругой, но тот почему-то развернулся к нему. – Просто думал, что ты правда занят. Отцу помогаешь. Ты же сам говорил всегда, что ему помогаешь. А потом… мало ли, устал, отдохнуть надо. Откуда я знал, что тебе…

– А что мне? Я правда устал. И правда хочу денек отдохнуть.

– Устал – это когда пару часов повалялся на диване, почитал книжку, в кино сходил – и все прошло, а не когда ты встать не можешь. Как ты вообще… как он… То есть он реально выкачал тебя досуха, а потом просто бросил здесь без сознания и спокойно пошел толкать речь перед гостями? Совсем рехнулся?! С такими заскоками надо не фирмой управлять, а психиатрам сдаваться!

– Не ори, – одернул Людвиг. – И выбирай выражения. Ты все-таки о моем отце говоришь.

– Извини. – Тимур потупился, но сразу же упрямо вскинул голову. – Извини, но так нельзя. Я все равно считаю, что это неправильно.

– Считай, – великодушно разрешил Людвиг. – А ты… – Он повернулся к Диане. – Спасибо за помощь. Это было очень вовремя, правда. Но ты ведь на самом деле не ко мне шла и не ради меня это все притащила.

– Конечно нет. Просто увидела, как ты страдаешь, и решила побыть сестрой милосердия. Все равно презентация по плану еще минут пятнадцать будет идти, а то и задержится, если твоего снова пробьет на поболтать.

– Да, он может.

– Я опять чего-то очевидного не понимаю? – жалобно спросил Тимур.

– Да. – Диана даже не попыталась смягчить тон. – Майер, давай ты ему сам объяснишь, а то мне правда уже пора. Мало ли что. Всем пока, приятно было пообщаться.

Каблуки уцокали в направлении зрительного зала, к неприметной дверке, ведущей закоулками прямиком на сцену. Людвиг ночью все там облазил – и сцену, и закоулки, и пол под креслами. Даже в вентиляционные короба нос сунул, прикидывая, стоит ли делать в них узловые точки для заклинаний.

Подумал – и сделал. Ну а что? Прикладная магия – такая штука, в которой привыкаешь пользоваться любыми подручными средствами.

Так что теперь все стены в зале были изрисованы невидимыми сигиллами (в ультрафиолете выглядело очень круто, прямо как декорации в ночном клубе), в вентиляции дымились ароматические палочки (пожарную сигнализацию пришлось на всякий случай отключить), на занавесе и по углам помещения позвякивали амулеты и усилители – и запускалось все это великолепие всего-то с двух точек, одна из которых находилась на сцене, а вторая – в ближайшем закулисье.

Красота!

Если бы магии учили в универе, эта работа потянула бы на идеальный курсовик, а то и диплом. Но в суровой реальности Людвигу только скупо кивнули и уточнили, уверен ли он, что все сработает.

Очень хотелось соврать, что нет.

Впрочем, ему бы все равно не поверили.

– Многие заклинания, особенно сложные, а ментальные – все сложные, поэтому мы с тобой их и не касались… – неторопливо начал Людвиг. – Слушай, Диана не весь сок утащила? Тогда плесни еще, пожалуйста. И не стой над душой, садись и внимай. Ну так вот, многие заклинания требуют больше одного источника силы и больше одной точки запуска. Один человек чисто физически не способен их активировать. А рассчитать или направить – вполне. Поэтому у нашего глубокоуважаемого совета директоров разделение труда: пока твой отец рассказывает что-нибудь умное и отвлекает внимание на себя, мой настраивает чары, а потом они с Рыбниковым начинают потихоньку их запускать. От Рыбникова там, конечно, только сила. И далеко не в самых больших объемах, так, для поддержки. Но тратится все равно прилично, и чувствует он себя после таких магических развлечений не лучшим образом, хоть и пободрее меня. Да и в целом он – та еще бездонная бочка энергии, опустошить сложно, но жена его все равно после такого обычно подкармливает. А сегодня она не смогла прийти, так что пришлось Диане.

– А почему он не может перед выступлением одолжить силу у той же Дианы? – удивился Тимур. – Или у… сколько у нее там братьев? Четверо? От каждого понемножку.

– Откуда же я знаю? Может, не умеет. Или они сами не дают. А может, он просто нормальный и не хочет заниматься энергетическим вампиризмом. Потому что это… в общем, немножко неприлично. И стремно. Почти как каннибализм, только съедается не физическая часть человека, а духовная.

– Тогда почему ты на это соглашаешься?

Людвиг повертел в руках стакан.

Сок горчил.

Или это внутри Людвига что-то горчило, тянуло, вязало язык и губы, мешая произносить слова. Не гранат, а хурма какая-то…

– Мы договорились. Это… вроде как… моя плата за обучение. Или сыновний долг. Или благодарность за то, что меня приняли в семью, кормили и одевали. Или что-то между.

– Так поступать – не по-человечески!

– А я и не человек.

– Да, ты не человек, ты идиот! Почему мне не сказал?! – Кажется, Тимур разозлился.

Обычно люди от ярости краснеют, а он бледнел. А еще странным образом начинал выглядеть взрослее и собраннее. Легко верилось, что сейчас он встанет и твердым шагом пойдет вершить правосудие, то есть рассказывать этому, как он неправ.

Только весь рассказ в итоге уместится в сбивчивое «Так нельзя, это неправильно!». А потом этот новоявленный защитник сирых и убогих забьется в какой-нибудь угол (или на крышу, или под мост) и будет там рыдать.

А вытаскивать кому? А вытаскивать опять Людвигу, который, между прочим, еле сидит и в ближайшую пару дней ни на какой героизм не способен.

– Что я должен был тебе сказать? – тихо спросил он, прикрывая глаза. – Что я для собственного отца – не живое существо, а источник энергии? Дармовая батарейка? Инструмент для достижения целей? Ну вот, теперь ты в курсе. И что, легче стало? Птицы запели, цветы распустились, жизнь заиграла новыми красками? Нет? И зачем тогда ворошить? Кому от этого станет легче?

– Тебе, например. Если выговоришься.

– Не станет. И без того тошно, а если вслух говорить – то вообще…

И так уже много лишнего сказал, как будто Диана вместо сока коньяк подсунула. Хотя с нее бы сталось…

Но на Тимура слова подействовали: на баррикады он уже не рвался. Наоборот, ссутулился и спросил тихо:

– И кто еще, кроме Динки, знает об этом регулярном энергетическом изнасиловании?

Людвиг поморщился. Подростковая прямолинейность ударила между ребер, на мгновение перебив дыхание. Хотя в целом Тимур все понял и охарактеризовал правильно. Слишком правильно. Слишком точно.

– Думаю, многие. Если не знают – догадываются. Может, даже обсуждают шепотом за спиной. В лицо-то не скажут, побоятся. Это только подруга твоя так умеет – ворвалась без приглашения, нарычала, спасла и удрала раньше, чем услышала благодарность.

– Мне кажется, ты ей нравишься, – осторожно заметил Тимур.

– В смысле? До сих пор? То есть… – Людвиг на мгновение почувствовал себя полным идиотом. – Да ну, быть не может. У нее же парни меняются как погода: каждый день что-нибудь новенькое.

– Потому и меняются, что ни с кем ничего серьезного никогда не было. Они для нее… ну, как аксессуар, симпатичный, но не очень ценный. Такая подвеска на мобильнике, китайская, со стразами. Они, знаешь, иногда оптом продаются, десятками, а то и сотнями. Одна оторвалась – цепляешь другую и идешь дальше. – Тимур вздохнул и грустно посмотрел на свой телефон, на котором вообще никакой подвески не было. – Ну вот. Она, конечно, ворчит, что я о тебе постоянно говорю… Но ведь слушает. Еще и вопросы задает. Ей интересно, как у тебя дела.

– А может, ей просто с тобой поговорить хочется?

– Мы на разные темы общаемся, не думай, что только тебя обсуждаем. Но если вдруг начинаем о тебе, она сразу вся подбирается и разве что хвостом не виляет. Да и сегодня – это же она мне показала, где ты. Еще и поторопила, чтобы я шел сразу сюда, а не отвлекался на все подряд. Иди, мол, спасай, приводи в чувство. А сама в магазин побежала. И сока с запасом взяла…

Тимур нервно потеребил челку и, кажется, выдрал из нее пару волосков. Тех самых, желтоватых. Все-таки кавалеры Дианы до сих пор оставались для него больным вопросом.

– А ты не должен ее ко мне ревновать? – осторожно спросил Людвиг.

– Не поверишь, я об этом думал. И не получается. Именно к тебе не получается. Я вроде как расстраиваюсь немножко, но все равно почему-то не ревную.

М-да…

Людвиг надеялся увести разговор подальше от своих взаимоотношений с отцом, но лучше бы в какую-нибудь другую сторону. Более позитивную или хотя бы нейтральную. Он готов был обсуждать аспекты магии, физику, футбол, компьютерные игры и котиков – но не отсутствие взаимности между эмоциональным мальчиком и упрямой девочкой.

Ситуацию, как ни странно, спас этот. Не лично, конечно, просто со стороны кинозала вдруг раздались аплодисменты и восторженные, почти экзальтированные крики. Кажется, отец все-таки устроил нечто выдающееся.

Тимур с любопытством обернулся на звук, прислушался.

– Иди, если хочешь. Присмотрись к тому, что там происходит, потом разберем, как это работает, – улыбнулся Людвиг.

– А ты как же?

– А что я? Еще чуточку посижу, потом буду домой собираться.

– Никуда не уходи без меня! – Тимур пытался говорить строго, но получалось как всегда – нервно и слегка встревоженно. – Я ненадолго, только одним глазком гляну.

– Тогда лучше левым.

– Почему?

– Потому что правым ты из-под челки ничего не разглядишь. Ладно-ладно, беги, а то самое интересное пропустишь.

Тимур ускакал быстрее, чем отзвучала последняя фраза. Вот ведь сайгак безумный!

– А мне плевать, – зачем-то сам себе заявил Людвиг и даже не соврал.

Не было в этих презентациях ничего интересного, только тонкий расчет и тяжелые магические воздействия. К ночи у всех зрителей головы разболятся, но это, конечно, спишут на обилие халявного алкоголя.

У Людвига голова болела и без того.

Хотелось домой – принять холодный душ, напиться горячего чаю, потом спрятаться под одеяло и проспать часов десять. Или двадцать.

А заодно подкормить боггарта. В такие моменты сгусток тьмы вылезал из своего угла и подбирался поближе, готовый выдергивать из тяжелого сна обрывки кошмаров. По старому соглашению, заключенному еще в детстве, посторонних он больше не пугал и питался только за счет своего хозяина. Благо еды хватало с лихвой.

Случались, конечно, исключения. Иногда боггарт наведывался к соседям: в конце июня его почти всегда можно было застать у четы пенсионеров, а новогодние праздники дух предпочитал коротать у немой скрипачки. Вот к алкоголику Василию он не заглядывал. Может, брезговал, а может, у того своих демонов хватало, внутренних.

* * *

Из полуобморочной дремоты Людвига выдернули голоса.

Два очень знакомых голоса: звонкий торопливый говор Тимура и заунывный бубнеж этого. Совсем рядом, буквально в паре метров.

– …детский сад какой-то. Мой балбес что, не объяснил тебе про щит?

– Объяснил. – В этот момент Тимур почти наверняка нервно дернул себя за челку. – Я просто забыл.

– Забыл поставить?

– Забыл, как ставить. И поставить – тоже забыл… Не подумал. Извините.

Людвиг обреченно вздохнул.

Ну конечно забыл, кто бы сомневался! Впрочем, нестрашно, вряд ли его сильно зацепило. У ментальных заклинаний накопительный эффект, если попасть под воздействие в самом конце, ничего критичного в мозгах сдвинуться не успеет.

И все равно: если бы на месте Тимура был Людвиг, ему бы сейчас прилетела мощная затрещина, а потом – занудная лекция о технике безопасности.

В голове зазвенело от фантомной боли (можно подумать, реальной было недостаточно), но с посторонними этот обходился повежливее. Даже интонации слегка смягчил.

– А расскажи-ка мне, какие виды щитов вы уже проходили, и мы вместе разберемся, какой из них нужно было использовать и как это лучше делать.

– Ментальный надо, я помню.

– Какой именно?

– А их несколько? – растерялся Тимур.

Ответом ему послужило укоризненное молчание.

Ну а что тут скажешь? Людвиг тоже промолчал бы.

Первое время, конечно, не молчал. Пытался объяснять, напоминать, разжевывать одно и то же по десять раз. Тимур слушал, преданно смотрел в рот, повторял за учителем и очень (действительно очень! Изо всех сил!) старался. Копался в книгах, искал заклинания, переписывал себе, пытался заучивать их наизусть или раскладывать на составляющие – но получалось у него из рук вон плохо. Энергия не слушалась, значения в формулах путались, знаки и чертежи выходили кривыми… В общем, «сделать хотел грозу, а получил козу».

Нет, он пытался. И базовые навыки освоил довольно уверенно.

Но… Людвигу было не слишком комфортно это признавать, но! Тимур был слишком взрослым, когда начал учиться. И не слишком талантливым. Он был обычным. Людвиг понимал, что меряет по себе, а так нельзя. Но не мог не думать: «Что ты возишься с расчетами четвертый день, я бы в десятилетнем возрасте справился в уме за пару минут!»

А самое страшное, Тимур был достаточно умным, чтобы это понимать и расстраиваться.

– Ментальные воздействия по стандартной классификации бывают нескольких типов в соответствии с особенностями воздействия. Соответственно, щиты подбираются в соответствии с соответствующими видами… – забубнил этот.

– …Соответствующих заклинаний, – вполголоса закончил Людвиг, потом не удержался и прыснул.

Кажется, одновременно с Тимуром.

Но смех мальчишки, конечно, проигнорировали. На собственного-то сына ругаться удобнее, чем на чужого.

– Хватит ржать! Если такой умный, почему не объяснил ребенку, как это работает?

– Я пытался.

– Пытался он. Почему у тебя ученик до сих пор топчется на начальном уровне?

– Он не топчется. Мы над этим работаем. – Людвиг открыл глаза и выпрямился. Ну, насколько получилось.

– Вижу я, как вы работаете! Мне что, экзамен устраивать каждый месяц, чтобы проверить, что вы успели изучить?

– А тебе какое дело до этого? Что надо, то и успели.

– Твоя расхлябанность плохо сказывается на моей репутации и взаимоотношениях с коллегами. Я обещал Игорю, что в будущем сын станет ему надежной опорой и незаменимым помощником, а он до сих пор щиты не умеет ставить.

– Я умею… – прошептал Тимур, – просто забыл.

– Он умеет, – подтвердил Людвиг с уверенностью, которой не ощущал.

– Мне что, самому с ним заниматься? Бросить работу, отложить все дела, продумать программу обучения? – не унимался этот.

Звучало не зло – занудно. Бубнить и ворчать он мог долго. Настолько долго, что в какой-то момент становилось проще согласиться с претензиями, чем выслушать их до конца.

– Отстань от мальчика и вернись к гостям.

На Людвига недовольно покосились оба: Тимур – из-за «мальчика» (ну не девочка же он!), отец – из-за того, что посмел спорить.

– Иди умойся, – велел он, – не позорь меня своей кислой физиономией. Если плохо, езжай домой, а не страдай по углам. А ты куда? Стой на месте, поговорим немного.

– А вас, Штирлиц, я попрошу остаться, – прокомментировал Людвиг. Но почему-то действительно встал и пошел к ближайшему туалету. Благо располагался он недалеко, можно и без поддержки доковылять.

Наверное, нужно было остаться. Поспорить. Хотя бы попытаться настоять на своем.

На чем? Ради чего? Чтобы что?

Мысли путались, и правильный ответ ускользал, как дверная ручка из-под дрожащей руки. Людвиг попытался поймать шпингалет непослушными пальцами, но, промахнувшись в третий раз, решил не запираться. Еще грохнется, чего доброго, а снаружи потом дверь ломать начнут. Глупо получится.

После умывания ледяной водой легче не стало. Точнее, в голове слегка прояснилось, зато на душе, наоборот, помутнело, и собственный поступок начал казаться бегством и немного предательством. Взял и бросил ученика на растерзание этому. Нет, он его, конечно, не убьет, но по мозгам поездить может.

А Тимур теперь так и будет думать, что Людвиг – совершенно бесхребетное создание. Его послали – он пошел.

Так, как всегда и поступал.

Не волк, а дрессированная овчарка, которая никогда не укусит хозяина.

Да, иногда Людвиг огрызался, иногда ворчал, спорил, отказывался… На словах отказывался. А потом все равно шел и делал то, что просил отец. А он даже не заставлял, только просил.

Людвиг выругался сквозь зубы и сунул голову под кран целиком. Вода немедленно потекла за шиворот, смывая мерзкий пот.

Когда вспотеть-то успел?

От холода заломило затылок, и только тогда Людвиг закрыл вентиль. С мокрых волос капало в раковину и на пол. Рубашку можно было выжимать. Как тряпку.

Когда ты успел стать тряпкой, Людвиг Майер?!

Его все еще шатало, идти пришлось вдоль стенки, придерживаясь за нее рукой. И медленно. А вот обрывки чужого разговора со стороны гардероба долетели быстро. Намного быстрее, чем Людвиг успел понять, хочет ли прислушиваться.

– Он хороший мальчик, только непослушный иногда. Любит спорить со старшими. Но вы, дети, наверное, все такие. Разве я не прав? И не смотри на меня так угрюмо, не поможет. Впрочем, как хочешь, так и смотри, только учебу не бросай. Знаешь, как говорят: если долго мучиться… Если что-то будет совсем непонятно, приходи ко мне, так уж и быть, помогу, чем сумею. Объясню, подскажу, научу.

– У меня уже есть учитель.

– С которым ты до сих пор топчешься на начальном уровне? Да что опять за взгляд? Что я, соврал, что ли?

– Вы мне не нравитесь, – очень тихо и очень осторожно произнес Тимур.

Людвиг, пожалуй, поаплодировал бы его смелости, если бы рискнул оторвать ладонь от стены.

Но он не рискнул. Поэтому стоял и слушал.

Не подслушивал, нет. Просто стоял и не мог заставить себя двигаться дальше.

– Давай начистоту… Как там тебя? Руслан?

– Тимур.

– Почти угадал. Так вот, Тимур, нас с твоим отцом связывают тесные рабочие отношения. И мне очень хотелось бы, чтобы эти отношения были долгими, продуктивными и, естественно, комфортными для нас обоих. Но, к моему глубокому сожалению, есть одна сфера, в которой Игорь мне не доверяет, и это магия. Я понимаю, почему так происходит: он не замечает колебаний энергии, не понимает многих мелочей и нюансов. Сложно верить на слово и не иметь возможности прочувствовать самому или обратиться за консультацией к доверенному лицу. Думаю, нам обоим будет удобнее, если он перестанет подписывать договора наугад, опасаясь подвоха, а сможет попросить тебя разъяснить спорные места. Понимаешь, о чем я? – В ответ не раздалось ни слова. Но, видимо, Тимур кивнул, потому что этот довольно продолжил: – Вот видишь! Это не вопрос личной неприязни или чего-то подобного. Просто мне будет выгодно, если ты подтянешь свои навыки. Тебе будет выгодно. И Игорю конечно же.

– А Людвиг?

– А что Людвиг? Думаешь, ему так нравится с тобой возиться, что он ради удовольствия этим занимается?

– Я не… Не знаю. Я просто его попросил, и он согласился.

– Просто так в нашей жизни ничего не случается. Всегда есть причина. Если ты ее не знаешь, это не значит, что ее не существует. Я с тобой по крайней мере честен.

Что он несет? Что за бред втюхивает мальчишке?!

Людвиг едва сдержался, чтобы не зарычать. Или не двинуть по стенке кулаком. Или не ворваться в гардероб и не перебить эти сладкие речи, попутно сломав челюсть любимому папочке.

Но вместо этого он осторожно сполз на пол и остался так сидеть. Голова кружилась нестерпимо, перед глазами было темно, а во рту – кисло.

– И что вы хотите взамен? – раздался с другого края вселенной голос Тимура. – Я знаю, чем вам Людвиг платит за обучение. А с меня что потребуете?

– Я уже объяснил, в чем моя выгода. Этого достаточно. И не надейся, что я буду посвящать твоему обучению все свободное время. Но иногда подсказать или подтолкнуть в нужном направлении – да, смогу.

– Думаете, из меня еще может выйти толк?

– Уверен. – Этот умел быть не только занудным, но и убедительным.

В конце концов, убедил же он когда-то Людвига переехать в Россию. И не соврал при этом ни словом, ни жестом, только обрисовал перспективы.

Он и сейчас не врал.

Не врал, но Людвигу все равно хотелось подбежать к Тимуру, зажать ему уши и монотонно повторять: «Не слушай, не слушай, не слушай. Не верь ему, не верь!»

– Только Людвигу не говорите. Пожалуйста. Он же хочет как лучше. И он правда очень хороший маг.

– Хороший маг, но ужасный учитель. Я знаю. Что поделать, у всех свои таланты. Не волнуйся, мы ничего ему не скажем. Сделаем сюрприз, да?

– Да… – Голос Тимура казался совсем тихим, ускользающим.

Или это реальность опять ускользала?

– Ненавижу сюрпризы, – пробормотал Людвиг, рывком вздергивая себя на ноги.

А то расселся на проходе, того и гляди споткнется кто-нибудь.

Впрочем, пусть спотыкаются. Подумают, что напился, – и что?

На самом деле, что ли, напиться и заявиться в таком виде на совещание? Хоть немного подпортить репутацию хорошего мальчика?

Только не сегодня. Сегодня и без того состояние как с тяжелого похмелья. И стена опять куда-то…

Куда-то…

– Люд! – Перед лицом мелькнула светлая прядка в ворохе темных волос, поперек живота обхватили теплые руки. – Держу, держу. Я уже волновался, что тебя долго нет. Все нормально?

Все отвратительно!

– Да, я в порядке, просто голова кружится. Можно тебя попросить… Вызови мне такси, пожалуйста. Я сам что-то не очень.

– Поехали ко мне, это ближе. Дома все равно никого не будет, родители уезжают сразу после банкета. Отлежишься, а я за тобой послежу.

– Извини, я… Мне нужно побыть одному.

– В таком состоянии ты даже из машины вылезти не сможешь и мимо лестницы промахнешься. Давай я тебя хотя бы до квартиры провожу, а дальше делай что хочешь.

– Спать хочу, – признался Людвиг. – Я же всю ночь тут вензеля на стенах вырисовывал. Ладно, поехали вместе. Но в гости сегодня не приглашу, извини.

– Да я же не ради приглашения. Просто волнуюсь, как бы с тобой чего не случилось.

– Не случится. Я уверен.

Боггарт проследит. Он свою кормушку в беде не бросит.

Глава 16. Незаконное проникновение и невидимые гномики

Боггарт сегодня вел себя особенно тихо и незаметно. Тоже, что ли, историю слушал? Так он и раньше все это знал. Кое-что даже своими глазами видел (правда, их у него вроде как нет, но зрение-то есть!), а остальное – в кошмарах Людвига подсмотрел.

В том, что тот случай не раз снился ему в кошмарах, Ксюха даже не сомневалась.

– Я больше не буду, – сказала она тихо. Людвиг поднял на нее удивленный взгляд. – Просить, чтобы ты поделился со мной силой. Не буду. Извини.

– Все нормально. Это не так страшно, как выглядит по моим рассказам. Если добровольно, конечно. Я просто не уверен, что у нас с тобой получится. И… извини, я сейчас вообще не уверен, что способен на какие-то магические манипуляции, кроме превращения в волка. А взаимодействие с чужой силой – не та сфера, в которой можно экспериментировать. Боюсь навредить тебе.

– А себе?

– Мне сложно навредить больше, чем уже есть. – Людвиг пожал плечами, старательно изображая безразличие. – Разве что эта дрянь в ноге может разрастись дальше. Сейчас моя сила ее хоть как-то сдерживает, а если резерв опустеет, то и заражение пойдет быстрее.

Ксюха вспомнила, как Тимур всполошился, обнаружив на ней след заклинания. Он действительно вел себя так, словно счет идет на минуты, если не на секунды. А Людвиг уже сколько времени с этим живет – и ничего.

То есть как ничего… Чувствует он себя, конечно, паршиво, но сегодня вроде терпимо. О прошлом рассказывает, печенье трескает (очередная пачка почти закончилась), даже перекур ни разу не устроил.

Хотя после того случая, когда он рухнул без сил в квартире призрачной бабушки, его хромота стала намного заметнее.

Впрочем, ладно, время еще есть. Он же сам уверял, что есть!

Ксюха пообещала себе подумать об этом позднее и сменила тему:

– Так что у вас в итоге стряслось? С Тимуром. Почему он считает, что ты – какое-то мировое зло?

– Не только он. Все так считают.

– Я не считаю.

– Ты просто наивная маленькая девочка, а злой страшный серый волк запудрил тебе мозги.

Ксюха скептически сощурилась. Наивной она точно не была, а Людвиг все еще не казался злым. Так что его слова не выдерживали никакой критики.

– Окей, допустим, запудрил. А зачем?

– М-м… чтобы использовать?

– Для чего?

– Ты мне еду приносишь.

– Еда – это аргумент! – Ксюха утащила из коробки последнюю печеньку и демонстративно ею захрустела. – А почему ты тогда не запудрил мозги какой-нибудь поварихе?

– Возможно, у меня не получилось. Все поварихи мира сплотились ради борьбы со мной, и лишь ты – моя последняя надежда! И кстати, ты мне деньги раздобыла.

– Которые ты мне же и отдал.

– Себе я тоже оставил.

– И не тратишь.

– Это мой тайный план! Я просто ввожу тебя в заблуждение! Втираюсь в доверие. Но однажды, когда ты окончательно потеряешь бдительность…

– То есть никогда?

– То есть однажды, – упрямо поправил Людвиг. – Так вот, однажды я заставлю тебя сделать нечто невообразимое!

– Например, раздобыть формулу заклинания, спрятанную в логове твоего злейшего врага, когда-то бывшего твоим лучшим другом и учеником?

– Ты все еще не отказалась от этой дурацкой затеи?

– Конечно нет! Более того… – Ксюха на всякий случай сверилась с часами. – Прямо сейчас у Тимура Игоревича урок. Вторая смена, шестиклашки. Так что дома его нет, и мне кажется, это хороший шанс…

– Ксю, нет!

– Да!

– Нет. Пожалуйста. Если тебе хоть сколько-то важно мое мнение – прошу, не делай этого. Не надо.

– Да почему? Тебе что, так хочется умереть?

Людвиг вздохнул и отвернулся к камину. Умирать ему совершенно точно не хотелось, но и спасаться он упрямо не желал.

– Тимур узнает, что ты взяла тетрадь, – неохотно пояснил он. – Не дурак, догадается, что больше некому. И догадается, что это для меня. В итоге вы поругаетесь и окончательно перестанете доверять друг другу. А самое дурацкое, что это никак мне не поможет, потому что вытаскивать из меня заклинание по-прежнему некому.

«Инга может попробовать!» – подумала Ксюха.

«Тимур может согласиться!»

«Твой отец может…» – Нет, о таком после услышанного она даже думать не стала, а вслух спросила только:

– У тебя точно больше никого не осталось из вашей магической коммуналки, кто относился бы к тебе хотя бы нейтрально?

– Разве что в Германии. Но попасть туда мне в ближайшее время не светит. Нужен новый паспорт, по которому мне будет не сорок лет, новый загранник, виза… У тебя случайно нет знакомых, которые делают фальшивые документы? Вот и у меня нет.

– А если им написать? Письмо?

– Тем прекрасным людям, что занимаются подделкой паспортов?

– Да нет же! Этой твоей фрау Вальд и ее детям! Или позвонить. Знаешь их телефон или электронную почту? На крайняк можно поискать в фейсбуке. Диктуй полные имена и название города, я дома гляну…

– Ксю, – голос Людвига звучал тихо, почти бесцветно, – помнишь, что я говорил о магических способностях при отсутствии магической силы? И фрау Вальд, и ее сыновья – оборотни, но не маги. Им эти формулы заклинаний – филькина грамота. И они ничем не смогут помочь. Знаешь, что случится, если ты им напишешь? Ты дашь им надежду. Тщетную надежду. Я знаю фрау Вальд, она всех поставит на уши, всеми правдами и неправдами выбьет себе визу или переберется через границу в волчьей шкуре, но, Ксю… Она ничем мне не поможет. Если бы и могла – не успеет. Истратит прорву сил, времени, денег, нервов – но не успеет. А ей, между прочим, уже под семьдесят. Да если бы и меньше… Я все равно не имею права так с ней поступать.

Все четко и доступно. Снова как будто лекцию прочел и сложную тему по полочкам разложил.

«Не успеет». Лучше бы сказал по-человечески, сколько осталось времени до…

– И кто после такого поверит, что ты злой и страшный серый волк? – попыталась улыбнуться Ксюха.

– Тимур Игоревич? – улыбнулись ей в ответ.

– Разве что он. – Ксюха снова посмотрела на часы и поднялась со шкуры. – Ладно, если ты заранее сдался, то не мешай мне делать хоть что-то. Зря я, что ли, расписание выясняла? Тетрадка сама себя не свистнет.

– Переубеждать бесполезно, да?

– Даже не пытайся.

– Ладно, не буду. Только подскажу одну мелочь, о которой ты не подумала: зачем красть тетрадку, если можно сфотографировать или переписать из нее все нужное, а оригинал вернуть на место?

– Откуда мне знать, что именно там нужное, а что Тимур от скуки на полях рисовал?

– А я тебе объясню.

Людвиг отряхнул с ладоней крошки печенья и осторожно поднялся.

– И что это значит? – спросила она.

– Мне кажется, все очевидно. Я иду с тобой.

Ксюха почувствовала, как губы сами собой расплываются в улыбке.

Нет, не сдался! Все еще не сдался.

А значит – все непременно будет хорошо!

* * *

В узком туалете старой хрущевки было довольно тесно. Особенно вдвоем.

При перемещении Ксюха больно стукнулась коленкой об унитаз, а Людвиг чуть не вышиб локтем пластиковую панель, закрывающую трубы.

– А представь, если бы Тимур оказался сейчас дома, причем именно здесь? – хмыкнул он, когда они вывалились в коридор. – Мало ли что: отравился, на работу не пошел, еле доковылял до сортира, а тут вдруг мы!

– Не смешно, – ответила Ксюха, но почему-то рассмеялась.

Невозможно было не смеяться, представляя лицо Тимура, когда на него из ниоткуда падают прежний учитель и актуальная ученица.

Квартира, к счастью, оказалась пуста. На первый взгляд, по крайней мере.

– Которая комната? – деловито уточнил Людвиг, принюхиваясь к чему-то, недоступному для обычного человеческого обоняния.

– Вот эта. А там спальня.

– Да, не дворец!

– Сказал человек, который раньше жил в кособокой деревянной хибаре.

– У меня печка была. И двор. А тут тесно и пылью пахнет.

– Нормально здесь все! – Ксюхе почему-то стало обидно за Тимура.

Наверное, потому, что у нее была точно такая же квартира с узким коридором, низкими потолками и тонкими стенами. И вездесущей пылью – она, казалось, возникала прямо из воздуха, стоило хоть на мгновение отвести взгляд от совершенно чистой поверхности.

– Да нормально, нормально, не злись. Просто я думал, что у него чуть попросторнее, а не так… – Людвиг обвел гостиную рукой в поисках нужного слова и зацепился за старую люстру с висюльками. Хрусталики зазвенели, но не мелодично, а словно устало. «Ходят тут всякие, руки распускают, никакого покоя от них», – явственно слышалось в этом звоне. – Или это у него новая квартира?

– Вроде он говорил, что всю жизнь здесь живет. А ты разве не был у него?

– Как-то не доводилось.

– Серьезно? Почему? Он же у тебя бывал.

– Он иногда даже жил у меня по несколько дней. А я у него что забыл? Родители – нормальные люди, семья, быт, а тут мы со своей магией, от которой то шторы загораются, то стекла трескаются.

– То линолеум менять приходится. – Ксюха кивнула на полустертые меловые разводы и дырки от циркуля.

И запоздало задумалась: если Тимур в квартире своего детства обитает один (ладно, иногда с Дианой), то куда делись родители? Может, конечно, давно купили новый дом или дачу и живут там в свое удовольствие, цветочки выращивают и колорадских жуков с картошки обирают. А может, и нет.

Тимур никогда о них не упоминал. И в фотоальбоме их не было.

Спросить у Людвига? Так ему-то откуда знать, он сам все пропустил.

– Хорошо, что он сейчас один живет, никто из-за испорченного пола ругаться не будет, – наудачу закинула удочку Ксюха.

– Хорошо. – Людвиг слегка замешкался. – Не знаю. Наверное.

«Или не все пропустил», – мысленно вздохнула Ксюха, выдвигая нужный ящик из шкафа. Все же с Людвигом и его вечными умолчаниями иногда было сложно.

Но не сейчас же допрос устраивать. Захочет – сам расскажет.

– А вот и тетрадочка!

Тетрадь была обычная, школьная, с зеленой обложкой, слегка обмахрившейся по краям. Никак не подписанная, зато с нарисованным в углу цветочком. Первую страницу тоже украшали цветочки, листочки, затейливые вензельки – и схематичный череп с подписанными на латыни костями.

– Диана! – уверенно опознал Людвиг. – Ее художества. Дай-ка сюда.

Ксюха послушно протянула тетрадку.

Людвиг листал ее небрежно, демонстративно хмыкая в некоторых местах.

– Тут у нее ошибка. – Он ткнул пальцем в длинную формулу, которая расползлась на несколько строк. – Но вроде не критично, в рамках погрешности. О, а это наша остановочка!

Над нужной записью красовался одинокий глаз с вертикальным зрачком и длиннющими ресницами. Возможно, он что-то символизировал, а возможно, рисовать глаза Диане нравилось не меньше, чем цветочки и черепа.

Под картинкой шел конспект, написанный аккуратным округлым почерком. Отдельные слова разбирались легко, но при попытке понять текст целиком Ксюха явственно ощутила, как мозг закипает: после подкожного введения чего-то что-то ингибирует другое что-то путем обратного захвата чего-то с помощью чего-то еще. Вследствие поглощения чего-то чем-то какие-то импульсы поступают во что-то через что-то, провоцируя что-то одно, что-то другое и нечто совсем уж непроизносимое, уходящее на следующую страницу.

– Что-нибудь понимаешь? – спросила Ксюха.

– Нет, – ни капельки не смутился Людвиг, листая дальше. – А вот тут – понимаю. И тут немножко. Нам же не принципиально, как эта дрянь работает. Важнее, как ее вывести. А если с этим справился даже Тимур, то… Да, вот! – Рисунок на новой странице в точности повторял тот, который Тимур чертил на полу: силуэт человека и вереница символов. – А Динка молодец! Интересно, она эту штуку сама разработала или матушка помогла?

– Может, вычитала где-то?

– Не похоже. Это явно авторская работа. Для того чтобы активировать заклинание, используются элементы, которые присутствуют исключительно в крови оборотней. То есть управление жертвой идет по тому же принципу, что и управление второй ипостасью при анимализме. Это же надо было додуматься! И кстати, кровь жертвы тоже нужна, причем заранее, еще на этапе подготовки чар. Где она твою-то взяла?

– А много надо? Если пару капель – то, например, у Федора наверняка осталась. Пополам с краской, правда, но…

– Да, вполне достаточно.

– А твоя откуда?

– Ой, этого добра у них хватало, по всему полу и еще немного сверху. Хоть кораблики в лужах запускай.

– Это сейчас метафора была, да? – осторожно уточнила Ксюха.

– А… Да, конечно. Прости, что напугал. Дурацкая фраза получилась.

– Врешь?

– Нет, мне правда стыдно.

– Помнишь, что я говорила? Никогда меня не обманывай, даже не пытайся.

– Извини, ребенок, я забыл, что ты эмпат. – Людвиг сделал умильные глаза, которые в книжках обычно называли щенячьими.

У волков они, как выяснилось, тоже неплохо получались, но на Ксюху не подействовали.

– Когда тебя поймали и где-то держали, было много крови, – расшифровала она. – А заклинание авторское, и значит – засадила его в тебя либо Диана лично, либо кто-то из ее родни… Или тот, с кем она этим заклинанием по секрету поделилась. И я очень надеюсь, что это не…

– Не Тимур, – перебил Людвиг. – Говорю же, только оборотни. В остальном – да, все правда. А главная правда в том, что ты у меня умница. И опять расстроилась. Я не хотел тебя расстраивать, прости дурака. – Он приобнял Ксюху одной рукой и порывисто чмокнул в лоб. – У тебя телефон с собой? Сфотографируй, пожалуйста, эти две странички и вот этот кусочек.

Ксюха сделала несколько снимков, чтобы потом спокойно выбрать кадр, на котором текст получился четче.

Почему-то стало грустно. Вроде бы заклинание добыли, все прошло по плану, и Людвиг немного развеселился… Но тут эта ни капельки не метафорическая фраза про лужи крови – и настроение резко скакнуло вниз. Да еще участие Дианы… После свежей истории Людвига Ксюха почти поверила, что характер у волчицы мерзкий, но в целом не злой. Но тогда зачем это все? Как кому-то может прийти в голову создать заклинание, позволяющее управлять другими людьми?

В книжках-то такое сплошь и рядом, а вот в реальности… Жуткое же дело!

– Пошли домой? – с надеждой спросила Ксюха.

– Да, сейчас, только дочитаю быстренько. Вдруг дальше еще что-нибудь любопытное.

Любопытное нашлось. Ксюха так и не поняла, что в очередной формуле вызвало интерес Людвига, но послушно сфотографировала еще несколько абзацев и один рисунок.

– А это что за…

На последней странице обнаружилось нечто, больше всего напоминавшее круг преобразования из «Стального алхимика»: много непонятных символов, переплетенных линий и непереводимых слов.

«Сигилла, – вспомнила Ксюха, – вот как эта штука называется».

От прикосновения Людвига нарисованные линии коротко вспыхнули, резко пахнуло гарью, но сама бумага не загорелась, просто узор стал темным, прожженным.

А потом тетрадка упала на пол.

Просто выскользнула из руки, взмахнула страницами и мягко спланировала вниз.

«Ксю!»

Вслух Людвиг ничего сказать не успел, только удивленно распахнул глаза и сполз на пол следом за тетрадкой. К счастью, именно сполз, а не рухнул всем телом – ничего не разбил и сам не разбился.

«Как тогда…»

Его мысль? Ее мысль?

Кажется, все-таки его.

Как тогда – это когда? Видимо, когда он точно так же грохнулся в обморок, заглянув в гости к бабушке. К призраку бабушки. И что-то непонятное поймало его и отключило.

А ведь у них была версия, что это ловушка. Несколько ловушек, которые расставили в местах, куда он обязательно заглянул бы после побега. Не так уж и много их было, этих мест: старый деревянный дом снесли (да и туда ходила Ксюха), остались только квартиры бабушки и Тимура.

Почему они об этом не подумали?!

Ксюха склонилась над Людвигом. В последнее время его кожа почти всегда была горячей, поэтому сейчас, на контрасте, показалась совершенно ледяной. Только грудь поднималась и опускалась, показывая, что он еще жив и дышит.

Ладно, в тот раз ведь все прошло. Значит, и в этот пройдет. Надо просто утащить Людвига отсюда, вернуть в Дом и немного подождать.

Так себе утешение, но во второй раз уже не настолько страшно. И сок в холодильнике есть. И шоколад. И даже гематоген (если этот ненасытный его еще не сожрал).

Но первым делом Ксюха убрала на место злополучную тетрадку. Страница с сигиллой была еще теплой, но на первый взгляд ничем среди прочих не выделялась – если специально ее не открывать, конечно.

Потом Ксюха припомнила многочисленные просмотренные и прочитанные детективы и аккуратно вытерла отпечатки пальцев со шкафа и дверной ручки. Хотя Диана, если придет, все равно учует. Но почему она должна прийти? Они же расстались. А без нее Тимур ничего не заметит. Даже слабый запах горелой бумаги почти выветрился. Или Ксюха просто к нему принюхалась? Квартиру проветрить, что ли? Или так сойдет?

Сойдет, наверное…

Ксюха вздохнула и вернулась к Людвигу. Села рядом, погладила по голове. Снова убедилась, что дышит.

Жесты получались медленными, заторможенными. В груди скреблась тревога, а компанию ей составляло мерзкое чувство вины. Ведь это была ее идея – добыть тетрадку. Вот и добыли на свою голову. Молодцы! А дальше что делать?

Понятно, что: махнуть обратно в Дом.

Но это же не решит проблему, а решить ее все-таки хотелось. А еще больше – чтобы кто-то умный и сильный пришел и решил. Объяснил, как надо поступить, взял ответственность на себя, сказал: «Иди ты, Ксюха, отдыхать. Ты молодец, все правильно сделала, а теперь взрослые люди сами разберутся».

Один взрослый людь сейчас рассказывал шестиклашкам про крещение Руси и знать не знал, что в нем нуждаются. Второй взрослый не-совсем-людь лежал на полу и временами вздрагивал, будто силясь вырваться из затянувшегося ночного кошмара.

– Тихо, тихо. – Ксюха запустила руку ему в волосы, почесала за ухом, как иногда делала с волком.

Людвиг снова вздрогнул, но задышал ровнее. Или просто показалось.

А потом…

Превращение, как и всегда, произошло мгновенно и удивительно естественно. Только что на полу лежал бледный, осунувшийся человек – и вдруг его место занял крупный серый волк с синими глазами. И глаза эти были открыты.

Ксюха даже удивиться не успела, а волк уже вскочил, встряхнулся, уставился на нее в упор – и зарычал.

А такого в прошлый раз не было! Вообще никогда не было такого, чтобы Людвиг рычал. Казалось, он в принципе не способен на агрессию ни в одной из ипостасей. Но сейчас волк вздернул верхнюю губу, обнажая клыки, и издал отчетливый угрожающий рык.

– Эй, ты чего? – спросила Ксюха. Голос дрожал. Хотелось верить, что от неожиданности, но, кажется, все же от страха. Сложно не испугаться, когда понимаешь, что заперта в чужой квартире с диким животным, и это не маленький безобидный тушканчик. – Людвиг, успокойся, это я. Что случилось?

Волк подался вперед и клацнул зубами.

Не дотянулся.

Но не потому, что Ксюха быстро и ловко отпрыгнула (она, конечно, попыталась, но врезалась в журнальный столик, свернула с него потрепанный ежедневник, запнулась о собственную ногу, да так и застыла, боясь лишний раз пошевелиться), а потому, что в волчьем обличье Людвиг чувствовал себя ничуть не лучше, чем в человеческом. От резкого движения его повело в сторону, и мощные челюсти вхолостую схватили воздух.

– Да что с тобой?

Волк упрямо вскинул голову. Глаза у него были мутные, лапы заплетались, и стоял он разве что чудом. Но рычал.

Ксюха поискала взглядом хоть какое-нибудь оружие, но в пределах досягаемости оказалась только деревянная мисочка с орехами, стоявшая все на том же столике. Орехи были грецкие, но чищенные. Даже не пошвыряться толком!

Поэтому, когда Людвиг попытался шагнуть вперед, Ксюха кинула в него всю миску. Целилась в морду, но промахнулась: миска только вскользь мазнула по уху и укатилась в дальний угол, зато орехи разлетелись широким веером и попали по всему подряд – и по волку, и по стенам, и по окну, и даже немножко по самой Ксюхе.

Волк отпрянул от неожиданности, осел на задницу и растерянно поскреб лапой ухо. В глазах на мгновение появилось осмысленное выражение.

И исчезло.

И появилось снова.

– Людвиг, это я! – Ксюха осторожно сдвинулась с места.

Не в приступе храбрости, а в попытке обойти столик и оказаться подальше от сбрендившего волка.

Впрочем, сейчас волк выглядел не сбрендившим, а удивленным, даже ошарашенным.

Он моргнул, коротко взвыл, прижался мордой к полу и накрыл нос передними лапами, словно придавил. Словно сам себе запрещал открывать пасть и показывать клыки в присутствии Ксюхи. Словно сам с собой боролся – и отчаянно боялся сам себе проиграть.

Это выглядело странно.

Это выглядело страшно.

Это выглядело настолько болезненно, что Ксюха едва поборола желание броситься к Людвигу и обнять его.

Но обнимать здоровенного волка, который едва себя контролирует, – не лучший способ покончить жизнь самоубийством.

Людвиг снова взвыл – тоскливо, жалобно.

– Ты сможешь с этим справиться, – прошептала Ксюха.

Не то чтобы она в полной мере понимала, с чем именно он справляется… Но в общих чертах представить могла.

Очевидно, заклинание все-таки догнало этого балбеса, и его организм перестал сопротивляться чужеродной магии. Самую чуточку пытался, но этих попыток хватало только на то, чтобы не наброситься на Ксюху.

Хотя… Заклинание – это же приказ? И вряд ли Людвигу приказали загрызть первого встречного. Скорее всего, он просто воспринимал Ксюху как помеху на пути к цели. А цель…

Сдохнуть в муках? Убить кого-то? Показать, где зарыты сокровища?

Нет, не то.

Что Диана могла приказать человеку, к которому сначала испытывала симпатию, а потом – ненависть? При условии, что она застала этого человека в момент побега. Вряд ли у нее было время изобретать сложные формулировки. Значит, скорее всего, посыл был «вернись немедленно» или что-то типа того.

И сейчас Людвиг собирался сделать именно это – вернуться к ней.

Вернуться… куда? Уж явно не в косметический салон, которого шестнадцать лет назад и в помине не было. Значит, в то мерзкое место, откуда он с таким трудом удрал. И откуда второй раз его уже не выпустят.

В любом случае Ксюха планировала его остановить.

Осталось самое сложное – придумать, как это сделать. Потому что волк, даже едва стоящий на ногах, все еще был волком, опасным хищником с огромными клыками. Такой укусит за бочок – мало не покажется.

Вот Тимуру сюрприз будет: вернется домой, а посреди комнаты – труп ученицы и лужа крови. И в ней кораблик плавает. И орехи. И плед.

Плед бы, конечно, не плавал. Но его угол, свисающий с дивана, наверняка попал бы в гипотетическую лужу, напитался гипотетической кровью и оказался безвозвратно испорчен. Возможно, вместе с диваном.

Так что в момент, когда Ксюха потянулась к пледу, у нее не было в голове никакой хитрой стратегии – лишь желание поправить этот самый угол. Совершенно безотчетное желание, не слишком уместное в ситуации, когда в нескольких шагах от тебя находится полубезумный волк.

Людвиг дернулся на звук, поднял голову и тихо, вкрадчиво зарычал.

– Сидеть! Место! – приказала Ксюха, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

Волк посмотрел на нее как на идиотку. А потом, видимо, решил, что с дураками связываться – себе дороже, и медленно побрел в коридор.

И тогда Ксюха набросила на него плед.

Плед оказался огромным – метра три в длину, не меньше – и накрыл Людвига целиком, как пестрый флисовый парашют.

Волк с глухим рычанием прянул в сторону, но запутался лапами в ткани и чуть не упал. Беспорядочно затряс мордой, заматываясь в плед все сильнее. Рванул вперед, не разбирая дороги, – и врезался головой в дверь. Потом задом – в шкаф. Со шкафа упала керамическая вазочка – не разбилась, но волка по носу приложила знатно. По крайней мере Ксюхе показалось, что по носу, – разобрать, что творится в недрах пледа, было сложно, оставалось только догадываться.

Из-под ткани раздался обиженный рык, и Людвиг снова рванул вперед в режиме «вижу цель, не вижу препятствий». И опять врезался, в этот раз в стену. Кое-как вывалился в коридор. Покрутился там немного, сшибая ботинки и расшвыривая домашние тапочки. Ворвался в туалет. Свалил на себя швабру. Зацепился пледом за какой-то шуруп, наконец-то вырвался из флисового плена…

И тут Ксюха захлопнула дверь туалета, навалилась на нее всем телом. И заперла.

Снаружи туалет закрывался на хиленький крючок. Спасибо, что вообще закрывался, но у Ксюхи были все основания полагать, что с таким замком даже она справилась бы, если толкнуть изо всех сил.

Волк, к счастью, толкать пока не пытался, только выл и скреб дверь лапами.

Ксюха прикинула ширину коридора, приволокла с кухни стул и уложила его в узком проходе – ножки уперлись в стену, а спинка блокировала дверь.

И только тогда выдохнула. Немножко.

Полностью выдохнуть не получилось, потому что идеальный план полетел в тартарары. Хорошо так полетел, с грохотом и треском, а еще с воем, царапаньем, рычанием, скулежом и прочими звуками, которые способен издавать здоровенный волк, запертый в тесном помещении.

– Ты только сливной бачок не сверни, – вздохнула Ксюха в сторону двери, а продолжила уже в телефон, благо нужный номер висел сверху, в последних вызовах: – Тимур Игоревич, извините, что отвлекаю, но вы мне нужны. Очень срочно.

– Что случилось? – шепотом ответил Тимур. Черт, он же на работе! Как он сможет ей помочь, сидя на уроке? – Ксюша, ты где сейчас?!

– У вас дома. Вместе с Людвигом. И ему… немножко плохо… Он себя не контролирует.

В трубке что-то грохнуло – похоже на сваленный впопыхах стул или резко захлопнувшуюся дверь.

– Никуда не уходи, уже бегу.

– Я его в туалете заперла, – зачем-то призналась Ксюха, прежде чем оборвать связь.

Палец несколько раз промахнулся мимо нужной кнопки – так дрожали руки. И ноги тоже. Ксюха, в общем-то, вся дрожала, но заметила это только сейчас.

Она кое-как доковыляла до дивана, благо коридор оттуда просматривался отлично, уселась, прилежно сложив руки на коленях, и замерла в ожидании.

Время тянулось медленно, как будто невидимые волшебные гномики постоянно отматывали его обратно. Ксюха была уверена, что прошло как минимум полчаса, но цифры на экране телефона уверяли, что разговор с Тимуром случился всего минуту назад. Он, наверное, даже из школы еще не вышел. Ему же одеться надо, вещи собрать, предупредить… Кого учителя предупреждают? Завуча?

Тоскливый скулеж за дверью вроде унялся, а потом крючок вдруг звякнул особенно жалобно, и Людвиг хрипло произнес:

– Ксю… выпусти меня, пожалуйста…

Ксюха от неожиданности чуть не подпрыгнула на диване, и даже волшебные гномики отвлеклись от перематывания минут и заинтересованно навострили уши. А потом загалдели, перебивая друг друга: «Он пришел в себя! Он точно пришел в себя? А он точно все еще он? Проверь, как он там! Вдруг ему нужна твоя помощь? Выпусти, пожалей, приоткрой дверь. Вдруг он разбил голову об унитаз, вдруг он разбил унитаз головой, проверь, проверь, проверь, бессердечное создание, что ты вцепилась в диван так, что сейчас ткань треснет, прояви сострадание, подойди поближе, приоткрой дверь, загляни в щелку, проверь, проверь, проверь…»

– Ксю, ты там?

– Я здесь, – осторожно ответила Ксюха, разогнав гномиков мухобойкой здравого смысла. – А ты?

– Где же мне еще быть?

– Не знаю. Где-то не в себе. Ты помнишь, что произошло?

– Не очень. Расскажешь?

– В красках опишу.

– С интересом послушаю. Но сначала тебе придется меня отсюда выпустить… и, наверное, помочь мне встать. Мне что-то совсем фигово.

Голос звучал тихо, устало и проникновенно. Пробирал до мурашек, заставлял сердце сжиматься от жалости, и Ксюха чувствовала себя Одиссеем, не слишком крепко привязанным к мачте. Лучше бы уши воском залила!

– Я тебя не выпущу, – произнесла она не столько для Людвига, сколько для самой себя. – Даже с дивана не встану.

– Мне плохо.

Он не врал. Совершенно точно не врал. А Ксюха искренне хотела помочь, но знала: лучшее, что она может сделать, – не открывать дверь. Не выпускать. Не верить. Как бы больно ей при этом ни было.

С дивана она все-таки поднялась. Не выдержала. Вышла в коридор, прислонилась к стене возле туалетной двери. Людвиг был рядом, в нескольких сантиметрах. Она слышала его дыхание – тяжелое, прерывистое.

– Ксю, помоги мне.

– Не ной и сиди спокойно. Сейчас Тимур придет и что-нибудь придумает.

– Мне страшно… Мне кажется, я умираю. Знаешь, никогда не думал, что умру в туалете на холодном кафеле.

– У тебя плед есть, – буркнула Ксюха и укусила себя за палец, надеясь, что хоть так сможет отвлечься от безумного урагана, бушевавшего внутри.

Зря надеялась: теперь больно было не только душе, но и пальцу. А легче ни капельки не стало.

Часы уверяли, что с момента звонка прошло всего пять минут.

– Не думал, что ты такая жестокая, – вздохнул Людвиг.

– Это ради тебя самого.

– Тебя никогда не запирали в туалете ради тебя самой? Так себе ощущение. Хоть бы свет включила.

– Перебьешься.

Наверное, свет ему не повредил бы и никак не помог выбраться. Это же просто свет. Но Ксюха чувствовала, что если сейчас уступит в чем-то одном, пусть даже в мелочи, отказывать дальше будет сложнее.

– У меня, кажется, клаустрофобия.

– Врешь.

– Нет, правда. Мне дышать тяжело.

– Врешь.

Или нет. Дышал он действительно как-то неправильно, даже из коридора было слышно. Но вряд ли из-за внезапной клаустрофобии.

«Проверь, проверь, проверь…» – снова загомонили невидимые гномики.

Ксюха вцепилась зубами себе в руку и сползла на пол.

«Проверь, проверь, проверь…»

Восемь минут.

– Ксюшенька, милая, пожалуйста, открой дверь.

– Сам ты Ксюшенька! Или вообще Людочка!

Если до этого Ксюха немного сомневалась, с настоящим ли Людвигом она общается, то теперь окончательно убедилась – за стенкой просто говорящая оболочка. Почему-то она была уверена: настоящий даже в самой критической ситуации не забыл бы, как ей не нравится «Ксюшенька». Настоящий пришел бы в ужас от грядущего появления Тимура.

А еще – настоящий нашел бы способ выбраться не только из запертого туалета, но и из секретного бункера. Но соображалка полностью отключилась, осталась только конкретная цель – пойти и сдаться, и Людвиг стремился выполнить ее, как робот, упрямо и почти бездумно.

* * *

Телефон тихо звякнул.

Первым делом Ксюха проверила время (прошло десять минут), потом перевела взгляд на свежее сообщение от Инги. В нем обнаружилась фотка с милым котиком, запутавшимся в шторе и повисшим вниз головой, и подпись: «Вот так весь день себя чувствую. Пошли гулять?»

«Сегодня, наверное, не смогу», – набрала в ответ Ксюха.

И стерла.

Глава 17. Добро пожаловать в клуб!

Спустя пару минут Людвиг завязал с уговорами и переключился на дверь. Он пытался ее толкать (безуспешно), пинать (аналогично), подцепить крючок ногтем сквозь щель (с тем же успехом). Потом, видимо, устал и начал просто стучать. Не очень сильно, но методично. Бом, бом, бом.

Иногда размеренный стук прерывался рыком (не разобрать даже, волчьим или человечьим), и тогда Ксюхе очень хотелось заткнуть уши – слишком много отчаяния и безысходности было в этом рыке.

– У меня есть зажигалка, – сообщил Людвиг, убедившись, что на стук никто не спешит отвечать: «Да-да, войдите». – Если ты меня не выпустишь, я спалю здесь все вместе с собой.

– Нет у тебя зажигалки, ты даже прикуривал от камина.

– Есть, я ее здесь нашел.

– Да кто хранит зажигалку в туалете?

На самом деле много кто. Например, курящие. Это, конечно, не про Тимура, но вдруг Диана любила по утрам выкурить сигарету, сидя на унитазе и думая о смысле жизни? Или кто-нибудь заходил в гости и оставил? Или к зажигалке прилагалась свечка на случай, если в самый неподходящий момент перегорит лампочка или вырубится электричество.

У Ксюхи дома, кстати, коробок спичек в ванной лежал. Долго лежал, пока фонарик не купили.

– Ладно, допустим. И что же ты спалишь, рулон туалетной бумаги? Сантехника не горит, кафель тоже.

– Тут есть плед. И еще пластик, он будет дымить и вонять, я задохнусь и умру. А освежитель воздуха вообще может взорваться.

За дверью что-то тихо звякнуло. Колесико зажигалки? Крышка освежителя? Шпингалет? Да разве на слух определишь, когда в ушах гудит от напряжения?

– Я не поняла: ты выйти хочешь или умереть? – Ксюха очень старалась не поддаваться панике.

Не будет же Людвиг в самом деле устраивать пожар! Не будет же, да?!

– Я хочу, чтобы ты открыла дверь. Желательно добровольно. Либо я ее подожгу.

– И тогда я с воплем «Помогите, пожар!» выбегу из квартиры. И как хочешь – так и выбирайся.

– Выберусь. Дверь прогорит, и я ее вышибу.

– Каши мало ел.

– Устрою потоп и залью соседей. Они прибегут разбираться.

– Сейчас середина рабочего дня. Нескоро прибегут.

Кажется, зажигалки у Людвига все-таки не было. Или инстинкт самосохранения хоть немного, но сдерживал чужую волю. В конце концов, если ему велели вернуться, а он сгорит или сломает ногу, приказ останется невыполненным.

Ксюха утешала себя этим еще несколько мучительно долгих минут. Людвиг молчал – видимо, придумывал новые аргументы. Или боролся сам с собой. Или спал.

Не умер же он там, в самом деле!

А потом в дверь словно тараном изнутри ударило. Крючок зазвенел. Гвоздь, за который он цеплялся, выдернулся из дверного косяка почти на треть. Да что гвоздь – сама дверь, кажется, треснула по всей длине, а подпирающий ее стул подпрыгнул и хрустнул.

Ксюха отскочила подальше, в сторону комнаты, и настороженно замерла. На такое она не рассчитывала. Вообще не думала, что Людвиг решит прорываться с боем. Еле стоит же!

Интересно, чем он так по двери врезал: всем собой или совершенно случайно нашел в углу огромную кувалду?

Из туалета раздался разгневанный рык, и дверь снова содрогнулась.

Возможно, у Людвига была не только волчья ипостась, но и какая-нибудь носорожья.

Третьего удара дверь не выдержала, и стул не помог, и крючок не спас. Толку-то от них, если этот твердолобый оборотень просто вышиб плечом (все-таки плечом, а не гипотетической кувалдой!) тонкий слой фанеры, доломал руками остальное и вывалился в коридор.

Ладно, одну службу стул все-таки сослужил – Людвиг немедленно за него запнулся и чуть не растянулся на полу. Лучше бы, конечно, растянулся. Тогда можно было бы огреть его по затылку… да хоть тем же стулом. Или шваброй.

Ксюха вполне представляла, как это сделать, и в то же время прекрасно понимала, что не смогла бы ударить в полную силу. Это же не идиот Буранов, а Людвиг! Ему и так плохо, куда еще-то?

Людвиг зыркнул на нее совершенно безумными глазами и предостерегающе рыкнул, словно мысли прочел. И побрел, шатаясь, по коридору. На рукаве свитера зияла дыра – порвал, когда проламывался сквозь дверь. Еще и руку, кажется, разодрал, но разве же он в таком состоянии даст осмотреть?

– А ну вернись! – все же крикнула вдогонку Ксюха. – Вернись немедленно!

Людвиг вздрогнул, но даже не обернулся. И не остановился. Доковылял до выхода из квартиры, толкнул дверь… и очень удивился, обнаружив, что она заперта.

«Ура!» – мысленно воскликнула Ксюха.

– Ар-р-р, – устало выдавил Людвиг и кое-как, словно вслепую, начал обшаривать замки.

К несчастью, оба открывались изнутри и без ключа, так что вскоре дверь распахнулась…

…раздался глухой удар, и Людвиг спиной вперед влетел обратно в квартиру.

Не как в фильмах, конечно, не на бреющем полете до ближайшей стены. Просто опрокинулся навзничь, стукнулся затылком и остался лежать.

– Шестнадцать лет мечтал это сделать, – сознался стоящий на пороге Тимур, потирая кулак.

И зябко поежился.

Ксюха решила не уточнять, почему взрослый и ответственный человек поздней осенью несся из школы домой без верхней одежды и по лужам (брюки оказались почти до колен заляпаны уличной грязью, в ботинках отчетливо хлюпало).

Она растерянно замерла, не в силах выбрать, куда бросаться в первую очередь: на шею мокрому Тимуру или к раскинувшемуся на полу Людвигу. В итоге совесть все-таки одержала победу над радостью.

– Ты живой? – прошептала Ксюха, склоняясь над несчастным оборотнем.

Он не ответил, даже глаза не открыл. На скуле краснело пятно, грозя со временем превратиться в здоровенный синяк.

– Ну что? Дышит? – нервно спросил Тимур. Он так и стоял в дверях, не решаясь войти в собственную квартиру.

– Дышит. Но, похоже, без сознания. За что ты его так?

– За все хорошее. Рассказывай, что у вас стряслось и как вы двое оказались в моей квартире. Надеюсь, не через окно влезли?

– Нет, магией. Ты это… может, зайдешь все-таки?

– А, ну да. – Тимур перешагнул через порог, стянул мокрые ботинки и снова замер, как будто вокруг Людвига расстилалась некая зона отчуждения.

– Он не кусается, – не выдержала Ксюха. – То есть прямо сейчас не кусается.

– Да, он делает больно иначе. Я знаю. Просто… – Шаг вперед дался ему с явным трудом. Второй – уже легче. На третьем шаге Тимур опустился на колени и начал осторожно ощупывать голову Людвига. Крови под волосами не нашел и слегка успокоился. – Его же не от моего удара так вырубило? Я же вроде не сильно стукнул…

Это прозвучало как вопрос, ответа на который Ксюха не знала. Чем измеряется сила удара: скоростью движения кулака, количеством сбитых костяшек или громкостью падения? Много ли надо человеку, который и без того едва стоит на ногах? И что с этим человеком теперь делать, учитывая, что он и не человек вовсе?

– А вдруг у него сотрясение мозга? – предположила она. – Или кровоизлияние какое-нибудь? Может, скорую вызвать?

– Ага! И рассказать им слезливую историю, как некий добропорядочный гражданин совершенно случайно забрел ко мне в квартиру, а потом сам упал и ударился. Тоже, конечно, совершенно случайно.

– И случайно вышиб дверь.

– Какую… – Тимур наконец-то заметил раскуроченный вход в туалет и очень красноречиво промолчал. – Нет уж, эта живучая тварь и без скорой обойдется. Так что рассказывай. С самого начала и по порядку.

– Тогда предлагаю сначала его связать на всякий случай. Или, может, у тебя наручники есть?

– М-м… наверное, нет, – протянул Тимур, почему-то косясь в сторону спальни. – Но где-то валялась бельевая веревка. Поищи в кладовке.

Кладовка – точнее, глубокий встроенный шкаф с антресолью – находилась тут же, в коридоре. Вешать в нее уличную одежду не получалось из-за низких полок, буквально вмурованных в стену, поэтому жильцы окрестных домов приноровились запихивать внутрь все подряд в хаотичном режиме. В квартире Ксюхи, например, шкаф был заполнен обувными коробками (зачастую пустыми), консервами, старыми газетами и журналами, елочными игрушками и рулонами пожелтевших обоев.

Шкаф Тимура манил и интриговал (мало ли какие в нем могут водиться скелеты), но сначала Ксюха протиснулась к выходу и заперла дверь. Изнутри, естественно. Хотя соблазн сбежать от ответственности был очень велик.

Скелетов в шкафу не нашлось, только старая вязаная шапка, которая тотчас свалилась с верхней полки. Ксюха кое-как затолкала ее обратно, в плотные залежи других таких же шапок, шарфов и перчаток, и занялась поисками.

Моток веревки обнаружился в самом низу, рядом с велосипедным насосом, резиновыми шлепками и еще одним здоровенным циркулем. На боку циркуля красовался полустертый инвентарный номер.

– Тимур Игоревич, и не стыдно вам школьное имущество расхищать?

– Очень стыдно, – покорно согласился Тимур, примериваясь, как бы поаккуратнее связать Людвига, чтобы он в случае чего и не вырвался, и не пострадал. В итоге решил начать с ног. – Не помнишь, веревка при смене ипостаси остается в реальном мире или перемещается в субреальность?

– Вы меня спрашиваете? Кто из нас колдун?

– Он, – Тимур кивнул на оборотня, – а я так, нахватался всякого по мелочи. Слушай, ну не Диане же звонить!

Да, этого делать точно не стоило. Хотя разговор получился бы забавный: «Здравствуй, милая! Я тут поймал нашего беглого оборотня, не подскажешь, как его правильно лечить и связывать? Нет, лично за ним приходить не надо, я все равно тебе его не отдам, потому что он мне самому нужен. Правда, пока что не знаю зачем, но обязательно разберусь».

Чистая правда, между прочим, и для того, чтобы это понять, не требовалось быть эмпатом или телепатом. Беглый оборотень был Тимуру не просто нужен, а жизненно необходим – это сразу бросалось в глаза. И совершенно непонятно было, почему Людвиг так не хотел встречаться с бывшим учеником. Ведь явно же скучали оба!

А то, что Тимур первым делом ему в морду дал, – так это от неожиданности и на эмоциях, и сам уже раскаивается и переживает. Вон как вцепился в него, разве что не обнял, да и то, кажется, исключительно потому, что при Ксюхе постеснялся.

– А если привязать свободный конец веревки к батарее? – предложила она. – Не утащит же он с собой весь стояк, если решит перевоплотиться?

– Хорошая мысль. Только давай лучше к дивану. А то утащить-то не утащит, но дернуть может от души. А мне потом трубы менять и объяснять сантехникам, кто их так качественно погнул.

Ксюха сомневалась, что старые чугунные трубы можно погнуть, но спорить не стала.

В итоге Людвига перетащили в комнату, старательно обмотали веревкой (благо она оказалась довольно длинной) и привязали к ножке дивана. Уложили, правда, на пол, но под голову сунули подушку. И пледом накрыли.

– Рассказывай, – поторопил Тимур, – только начни с…

– С начала, я помню.

– Нет, с того, почему он ни капли не изменился.

– Понятия не имею. – Ксюха задумалась, куда бы сесть, и по привычке опустилась на пол рядом с Людвигом. В обычной городской квартире шкур, конечно, не было, но, если отжать себе кусочек пледа, можно неплохо устроиться. – Он не объяснил. Но он вроде как перескочил через время. Не переместился, а… не знаю… Проспал? Существует какой-нибудь магический анабиоз?

– Наверное. – Тимур пожал плечами и уселся рядом на полу, хотя в его распоряжении был целый диван. – Ладно, давай по порядку, а то от догадок я с ума сойду.

– Все мы здесь не в своем уме, – хмыкнула Ксюха. – Добро пожаловать в клуб.

* * *

По ходу рассказа Тимур то бледнел, то краснел. Иногда у него делалось такое лицо, будто он едва сдерживается, чтобы не убить Людвига или Ксюху, иногда – будто хочет их обоих обнять.

А ведь в подробности Ксюха не углублялась, ограничилась общими фразами: познакомились, пообщались, раздобыли деньги, навестили призрачную бабушку… Об остальном Тимур и сам знал (либо догадывался): татуировка, Инга, знакомство с Дианой и ее подчиняющим заклинанием. И внезапно слетевший с катушек Людвиг.

– Я не знал, что она его ранила… – Тимур вздохнул так тяжко, словно это была его личная вина. – И понятия не имел, что зашифровано в сигилле.

– А разве по ней не видно?

– Не всегда. Обычно надо хорошенько поломать голову, чтобы разгадать суть и ход заклинания. Я сначала заинтересовался, но быстро сбился. Да и зачем оно мне? Рисунок и рисунок. Не активированный. Что-то про блокировку энергетических каналов. Может, вообще черновик, Динка постоянно что-то черкает, когда думает, – то фасоны платьев, то магические символы, то сердечки, и чаще всего в этом нет никакого смысла.

– Но сейчас-то можешь объяснить, что произошло?

– Сейчас – могу. Наверное. Дай мне пару минут.

Время Тимур потратил на то, чтобы стянуть с Людвига штаны. Точнее, спустить их до колен (ниже не позволяли связанные ноги).

Заклинание за последние дни разрослось еще сильнее. Раньше оно едва доходило до бедра, а теперь захватило всю ногу. И не только ногу: когда Тимур нервно задрал Людвигу свитер, стало видно, что красные, налитые кровью линии тянутся вверх, опутывая бок и грудь, до самого сердца.

На втором боку виднелись свежие, едва затянувшиеся шрамы: три широких, почти параллельных линии, как от удара когтями. Возможно, они и остались от удара когтями, но Ксюха не слишком разбиралась в таких вещах. Да и проблема была явно не в них и уж точно не в нескольких почти сошедших желтоватых синяках.

А змеящийся по коже Людвига узор заклинания выглядел нехорошо. Да чего там, очень паршиво выглядел. Настолько, что Ксюха не выдержала и отвела взгляд.

Орнамент на обоях и обивка дивана внезапно показались безумно интересными, оттягивающими на себя все внимание, но даже в нарисованных цветочках и переплетении нитей теперь виделись кроваво-красные линии, взрезающие кожу.

– Ксюш, заткни уши, мне очень надо выматериться, – сквозь зубы процедил Тимур, закончив осмотр.

– Не стесняйся, я от наших мальчишек и не такое слышала, – утешила его Ксюха.

– Даже малый петровский загиб?

– Это что?

Тимур продемонстрировал. Выпалил всю хитро вывернутую фразу на одном дыхании, а потом сдернул с дивана подушку и швырнул в стену. И вторую тоже.

Кажется, ему состояние Людвига тоже не понравилось. Мягко говоря.

– А большой загиб есть? – поинтересовалась Ксюха, чтобы спросить хоть что-то нестрашное.

– Есть, но я его наизусть не помню. Поищи в интернете, если хочешь, там несколько вариантов. Только в школе вслух не читай. И вообще не говори, что это я тебе показал.

– Я же не дура! Это так, для общего развития. И… Тимур Игоревич… Все совсем плохо, да?

– Да, – не стал скрывать он. Поднялся на ноги, подобрал с пола подушки, вернул одну из них на место, вторую зачем-то сунул Ксюхе. – Это примерно как заражение крови.

– Людвиг тоже какие-то медицинские аналогии проводил.

– С ними понятнее. В общем… – Тимур достал тетрадку, раскрыл на странице с сигиллой, поворошил волосы, словно пытаясь таким нехитрым образом навести порядок в голове. – Блокировка энергетических каналов, да. Причем настроенная на конкретного человека. Только не могу понять, как определяется жертва. Привязка на кровь, может быть. Или… Нет, этот кусок совсем не понимаю. Даже не уверен, что это часть заклинания, а не Динка ручку расписывала. А вот в этом месте срабатывает такая хитрая блокировка, она перекрывает доступ к силе по формуле… по формуле Кройца. Или не Кройца? Не уверен, вроде поляк какой-то…

Тетрадка в руке дрожала, шелестела листами.

– Тимур Игоревич, – вздохнула Ксюха, – это не экзамен, а я – не экзаменатор. Не надо объяснять мне, как эта штука работает и кто придумал формулу. Просто скажите, что произошло и как мы можем помочь Лювигу.

– Эта штука… – Тимур снова посмотрел на сигиллу, поморщился и отложил тетрадь в сторону. – Если я правильно понял, она настроена на Людвига и при активации перекрывает ему энергетические каналы. Обычно от такого в обморок не падают, просто на время теряют возможность пользоваться силой. Но у него и так все заблокировано, да плюс действие Динкиного заклинания подчинения наложилось, и в итоге получился такой эффект.

– А дальше? Свихнулся-то он из-за чего?

– Не свихнулся, а прекратил сопротивляться действию заклинания. Все это время его спасала собственная магия, а тут она отказала – и чары сработали почти моментально, потому что область поражения… Ты сама видела, сколько там. Возвращаясь к медицинским аналогиям, тут таблетки уже не помогут, только ампутация.

– Давайте отрежем этому удаву хвост по самую шею! – хрипло рассмеялся Людвиг, и Ксюха от неожиданности едва не выронила подушку, а Тимур и вовсе застыл с открытым ртом. – Ну чего уставились? Да, я все еще в своем уме. Но не думаю, что это надолго.

Говорил он тихо и с трудом, словно за последние полчаса успел напрочь забыть, как это делается. Или ему просто синяк мешал. Надо было, наверное, что-нибудь холодное приложить, но Ксюха с Тимуром так увлеклись решением магических проблем, что совсем забыли про общечеловеческие.

– Ну хоть кто-то здесь в своем уме, – попытался улыбнуться Тимур.

Именно попытался – на деле получилась странная кривая гримаса. Отголоски его эмоций были полны боли и ужаса. И облегчения. И недоверия. И жалости.

Но хотя бы злости в них не было, и Ксюха украдкой порадовалась, что в этот раз обойдется без мордобоя.

Анализировать свои эмоции она не пыталась: при виде очнувшегося оборотня, который выглядел как не очень свежий труп, но упрямо пытался шутить, мозг напрочь завис, а потом и вовсе ушел на перезагрузку, по завершении которой Ксюха обнаружила себя лежащей ничком на Людвиге и судорожно в него вцепившейся. Казалось, стоит разжать руки, и кто-нибудь из них двоих непременно пойдет ко дну. И плевать, что вокруг не море, а обычная квартира на окраине обычного города.

В ушах шумело, как будто море.

И перед глазами все плыло, как в море.

И соль на губах была морская, горьковатая.

– Ксю, не дави, тяжело… – шепотом попросил Людвиг, и она поспешно откатилась в сторону, но все равно продолжила держать его за руку.

Держать было неудобно (руки ему так никто и не развязал), но Ксюха упрямо надеялась, что, если будет цепляться изо всех сил, Людвиг не сможет перекинуться в волка. По крайней мере внезапно. И не сможет сделать какую-нибудь глупость: укусить Тимура, порвать веревку, проиграть подчиняющему заклинанию. Или умереть.

Только надо очень крепко держать.

– Ты как?

– Нестабильно. Так что действуем по плану Б.

– А он у вас есть? – удивился Тимур.

– Почему Б? – одновременно с ним спросила Ксюха.

– Потому что «быстро». Ну-ка, дайте мне на эту сигиллу нормально посмотреть. Ох, ну Динка и наворотила! Можно же проще было, вот этот кусок вообще не нужен, и здесь немножко поправить бы… Ладно, убирай. Так, секундочку, подумать надо. Тима, ты готовь пока все.

– Что?

– Все. Вот как Ксюху чистил – все то же самое и делай, по инструкции.

– Рехнулся? У тебя уже чистить нечего, ни одного живого места. Я же тебя убью, если попытаюсь…

– А разве не этого ты хотел? – Людвиг спросил с улыбкой, словно в шутку, но, судя по вытянувшемуся лицу Тимура, фраза попала в цель.

– Я… хотел… – кое-как выдавил он.

Вопросительная интонация отчетливо померещилась, кажется, не только Ксюхе.

– Хотел, – подтвердил Людвиг. – Но, видимо, успел передумать.

– Я тебя ненавижу.

– Тогда можешь ничего не делать. Погуляй где-нибудь часик или полтора, потом вернись и избавься от трупа. Только когда будешь уходить, ребенка с собой забери, не надо ей видеть, что дальше будет. Я ее, кажется, и так едва не укусил. И могу в любой момент попытаться укусить снова, так что…

– Я тебя не брошу, – вклинилась Ксюха. – И я не ребенок!

– Прости, милая, – Людвиг слегка качнул головой, – но тебе действительно лучше уйти. Независимо от того, какое решение примет твой учитель.

С принятием решения у Тимура не ладилось. Он смотрел в пол между Людвигом и Ксюхой, нервно теребил волосы и молчал. Наконец осторожно спросил:

– Что ты задумал?

– Выжить. А есть другие варианты?

– В твоем случае – есть. Как я вообще могу убедиться, что сейчас с нами говоришь именно ты, а не… то, что в тебе?

– Никак. Только верить мне на слово.

– Да как я могу тебе теперь верить?!

– Никак, – повторил Людвиг. В этот раз он не улыбался. – Но можешь поверить Ксюхе – как любой эмпат, она отлично чувствует ложь.

– Она… что? – Тимур недоверчиво сощурился, даже очки снял, будто они как-то мешали осознавать информацию.

– Ложь и сильные эмоции. Чувствует. И иногда слышит громкие мысли. Ты не знал?

Тимур вместо ответа удивленно посмотрел на Ксюху: «Серьезно? Как? Это шутка? Вы сговорились?»

– Не сговорились, – ответила она и еще крепче вцепилась в руку Людвига. – Я не все чувствую, и не всегда четко. Но сейчас он не врет. Это правда он. И он хочет жить. И ему очень больно.

Людвиг едва заметно шевельнул пальцами. Неодобрительно шевельнул. Фраза про боль явно была лишней. Но разве Ксюха могла промолчать, если знала, что это правда?

Тимур вздохнул. Вернул на место очки. Подобрался.

– И что, ты всерьез решил руководить собственным излечением?

– Ну да, а что такого? Я читал о каком-то враче, который в арктической экспедиции сам себе аппендицит вырезал.

– Вырезают аппендикс, а аппендицит лечат.

– Не придирайся к словам. Из нас троих только я знаю, как правильно вытащить из меня эту штуку. И вообще, мне проще было бы сделать все самому, а не объяснять тебе основы…

– Только сейчас ты не способен пользоваться магией и можешь отключиться в любой момент.

– Да. Поэтому не трать время на споры и начинай выполнять указания. Рисуй схему, а потом я объясню нюансы. И не забудь сделать поправку на вторую ипостась.

– Знаю, не дурак. – Тимур смахнул в сторону орехи, расчищая место на полу, и потянулся за мелом, но вдруг резко остановился. – Еще одно! Когда мы закончим, ты расскажешь мне, зачем… ну, ты понял. Зачем ты это сделал.

«Нет!»

От беззвучного крика у Ксюхи зазвенело в ушах и перехватило дыхание.

А Тимур ждал. Просто стоял и ждал ответа. И выглядел на удивление спокойным.

– Расскажи ему. – Ксюха погладила Людвига по руке.

«Нет!»

Крик перешел в надрывный вой, тоже беззвучный. На самом деле Людвиг молчал и кусал губы.

Тимур ждал.

– Ты не хочешь знать. – Людвиг закрыл глаза и отвернулся.

– Я и так все знаю. Просто хочу, чтобы ты подтвердил. Это же твой отец все придумал, его идея?

«Нет…»

– Пальцем не пошевелю, пока не расскажешь.

– Не надо… – выдавил Людвиг.

– Что не надо? Шевелить не надо? Спрашивать не надо? Спасать тебя, придурка, не надо?! Я много, что ли, прошу?!

– Помоги ему! – Ксюха понятия не имела, что происходит, но точно знала – Людвиг так и будет молчать. Потому что дурак упрямый. Потому что себя ему не жалко. Потому что проще лежать, закрыв глаза, стиснув зубы, и беззвучно выть. – Пожалуйста! Ради меня! Ты же не будешь обрекать его на смерть при мне, да?

– Да пусть хоть прощения попросит! – Тимур, кажется, сам уже почти выл от безысходности, но внешне все еще изображал равнодушную статую.

– Он попросит. Прямо сейчас попросит. Иначе я ему руку сломаю.

– Извини, – прошептал Людвиг, не дожидаясь, пока Ксюха приведет угрозу в исполнение. – Отец ни при чем. Это только моя вина. Извини.

Тимур кивнул – медленно, механически, смиряясь с какой-то мыслью, которую Ксюха не могла расслышать. И деловито уточнил:

– Схема как в инструкции, но с поправкой на вторую ипостась? То есть мне надо задвоить контур и добавить еще один вектор?

– Да. И глубину воздействия увеличь в три… нет, в четыре раза.

– Тогда нам понадобится еще одна узловая точка, а у меня только две руки.

– Не понадобится.

– Да как без нее-то? Ты же не выдержишь!

– А кто не так давно говорил, что я – живучая тварь? Действуй.

Глава 18. Узловая точка

Людвиг и Тимур могли конфликтовать сколько угодно, но в одном они были солидарны: ребенка надо выгнать из комнаты, а лучше и из квартиры. И они честно пытались – уговорами, угрозами, красноречивыми взглядами, нецензурными мыслями и воззваниями к гласу рассудка.

Не сработало.

Ксюха догадывалась, что потом пожалеет, но все равно упрямо осталась сидеть рядом с Людвигом, наблюдая, как Тимур расписывает маркером его грудь и живот.

– Я могу хоть как-то помочь?

– Голову ему придержи, а то там и так на затылке шишка, а под глазом синяк, – велел Тимур. – Если вдруг превратится в волка – сразу убегай. А так… ну, следи, чтобы не отключился.

– Не дождешься, – заверил Людвиг, хотя отключиться был явно не против, возможно прямо сейчас: последние несколько минут он оставался в сознании разве что благодаря силе воли, взгляд все чаще делался мутным и расфокусированным. – А превратиться я не смогу. Ты же блок поставил?

– Поставил. – Тимур на всякий случай проверил нужные символы. – Но сам знаешь, что некоторые заклинания при наложении могут давать странные эффекты. Лучше перестраховаться.

– Хорошо.

– Ничего хорошего. Ладно, я начинаю, а ты… постарайся выдержать.

– У меня выбора нет. Если умру, Ксюха расстроится. Да и ты тоже, наверное.

– Я все еще тебя ненавижу, – напомнил Тимур, но скорее сам себе. А потом накрыл одной ладонью густое скопление кровавых трещин на ноге Людвига, а другой – метку на его животе. – Но я не хочу тебя убивать.

Дальнейшее запомнилось Ксюхе очень смутно.

Тимур с бледным и совершенно бесстрастным лицом творил магию, но внешне это почти никак не проявлялось. Иногда он шевелил пальцами, сверялся с лежащей на полу шпаргалкой или шептал вполголоса что-то неразличимое. По татуировкам на его руках изредка пробегали искры, символы на полу и на коже Людвига вспыхивали и гасли, кровавые трещины пульсировали.

А Людвиг выл. Совершенно беззвучно, зажмурившись, сцепив зубы.

Иногда хрипел – и это уже вслух. Дергался всем телом, но невидимая магия ограничивала его движения, более-менее свободно он мог двигать только головой, а ее держала Ксюха.

Пыталась удержать.

Пыталась удержаться.

На самом деле ей тоже хотелось выть. Отголоски чужой боли ввинчивались в мозг, и от этого дыхание перехватывало, в ушах гудело, а глаза слезились. Если Ксюхе во время подобной процедуры казалось, что в позвоночник ей вкручивают штырь, то Людвигу этот самый позвоночник дробили кувалдой. И ребра тоже. А потом склеивали и дробили снова. И все это без анестезии.

Телесный контакт только усиливал ощущения. Ксюха знала, что, если отдернет руки, станет легче, но продолжала держать. Под пальцами ощущались вздувшиеся от напряжения вены на висках и на лбу. Кожа Людвига была горячей и влажной, и у Ксюхи тоже быстро вспотели ладони от волнения, а спина, напротив, замерзла и покрылась мурашками.

Мысленный вой вскоре перешел во вполне реальные, только очень слабые стоны. Тимур на них не реагировал, так и сидел с совершенно непроницаемым лицом.

Ксюха не реагировать не могла, но старалась всхлипывать как можно тише, почти бездумно гладила Людвига по голове и осторожно промокала краешком рукава пот и слезы – не свои, конечно. Лучше бы платком, но тот остался в школьной сумке. В Доме. Почти в прошлой жизни.

– Тимур… – «Игоревич» тоже потерялся где-то в прошлой жизни. – Он больше так не выдержит. У тебя нет в запасе какого-нибудь магического обезболивающего?

– Третьей руки у меня в запасе нет, – бросил Тимур. – Он сам велел делать на две точки.

– Ты его убиваешь!

– Я его лечу. И я предупреждал!

Толку от лечения было немного. Ксюха следила за алыми линиями в надежде, что они вот-вот начнут бледнеть или хотя бы истончаться, но ничего не происходило. Кажется, они мерцали даже сильнее, чем раньше.

Тимур с тоской смотрел на них – и выше, на маркерную отметку, похожую на змею, свернувшуюся в районе солнечного сплетения. Она единственная выглядела совершенно обычной – не сияла, не меняла цвет, не бледнела, впитываясь в кожу. Просто рисунок без капли магии, до которого невозможно дотянуться.

Мысли Людвига, и до того не слишком четкие, превратились в совершенный хаос. Он уже не пытался строить из себя терпеливого героя. Вообще никого строить не пытался, просто не мог: дергался, скулил, силился вырваться из пут боли, которая прошивала тело насквозь, захватывала каждый орган, каждую клеточку.

И в этой боли вместе с Людвигом тонула Ксюха. Захлебывалась ею, задыхалась, барахталась почти вслепую, но чувствовала, что этого недостаточно. Она хотела бы забрать эту боль. Не просто ощущать ее отголоски, а впитать хотя бы часть, поделить ощущения на двоих.

Она ведь уже выдерживала это – значит, сможет выдержать снова! Да, тогда заражение было не таким обширным, Тимур вылечил его намного быстрее и легче, ну и что с того? Ксюха знала, что может вынести гораздо больше. Пусть ей будет плохо, зато Людвигу – хоть немножко легче. И, возможно, именно это «немножко» спасет ему жизнь, поможет не свихнуться от болевого шока.

«Отдай мне. Поделись со мной», – мысленно попросила она, сжимая его голову в ладонях. В глазах потемнело, дыхание перехватило, но вместо ожидаемой боли Ксюха ощутила нечто совсем другое. В пальцах закололо, потом руки словно одеревенели, стали на мгновенье чужими и непослушными. Вдох, и в легкие ворвался поток свежего воздуха – и еще чего-то, тоже свежего, острого, пузырящегося, как газировка, – и это было одновременно жутко и прекрасно. Нестерпимо прекрасно, до восторга жутко.

Как полет.

Как близкая молния в грозовую ночь.

Как сбывшаяся мечта.

Как магия!

– На змею надо просто нажать или еще что-то сделать? – протараторила Ксюха, боясь, что наваждение вот-вот развеется.

– А? – вскинулся Тимур.

«Это не змея, а самех», – обреченно мелькнуло в мыслях.

И одновременно туда же ворвалось яростное: «Жми!»

Ксюха не стала разбираться, кому какая фраза принадлежит, просто перегнулась через голову Людвига, дотянулась – и нажала.

Символ под ладонью нагрелся почти мгновенно. Тимур моментально напрягся. Руку свело. Людвиг коротко выдохнул – и обмяк.

А одна из кровавых линий, конец которой находился рядом с рукой Ксюхи, вдруг побледнела и истаяла без следа.

– Есть! – воскликнул Тимур и облизнул губы. – А ну давай, скотина, ползи обратно.

Еще одна линия начала бледнеть.

– Ты просил следить, чтобы Людвиг не отключился… – Ксюха запоздало подумала, что сначала надо было усесться поудобнее, а потом уже врываться в чужое заклинание. Потому что сейчас она едва сохраняла равновесие в не самой устойчивой позе и даже опереться ни на что не могла. А руку тем временем сводило все сильнее. – Так вот, он, кажется, вырубился.

– Еще бы… Сердце бьется?

– Вроде да.

– Вытянем. Главное, не отпускай.

– Я не знаю, что я делаю… Я же ничего не делаю, просто держу.

– Вот и держи.

– У меня голова кружится, – созналась Ксюха.

Она бы перетерпела, но не хотелось внезапно грохнуться прямо на Людвига, не доведя дело до конца.

– Держи, – не то велел, не то взмолился Тимур.

Что ж, пришлось держать.

Держать.

Держать…

И еще немножко…

* * *

– Да чтоб я еще раз… – буркнул Тимур, когда последняя трещина в коже Людвига затянулась, оставив после себя тоненький светлый шрам. Такие шрамы теперь украшали почти всю ногу – видимо, там поражение было самым глубоким и не хотело исчезать бесследно. – Отпускай. Можно.

– Я упаду, если сдвинусь с места. – Ксюха аккуратно, на пробу, шевельнулась – и комната поплыла вбок. Кажется, вместе с телом. – Ой… я уже…

Сознание отключилось всего на секунду, но за это время Тимур как-то ухитрился подхватить Ксюху и уложить на полу рядом с Людвигом.

– Все хорошо, Ксюш, все хорошо. Ты молодчина. Отдыхай.

– Спасибо. – Сведенные мышцы медленно расслаблялись, в глазах прояснялось, и сразу стало заметно, что Тимур не просто бледный, а такой… цвета собственных обоев. Молочная белизна с серыми разводами. И природная смуглость не спасала. – Вам тоже неплохо бы полежать…

– Мне рано. Надо еще этого придурка в себя привести. Выдержит он на две точки, как же, экспериментатор хренов! Эй, ты живой вообще?

Людвиг не среагировал ни на оклик, ни на тычок под ребра. Не моргнул. Даже не попытался моргнуть.

Ксюха почувствовала, как внутри снова начинает скручиваться тугая пружина беспокойства. Хотелось немедленно вскочить и тряхнуть Людвига за грудки, но получилось только с трудом приподняться и дотянуться до холодной, почти ледяной руки.

– Люд… – осторожно позвал Тимур. – Да чтоб тебя! А ну, очнись немедленно! Я зачем вообще корячился? Чтоб еще и тебя потом хоронить?!

Мертвым Людвиг не выглядел, скорее – умиротворенным, сладко спящим после тяжелого дня. Впрочем, откуда бы Ксюхе знать, как выглядят мертвые? В кино-то их все равно живые актеры играют…

Пульс на руке Людвига не прощупывался, но это ни о чем не говорило, у себя его Ксюха тоже никогда нащупать не могла. Попыталась добраться до шеи, но Тимур оттолкнул.

– Назад! Отойди подальше. Все в порядке, живой он, просто во вторую ипостась сбежал. Сейчас починим.

Ксюха послушно отползла в сторону (с «отойти» все еще были небольшие проблемы) и завороженно смотрела, как Тимур склоняется над бывшим учителем, кладет ладони ему на грудь и вкрадчиво шепчет:

– Давай! Давай, возвращайся! Ну же, хорошая собачка…

По татуировкам снова забегали искры – возможно, в их мерцании была какая-то закономерность, но для Ксюхи все выглядело дичайшим хаосом. Такой же хаос был в мыслях, в чувствах, в душе.

Один. Сплошной. Хаос.

– А ну дыши! – рявкнул вдруг Тимур и наотмашь ударил Людвига по второй, не побитой еще щеке.

Голова дернулась.

Людвиг распахнул глаза и оторопело уставился перед собой, не вполне понимая, где он находится и что видит. Если он вообще хоть что-то в этот момент видел.

– Дыши, кому сказано! А то и второй глаз подобью. Или нос сломаю!

Людвиг в ответ прохрипел нечто неразборчивое. Возможно, это был смех. Или какое-то немецкое ругательство. Или выдох со звуковыми спецэффектами. Но и этого хриплого, неразборчивого и едва слышного звука хватило, чтобы разлитая в воздухе тревога прекратила назойливое мельтешение и осела на пол пушистыми снежными хлопьями.

Тимур тоже осел – рядом с Людвигом, кое-как привалившись боком к подлокотнику дивана. Но командовать не перестал:

– Не лежи так. Тебе надо шевелиться. Дышать. Двигаться. Говорить.

– Щас… – в этот раз ответ можно было разобрать, – сей… час… я…

– Людвиг, – всхлипнула Ксюха, бросаясь ему на шею.

Он неловко уткнулся ей в макушку, снова выдохнул что-то хриплое.

– Вставай! – велел Тимур. – Давай поднимайся, а то разлегся тут как на пляже. Сам же знаешь, надо как можно раньше…

– Знаю. Ох… Я хвост отлежал. И руки совсем онемели. Развяжи, теперь-то можно.

– Обойдешься! Мы не договорили, и я все еще не намерен тебя отпускать.

– И как ты планируешь меня задержать, если я решу смыться? – Людвиг говорил все лучше и честно пытался подняться, но пока что напоминал пресловутого жука, который упал и встать не может.

Ксюха помогла ему сесть, подперла со спины и осуждающе посмотрела на Тимура. Тот в свою очередь покосился на веревку.

– Ты же связан. И дверь заперта. Куда ты денешься-то?

– А… сейчас покажу. Ребенок, сгоняй, пожалуйста, за соком. И печеньки захвати.

– Пять сек!

Ксюха убедилась, что прямо сейчас Людвиг не собирается падать без ее поддержки, и метнулась в Дом.

Тот словно ждал ее возвращения – принял нежно, уронил не на пол, а в кресло и воззрился вкрадчивой темнотой из всех углов разом. В воздухе чувствовалось напряжение, даже дрова в камине трещали вопросительно и нервно.

– Все нормально, не волнуйся. – Ксюха нежно погладила кресло по подлокотнику и побежала на кухню. – Он жив и, кажется, будет в порядке. Я позже расскажу подробности, или сам подсмотришь. Но сейчас мне нужно вернуться.

Возвращение тоже оказалось комфортным и быстрым. Да весь путь туда и обратно занял не больше минуты: Тимур даже позу не сменил и, кажется, ни разу не моргнул – только ошалело пялился на то место, где только что сидела Ксюха.

А потом не сидела.

А теперь опять сидела.

– И ты всегда так могла? – выдавил он.

– Нет, конечно. Только с тех пор, как Людвиг ключ дал.

– Нет, я имею в виду сегодня. Час назад. Могла?

– Да, конечно.

– Тогда какого черта ты швырялась в волка орехами, если могла просто сбежать?!

– Вы за кого меня принимаете, Тимур Игоревич?! Как я могла сбежать и оставить его без присмотра? А если бы он решил выскочить в окно – и покалечился? Или опять сознание потерял?

– Ладно. – Тимур вздохнул и повернулся к Людвигу. – А ты на кой черт разносил мою квартиру, вместо того чтобы переместиться отсюда магически?

– Не знаю. Не помню. Наверное, Дом не пускал.

– Какой еще Дом?

– Умный. Видимо, решил, что, если он может открыть проход по моей просьбе, это не значит, что он обязан подчиняться какой-то левой пакости, засевшей внутри меня и отдающей приказы. И, если уж на то пошло, он действительно не обязан.

– Ничего не понимаю, – сознался Тимур.

– Хоть какая-то в жизни стабильность – ты все еще тупишь, когда дело касается магии.

– Я тебе точно нос сломаю.

Тимур говорил вроде бы беззлобно, но Ксюха явственно почувствовала холодок. И Людвиг, кажется, тоже, потому что поспешно пробормотал:

– Извини. Я по привычке. И… я, наверное, всегда был слишком резок с тобой, да?

– Не всегда. Но иногда бывало обидно. А сейчас – просто не смешно.

– Извини, – повторил Людвиг. – Ты меня одергивай, если что. И… помоги встать, пожалуйста. Мне действительно надо немного подвигаться, чтобы не остаться на всю жизнь хромым и бесчувственным.

– А сейчас ты, можно подумать, чувствительный… – пробурчал Тимур, вздергивая друга на ноги. – Стой смирно, я веревку развяжу. Ксюш, руки ему освободи тоже.

– Ножик дашь? А то ты такие узлы накрутил, что распутывать бесполезно. – Ксюха уже столько раз перескочила с «ты» на «вы» и обратно, что окончательно сбилась со счета, но так и не поняла, какой из вариантов обращения правильный.

– Тебе – только ножницы, да и то с тупыми концами. Вон в том ящике возьми. – Тимур махнул рукой в сторону шкафа.

Вопреки угрозе ножницы оказались портновскими, отлично заточенными, так что вскоре Людвиг уже растирал запястья и вертел головой, разминая шею. Даже пройтись попробовал, но на первом же шаге грохнулся в объятия Тимура.

– Все нормально, держу, – заверил тот, хотя и сам стоял не слишком твердо – выдохся после сеанса экстренного магического излечения. – Давай хотя бы до двери и обратно. Ты ногу вообще чувствуешь?

– Ну, она шевелится. Уже неплохо. Ох… – Нога шевелилась не очень активно и постоянно норовила подогнуться, поэтому Людвиг больше висел на Тимуре, чем шел. – Спасибо. Веди к дивану, а? Не могу больше. – До дивана он добрался совершенно без сил. Запрокинул голову, прикрыл глаза и удовлетворенно произнес: – Ничего, жить буду.

– Сок! – торжественно возвестила Ксюха, протягивая стакан.

– Спасибо. Эй, а с рукой что? Я же… – Едва проявившийся на лице Людвига румянец снова схлынул. – Это я тебя укусил?

– Нет, я сама…

– Как сама?

– Нервничала. Неважно. – Ксюха поспешно спрятала руку за спину. След от зубов получился ярким и четким. Хорошо, крови не было, но бабушка все равно наверняка заметит, и придется как-то объясняться. А всё эти проклятые невидимые гномики! Одни проблемы от них! – Печенье будешь? Или шоколадку?

– Печенье буду, шоколадку буду. Все буду. Тимур, у тебя мяса, случайно, нет?

– Только пельмени в морозилке. Хочешь погрызть?

– Тащи! Я, правда, сырые и замороженные никогда не пробовал, но одна моя знакомая уверяла, что любит грызть именно их. Да ты ее видел: Настюха, однокурсница моя. С которой мы как-то голыми в лесу… Эй, не смотри так, ты точно помнишь эту историю, я рассказывал!

– Не при Ксюше же, – обреченно простонал Тимур, пряча покрасневшее лицо в ладонях.

– Да ладно, ты был не старше ее – и ржал на весь дом, а теперь стесняешься.

– Господи, за что мне это?

– Тимур Игоревич, а вы православный, мусульманин или буддист? – не сдержалась Ксюха.

– Атеист. Но сейчас я готов стать кем угодно, лишь бы этот дурдом наконец закончился.

– Но ведь он закончился. Разве нет?

– На моем диване сидит беглый преступник и требует пельменей. Моя ученица, у которой нет ни капли магической силы, замыкает на себя третий узел заклинания, а потом телепортируется куда-то за соком и шоколадом. В туалете выбита дверь. Весь пол в орехах, и я порезался скорлупой. Что из этого ты считаешь нормальным?

– Мы живы! – не задумываясь ответила Ксюха, плюхаясь на диван рядом с Людвигом.

И сразу почувствовала разницу: оборотень был теплый. Не болезненно горячий, как в последние дни, не мертвенно ледяной, а совершенно нормальный, теплый и уютный.

Только очень усталый.

– Мы живы, – эхом откликнулся усталый и теплый Людвиг, а потом приобнял Ксюху за плечо и притянул к себе. Стало еще уютнее. – Ну а ты чего застыл, как неродной? Иди сюда.

Тимур немного помялся, но сдался – присел с другой стороны от Людвига (не вплотную, чуть поодаль) и потянулся за печеньем.

– А теперь кто-нибудь объяснит мне, как она это сделала?

– Что сделала?

– Вмешалась в ход заклинания и спасла твою шкуру.

– О, так она реально смогла? Думал, мне привиделось.

– Я не знаю, что сделала. – Ксюха отломила кусок шоколадки. – И не знаю, как. Оно само.

– Не само, – усмехнулся Людвиг, – такое само не делается. Но ты молодец, упрямая. Добилась-таки чего хотела.

– А? Чего я хотела?

– Мою силу. Ты давно на нее облизывалась.

– Я не хотела… То есть… Да, хотела, но абстрактно, когда-нибудь, немножечко, на пробу. Точно не в тот момент. И не так.

– Понятное дело, что не так. Но это хорошо, что я сейчас не в лучшей форме. Даже не пытайся повторить такое сама и в других условиях, тебя просто разорвет от переизбытка энергии. Твой организм не готов принимать ее в таких количествах.

– А в каких готов?

– В небольших, думаю, можно – так, чай остудить или одноклассника легонько током ударить. Хотя это и без магии можно устроить.

– То есть я могу колдовать? Я что, правда могу колдовать? – Шоколад таял в кулаке, но Ксюху сейчас волновали более важные вещи.

– Немного. С моей помощью. И с моей силой. Своя у тебя не появится, не надейся, это не так работает. – Голос Людвига звучал недовольно, но было непонятно, что именно ему не нравится: что случайная девчонка покусилась на его магию или что ей собственной не досталось.

Или еще что-то третье, четвертое, пятое… Или шестое, то, чего Ксюха не могла не сказать:

– Научи меня! Хотя бы основам. Я не буду клянчить у тебя силу, и я знаю, что уже слишком взрослая и вообще троечница, а надо учиться с детства. Да, я помню. Но попытаться-то можно! И не закатывай глаза, я не отстану. Пожалуйста! Пожалуйста-пожалуйста!

Шоколад растаял окончательно, густая сладкая масса размазалась по руке, на коленку шмякнулся кусок дробленого фундука.

– Тебя прямо сейчас учить? – усмехнулся Людвиг. – Или можно все-таки передохнуть, поесть, поспать?

– Спи, – великодушно разрешила Ксюха.

– Нет, – неожиданно жестко обрубил Тимур и напрягся, словно невидимый будильник в его голове возвестил, что перерыв окончен. – Сначала ты ответишь на мои вопросы. Хватит тянуть время и делать вид, что все нормально. Нам действительно надо поговорить. И не так, как тогда, а по-человечески поговорить.

– Иначе что? Ну не убьешь же ты меня, в самом деле? Даже Динке не сдашь, это мы уже выяснили.

В воздухе снова разлилось плохо сдерживаемое напряжение. Ксюха чувствовала себя лишней, но продолжала упрямо сидеть и слизывать шоколад с пальцев. Хотят выгнать – пусть говорят словами, а мысли читать она не обязана.

Хотя иногда и может.

– Не убью, – кивнул Тимур с таким видом, словно только сейчас окончательно принял решение. – Я не убью тебя, что бы ты ни сказал. Но я должен знать, зачем ты это сделал. Почему? Почему все так… – «Так» получилось каким-то многозначительным и вместе с тем одиноким, повисшим в тишине ударом погребального колокола.

Ксюхе очень не понравилось это «так».

– Тим… – Людвиг поставил на столик стакан с остатками сока и всем телом развернулся к ученику. – Посмотри мне в глаза и ответь на один-единственный вопрос. Только честно ответь. И тогда я скажу все, что ты хочешь узнать. Согласен?

– Ладно.

– Не «ладно». Согласен или нет?

– Зависит от вопроса. – Тимур смотрел на Людвига настороженно, но все же – прямо в глаза. – Задавай.

– Ты меня простил?

Тимур вздрогнул. Нахмурился. И спросил неожиданно тихо, почти шепотом:

– Думаешь, такое можно простить?

– Вот и скажи, можно ли?

– Ксюшенька, – медленно проговорил Тимур, – сделай маленькое одолжение – свари пельмени. Они в морозилке, в верхнем ящике. Кастрюлю можешь любую взять. С плитой справишься?

– Какой изящный перевод темы, – фыркнула Ксюха. – Вы бы меня еще мусор вынести отправили!

– Прости. – Тимур смущенно почесал нос. – Не убью я его, не бойся, просто поговорим наедине. Дашь нам несколько минут?

– Куда же я денусь! Но, для справки, начинать просьбу с «Ксюшеньки» – не самый лучший способ со мной поладить. Я уже говорила, что мне не нравится это имя. И «Ксюша» тоже.

– А мне не нравится «Ксюха», – сознался Тимур. – Тебе не подходит.

– Почему? – удивился Людвиг раньше, чем Ксюха успела среагировать. – Задорно звучит, ярко.

– Грубо и пренебрежительно. Она достойна лучшего. Хотя бы Ксения.

– Банально, – слаженно ответили они с Людвигом.

– Аксинья?

– Фу! – поморщилась Ксюха.

– Зена?

– Которая королева воинов? Согласна, забираю.

– А теперь, ваше величество, не соблаговолите ли пройти на кухню и оставить своих подданных для приватного разговора?

– Нет. – Ксюха немного понаблюдала за несчастным лицом Тимура и сжалилась. – Ладно, ладно, уже ухожу. Но только на несколько минут, а то знаю я вас. Кстати, Тимур Игоревич, а лаврушка у вас есть? Самые вкусные пельмени получаются, если в них добавить немного перца и лавровый лист.

* * *

Стены в квартире были тонкими. Тимур прекрасно об этом знал, но, видимо, так устал, что не подумал, насколько хорошо из кухни слышно все, что происходит в гостиной. Особенно в районе розетки, за которой, кажется, притаилась дырка.

Правда, прямо сейчас из дырки не доносилось ни звука.

Ксюха успела найти перец, лаврушку и соль (последнее неожиданно оказалось самым сложным – кто же знал, что она прячется в баночке из-под витаминов), поставить воду, достать пельмени, а за стеной все еще напряженно молчали.

– Итак? – поторопил Людвиг.

– Что ты хочешь услышать?

– То же, что и ты: правду. Правда в обмен на правду.

– Правда и ничего кроме правды? – Если бы кому-то пришло в голову выдавать премию за самый нервный смех, Тимур сейчас вошел бы в тройку лидеров. – Я бы убил тебя, если бы мог. Тогда, сразу. Да и потом много раз хотелось. А со временем понял, что это ничего не изменит, и… Ничего не будет как раньше, да? Столько лет прошло. Я должен был тебя ненавидеть, а вместо этого волновался и постоянно гадал, жив ли ты вообще. Вроде и злился, но то и дело ловил себя на мысли, что оправдываю тебя. Что были какие-то причины, которых я не знаю. Что это была случайность. Или что ты не мог поступить иначе…

– А если мог? – тихо спросил Людвиг.

– Я не верю. И… не знаю, что тебе еще сказать. Вот мы сидим рядом – и я ничего плохого к тебе не чувствую. Просто больно. Ты хоть представляешь, как мне было больно? И как до сих пор больно?

– Очень даже представляю.

– Тогда к чему все эти дурацкие вопросы?

– Потому что мне важно знать ответ. Ну же, признайся самому себе: простил?

– Да простил, простил, отвали.

Наступила пауза. Какая-то неожиданно уютная пауза. До этого молчание между Людвигом и Тимуром звенело напряжением и пахло грозой, а сейчас в него можно было завернуться, как в плед.

Ксюха засыпала пельмени в кипящую воду, убавила газ и вернулась к наблюдательному (вернее, слуховому) пункту.

– Как думаешь, она подслушивает? – неожиданно спросил Людвиг.

– Наверняка.

Голос Тимура звучал глухо и сдавленно, будто он говорил куда-то в подушку. Или в плечо Людвига.

– Можно я буду говорить при ней? Я обещал ей рассказать, но вряд ли смогу решиться на это второй раз. Послушаете вместе, хорошо?

– Ладно.

– Ты только все время держи в голове, что ты меня за это уже простил. Это важно. Правда важно.

– Хорошо.

– А давайте после пельменей? – подала голос Ксюха. – А то, судя по всему, после этой истории у вас обоих намертво аппетит отобьет. И у меня тоже.

Интермедия 5. Отрицательная высота

2007 год

Погода была как по заказу: небо синее, солнце яркое, ветерок свежий, но теплый – и не скажешь, что осень. Деревья уже начали желтеть, но делали это робко, неуверенно, словно никак не могли заставить себя расстаться с летними зелеными нарядами.

Людвиг валялся на газоне – тоже зеленом, лениво поглаживал упругие травинки и ни о чем не думал. Вообще.

Не думать было удивительно легко: под солнечными лучами мысли разбежались, как тараканы по углам, а те, что рискнули задержаться, выдуло ветром. Черепная коробка осталась блаженно пуста, девственно чиста и до странности легка. И все тело тоже казалось легким, невесомым. Людвиг впервые в жизни пожалел, что он волк, а не птица, а то воспарил бы в небеса, заложил над городом крутой вираж… и нагадил бы на голову каждому, кто решится прервать это прекрасное состояние лени и ничегонеделания.

– Ну ты и забрался! Еле нашел!

…Ладно, каждому, кроме Тимура.

Тимуру даже подзатыльник давать жалко, он все равно неисправим.

– Чего тебе, юный падаван?

Недавно у них случился спонтанный марафон просмотра «Звездных войн», переросший в не менее спонтанное фехтование на световых мечах (рулонах ватмана и миллиметровки, оставшихся у Людвига со времен учебы в универе). В результате побоища на лбу Тимура до сих пор красовались следы синяка, а за ухом – падаванская косичка. Коротенькая, насколько длины волос хватило.

Зато челка постепенно отрастала, выцветала, и подкрашивать ее заново будущий джедай не спешил.

– Я тут придумал одну штуку! Пошли покажу!

– А до завтра твоя штука не потерпит? Или хотя бы до вечера? – Людвиг слегка повернулся, подставляя солнышку другой бок.

– Вечером было бы круче, но открытие-то сейчас. Надо до него успеть.

Вообще-то, до открытия – торжественного перерезания ленточки на входе в новый жилой комплекс – оставалось меньше часа, и Людвиг надеялся провести это время, нежась на травке. Сегодня этот наконец-то не нуждался в чужой силе. Планировалось, что он просто толкнет речь, стоя на крыльце, раздаст первым жильцам ключи и памятные подарки, покрасуется перед камерами… в общем, изобразит приличного человека и успешного бизнесмена, а потом пойдет отмечать вместе со Смолянским и Рыбниковым.

Людвиг собирался наблюдать за суматохой с ближайшего холма. Оттуда открывался живописный, но слегка дуалистичный вид: с одной стороны – небольшой лесок и речка, с другой – окраина города и стройка. Два новых дома сверкали на солнце и издалека выглядели почти прозрачными и очень хрупкими.

Иллюзия, конечно. Людвиг прекрасно знал, что бетона и металла в новостройках было гораздо больше, чем стекла, но все равно соседние недостроенные здания на фоне изящных блестяшек казались серыми и унылыми. Над одним возвышался подъемный кран, на втором какой-то не в меру ретивый граффист уже успел оставить автограф, размалевав кусок стены на уровне седьмого этажа. Забрался же!

Внизу толпились зеваки, суетились организаторы, а новенькая автостоянка постепенно заполнялась машинами.

– Пошли! Скорее! – поторопил Тимур, указывая на это сборище.

– Да зачем? Давай отсюда посмотрим.

– Увидишь! Тебе понравится! Ну пойдем же!

Людвиг нехотя поднялся. Все равно блаженная нега уже схлынула, а любопытство, напротив, заинтересованно подняло голову.

До новостроек пришлось добираться бегом. Тимур то и дело поглядывал на часы и ворчал, что он ужасно опаздывает.

– Ты еще добавь про ушки и усики, – вздохнул Людвиг, стараясь не отставать. – В школу бы так торопился.

– Школа – ерунда! А тут… такое… сейчас… Нет, нам туда!

Как выяснилось, «туда» означало не скопление людей и видеокамер, а один из недостроенных корпусов, обнесенный глухим бетонным забором.

– С ума сошел? Заметят же! – прошипел Людвиг, когда Тимур ловко прошмыгнул в дыру, полускрытую листом шифера.

– Не заметят, мы тут уже ползали с Тео.

– Что еще за Тео?

– Теодор. Вообще-то его Федор зовут, но в интернете – Теодор. Мы на курсах познакомились.

На курсы по математике Тимура записали в начале учебного года. Инициативу проявили, как ни странно, родители, до которых наконец-то дошло, что ребенок имеет все шансы завалить выпускные экзамены. В технический университет он, к счастью, не собирался, нацелившись на гуманитарные специальности, но обязательные предметы никто не отменял.

Курсы были при институте, и юных балбесов не столько учили основам (что безуспешно пытался делать Людвиг), сколько натаскивали на решение определенных типов задач. Но дело внезапно пошло на лад. Великим математиком за несколько занятий Тимур, конечно, не стал, но считать начал заметно лучше.

И даже приятелей завести успел. Теодора вот какого-то.

– Он тоже изо всех сил пытается не завалить математику?

– Типа того. У него со всеми этими формулами и интегралами еще хуже, чем у меня. Зато рисует круто!

– Дай угадаю: вот это художество во всю стену – его работа? Вы для этого сюда лазили?

– Ага.

– Другого места не нашли?

– Да ладно тебе, все равно все стеклом и панелями закроют. – Тимур привычным жестом запустил руку в волосы. Нащупал косичку, улыбнулся. – Папе только не говори. И своему тоже.

А вот это было немного обидно. Во-первых, Людвиг искренне считал, что он не слишком похож на человека, который немедленно помчится к отцу с докладом. А во-вторых…

– Могли бы и меня позвать.

– Извини. Ты занят был на этих выходных. Все равно не пошел бы.

На выходных Людвиг действительно был занят: этот поволок его в Москву на крупную конференцию, где занимался своим любимым делом – рассказывал окружающим, какой у него офигенный проект и как много денег на нем можно поднять. Благодаря чужой силе рассказы выходили особенно убедительными, расчеты – наглядными, а планы – реалистичными.

А то, что сам Людвиг несколько дней валялся в гостинице, будучи не в силах даже на балкон выйти и свежим воздухом подышать, – это мелочи, не имеющие значения.

Он и сейчас был еще не слишком готов к активному взаимодействию с реальностью. В обмороки, конечно, не падал, но все же предпочел бы поваляться на солнышке, а не пробираться тайком по стройплощадке к бетонному каркасу будущего элитного дома.

Даже этот сжалился и отменил одно из мероприятий церемонии, для которого требовался Людвиг. Заодно и саму церемонию перенес на светлое время суток, что было намного удобнее всем участникам.

– Зато пока Тео рисовал, я там поползал немножко, и знаешь, что нашел?

– Догадываюсь. – Людвиг с сомнением посмотрел на лестницу, еще не успевшую обрасти перилами.

Тимур взлетел по ней на крыльях неугомонного подросткового энтузиазма и выжидающе обернулся.

– Это ведь твой почерк? Я сразу узнал. Прикольная идея! Жаль, что отменили.

– Жаль… – Людвиг неуверенно пожал плечами и осторожно двинулся наверх, предвкушая еще девять этажей таких же бесперильных лестниц.

В волчьем облике вышло бы быстрее и безопаснее, но что уж теперь.

Хотя идея была действительно прикольной: в момент, когда Смолянский с Гавриловым торжественно перерезают ленточку, в небе взрывается фейерверк, разноцветные огни зависают в воздухе, образуют логотип жилого комплекса, а потом медленно опускаются вниз, на разложенные на столе ключи. И эти светящиеся ключи раздают хозяевам новых квартир под рассуждения о путеводных звездах, спасительных маяках и прочей ерунде.

Настоящую магию, конечно, в ключи не запихнешь и в карман не положишь, поэтому план был такой: энергетический сгусток подлетает к нужному комплекту ключей, замыкает собой электрическую цепь в брелоке, заставляя загореться встроенную лампочку, – и только после этого гаснет сам.

В тестовом режиме выглядело обалденно и тянуло на еще один диплом (разумеется, гипотетический, потому что настоящих дипломов по магии никто не писал и тем более не защищал). А на практике начались проблемы: то ключи разложат не в том порядке, то ветер сносит магические сгустки с нужной траектории, то в брелоках садятся батарейки, залипают кнопки или отходят контакты (а нечего было самые дешевые покупать). И главное – все это требовало сил и концентрации. В назначенную дату Людвиг не мог предложить ни того ни другого, поэтому однозначно сказал: «Без меня!»

Без него ничего делать не стали, время перенесли и велели отлеживаться. Даже этот махнул рукой на свою грандиозную задумку, хотя наверняка не Людвига пожалел, а за идеальность церемонии опасался.

А тестовая сигилла так и осталась на полу недостроенного дома, небрежно начертанная мелом на бетоне.

Казалось бы, что может пойти не так?

Да примерно все!

– Я убрал всякие рюшечки и решил просто фейерверк бахнуть! – объявил Тимур, едва дождавшись, когда Людвиг доберется до нужного этажа.

– Какой фейерверк, когда день на дворе?

– Яркий! И если сделать такую темную дымку, а уже на ее фоне всякие взрывы и огонечки, еще круче смотреться будет. Такого точно никто не ожидает.

– Вот именно, не ожидает. Это не по плану.

– Почему? Как раз по самому первому вашему плану. Мне папа рассказал, что вы задумали. Просто ты сейчас… немного не в форме, поэтому пришлось отменить. А я полностью, конечно, не потяну, но просто фейерверк-то могу! Я все рассчитал!

Это-то и пугало!

Впрочем, обычный фейерверк, пусть даже и с таинственной темной дымкой, рассчитать действительно было несложно. Он только выглядел внушительно, а по факту в основе заклинания лежали довольно простенькие и однотипные формулы – знай себе копируй одно и то же, меняя только цвет, ускорение и направление. Даже ребенок справится.

Даже Тимур.

Людвиг мельком оглядел сигиллу и кивнул. Основу Тимур действительно не трогал, только подновил полустершиеся символы и убрал часть, которая отвечала за светящийся логотип и всю ерунду с ключами. Дымную завесу добавил легонькую и плоскую, для фона. Ну и огня побольше: раз уж ставка не на аккуратность узора, а на мощность, чтобы даже при солнечном свете видно было.

В целом смотрелось неплохо.

Взрослое и рациональное немедленно заворочалось, требуя прекратить несанкционированный бардак, но Людвиг усилием воли затолкал его подальше. Тимур выглядел таким гордым, таким довольным, смотрел с такой затаенной надеждой, что слова сорвались с языка сами собой:

– Хорошая работа. – Возможно, давно надо было его похвалить, а не только придираться к мелочам. – Тогда на сегодня назначаю тебя главным взрывотехником и ответственным за реализацию изначальных планов!

– Жахнем? – Тимур засиял ярче любого салюта.

– Жахнем!

– Ты тогда скомандуй, когда начинать, а то отсюда плохо видно.

Людвиг кивнул и занял наблюдательную позицию у окна. Голова слегка кружилась от высоты (хотя скорее – от низкого гемоглобина), но вид на зеленые холмы и лес с лихвой искупал это мелкое неудобство.

Жаль, смотреть приходилось не на пейзаж, а на толпу, собравшуюся перед новостройкой. Сверху человеческие фигурки выглядели маленькими и безликими, хотя начальство все равно опознавалось без проблем: этот традиционно что-то вещал, Смолянский, бурно жестикулируя, разговаривал с женой, а Рыбников стоял чуть поодаль, хмуро наблюдая за сборищем.

Хмурость издалека видно не было, но мозг легко ее дорисовал – Рыбников всегда смотрел исподлобья и всем видом выражал недовольство, так с чего бы ему меняться?

Речь закончилась довольно быстро, и к импровизированной сцене (то есть к крыльцу, украшенному воздушными шариками) подошли специально нанятые девушки: одна со здоровенными символическими ножницами, другая – с ключами на подносе. Туда же подтянулся и Смолянский. Из колонок заиграла бодрая музыка…

– Готовься, – скомандовал Людвиг.

– Что, уже? М-м… сейчас… – донеслось в ответ без ожидаемого воодушевления.

Людвиг обернулся и застал Тимура на ходу исправляющим рисунок.

– Ты что творишь?

– У тебя один из векторов был не туда…

– У меня всегда все туда, куда надо! – Прозвучало, наверное, грубо, но уж в своей-то сигилле Людвиг был уверен целиком и полностью, да и в тестовом режиме она работала прекрасно.

А вот один беспокойный подросток, напротив, запросто мог что-то перепутать или неправильно понять. Или случайно стереть пару линий…

– Да нет же, высота получается отрицательная, а так нельзя.

– Оставь в покое высоту, она по модулю считается.

Музыка за окном достигла пиковой точки и оборвалась в ожидании главного момента церемонии. Голос этого, пусть и усиленный техникой, слышался не очень хорошо и ощущался как фоновый бубнеж. Но даже в едва различимой мешанине слов финальная фраза выделялась громкостью и интонацией: «Добро пожаловать в ваш новый дом!»

И лязг ножниц, и тихий шелест разрезаемой ленты – отсюда, с девятого этажа, их невозможно было расслышать ни обычным слухом, ни волчьим, но Людвиг все равно каким-то чудом услышал.

Или почувствовал.

Как будто не человеческие руки разрезали кусок дешевого атласа, а норна небрежно рассекла нить судьбы. По позвоночнику пробежала дрожь, невидимая шерсть на загривке встала дыбом.

– Вот теперь нормально, – решил Тимур, в предвкушении потер ладони и потянулся к сигилле.

Людвиг рванул к узору, еще не до конца понимая, что он делает и зачем. Врезался в ученика всем телом, сшиб его и только после этого как следует всмотрелся в меловые линии.

Так и есть: мальчишка, увлекшись, стер нужное и добавил лишнее. Высота теперь действительно оказалась отрицательной величиной, и никакой модуль ее больше не корректировал, потому что не было модуля. И блока, задающего жесткие ограничения по параметрам, тоже не было. Все чинилось буквально двумя правками, но Тимур сделал только одну.

Молодец, конечно, что сделал, только этого оказалось мало. Недостаточно.

Зато активировать заклинание он все же ухитрился: сигилла начала светиться, напитываясь магией. Как и большинство многоступенчатых, бьющих по площади чар, она делала это постепенно, этап за этапом. У Людвига была еще секунда, чтобы вмешаться, и за это время он вполне успевал подхватить выроненный Тимуром кусок мела и заменить минус на плюс. Теоретически успевал.

А на практике…

Чужая магия обожгла ладонь, заставляя отдернуть руку. Сигилла вспыхнула целиком, так ярко, что заслезились глаза. Воздух над ней задрожал, пронизанный невидимыми магическими связями. В небе загрохотали первые фейерверки – те, что ушли в верном направлении и на нужную высоту.

Не все.

Некоторые устремились в противоположную сторону.

И взорвались.

Людвиг не считал их, да и не смог бы сосчитать – взрывы слишком быстро слились в монотонный гул. За окном замелькали вспышки, настолько яркие, что легко затмевали солнце, прикрытое магической пеленой. По стенам и полу заплясали разноцветные отсветы.

А потом здание вздрогнуло. Вернее, вздрогнула земля – и все, что на ней.

С грохотом и звоном вылетели стекла в только что сданных новостройках, взвыли сигнализации машин, снова врубилась совершенно неуместная торжественная музыка, что-то заскрежетало, кто-то закричал, с потолка посыпалась бетонная крошка. Людвиг наверняка упал бы, если бы не стоял на четвереньках над погасшей сигиллой.

А Тимур, едва успевший подняться после толчка, снова грохнулся на пол. И оттуда, с пола, сдавленно прошептал:

– Что ты сделал?

«Нет, это ты сделал», – мог бы ответить Людвиг.

Мог бы, но не стал.

В конце концов, это была его сигилла. Его ученик. И его ответственность. Только магия, запустившая процесс, была чужой, но это легко исправить.

Людвиг приложил к сигилле обе ладони, напитывая линии своей силой. Символы, конечно, выгорели подчистую и второй раз сработать не смогли бы, но этого и не требовалось. Главное – стереть все следы Тимура, сделать вид, что колдовал другой человек и именно этот другой допустил ошибку: выставил для части вспышек отрицательную высоту.

Отрицательная высота… Забавное словосочетание, если вдуматься.

Но как еще описать ситуацию, когда сгусток энергии летит не в небо, а вниз, к земле? Летит, врезается в нее – и плевать, есть ли вокруг люди, вещи, деревья, дома, – и взрывается россыпью разноцветных искр.

Очень, наверное, красиво.

И очень, наверное, больно – для тех, кто успеет хоть что-то почувствовать.

От конфликта своей и чужой магии сводило руки. Лицо тоже свело – в какую-то странную гримасу, больше похожую на волчий оскал. Силы не хватало, в глазах темнело, в ушах гудело, уличные крики и шум слились в неразборчивый монотонный гул.

И на фоне всего этого мысли текли медленно и неспешно.

Торопиться было действительно некуда.

Теперь уже некуда.

– Что ты сделал?! – повторил Тимур. – Что ты…

– Что надо, то и сделал. Не мешай.

– Да что ты творишь? Рехнулся, что ли? Убери руки, а то я…

Руки Людвиг послушно убрал, но только для того, чтобы затереть ладонью несколько символов. А лучше – рукавом. Чтобы уж точно непонятно было, где притаилась ошибка и кто ее допустил.

А потом отстраненно подумал, что впервые слышит у Тимура акцент.

Обычно мальчишка говорил совершенно чисто, но сейчас в речи вдруг отчетливо прорезался торопливый татарский говор. Где он его подцепить-то успел, от отца, что ли? Да тот вроде тоже всегда на русском общался.

Общался.

В прошедшем времени или все же нет?

Уж очень он близко к расчетному месту взрывов стоял. Или успел удрать, забежать в подъезд, чем-то заслониться? Все же фейерверки не мгновенно падали.

Не мгновенно, но довольно быстро.

С магами-то все должно быть в порядке. Даже этот с его мизерным запасом силы наверняка сумел выставить щит, с этим у него никогда проблем не было. Мог, конечно, растеряться, замешкаться… Нет, ерунда, обязан был успеть!

Но как же остальные?

Почему-то вспомнилась девушка, вся работа которой состояла в том, чтобы вынести ножницы. И вторая, с ключами. И те, кто за этими ключами пришел, – радостные, воодушевленные. И журналисты. И зеваки из соседних домов.

– Мама, – прошептал Тимур.

И бросился вниз по лестнице.

Людвиг проводил его взглядом и неторопливо закончил с сигиллой. Кое-что стер, кое-что добавил, влил еще немножко силы, окончательно путая магический след. Теперь все выглядело так, словно преступник пытался избавиться от улик, но не успел, потому что…

Если бы в строящемся доме были двери, они непременно распахнулись бы от удара ноги. Или головы, потому что Рыбников ворвался на этаж в волчьем обличье и, не размениваясь на пустые рычания, набросился на Людвига. Повалил на пол, клацнул клыками возле горла. Кажется, у него даже слюна закапала.

Людвиг не был уверен, потому что закрыл глаза (да и после таких затрат магии зрение все равно сбоило и показывало мутную темноту), но что-то влажное по коже потекло. А потом давящие на грудь лапы превратились в мужские ладони, и знакомый голос рявкнул:

– Так это ты, сука?

– Технически я – кобель, – устало поправил Людвиг. – Но вообще – да, я.

– На хрена?

– Не знаю. – Точнее, не успел еще придумать. – Возможно, мне просто надоело быть хорошим мальчиком.

И очень не хотелось, чтобы другой хороший мальчик опять оказался под мостом. Или на мосту. Или еще где повыше.

Только в этот раз вряд ли кто-то полез бы его ловить.

* * *

Раньше Людвиг побаивался Рыбникова. По крайней мере опасался и заметно напрягался при нем, как и положено в присутствии вожака стаи.

А сейчас перестал. Безразлично стало.

Бывают такие моменты в жизни, когда многое становится безразлично.

Безразлично, когда орут, безразлично, когда бьют, безразлично, когда заталкивают в машину, куда-то везут, тащат волоком в подвал, швыряют в душную комнату без окон, защелкивают тяжелый тугой ошейник для блокировки второй ипостаси, а потом опять бьют, опять орут и пристают с дурацкими вопросами: «Кто тебе велел? Кто тебе заплатил? Почему ты это сделал?»

Прежде чем давать ответы, хотелось бы узнать, что рассказал Тимур. Что он успел увидеть и понять?

Но Тимур не приходил, только Рыбников и один из его сыновей. Должно быть, старший. Или просто самый жестокий. И молчаливый. На подколки и сарказм он не реагировал, на ругань не обижался, на вопросы не отвечал. Глухонемой, что ли?

Впрочем, тоже безразлично.

Нечто похожее на страх мелькнуло лишь однажды, когда Людвига швырнули животом на пол и наступили коленом на спину, мешая двигаться. Потом зачем-то дернули за правую руку и вытянули ее вперед.

Типичная поза Супермена, который летит спасать мир, – разве что плащ за спиной не развевается и трусы не поверх штанов.

Вырываться было бесполезно, Рыбников крепко сжимал запястье Людвига своей огромной лапищей и молчал настолько красноречиво, что становилось понятно: за любое случайное движение кто-то расплатится сломанной рукой.

Хм, кто бы это мог быть?!

– Вы мне ее отрубить решили? – спросил Людвиг. – Я, конечно, не знаток исторических тонкостей, но вроде бы руки раньше рубили за воровство, а не за массовое убийство.

Вместо ответа ему немедленно дали в ухо. Сзади. Тот самый условный глухонемой, который фиксировал спину и плечо. Видимо, все-таки не глухой, услышал же как-то!

Зато сам Людвиг после удара несколько секунд не слышал вообще ничего, кроме звона в собственной голове. Не то чтобы там до этого царили тишина и покой, но сейчас стало особенно некомфортно. До тошноты.

– Молчу, молчу, – вздохнул он, очень уж хотелось оставить последнее слово за собой.

А то мало ли, вдруг это слово окажется совсем последним. В жизни.

Но нет, пронесло: дверь камеры (по-другому называть эту комнату не получалось даже мысленно) приоткрылась, и внутрь зашла милая тетенька, чем-то отдаленно похожая на фрау Вальд. Правда, у фрау Вальд не было ни одной татуировки, а у этой дамы рисунками были покрыты все руки, ноги и местами шея. А еще в руках у нее был чемоданчик, а в нем – довольно ожидаемо – тату-машинка. Маленькая, совсем не страшная.

И вот тут в душе Людвига безразличие наконец-то уступило место легкой панике.

– Может, лучше все-таки отрубить? – спросил он, нервно облизывая разбитые губы.

– Ну что ты, милый! – всплеснула руками тетенька. – Это же больно, грязно, да и лечить тебя потом придется, одевать, кормить с ложечки. Кому нужны такие проблемы? Сейчас канальчики заблокируем быстренько – и все, свободен.

– Не свободен, – рыкнул Рыбников.

– Хорошо, не свободен, – исправилась татуировщица. – Но зато жив и здоров. Относительно.

Ну да, назвать его абсолютно здоровым не смог бы даже самый упертый оптимист: глаз заплыл, пара зубов шатается, нос набекрень, все тело в синяках. Еще было несколько глубоких ран на боку – Людвиг и сам не смог бы ответить, откуда они взялись. Просто в какой-то момент он очнулся на полу, а вокруг уже лужа крови натекла. Может, глухонемой во время очередной «беседы» потерял контроль и врезал Людвигу не кулаком, а когтями, а может, Рыбников. Хотя нет, тот обычно бил аккуратно, старался не оставлять лишних следов.

И хоть бы кто-нибудь объяснил, за что именно его бьют!

То есть…

Понятно, за что. И понятно, что Рыбников, как ответственный за безопасность церемонии, жаждет выместить злость на виновнике трагедии. Но хотелось бы список имен и перечень разрушений. Конкретное обвинение. Хоть что-то конкретное, чтобы не маяться от неизвестности. Хоть что-то!

Этот не появлялся.

Смолянский не появлялся.

Тимур не появлялся.

Все остальное было безразлично.

И когда иголка с чернилами пробила кожу, оставляя на руке Людвига первую черную точку, ему, в общем-то, тоже было почти безразлично. Но немножко все-таки страшно.

Интермедия 6. Место, где дом

2007 год

В основном Людвиг спал (точнее, пытался спать, но чаще просто барахтался в тревожной полудреме), больше здесь все равно делать было нечего. Здесь – это в малюсенькой комнате-камере с узкой лежанкой (назвать это кроватью никак не получалось) и дыркой в полу, напоминающей сортир на старом вокзале.

Еду и воду просовывали в дверь раз в день. Или чаще. Или реже.

Здесь не было окон, не было часов, так что Людвиг решил для себя, что еда означает день, тем более что только в такие моменты зажигали свет. Ну и с приходом Рыбникова тоже. Все остальное время комната тонула в темноте, а Людвиг – в собственных невеселых мыслях или в таких же невеселых снах.

Один из которых прервался совершенно внезапным образом.

– Да он же признался! Сам признался! – Голос Дианы, высокий и звонкий, раздался из-за двери и вонзился в мозг раскаленной спицей. Через ухо – то самое, по которому двинул недостаточно глухонемой рыбниковский сынок. Вот же семейство!

Впрочем, злиться на них не получалось. Как ни крути, Людвиг считался преступником и убийцей, и обращались с ним соответственно. Не официальной же человеческой милиции сдавать оборотня, пусть и с заблокированной магией.

Интересно, как этой милиции объяснили произошедшее? Должны же были как-то объяснить – такое не скроешь даже самыми сильными чарами.

Взрыв газа? Шалости неопознанных детей, нашедших ракетницу? Нарушение техники безопасности при строительстве?

В последнем случае у этого могут быть большие проблемы. Впрочем, в первых двух – тоже.

Неудивительно, что ему сейчас не до Людвига. Наверное.

В последнее время всем вокруг было не до Людвига. Спустя несколько дней (обедов? включений лампочки?) после внезапного сеанса татуировки с него сняли ошейник – и с тех пор не особо дергали.

Чувствовать себя неспособным к магии было странно. Непривычно. Хотя превращаться в волка блокировка не мешала, а заклинания в камере все равно не сработали бы. Все здесь было сделано из дурацкого сплава, инертного к воздействиям: хоть царапай на стенах знаки (если сможешь процарапать), хоть кровью символы выводи – не поможет. А больше ничего под рукой нет: ни бумаги, ни дерева, ни кожи…

Разве что собственная.

Людвиг, может, и попытался бы что-то придумать – но зачем? Сбежать? А куда бежать-то? Да и какой в этом смысл? Тут хотя бы иногда кормят.

И в гости заходят.

Почти зашли, осталось только в дверь вежливо постучать.

Потому что Диана явилась не одна.

– А я тебе говорю, это какая-то ошибка. Он просто не мог. Зачем ему? – Тимур говорил тихо, почти шепотом, чуть медленнее и спокойнее, чем обычно.

Старался держать себя в руках.

– Ты же сам все видел! Присутствовал. Практически поучаствовал.

– Дин, не надо. Не напоминай.

– Буду напоминать. Чтобы в следующий раз думал головой, прежде чем активировать чужие сигиллы!

– Да я же не успел! Хотел, но он меня оттолкнул.

– Вот и скажи ему спасибо.

Судя по возникшей паузе, говорить Людвигу спасибо Тимур не спешил.

– Мне просто нужно узнать, зачем он это…

– Как зачем? Устранял конкурентов Гаврилова.

Интересная версия, о такой Людвиг не думал! Впрочем, ему она не подходила – вмешивать этого все же не хотелось.

– Это он сказал? – насторожился Тимур.

– Это все говорят. Очевидно же, достаточно посмотреть на список трупов и… Извини.

Внезапное извинение и интонация, с которой оно было произнесено, Людвигу не понравились. Знать бы точно, кто в этот злополучный список попал…

Но хотя бы с Тимуром все в порядке. Судя по всему, он не понял, что успел-таки активировать сигиллу. Возможно, сомневался, но экспертиза подтвердила все, что нужно. Одной проблемой меньше.

В двери заворочался ключ.

– Иди. – Диана наконец-то сжалилась и начала говорить потише. – Только быстро. Если мои узнают, что я тебя впустила, мне влетит так, что мало не покажется.

– А они по запаху не поймут?

– Блин… Ну, может, не заметят. Ладно, придумаю что-нибудь. Иди уже, только осторожно. Если что, я рядом.

Щелкнул выключатель, и комнату залило светом.

Дверь беззвучно приоткрылась, и на пороге застыл бледный растрепанный мальчишка. Косички в волосах больше не было, а к привычному облику добавились очки. Видимо, вставлять линзы в красные, опухшие от слез глаза Тимур не хотел. Или не мог.

– Заходи, я не кусаюсь, – заверил Людвиг.

Подниматься не стал, чтобы не спугнуть. Ну и отчасти потому, что лежать было комфортнее, чем сидеть.

– Да, ты предпочитаешь другие методы, – вздохнул Тимур и, собравшись с духом, сделал шаг вперед.

И замер, уставившись на кровавые разводы на полу. Их так толком и не отмыли – наскоро размазали лужу тряпкой и оставили досыхать.

Следующий долгий внимательный взгляд достался самому Людвигу и его живописно разукрашенной, хоть и немного поджившей уже физиономии и свежим татуировкам.

– Ты даже не связан.

– Смысла нет, я же не буйный. Как дела?

– А как ты думаешь?

– Думаю, что ты так и не отделался от привычки отвечать вопросом на вопрос. Ну так как? Что ты здесь забыл? Тоже избить меня решил? Или морально унизить? Или убить собственноручно? Подходи, я даже защищаться не буду, обещаю.

Тимур сделал еще шаг и зябко обхватил себя за плечи.

– Я просто хотел узнать… Я должен узнать. Зачем ты это сделал?

Потому что дурак? Или потому что тебя, дурака, пожалел?

– Сделал что? – осторожно спросил Людвиг.

– Тебе фотографии показать?

– Не обязательно, можно словами. Я правда не в курсе, что в итоге получилось.

– В итоге получилось двенадцать трупов. – Слово «трупов» Тимур вытолкнул из себя силой, выдернул с кровью и неумело сделал вид, что совсем не больно. – И еще больше двадцати человек в больнице. Мелкие ожоги и ссадины вообще никто не считал. Стройку временно закрыли, заселение отменили, ведется расследование… официальное расследование, не магическое. Наши все молчат, кто в курсе. Сигиллу твою зачистили, чтобы менты не нашли, воспоминания самым наблюдательным зевакам тоже подправили. Так зачем это все?

– Устранял отцовских конкурентов, очевидно же.

– Это он тебе приказал?

Понять бы для начала, жив ли он!

– Нет, это было мое собственное решение.

– Ты врешь. И зря его выгораживаешь, даже я в курсе, что у них… что они с папой иногда спорили. Но не настолько же! И вообще, конкурентов устраняют не так!

– А ты откуда знаешь? В кино видел? Или в аниме? Так там тебе что угодно покажут, хоть боевых роботов, несущих возмездие во имя Луны. А реальная жизнь гораздо менее приятная штука. Повзрослей уже наконец!

– Почему ты… – Тимур вжал голову в плечи, шмыгнул носом и упрямо продолжил: – Зачем ты такое говоришь?! Мы же друзья! То есть были…

– Друзьями? Ты серьезно в это веришь? Ты всегда был просто удобным способом держать Смолянского под контролем. Знаешь, как в старину детей какого-нибудь лорда отдавали на воспитание в соседнее королевство? Официально они были воспитанниками и учениками, а по сути – заложниками. Ты всегда был моим заложником.

– Я… – Голос мальчишки дрожал – не то от гнева, не то от едва сдерживаемых слез, и больше всего Людвигу хотелось обнять это ходячее недоразумение, убедить, что все хорошо, что это ошибка, дурацкое стечение обстоятельств, а то и чей-то жестокий розыгрыш. Но приходилось держать морду кирпичом и нести обидную чушь. – Я тебе верил! А ты его убил!

Значит, все-таки убил.

Жалко, хороший был мужик… Честный, умный, ответственный. Сына любил, и жену тоже. Магию только недолюбливал – и, как выяснилось, правильно делал. Словно предчувствовал, чем все закончится.

– Не верил ты мне никогда. Не верил, что я злой и страшный серый волк. Вот и поплатился.

– Ненавижу тебя! – всхлипнул Тимур. – Ненавижу! Надеюсь, ты будешь умирать долго и мучительно!

– Непременно. – Людвиг потер ноющий бок. Улыбнулся с оскалом, продемонстрировав клыки. Полюбовался на захлопнутую дверь. И тихонько повторил: – Непременно. Если только не найду способ удрать из этого прекрасного места.

* * *

После встречи с Тимуром умирать расхотелось.

Возможно, потому, что мальчишка выглядел парадоксально живым. Может, ненависть придала сил, или Диана вразумила, или просто в голове что-то щелкнуло, но он не замкнулся в себе, не ударился в самокопание, не полез на мост. Или полез, посидел там пару часов, а потом благополучно спустился и пошел дальше. Ему было плохо, больно, тяжело, непонятно – но он готов был идти и как-то жить эту жизнь.

Значит, все получилось!

С чего Людвигу хоронить себя заживо? Так недолго и каким-нибудь боггартом стать!

Кстати, боггарт! Как он там, бедолага, без еды? Такой шведский стол пропускает!

План пришел в голову внезапно и сперва казался бредовым. Или, скорее, очень шатким, зыбким, а местами – и вовсе идущим вразрез с последними магическими исследованиями, уверяющими, что посмертные сущности не способны самостоятельно мыслить и принимать решения. Мол, все их действия – лишь отражение поступков, совершенных в прошлой жизни.

Но Людвиг верил своей интуиции.

И своему боггарту, как ни странно, тоже верил. Осталось до него докричаться и придумать, как нарисовать связующую сигиллу в помещении, где рисовать решительно нечем и не на чем.

Впрочем, нет, одну лазейку узнику все же оставили. И даже, как верно заметил Тимур, не связали руки. Спасибо тебе, Рыбников, за доверие.

Людвиг кое-как приподнялся, задрал футболку, осмотрел себя (благо выключить свет Диана забыла). Нет, на груди нельзя, заметят. На руке тоже, да и неудобно. А где удобно?

Удобно оказалось на бедре.

«Это сработает! – пообещал себе Людвиг. – Пусть я не могу использовать свою магию, но могу направить магию боггарта, используя рисунок как маяк. Он меня знает, он меня услышит, отзовется». И всадил коготь себе в ногу. Поглубже, чтобы наверняка.

* * *

На создание рисунка ушло несколько часов. В середине пришлось сделать перерыв на еду, да и просто отдышаться, стереть кровь и подождать, пока ранки немного подсохнут. Потом вырубили свет. Вскоре опять включили – но лишь для того, чтобы в комнату просочилась Диана.

Она была не при параде: в обычном джинсовом костюме, без макияжа, с небрежным, разлохматившимся хвостом.

– У вас график посещений, что ли? – усмехнулся Людвиг, торопливо набросив простыню на горящую от боли ногу. Только-только последнюю линию довел и проверить не успел, насколько ровно получилось. – Отец не заругает?

– Только спасибо скажет, если у меня все получится.

Тон ее Людвигу не понравился. Это у Тимура все эмоции сразу отображались на лице, а Диана была из тех неуравновешенных бестий, которые могут выкинуть что угодно: и гематогенкой угостить, и подушкой задушить. И все – совершенно искренне.

Прямо сейчас Людвиг предпочел бы гематогенку, но не сложилось.

Диана подошла к нему почти вплотную, нисколько не опасаясь нападения. Посмотрела сверху вниз.

– Между прочим, ты мне раньше нравился. Очень нравился. Думаю, из нас могла бы получиться хорошая пара. Конечно, если бы ты вел себя как волк, а не как скотина. А папа сразу понял, что ты нам не ровня, слишком много в тебе человеческого. Полукровка, и этим все сказано. Зря фамилию не сменил, ты явно больше Гаврилов, чем Майер.

– Нам обязательно обсуждать это сейчас?

– Конечно. До этого ты каждый раз убегал, когда я пыталась пообщаться, либо за Тимура прятался, а сейчас-то никуда не денешься.

Это мы еще посмотрим!

Людвиг осторожно накрыл ладонью рисунок, на ощупь проверяя линии. Вроде все в норме.

– Что там у тебя? – нахмурилась Диана, заметив движение. – Этот балбес что-то тебе передал?

– Нет, просто нога болит.

– Дай посмотреть! Почему у тебя кровь на простыне?

– Кровь на полу тебя не смущает?

– Нет. А постельное белье я только вчера из стирки свежее забирала!

«Постельное белье» – красиво сказано. Комплект Людвигу выдали как в поезде – две узких простынки и наволочка. И тощая комковатая подушка, по которой невозможно было определить, перьевая она изначально была или синтепоновая.

– Ну-ка, покажи, что там у тебя! – велела Диана.

Как же не вовремя она заявилась со своей наблюдательностью и медицинскими заморочками.

– Все нормально, Дин.

– Все нормально?! Ты убил двенадцать человек – и говоришь, что все нормально? У меня парень в реанимации – а у тебя все нормально? Почему ты вообще жив? Почему ты валяешься здесь, плюешь в потолок и жрешь дармовую еду, вместо того чтобы как-то пытаться искупить свою вину? Ты должен на коленях передо мной ползать и прощения просить! И не только у меня!

– Мне встать? Тогда подожди, я штаны надену.

Штаны болтались где-то под коленками, надевать их под простыней на ощупь было неудобно, да и не хотелось, так что Людвиг понадеялся, что Диана сочтет предложение шуткой, поорет еще немного и уйдет.

Но она не ушла. Слегка склонила голову набок, раздумывая о чем-то своем, и коротко велела:

– Вставай! На колени!

– Приказной тон – это у вас семейное.

– Да что ты вообще знаешь о моей семье?!

Кажется, это была истерика. Какая-то очень странная, неравномерная истерика, в которой сочетались ненависть и старая симпатия, желание убить и позаботиться, и жалость ко всем вокруг и к себе в первую очередь, и стремление выйти победителем из битвы, в которой противник давным-давно сдался и отказывается продолжать бой.

Диана не заслужила этого кошмара.

Никто не заслужил.

Но кошмар случился, и Людвиг не смог ее предотвратить. Должен был, но не смог. И теперь пытался хоть как-то смягчить последствия.

– Если хочешь, встану. Только… Ты отвернись ненадолго, а то я без штанов.

– Смеешься? Чтобы ты на меня сзади прыгнул и глотку мне перегрыз? Да я глаз с тебя не спущу! Вставай!

Кажется, мироздание решило побить все рекорды по дурацкому стечению обстоятельств. Это могло бы быть смешно, но нет.

Медлить было нельзя. Людвиг прикрыл глаза, смиряясь с необходимостью действовать прямо сейчас. Прочувствовал все линии корявой, болезненной, окровавленной сигиллы. Позвал мысленно: «Эй, боггарт! Слышишь меня? Это ключ к твоему хранилищу, ты должен его почувствовать. Должен меня почувствовать! Ты мне нужен. Я тебя вообще-то однажды спас. Я с тобой всем делился. Давай ты со мной тоже поделишься?»

Сделки с нечистью еще никого до добра не доводили. Раньше считалось, что причина в хитрости и изворотливости посмертных сущностей. Потом решили: все наоборот, они просто слишком тупые и исполняют приказы буквально, не понимая нюансов и полутонов.

Маленький Людвиг, предлагая убежище боггарту, ничего об этом не знал. Он искренне считал, что помогает другу. Безвозмездно.

Взрослый Людвиг недалеко ушел от маленького и почему-то упрямо верил, что ему тоже помогут. Потому что друзья всегда помогают друг другу.

Разве нет?

– Эй, ты чего завис? – Диана нахмурилась.

Порезы на коже ощутимо нагрелись – и остыли. И снова нагрелись.

Боггарт слышал, тянулся к ключу, пытался помочь – и не мог пробиться сквозь инертные к магии стены. Или в этой камере еще и блок на пространственные перемещения стоит? Или дело в том, что Людвигу заблокировали силу? Или шрамы недостаточно подсохли для стабильного контакта?

– Нет, все… я нормально… я сейчас…

– Людвиг! – В голосе Дианы требовательность мешалась с беспокойством. – Тебе плохо?

«Вытащи меня отсюда! Ты сможешь! Я тебя накормлю до отвала, только вытащи!»

Ногу будто кипятком обдало, Людвиг вздрогнул от неожиданности и, кажется, охнул.

Диана рванула на себя простыню, замерла на мгновенье, удивленно глядя на окровавленное бедро. Она еще не успела понять, что это значит, не могла разглядеть рисунок сквозь прижатую сверху ладонь, не знала, что сейчас произойдет…

Ей и не требовалось.

Она просто выпустила когти и полоснула Людвига по ноге под коленом.

Целилась, конечно, выше, но Людвиг успел дернуться, почти вжался в стену – и вдруг почувствовал, что проваливается сквозь металл.

«Тащи! Тащи!»

– Куда, падла?! А ну, вернись! Я приказываю тебе…

Крик Дианы таял на границе сознания. Стены растворялись. В глазах темнело. А потом ногу вдруг перестало жечь, и наступила тишина.

* * *

Когда Людвиг очнулся, над головой было темное безлунное небо. И редкие звезды, проглядывающие сквозь пелену облаков. И корявые ветви деревьев с остатками жухлых листьев.

Осенняя ночь, продувающий до костей ветер, тихий шелест реки, городские огни на другом берегу.

Тонкая футболка, спущенные джинсы и драные кеды. Так себе костюмчик, не по погоде.

Первым делом Людвиг перекинулся в волка, чтобы не замерзнуть, и принюхался. Да, на родную квартиру не похоже, но место знакомое. Почти нужное. Почти то самое. Боггарт чуть-чуть не дотянул, когда его вытаскивал. Выронил по дороге. Видимо, сил не хватило.

Ладно, ерунда, дальше и пешком можно.

Нога еще побаливала, причем как-то странно: не разодранное бедро, а ниже, в том месте, куда дотянулась Диана, хотя там и крови почти не было, только небольшая царапина. Остальные раны и синяки тоже ныли, но не так сильно, привычно.

Впрочем, ерунда, об этом можно и позже подумать, а сейчас надо спешить. Его, конечно, уже ищут, но немного форы есть, успеет.

Лапы заплетались, голова кружилась (или перемещение выпило изрядно сил не только из боггарта; или затылком треснулся при падении), и мир казался слегка неправильным, размытым, как во сне, но волк упрямо бежал вперед.

Да, точно, эта тропинка.

Вот этот поворот, вот дерево.

А под деревом – внезапно – две палатки, остывающий мангал, кастрюля с шашлыком, бережно завернутая в пакетик для защиты от муравьев и прочей живности, несколько пустых бутылок и валяющийся неподалеку штопор.

Нашли же место!

Людвиг перекинулся обратно в человека и сунул штопор в карман – пригодится, хоть какое-то оружие.

Заглянул в одну из палаток – ту, что стояла ближе всего к месту, где требовалось копать. Ее обитатели на шелест ткани и звяканье замка не среагировали, продолжая храпеть в ореоле дичайшего перегара. Зато прямо у входа валялись свитер и куртка, и Людвиг немедленно натянул их на себя – его уже знобило от холода.

Раскопки много времени не заняли: косточка в жестянке из-под чая вскоре оказалась на поверхности, и над ней всколыхнулось облачко белесого тумана.

– Оголодал, бедолага? Соскучился? – спросил Людвиг.

Облачко в ответ потерлось о его щеку.

Кажется, оно могло бы спросить то же самое, если бы умело говорить. Но слушать и понимать оно было вполне в состоянии.

– Все хорошо, сейчас поешь. Бери сколько хочешь, только выслушай сначала. Да, ты мне очень помог, но это еще не все. Мне нужно спрятаться…

Куртка почти не грела, осенний ветер задувал под нее, холодил тело. Хотя Людвигу все больше казалось, что знобит его не из-за погоды. Простыл, что ли? Или устал? Или это последствия экстренного перемещения вопреки всем правилам техники безопасности? Или Диана его чем-то траванула? Да нет, глупости, она же поговорить зашла, а не убивать.

Кажется. Или нет?

Мысли путались, перескакивали с одного на другое, как в бреду.

С каждой минутой реальность казалась все более зыбкой.

Людвиг тряхнул головой, сбрасывая наваждение, и заставил себя говорить. Объяснять. Думать вслух, пока не потерял нужную мысль. И сознание заодно.

– Помнишь то заклинание, которым колдун усыпил тебя на сотни лет? То есть само заклинание ты, конечно, не помнишь. Неважно, я его знаю, специально нашел когда-то, любопытно стало. Я тебя снова усыплю. Ненадолго, на пару лет. Усыплю – но останусь при этом внутри тебя. Все заснет. Замрет. Я исчезну. Этого хватит, чтобы сбить охоту со следа, а потом что-нибудь придумаю. Мне просто нужно время. Помоги мне, а уж голодным не останешься.

Боггарт слушал внимательно. Не спорил. Даже, кажется, поддерживал и сочувствовал. И всем своим бледным видом выражал сомнение, что у них получится. Потому что они оба совершенно без сил. А Людвиг еще и без магии.

– Да-да, я не могу колдовать. Но могу все подготовить, а активируешь ты. Да, так можно, если я буду уже в тебе. Все получится, надо только тебя подкормить. Не мной, не смотри так. Нет, мной тоже, но потом. А сейчас… ну хоть этих, которые в палатке, надкуси немножко. Они спят, не заметят. Только осторожно, нам трупы не нужны. Хватит с нас уже трупов!

Клок тумана распушился от предвкушения, принюхался к одной палатке, к другой. Махнул хвостом (или щупальцем, или ложноножкой, или что там у него вообще) – мол, ладно, готовь пока все, а после обеда поговорим.

Впрочем, поговорить они так и не успели. Людвиг вытащил из мангала уголек, кое-как начертил нужные символы прямо на стенке палатки. Синтетическая основа – так себе вариант, но на один раз сойдет, да и следов не останется – остатки заклинания быстро смоются дождем. А он, судя по всему, хлынет через пару часов, если не раньше.

Еще пара символов добавилась прямо на кость – их пришлось процарапывать острием штопора. Вот и сгодился!

А дальше все вернуть как было: кость – в банку, банку – под землю, сверху утрамбовать, чтобы раскопанное место в глаза не бросалось.

Боггарт к тому времени парил над палатками уже не белесой дымкой, а густой темной тучей, разве что молнии не пускал.

– Я готов, – объявил Людвиг.

Хотел выпрямиться, но нога вдруг стрельнула болью и подогнулась.

Туча метнулась навстречу, обняла со всех сторон, удержала от падения.

«Ни капельки ты не готов», – могла бы сказать туча, но друзьям такого не говорят. Друзьям доверяют, даже если они творят какую-то сомнительную магическую ерунду.

– Все получится, – заверил Людвиг. – Поглоти меня, а потом влей часть энергии в этот символ. Думаю, будет достаточно.

«Будь проклят тот день, когда мы познакомились», – могла бы сказать туча, но такого друзьям тем более не говорят.

Даже если иногда думают.

* * *

Последнее, что он запомнил, – падение и удар. Затылок взорвался болью, в глазах потемнело. Потом просветлело, но как-то не до конца. Боль тоже никуда не делась, только теперь она не концентрировалась в затылке, а разливалась по всему телу. Как будто его прокрутили через мясорубку, а потом собрали обратно в единый организм.

Людвиг несколько раз моргнул, но особой разницы с тем, что было раньше, не заметил. Вообще никакой разницы не заметил: темнота осталась темной, воздух – душным, пол – жестким и холодным.

Да, пол под ним был тот самый, окованный металлом, инертным к магии. Из-под двери пробивалась полоска тусклого света. С лежанки свисала окровавленная простыня. Неподалеку валялась металлическая миска с присохшими остатками еды.

Вывод был очевиден: у него не получилось. Что ж, шансы с самого начала были не слишком велики. Это даже не огорчало. Наверное, просто сил не осталось на огорчение.

Снова накатило вялое безразличие.

Не вышло – и ладно. Поймали – и ладно. Убьют – и…

Не ладно, конечно. Но в общем заслуженно. Сам виноват.

Боль понемногу отступала, не сдавала позиций только нога, хотя шрамы на ней уже подсохли, покрылись корочкой.

Людвиг запоздало удивился, что рисунок, выцарапанный на бедре, существовал на самом деле. Значит, он не сработал? Или не успел сработать? Или что-то ему помешало?

Реальность и бред никак не хотели отслаиваться друг от друга, в памяти всплывали то Диана, то шашлык в кастрюльке, то бережные объятия черной тучи.

А ведь он был уверен, что вырвался! Обрадоваться успел…

Но нет, вокруг все еще камера, а у него, похоже, температура, бред и крайнее магическое истощение. И физическое тоже.

Привиделось, значит…

Людвиг вздохнул, перекатился на бок уже в волчьем облике, заполз под лежанку, устроил морду на лапах. Боль окончательно стихла, оставшись в человеческом теле. Мысли снова начали уплывать – не то в сон, не то в мутное, тяжелое бессознание.

* * *

Когда Людвиг очнулся в очередной раз, за дверью была тишина.

Еду никто не принес. Воду тоже. Свет не включали.

А должны были?

Какой сейчас день – все тот же или уже следующий?

Кажется, Людвиг окончательно потерял счет времени. Потерял себя. Потерял все.

Он снова уснул. Снова проснулся.

Очень хотелось пить.

Очень не хотелось превращаться обратно в человека, но пришлось. Надо же как-то напомнить о себе.

– Вы обо мне совсем забыли? Решили, что сам сдохну? – прохрипел он, добравшись до двери. В горле пересохло, губы потрескались, ногу ломило.

С той стороны никто не откликнулся. Ни дыхания, ни шороха, ни звука шагов.

Людвиг крикнул еще раз. Постучал. Постучал сильнее, двинул кулаком так, что содрал кожу.

Дверь беззвучно распахнулась.

Снаружи была совершенно пустая комната без окон. Зато с камином. Перед камином лежала огромная серая шкура.

Тени по углам ехидно хихикали.

Эпилог. Пятиминутка человечности, волчности и взаимопонимания

Людвиг смотрел в стену.

Тимур смотрел в стену.

И только Ксюха смотрела на них обоих и никак не могла придумать, что сказать. Что сделать. Как утешить. Или хотя бы как тихо-тихо испариться из комнаты, никого не потревожив.

Потому что здесь и сейчас она казалась совершенно лишней.

Это была их история.

Их жизнь.

Их боль.

Их тишина.

– Я думал… – разорвал эту тишину Тимур. Голос у него был странный, без эмоций, без интонаций. – Думал, что ты все заранее спланировал. Весь этот трындец. Убийство. Заранее все подготовил, сигиллу начертил, а потом планы поменялись, или ты просто устал после поездки, не хотел напрягаться. А тут я с этим дурацким салютом и… Я же правда ничего не понял тогда. Обрадовался, что нашел ошибку, исправил. А потом ты меня толкнул, я влетел в стену, лбом треснулся… пока в себя пришел – успел заметить только, как ты стираешь мои исправления и активируешь заклинание. А потом взрыв.

– Я надеялся, что ты так и подумаешь.

– Господи…

– Ты атеист, сам сказал.

– А ты?

– Вообще католик. И оборотень. Да, я знаю, одно с другим странно сочетается, но как-то так сложилось. Так что если случайно встретишь рядом с костелом волка с крестиком, не пугайся, это я.

Клыкастая улыбка Людвига выглядела неуместно, но Ксюха все равно невольно отзеркалила ее, потому что… Как он сказал? Если над болью и страхом не шутить, то зачем тогда жить?

Тимур на шутку не отреагировал. Он вообще мало на что реагировал – вроде отзывался, но как из черной дыры, из глубокого колодца.

– Люд… ты ведь мог сказать им, что не виноват!

– Не мог.

– Мог сказать хотя бы мне…

– Как ты себе это представляешь? «Привет! Ты убил двенадцать человек, но я знаю, что нечаянно, поэтому бить за это будут меня, а ты просто живи с этим», примерно так?

– А теперь-то мне как с этим жить?

Тимур сейчас выглядел не старше Людвига и даже не старше Ксюхи. Максимум – ее ровесником, обычным подростком, которого с размаху выбросило в большой мир. Подростком, у которого вдруг отняли все, что он знал и во что верил.

Впрочем, и Людвиг-то…

Ксюха привыкла видеть в нем взрослого, но на самом деле сколько ему сейчас? Чуть больше двадцати. Только недавно из института. Вся жизнь впереди!

Была.

Их хотелось обнять. Обоих.

Но Ксюха могла только сидеть и не дышать.

– А как ты все это время жил? Учи детей, будь осторожен с магией, ненавидь меня. Забудь обо мне. Я пропал без вести. Скорее всего – умер.

– С ума сошел? Я и так всех потерял. Если еще и тебя потеряю, точно свихнусь.

На слове «всех» Людвиг ощутимо вздрогнул. Потом уставился в пол и тихо спросил:

– А с мамой что?

– Да все нормально с ней. Не в том смысле потерял. Тогда… она далеко стояла, даже не зацепило. Это потом уже, через пару лет, решила съездить к бабушке в Казахстан, влюбилась там в одного и замуж вышла.

– Как же она тебя без присмотра оставила?

– Люди меняются.

Над диваном попыталась повиснуть драматичная пауза, но не сложилось: в Ксюхином кармане тихо звякнул телефон.

«Ты здесь? – спрашивала Инга. – Если я тебе надоела, скажи сразу. Кажется, я слишком много болтаю и навязываюсь».

«Нет-нет, все в порядке, – быстро набрала Ксюха. – Извини, была занята, не могла ответить. Если есть настроение, можем погулять прямо сейчас».

«Что-то случилось?»

Ксюха поморгала, глядя на сообщение. Это к чему вообще?

«Нет, с чего ты взяла? Все хорошо. Просто тоже был тяжелый день. Надо выдохнуть».

– Я пойду, наверное, – сказала она вслух, поднимаясь с дивана.

– Ты в Дом или домой? – спросил Людвиг.

– Я – гулять. Проветриться надо. Только… – Ксюха выразительно покосилась на Тимура.

– Я за ним присмотрю. Да и он уже взрослый мальчик, справится. Иди. И будь осторожна.

Ксюха покидала квартиру быстро, но ненадолго все же замешкалась у порога, соображая, насколько этично будет попросить, чтобы за ней заперли дверь.

– Я не знаю, что делать… – донесся из комнаты голос Тимура.

Кажется, в этот голос начали возвращаться эмоции.

– Я уже сказал: жить дальше.

– Как?!

– Ты меня за это простил, помнишь? Ты сам сказал, что простил.

– Простил. Но ведь ты ничего не сделал! Это все я!

– Неважно. Ты уже однажды за это простил. Прости еще раз за то же самое, но теперь – себя.

– Люд… ты… я… я не…

– Сможешь. Дыши.

Ксюха вздохнула и оставила квартиру незапертой. В конце концов, внутри сидят оборотень и школьный учитель. Что может пойти не так?

Content

Екатерина Шашкова
Основы человечности для чайников

Глава 1. Дом без окон и дверей

Глава 2. Добрая сказка на ночь

Глава 3. Пойди туда, не знаю куда

Глава 4. Занимательная хронология

Интермедия 1. Волчонок

Глава 5. Ложь во спасение

Глава 6. Исчезновение

Глава 7. Призраки прошлого

Глава 8. Шрамы и кое-что еще

Интермедия 2. Этот

Глава 9. Батарейки

Глава 10. Перекрестья и закоулки

Глава 11. Драки за гаражами и их особенности

Глава 12. Тимур с разных ракурсов

Глава 13. Мы в ответе за тех, кого…

Интермедия 3. Ученик волшебника

Глава 14. Магия, генетика и немного печенья

Глава 15. Долгосрочное планирование

Интермедия 4. В каморке, что за актовым залом

Глава 16. Незаконное проникновение и невидимые гномики

Глава 17. Добро пожаловать в клуб!

Глава 18. Узловая точка

Интермедия 5. Отрицательная высота

Интермедия 6. Место, где дом

Эпилог. Пятиминутка человечности, волчности и взаимопонимания