Ольга Игоревна Дернова

Реальность 7.11

«Я стал лучшей вещью для продажи».

(Фраза из сновидения)

«Безволие — преддверье высшей воли!»

(Михаил Кузмин)

Тхещь (песня Полночного Хора)

Эти глаза и руки, уши, лобные доли,

волосы, клетки крови, шёпот её зловещ.

Эта новее новых, прямо как на ладони —

вещь!

Мысленным и телесным, числам и организмам

верно она послужит, если её беречь,

если её наполнить нашим житейским смыслом —

тхещь!

Это предмет, бездушный, как колесо и грабли.

Это отнюдь не рабство, стало быть, стоит свеч.

Делай свою работу, свежая — крибле-крабле! —

theщь!

Пролог. Разбивая мандалы

Смотровая площадка «Санфлауэра» была забита туристами, ожидающими заката, а вот солярий стремительно опустел. Стоило температуре упасть на пару градусов, как серьёзные люди, равнодушные к краскам вечернего неба, переключились на гостеприимные бары и полулегальные казино огромного гостиничного комплекса. Воздух наполнило мелодичное треньканье непрерывно работающих лифтов.

Эмпат не рискнул смешиваться ни с первой, ни со второй группой. Он бесцельно бродил между рядами разложенных кресел, ещё хранящих очертания человеческих тел. Время от времени он нетерпеливо косился в сторону смотровой площадки; пальцы его крутили и тискали маленький портсигар в кармане плаща. Потом, испугавшись, что его могут принять за террориста, он вытаскивал руку из кармана, но та вопросительно повисала в воздухе, мешая его движениям. Эмпат не привык ходить без перчаток; боясь ненароком коснуться какой-нибудь поверхности, он снова запихивал неловкую руку в карман, и пальцы его снова вцеплялись в заветный портсигар, и весь круг действий повторялся сначала.

Наконец смотровая площадка очистилась от народа. Солнце ушло за горизонт, и кресла в солярии с металлическим щёлканьем стали складываться. Эмпат по какой-то загадочной дуге направился к нависшему над городом прозрачному пузырю. Сейчас, когда он понял, что время пришло, его охватила неуверенность, граничащая с физической слабостью. Оттягивая решающий миг, он посмотрел вверх, потом вниз. Над головой было чистое тёмно-синее небо, ещё хранящее отсвет солнца. Звёзды ещё не засияли на нём в полную силу. Под ногами, подёрнутый серой облачной рябью, притаился город. Город деловито поблёскивал бусинами окон, цепочками выкладывал фонари, подмигивал машинными фарами и задом наперёд писал на облаках бесконечную вязь рекламы. Но за всей этой мышиной вознёй, за всем этим карнавальным сбродом огней мерещилось то, что эмпату было хорошо знакомо. Холод. Вечная сырость. Мрак. Стараясь не думать о том, как он будет спускаться обратно в этот кромешный вавилонский ужас, эмпат вытащил из портсигара единственную сигарету и закурил.

Всё изменилось после второй затяжки. Голова сладко закружилась и куда-то поплыла, но, совершив маленький круг, вернулась на прежнее место. Тогда он открыл глаза, которые из-за какого-то суеверного страха держал зажмуренными, и приготовился к зрелищу нового мира…

Что следовало поставить во главу угла, а что — отмести, как несущественное? То многоцветное и текучее, вязко струящееся поверху, которое просвечивало сквозь маленькие овальные окошки? Или то, в чём эти окошки были проделаны, — белое и вроде бы плоское, но если смотреть как следует, в нём начинала просвечивать глубина, а за ней вторая, а вторую, кажется, подпирала третья, и вовсе необозримая… Эмпат покачнулся и, чтобы сохранить равновесие, прижал подбородок к груди. Глаза его рассеянно скользнули по руке с зажатой между пальцами сигаретой. Теперь он ясно видел, в чём фокус. Эмпат усмехнулся и, чувствуя, что всё идёт как надо, начал смотреть на город.

Город тоже изменился. Наивно было думать, что наполнявшие его миазмы исчезнут, и они действительно никуда не делись, даже сделались гуще и как-то значительнее. Но среди этих ядовитых скоплений, пронзая их во всех направлениях, протянулись прочные сияющие линии. Некоторые из них были шириной с человеческую ладонь, другие не уступали какой-нибудь оживлённой магистрали. Симметрия, с которой они сближались и расходились, наводила на мысль, что все эти линии — явление рукотворное. На окраинах города они изгибались широкими плавными дугами, и когда эмпат медленно повернулся по часовой стрелке, он понял, что все линии замыкаются в гигантскую светлую мандалу. Под ней золотилась вторая; сколько их было ещё, эмпат не знал, но возникшее в нём ощущение страшной тесноты и скученности подсказало, что таких мандал должно быть много.

Взгляд его невольно обратился к Башне, шпиль которой вздымался в небо к северу от «Санфлауэра». Центр города, обозначенный шпилем, был чёрен и пуст. Все мандалы казались стопкой ажурных салфеток, наколотых на длинное остриё. Только из маленького чёрного шарика, венчающего Башню, бил в небо невыносимо ясный световой луч.

Сражаясь с ощущением безнадёжности, эмпат слабо тряхнул головой. Мысли его путались, с губ сорвалось несколько хриплых восклицаний. «Значит, Цепь существует, — пробормотал он, — и они…» Вытащив из нагрудного кармана пластиковый квадратик извещения, он ещё раз вчитался в скудные строчки текста. «По крайней мере, — сипло сказал он, — там мне не придётся страдать от одиночества». Ему стало смешно. Но на самом деле эмпат был близок к состоянию помешательства. «А может, всё-таки…» — неуверенно пробормотал он. И сам себе возразил: «Нет. Живым я им не дамся».

Стены смотровой площадки были сделаны из толстого, прочного пластика, но к этому он как раз подготовился. Обхватив локоть левой руки пальцами правой, он нащупал под рукавом маленький бугорок и надавил со всей силы. Почувствовал онемение кожи под пластырем и резко выставил локоть вперед. Раздался хруст, и в прозрачной стене площадки образовался пролом. Острые осколки так и брызнули во все стороны, прежде чем начать тягостное, пугающее падение вниз. Нервным щелчком эмпат отправил туда окурок. За солярием уже звенели лифты, слышался топот ног. К нему устремились бегущие силуэты с просвечивающими изнутри полосками синтов. Эмпат попятился к пролому и то ли прыгнул, то ли упал в воздушную бездну. Он полетел вниз, переворачиваясь в тугом воздухе; воздух словно пытался запеленать его в бесчисленные невидимые полотнища, но человек всё-таки падал, пробивая своим телом светящиеся мандалы, которые — во всём огромном городе — в этот час видел он один.

Алекс Бор. Выбор

Голова начинала болеть за много километров от города. Я знал, что такое возможно. Вслед за головной болью возникала снаружи мелкая серебристая морось. Морось-мигренница. Это словцо из жаргона транзитников. Я как раз и был транзитником, хотя всё ещё числился в новичках. Это был мой шестой рейс в Реальность за пределами города.

Транзитники пахнут бензином и потом, пролитым кофе и дешёвым дезодорантом, а ещё — дорожной пылью и бессонными ночами. В городе их уважают, но сторонятся. Должно быть, из опасения подцепить кислотную заразу. Обыватели вечно путают одинаково чуждые им явления. Но болезнь — или дар — транзитника не передаётся воздушно-капельным путём. Это что-то в генах, в глубинных структурах психики. Неизвестно как и кем встроенный локатор, при любых смещениях Реальности безошибочно указывающий на Таблицу. Это то, что позволяет им уезжать и возвращаться. Впрочем, есть одно небольшое, но важное условие. Чтобы всё получилось как надо, транзитник должен верить, что он едет домой. Поэтому при первых признаках мигрени я сосредотачиваюсь на финале пути. Вспоминаю шумную захламлённую общагу на западной окраине города, и мысли мои обгоняют передние фуры, скрытые за неласковой серебряной пеленой. Там, в авангарде, мои товарищи. Крутят свои баранки, щурясь, вглядываются вдаль. С прошлой стоянки я намеренно выехал последним. Никто не должен знать про моё задание. Надо подобрать пассажира… Ничего особенного. Трансурановая Церковь изредка даёт транзитникам такие поручения. Но я всё-таки нервничаю и едва не пропускаю Последнюю Заправку.

«Последней» она становится, когда едешь со стороны Реальности. Со стороны Таблицы она первая. Всё зависит от направления взгляда. Но транзитники старательно именуют её последней — это такой же магический оборот речи, как и более известное пожелание «масляной дороги». Должно быть, никакая другая профессия не окружена таким количеством ритуалов, обычаев и табу.

Вовремя опомнившись и затормозив у Последней Заправки, я не спешил открывать дверцу кабины. Облокотясь на руль, боролся со вполне понятным волнением. Дождь выбрал эту минуту, чтобы разразиться по-настоящему. Где-то в небе над моей фурой громыхнуло, и по стеклу зацокали бесчисленные водяные иголочки. Окружающий мир словно обернули в несколько слоёв мутного, хрустящего полиэтилена. О том, чтобы выбираться наружу, теперь не могло быть и речи. Немного растерявшись, я сидел со включёнными дворниками и вертел головой то вправо, то влево. По правде сказать, толку от этого было мало. Все звуки глушил нарастающий ливень. От своей потерянности я очнулся лишь в тот момент, когда дверцу машины сотрясла серия внушительных ударов. Похоже, пассажир сам добрался до своего транспорта. Я опустил стекло и высунул нос наружу: внизу чернела клякса зонта и виднелись два обращённых ко мне бледных лица.

— Эй, шофёр, принимай пассажира! — проревел мощный раскатистый бас. Такому рыку невозможно было не подчиниться. Я распахнул дверцу и в падающем из кабины свете лучше разглядел эту пару. Один был высок, широкоплеч, затянут в кожу и чудовищно бородат. Короче, не производил впечатления человека, путешествующего автостопом. Его спутник, буркнув что-то неразборчивое, начал резво карабкаться в кабину. Этот был в мокром дождевике и в сухих перчатках; из-под низко надвинутого капюшона настороженно блеснули глубоко посаженные глаза. Я слегка расслабился, когда понял, что бородач выступает в роли провожатого. Убедившись, что владелец дождевика удобно разместился на пассажирском сиденье, бородач передал ему маленький потрёпанный саквояж и протянул широченную ладонь для прощального рукопожатия.

— Ну, давай! Как припишешься к Толстяку — перешли мне весточку с барменом.

— Спасибо! — сказал пассажир молодым, высоким голосом, в котором звучали нотки искренней благодарности.

Бородач усмехнулся, добрые морщинки у глаз на секунду преобразили его лицо.

— За опеку или за наставления? — уточнил он.

— Скорее, за первое, — ответил молодой. — Но наставления твои я тоже учту.

Чернобородый кивнул и захлопнул дверцу. Я уже сидел как на иголках, а при последних словах прощания нажал на педаль газа. Теперь, когда я выполнил первую часть задания, мне не терпелось нагнать свою автоколонну. Последняя Заправка дрогнула и начала пятиться. В зеркале заднего обзора мелькнула фигура в коже, машущая рукой. А потом всё это растворилось в пелене дождя. Дождь, кстати сказать, слегка поутих, словно и его напугал своей атлетической фигурой чернобородый. Я включил радио, но, услышав характерные потрескивания, спохватился и выключил. Мой попутчик нарушил молчание.

— А правда, что те, кто въезжают в город с работающим радио, слышат странное?

— Не знаю, — я пожал плечами. — Так говорят. Я не пробовал.

— Почему? — заинтересовался пассажир. Его дождевик стремительно высыхал, в кабине становилось влажно. Меня подмывало приоткрыть окно, но это тоже было запрещено.

— Есть правила, — сказал я.

— Негласные! — перебил пассажир.

— Негласные, да. Но они не на пустом месте выросли. Любопытные быстро отсеиваются.

— Правила, как грибы, плодятся там, где человеку страшно, — задумчиво сказал пассажир. — А самое страшное для человека — это неизвестность.

Я промолчал, фокусируясь на дороге.

— Прошу прощения, если отвлекаю, — снова заговорил попутчик. — Я просто хотел представиться. Иттрий.

Он откинул капюшон, открывая бритую голову и татуированный «третий глаз» на лбу. Татуировка была совсем свежая.

— Так ты эмпат! — догадался я. Пассажир усмехнулся с еле заметной горечью.

— Что, страшно?

— Нет. — Я старался быть предельно честным. — Только слегка неловко. Впервые вижу эмпата вблизи.

— Значит, мы в равном положении, — серьёзно ответил Иттрий. — Я тоже впервые общаюсь с гражданином Таблицы. Церковники не в счёт.

Мы опять помолчали. Потом Иттрий, не глядя на меня, прибавил:

— Даже более чем в равном положении. Меня предупредили, что при переходе эмпаты временно утрачивают способности… Похоже на правду.

— Не бери в голову! — залихватски сказал я. — Здесь и не такое творится.

Втайне я, конечно, вздохнул с облегчением. Неприятно сознавать, что чужой человек видит тебя как на ладони. Сами-то эмпаты, конечно, утверждают, что прямое чтение мыслей им не под силу, но большинство законопослушных граждан всё равно шарахается от них, как от чумы. Додумав до этого места, я был поражён внезапно обозначившимся сходством наших судеб. Что эмпаты, что транзитники — мы все стоим на отшибе. Все, так сказать, гордо несём бремя нашей неприкасаемости… Хотя эмпатам, если вдуматься, пришлось куда тяжелее. У них был свой краткий период славы, в скором времени сменившийся эпохой гонений. При Отце-Основателе в мире было относительно тихо. Но стоило ему помереть, как эмпаты начали выступать против Трансурановой Церкви. Были единичные убийства с обеих сторон; были и массовые волнения. Я не застал ни тех прекрасных, ни этих ужасных времён. В годы моего детства численность эмпатов сильно сократилась. Куда-то они все поисчезали — не без усиленной помощи Церкви, надо полагать. Чтобы получить лицензию и законный статус, каждый эмпат был обязан поработать в Таблице. Вот и ехали они туда, наподобие Иттрия. Странно другое: при таком положении вещей эмпаты по городу, казалось бы, табунами должны ходить. Я же за время моего пребывания в Таблице видел издали всего двоих или троих. Впрочем, в городе я хорошо изучил лишь окраины. В центр транзитников не посылали. А эмпаты, скорее всего, работали в Башне, так что наши пути никогда не пересекались.

— Значит, ты… едешь получать лицензию? — спросил я. Иттрий кивнул.

— Мне повезло… А ты? Давно за рулём?

Я покачал головой.

— Чуть больше года.

— И всё время ездишь туда-сюда?

— Угу.

— Говорят, что путь в Таблицу лежит через зоны трансформации, — сказал он. — Говорят, что по такой зоне можно плутать всю жизнь. Только проводники и транзитники знают дорогу.

— Наверное, так и есть. — Я пожал плечами. — Иначе зачем бы мы понадобились Церкви?

— Но как вы находите дорогу? — продолжал допытываться Иттрий. — Интуиция? Внутренний навигатор? Или какие-то особые приметы?

— У транзитников есть поговорка, — сказал я. — Не мы находим дорогу, дорога находит нас.

— Иначе говоря, это дар — такой же необъяснимый, как и эмпатия… — Он вздохнул. — Положение осложняется тем, что при пересечении границы ни один эмпат не способен определить, что же с вами происходит.

— Это, должно быть, трудно, — сказал я. — Вроде как внезапно оглохнуть, да?

Он усмехнулся.

— У нас с тобой получается обмен сведениями… Это не похоже на шум. Но, если пользоваться твоей аналогией, я страдаю не от тишины, а от какофонии. Если бы греческие эринии существовали, их бы следовало поселить здесь.

— Неприятно, — посочувствовал я, хотя слабо представлял, кто такие эти эринии. — Может быть, Полночный Хор — это тоже они?

— Полночный Хор? — переспросил Иттрий.

— Есть такое явление в Таблице, — объяснил я. — Слушаешь иногда музыку по радио или на компьютере, а сквозь неё прорываются голоса. Жуткие и нечеловеческие. У тех, кто их слышит, пальцы немеют, волосы встают дыбом, а по коже бегут мурашки.

— Я не знал.

— Типично местная легенда. Рассказывают, что иногда людей находили мёртвыми возле работающих радиоприёмников. С остановившимся сердцем. Про других, выживших, говорят, что Полночный Хор предсказал им будущее. Но, по-моему, это бессмыслица. Если хочешь исправить что-то в своей жизни, достаточно сходить в Башню, где за небольшую плату твои пожелания внесут в ПИР.

— ПИР?

— План Изменения Реальности.

— Прости за интимный вопрос, — сдержанным тоном сказал Иттрий. — Ты уже пробовал?

— В моей биографии почти нечего редактировать, — отозвался я. — А то бы попробовал. Интересно же.

Тут мне почудилось, он вроде как вздрогнул.

— По-моему, это противоестественно. Подменять чужими фантазиями то, что было на самом деле.

— О вкусах не спорят, — сказал я. — Многим нравится.

— Я никогда бы… — начал Иттрий и запнулся. Потом мрачновато взглянул на меня. — Ни одному эмпату такое и в голову бы не пришло.

— Ты забыл про Гиаза. Отца-Основателя. А уж он-то, если верить церковникам, был эмпат ого-го.

— Он был авгуром, — поправил мой попутчик. — Самым талантливым в мире авгуром.

— Один хрен! — отмахнулся я.

— Ты говоришь с позиции обывателя, — серьёзно возразил Иттрий. — Для нас… — тут он опять поправился, — для эмпатов старшего поколения это было ужасным шоком. Поступок Гиаза расколол мир на две половины.

— Но почему?

— Я не могу сказать. — Он беспомощно развёл руками. — Это как пытаться объяснить неэмпату, что такое эмпатия. Я просто знаю, что было табу и что оно нарушено. И каждый эмпат в мире страдает от этого чувства.

Не знаю, чем было вызвано моё везение — наличием попутчика или же случайностью, — но продвигались мы на удивление быстро. Мне почти не приходилось плутать. Однако ливень был страшенный. За ним я не сразу заметил наступление рассвета. А когда до меня дошло, что этот слабый сероватый отблеск, просочившийся в кабину, и означает утро, мы уже почти вырвались из зоны трансформации. Продолжая глядеть на дорогу, я вслепую протянул руку и подёргал дремавшего Иттрия за рукав дождевика.

— Подъезжаем!

Он сразу встрепенулся. Каково бы ни было его отношение к церковникам и Гиазу, а пропускать свой первый въезд в Таблицу он явно не собирался. Я его понимал. Сам хорошо помнил эмоции, охватившие меня при первой встрече с городом.

— Мы въедем с северной стороны, — объяснил я. — Тебе предоставляется редкая возможность разглядеть вблизи купола Фабрики.

— Через такой-то дождь? — усомнился попутчик.

— Привыкай, — я усмехнулся. — В Таблице всегда…

— …мокро, — закончил он. — Знаю. Побочный эффект работы Святой Машины.

Он завозился на сиденье, шумно роясь в недрах своего саквояжа. Потом выудил оттуда свёрток, обёрнутый коричневой промаслившейся бумагой.

— У меня тут бутерброды. Будешь?

— Спасибо, — поблагодарил я. — Но я мечтаю о свежем кофе.

— Сколько нам ещё осталось?

— Меньше часа. — Тут я осознал, что не помню, где его надо высадить. — Тебя кто-нибудь встречает?

— Теоретически, меня ожидают в ДУОБТ.

— Почти по пути, — сказал я с облегчением. — Будешь утильщиком, значит.

— Это так неприятно? — спросил Иттрий. И пояснил:

— Судя по твоей бессознательной реакции.

— Да нет, — смутился я. — Я думал, тебя отправят в Башню.

— Я рад, что меня не отправят в Башню, — вполголоса ответил он. Потом искоса взглянул на меня.

— Кажется, ты со мной не согласен.

— Хрен редьки не слаще. Но, если не боишься биоткани, то и эта работа сгодится.

Мы свернули с прямого как стрела шоссе и загрохотали по мосту.

— Сейчас как раз увидишь, где эту биоткань делают, — пообещал я, взглядом выхватывая из дождевой пелены знакомые очертания. Я почти соскучился по этому виду. Меня встречали округлые, голые как лысина, идеально ровные Купола. Четыре гигантских муравейника, битком набитые огами и их хозяевами… Впрочем, погодите-ка… Четыре? Въезжая на мост, я совершенно точно знал, что Куполов будет пять. Должно было быть пять.

Первой моей реакцией было удивление, почти сразу сменившееся паникой. Бессознательно я ударил по тормозам, мельком отметив ощутимый толчок и протестующий возглас эмпата. Но всё моё внимание было приковано к Фабрике. Реальность над ней и вокруг неё на моих глазах претерпевала изменения. Я никогда прежде не видел Святую Машину в действии, однако понял: это оно! Действительность превратилась в набор статичных картинок, каждая из которых противоречила предыдущей. Секунду назад я знал, что Фабрика состоит из пяти связанных между собой Куполов, а уже в следующий момент мог бы поклясться, что их всегда было только четыре. Потом я снова замечал пятый, недостающий Купол. Он то возникал на фоне стального неба, то бледнел и как бы размазывался. Эти мерцания были источником хаоса в мире и в моей собственной голове. Глядя на них, я ощущал себя свидетелем безмолвной, отчаянной борьбы между неведомыми противниками. Купол агонизировал, цепляясь за Реальность, но появления его становились всё реже. Потом до моста донеслось далёкое, глухое эхо, в котором слились грохот бетонных глыб и скрежет металлических перекрытий. Казалось, кричало само исчезающее здание. Вслед за этим моё ухо уловило куда более близкие и неаппетитные звуки, доносящиеся с соседнего сиденья. Иттрия тошнило.

— Прости, — сказал он, немного отдышавшись, когда я за шиворот выволок его из кабины. — Эти Изменения… это бич всех эмпатов.

— И что, вы всегда так… блюёте? — с недоверием сказал я.

Эмпат неопределённо махнул рукой.

— Это ещё ничего, — хрипло ответил он. — Вот с возрастом прогрессирует.

Он отцепился от перил моста и сделал попытку выпрямиться.

— Уже проходит. Дай мне ещё пару минут.

Я кивнул.

— Всё равно кабине надо проветриться.

— Не напоминай о моём позоре…

— Да ладно! Знаешь, что я подумал, когда недосчитался пятого Купола? Что мы попали не в ту Реальность. Чуть не описался со страху.

— Такое возможно? — спросил Иттрий.

— Байки про это ходят, — сказал я. — Я теперь чему угодно поверю.

Он серьёзно покачал головой.

— Нет. Это стопроцентное Изменение.

— Нацеленное на Фабрику? — с сомнением сказал я.

— Что в этом удивительного?

— Оговоды — наши союзники. Тебе это тут из каждого ящика… — начал я и запнулся. Со стороны Фабрики донёсся множественный вопль. Хор голосов, слившихся в протяжном крике или стоне.

— Что это? — вздрогнув, прошептал Иттрий. Я перегнулся через ограждение, тщетно пытаясь разобрать, что творилось внизу. Там стоял сплошной густой туман, отдельные клочья которого уже тянулись в нашу сторону. Я не успел заметить, когда он появился.

— Может, почудилось?

— Нет, — всё так же шёпотом отозвался мой пассажир. — Там, внизу, кто-то живой…

— Кто-то? — переспросил я. Только сейчас мне пришло на ум, что грохот, слышанный мной после Изменения, означал обрушение здания. Это могли быть перекрытия в нижней части Купола. А значит, внизу, под завалами, были жертвы.

— Один человек? Или много?

— Не могу сказать. — Иттрий хрипло дышал, глядя сквозь меня недоумевающими глазами.

— Одно сознание. Один мыслительный процесс. Но очень мощный.

Я снова покосился на пелену тумана. Она медленно, но неуклонно подползала ближе.

— Не нравится мне это…

Из пелены донеслось новое многоголосое завывание. Оно показалось мне громче и слаженней первого. Как будто обезумевший профессиональный хор, стоя среди тумана, тянул одно и то же нескончаемое «а-а-а». Голоса были высокие и не совсем человеческие. Никаких знакомых эмоций в их пении не ощущалось.

Эмпат вцепился мне в плечо. Его лицо было искажено страхом, причин которого я не понимал. Да и не мог понять.

— Оно плачет… — выдавил он. — Оно… или они… утратили что-то важное.

— Купол они утратили, — пробурчал я, беря его под руку. — Едем отсюда.

В этот момент из тумана выделилась фигура. Она мягко соскочила с перил моста, прямо у распахнутой настежь дверцы водительской кабины, и повернулась к нам. Увлекая за собой эмпата, я сделал несколько осторожных шагов навстречу. Это был человек. Не ог, а обычный человек из Таблицы. Надо полагать, он вскарабкался снизу. Я внутренне порадовался, что ключ зажигания у меня в кармане. То, как он смотрел на мою машину, мне не понравилось. Как и то, что он появился со стороны Фабрики. Наверное, он тоже осторожничал, выясняя, на кого напоролся, потому что, когда мы приблизились, сипло сказал:

— Люди… Вы ведь люди из Таблицы, да?

— Из Таблицы, — сдержанно подтвердил я.

Он был в коричневом костюме утильщика, довольно потрёпанном. На костюме выделялись белёсые пятнышки засохшей грязи; открытые участки кожи на лице и руках забрызганы вдобавок чем-то бурым. Впрочем, жестикулировал он только левой рукой; кисть правой была засунута под куртку. Кожа у него, как у многих рыжих, была бледная, за исключением тёмных кругов, окаймлявших светлые немигающие глаза. В его манере таращиться было что-то гадкое. При моих словах он нервно осклабился и похлопал ладонью по кожаному водительскому сиденью.

— Значит, сможешь подбросить, а?

— Руку убери, — предупреждающим тоном сказал я.

— Э, э! — Он слегка отодвинулся, словно бы уступая моему напору. — Спокойно, друг! Мне до зарезу нужно в город.

— Извини, — сказал я, вклиниваясь между ним и машиной. — Мне нельзя брать попутчиков. Запрещено.

— А этот как же? — Он подбородком указал на Иттрия.

— Не твоё дело, — буркнул я. Ситуация начинала меня раздражать. — Вали отсюда, ясно?

— Бор… — предостерегающе сказал Иттрий. Должно быть, почуял неладное. Но я уже и сам понял, что крупно влип. Лицо просителя изменилось, заискивающее выражение слетело с него, как плохо подогнанная маска. Он вытащил из-под куртки правую руку с зажатым в ней пистолетом.

— Залезай, — жёстко велел он. — Подбросишь, куда скажу. Эмпат останется здесь.

Я покосился на Иттрия; тот беспомощно пожал плечами. Переведя взгляд на рыжего, я твёрдо сказал:

— Нет. Он поедет с нами.

Те несколько секунд, когда мы играли в гляделки, были самыми неприятными в моей жизни. Глаза рыжего утильщика были словно бы вычищены изнутри безумием. Я видел в них злость и готовность выстрелить, но видел и слабое колебание: на препирательства со мной тратились те драгоценные секунды, которые он хотел урвать у времени, — в этом и заключалась моя надежда.

— Ладно, — уступил он в конце концов. — Пусть эмпат обойдёт с той стороны. Потом залезу я. Потом ты. И чтоб без фокусов.

Мы подчинились — что нам оставалось делать? Забравшись в кабину, рыжий вновь запихнул пистолет под куртку.

— Не питай ложных иллюзий, — предупредил он. — Дуло нацелено на тебя. Если что…

— Я понял, — ответил я, захлопывая дверцу со своей стороны. Иттрий сделал то же с противоположной. Меня беспокоил туман. Он уже охватил весь мост и теперь, кажется, расползался вширь, заполняя собой лежащую перед нами автостраду. Я предвидел проблемы. Эмпат не мог не почуять этого. Он заёрзал на сиденье, беспокойно кашлянул и спросил, обращаясь к нашему террористу:

— Что мы должны делать?

— Сидеть смирно, — нервно покусывая губы и не смотря в его сторону, отозвался рыжий. — Это что касается тебя. Шофёр может ехать.

— Неважно куда? — уточнил я.

— Я же сказал: в город! — внезапно взорвался он. — Давай трогай уже!

Я поймал предостерегающий взгляд Иттрия, как бы говорившего: не возражай, и без дальнейших комментариев завёл машину. Туман, похожий на белые ламинарии, плавал перед лобовым стеклом. Мы осторожно сползли с моста и окунулись в его гущу.

— Прибавь газу, — скомандовал рыжий.

— Я что, самоубийца? — огрызнулся я.

Он придвинулся ко мне вплотную, так что боком я почувствовал твёрдый ободок дула, упирающегося мне в рёбра. Его дыхание обжигало щёку.

— Ты так и так им будешь, — пообещал он и неожиданно засмеялся. — Если эмпат тебе не поможет. Он чует, где дорога чистая.

Иттрий кивнул, сочувственно глядя на меня.

— Можешь прибавить. Впереди никого нет.

— Сумасшедший дом. — Я выругался и увеличил скорость, одновременно включая фары. Два жёлтых луча устремились вперёд и немного рассеяли мутный кисель.

— Выключи! — сердито прикрикнул рыжий. В тот же миг раздался глухой удар, и за стеклом мелькнуло бледно светящееся пятно. Это длилось всего одну секунду, в следующий момент мы уже опять ехали плавно, но при мысли о том, что я случайно кого-то сбил, меня охватила паника. Судя по испуганным лицам попутчиков, они чувствовали то же самое. Рыжий стиснул моё плечо свободной рукой и глухо сказал:

— Не смей останавливаться. — Он встряхнул меня. — Ты понял?

— Кого я сбил? — с трудом переводя дыхание, пробормотал я. — Вы не видели?

— Нет, — за всех ответил Иттрий. И, помолчав, добавил: — Что бы это ни было, оно было лёгкое.

Я перевёл дух. Мой адреналин возвращался в норму, и я с досадой накинулся на эмпата:

— Ты же сказал, что впереди никого нет!

— Да, — утомлённо подтвердил тот, прикрывая глаза рукой в перчатке. — Там действительно никого не было…

— Кроме нелюдей, — с перекошенным лицом закончил рыжий. — Нелюди не в счёт.

После этого в кабине повисло тягостное молчание. Пережитые события вогнали меня в какой-то ступор. Туман и та ненормальная скорость, с которой мы прорывали его насквозь, привели к тому, что я совершенно утратил ориентацию в пространстве. Время от времени Иттрий возвращал меня на землю короткими фразами. «Поверни налево» — говорил он, или: «тут дорога сужается», — выглядело это так, будто он знает, что делает. В перерывах между командами его лицо нервно подёргивалось, как будто гримасы рыжего напрямую передавались ему. Через четверть часа мне начало казаться, что я сплю и вижу сон про двух кривляющихся паяцев, один из которых передразнивает другого. Но потом Иттрий сказал: «Легионеры», а рыжий откликнулся: «Близко?», и звук их голосов вернул меня к реальности. Я сбросил скорость, хотя никто мне не приказывал.

— Метрах в семистах отсюда, — между тем отвечал эмпат. — Идут цепью. Пешие.

Рыжий дёрнулся, однако справился с собой и почти спокойно велел:

— Останови.

Вообще, нервничал он теперь не так сильно, как раньше. Как будто атмосфера неизвестного ужаса, окутавшего Фабрику, перестала давить на его чувства. Он даже выглядел почти нормальным, и я не испугался, когда он сказал:

— Значит, приехали… Ну, и что мне теперь с вами делать?

— В смысле? — Я повернул к нему голову. Он опять вытащил пистолет из-под куртки и, взвешивая каждое слово, проговорил:

— В смысле, пристрелить вас, чтоб не болтали, или взять в заложники?

— Меня не устраивает ни то, ни другое, — отозвался я. — Может быть, разойдёмся мирно?

Он неприятно усмехнулся.

— Недолго мне тогда бегать на свободе.

— Боишься, что мы сдадим тебя легионерам? — догадался я. — От кого ты вообще бежишь? От Церкви или от Фабрики?

— Алекс Бор, — отрешённо и устало сказал эмпат, — не раздражай его. Тогда, возможно, мы не пострадаем.

Рыжий серьёзно кивнул.

— Эмпат прав. — И безо всякого перехода добавил: — Значит, тебя зовут Алекс Бор?

Казалось, его заинтересовало моё имя.

— Хочешь прислать венок на мою могилку? — равнодушно огрызнулся я. Вся эта мелодрама мне надоела. Ужасно хотелось спать.

Он расхохотался и этак по-приятельски ткнул меня дулом в плечо.

— Вылезай!

Я выбрался наружу. Вокруг было сыро, и то ли от влажности, то ли от перспективы умереть на этом шоссе, я весь покрылся гусиной кожей. Этот псих спустился следом за мной. Лицо его снова приняло жёсткое выражение.

— Значит, запомни, — быстро проговорил он. — Коси под дурачка. Держись подальше от этих дел, — тут он мотнул головой куда-то в сторону. — Один неверный шаг и… Я буду следить за тобой. Я знаю твоё имя и знаю, что ты транзитник.

Впереди по всему пространству дороги начинало разливаться призрачное свечение. Долетела команда, приглушённая сырой промокашкой тумана. Рыжий на мгновение оглянулся и ловко соскочил под насыпь. Махнув мне рукой на прощание, он пригнувшись побежал в ту сторону, откуда мы приехали. Через пару метров я уже потерял его из виду. Без мыслей, без слов я развернулся лицом к сияющим нимбам, плывущим в море белёсой мглы, и стал ожидать легионеров.

Первым, кого я встретил, вернувшись в общагу, был подвыпивший Заши, сосед по этажу. При виде меня он приветственно простёр руки и гаркнул:

— Ёлы-палы, Алекс! Где тебя носило?

— Долго рассказывать, — пробурчал я. — Пожрать что-нибудь осталось?

По его вытянувшемуся лицу я понял, что надежды на это нет.

— Мы уже всё слопали, — протянул он, — пока тебя ждали. Разве что тушёнка…

— Давай тушёнку, — согласился я.

— Что значит «давай»? — возмутился Заши. — Я тебе кто, мать Тереза?

— Я разогрею, — вызвался Зенон, пожилой и степенный транзитник, выглянувший на звук нашей беседы. Я поплёлся вслед за ним на кухню, сел и, положив локти на столешницу, покорно ждал обещанного питания. Подмывало уснуть прямо здесь, между мойкой и плитой. Заши вертелся рядом и что-то бубнил, пока Зенон его не одёрнул.

— Да не лезь ты к нему, дай отдохнуть. Не видишь: устал человек…

— Напои-накорми, в бане попарь, а потом выспрашивай, — еле ворочая языком, выговорил я.

— А ведь ты прав, Зен, — Заши обеспокоенно заглянул мне в лицо. — Он уже заговаривается. Бана требует…

— Это из русских сказок, идиот.

— Ну вот, — Заши развёл руками, — опять попёрла загадочная русская душа.

— А тебе и завидно…

Неизвестно, чем бы закончилась эта перепалка, но тут Зенон поставил передо мной тарелку с горячим мясом, и я на время утратил способность видеть и слышать окружающий мир.

По правде говоря, национальная идентичность в Таблице не имеет значения. Я, например, не знал, откуда Заши родом. Просто так уж повелось с самого начала: Заши отчего-то нравилось, что у него в соседях русский. Выражал он это двояко — хвастаясь мною перед подружками и всячески дразня и подкалывая меня. Я обыкновенно ему подыгрывал. Но только не сегодня. К тому же фраза про выспрашивания предназначалась не Заши, а Зенону. Я подозревал, что Зенон, как начальник колонны, в курсе моих приключений — той их части, которая ещё следовала первоначальному плану. Но вот сумел ли я справиться с заданием? Формально — да, я доставил эмпата в Таблицу. Однако расстались мы отнюдь не у здания ДУОБТ, а где-то у чёрта на куличках…

…Легионеры, бредущие по пояс в тумане, выглядели нереально: из-за включённых на полную мощность нимбов их головы казались маленькими и размазанными по вертикали. Вместо лиц — какие-то чёрные блины. Это было похоже на сцену из старого фантастического фильма с участием инопланетян. Как зачарованный, я смотрел на приближающуюся цепь. Потом один вынырнул откуда-то сбоку; я почувствовал на плече крепкую хватку.

— Транзитник! — Меня несильно встряхнули. — И, кажется, с пассажиром.

— Да… — медленно выговаривая слова, согласился я. — Там, в кабине, эмпат… его зовут Иттрий. Я вёз его в город…

Державший меня легионер поднял свободную руку и убавил у нимба яркость. Мне открылось длинное мрачное лицо с двумя глубокими складками, идущими от крыльев носа к углам плотно сжатого рта. Чёрные сощуренные глаза смотрели непроницаемо.

— Из какой ты колонны? — спросил он.

— Из второй. Я отстал, чтобы подобрать пассажира. Всё абсолютно легально… — Я замолк, услышав в своём голосе нотки самооправдания.

— Это легко проверить, — проронил легионер. — Имя?

Я назвал своё имя, потом идентификационный номер. Он не записывал; должно быть, привык всё важное удерживать в памяти.

— Вы въехали с северной стороны?

Я кивнул. Где-то рядом, за пределами видимости, Иттрий сказал:

— Мы заблудились в тумане.

— Вы видели Изменение? — взволнованно спросил чужой голос. Я плохо соображал из-за навалившейся усталости, но кожей ощущал, что вокруг толпятся люди. Черноглазый легионер шикнул на говорившего:

— Потом, потом!

— Нет, почему же, — возразил я. — Это правда. Командир… — почему-то я решил, что беседую с командиром, — что произошло? У нас война с Фабрикой?

Черноглазый воззрился на меня с ехидным недоумением, как на ожившего болванчика. Последний вопрос заставил его нахмуриться.

— Нет, — он качнул головой. — Не думаю. Но это не твоё дело, транзитник.

— Знаю, — сказал я. Он отвернулся, отпуская моё плечо.

— Ладно, движемся дальше! Восстановите цепь!

На краткий миг я оказался в водовороте человеческих тел. Туман дрожал и переливался от суеты световых пятен. Я отступил к машине, освобождая путь.

— …И захватите эмпата, — долетел до меня обрывок командирских распоряжений. Потом он снова взглянул на меня.

— Ты как? Ехать ещё можешь?

Я кивнул.

— Поезжай вперёд до первой развилки. Свернёшь направо, окажешься в западном секторе.

Дальше сам дорогу найдёшь.

— Спасибо, — поблагодарил я. Он одобрительно похлопал меня по плечу, круто развернулся на каблуках и поспешил за своими людьми. Все мои эмоции выключились от усталости, но пока я смотрел ему в спину, обтянутую длинным чёрным дождевиком, меня пробрала мгновенная, идущая изнутри дрожь.

— …Так вот, значит, как, — задумчиво проронил Зенон. Он без особых церемоний выставил Заши с кухни; мы сидели вдвоём. Я машинально водил вилкой по пустой грязной тарелке.

— А ты молодец, Бор.

Вот уж чего я не ожидал услышать. Я поднял голову и вопросительно посмотрел на старого транзитника. Он кивнул.

— Даже вдвойне молодец. Если бы ты умолчал о случившемся, я вряд ли смог бы тебе помочь.

— Думаете, это дело выплывет наружу?

Зенон пожал плечами.

— Если эмпат проболтается… Но ты не робей. Я, как непосредственный начальник, был поставлен в известность — это главное.

В этот момент я увидел его в новом свете. Передо мной сидел невозмутимый, коренастый, немолодой уже человек, многое повидавший на своём веку. Тяжёлые короткопалые руки удобно покоились на столе. Как лидер, он был незаметен, но его присутствие успокаивало не хуже, чем стены родного общежития. И мне впервые пришло в голову, что царящая здесь товарищеская атмосфера — дело его рук.

Мы ещё некоторое время посидели в мирном молчании. Я прихлёбывал из кружки полуостывший чай. Наконец Зенон, как бы освобождаясь от задумчивости, тряхнул головой и проронил:

— Когда я был зелёным пацаном, в Таблице тоже творилась буча. Мда… Бурное было времечко…

— Может, расскажете? — осторожно попросил я. — В порядке обмена опытом…

— Может, и расскажу, — усмехнулся он. — Когда-нибудь. А сейчас иди-ка на боковую. И чтоб в следующий раз я увидел нормального работника, а не сонную муху!

Солнце было повсюду. Пронизанная им молодая листва светилась как бы собственным светом, словно огромный салатовый фонарь. И монетки солнечных зайчиков падали сквозь неё в зелёное ситечко травы. Мы с приятелем сидели плечо к плечу на краю большого оврага — там, где большой пласт желтоватой земли пытался преодолеть земное притяжение и, вихляя кустарниковым хвостом, вырулить в атмосферу. Обрывки взволнованных речей ещё висели в воздухе, обволакивая нас невидимой спутанной сетью.

Но вот мой приятель — или это был я сам? — молча протянул руку в сторону горизонта, и я увидел длинный, истончающийся как шприц, шпиль Башни. Много километров было до её подножия, но шпиль в прозрачном воздухе просматривался так отчётливо, что достичь его казалось чем-то лёгким, не представляющим труда. «Там, — подумал я, — находится Святая Машина. Предел реальности, барьер, за которым…» Что? Я не знал. Но переход за этот барьер манил обещанием чуда. «Ты пойдёшь со мной туда?» — спросил приятель, снова сделавшийся отдельной личностью. Имени его я не помнил, оставалось только смазанное воспоминание от лица. Я кивнул. «Уль?» — уточнил он, показывая мизинец. Я засмеялся и поднял мизинец в ответ. «Уль». С отголоском этого слова в ушах я проснулся.

Несколько минут я пролежал неподвижно, гадая, не был ли этот сон приветом из прошлого. Прошлое я помнил плохо, — точнее сказать, не помнил вообще. «Такое бывает, — сказал мне при первом обследовании молодой синеглазый врач, — если из места с нестабильной реальностью явиться в место, из которого исходят волны Изменений. Удивительно, как ты вообще сумел пробиться…» Я вспоминал того врача с благодарностью — он единственный удосужился объяснить хоть что-то растерянному тринадцатилетнему пареньку. Во время обследований выяснилось, что я транзитник. Мне об этом сообщили не сразу. В промежутке были четыре года в спецшколе-интернате южного сектора, которые я провёл будто в вакууме, отгороженный от остальных ребят прочной стенкой одиночества. Интернат был малочисленный, городские дети казались мне чужаками, да и как я мог подружиться с кем-то, если и сам точно не знал, кто я и что из себя представляю? Нельзя сказать, что жизнь в интернате сильно меня тяготила, но общага транзитников дала мне то, в чём я больше всего нуждался — чувство локтя, атмосферу товарищества, слабым электрическим полем которой было пронизано трёхэтажное обшарпанное здание. И вот теперь этот сон, со всплывшим из глубин памяти словечком моего детства… Пацан, поднявший кверху мизинец и сказавший «уль», давал тем самым торжественное обещание, что говорит правду и не намерен причинять никому вреда. Сейчас мне казалось, что я всегда это помнил.

Но если сон так точен в мелочах, не было ли в реальности и всего остального? Неужели я родом из места, где ярко светит солнце и трава растёт как придётся? Вскочив с разворошённой постели, я прислонился лбом к прохладному оконному пластику. За окном стоял вечный весенне-осенний сезон. Пена хлестала из широких воронок водосточных труб; дождевые потоки затопили отведённые им желобки и претендовали уже на всю проезжую часть. Побочный эффект, мать его так… Откуда на маленьком клочке земного шара столько воды?

Я раздражённо отвернулся от окна. Кое-как заправил постель, натянул свежую майку и джинсы и вышел из комнаты. Полутёмный захламлённый коридор был пуст, но из холла, расположенного напротив лестничной площадки, долетали приглушённые обрывки фраз.

— Да дёрганый такой, ты наверняка его видел. Полгода назад, в товарищеском матче, он выбил зуб Марику Открывашке…

— Ну, вопли Марика я, допустим, помню…

— А я хорошо помню эту рожу в баре. Он явился туда сразу после драки, как ни в чём не бывало…

— Вооот! Я всегда говорил, что у утильщиков не все дома…

— Кого обсуждаем? — осведомился я, достигнув холла. Там, возле столика, придвинутого к кожаному дивану, шла игра в дурачка. Играли Заши, Перестарок и Тимур Акимов. Телевизор с отключённым звуком показывал какую-то рекламу.

— Привет, соня! — трубно воскликнул Заши, а Перестарок с ехидным смешком ответил:

— У утильщиков дезертир появился. Подозреваемый в подрыве Купола-один.

Сердце моё со всей дури ухнуло по рёбрам, а потом от нехорошего предчувствия скользнуло куда-то вниз. И, словно в ответ на это, глухой перестук донёсся из-под пола. Как будто там обрушились и покатились в разные стороны тяжёлые шары.

— Некто Рем Серебряков, — добавил Заши. — Его харю теперь каждый час по телеку показывают.

— В смысле? — выдавил я, напрасно озираясь в поисках какого-нибудь стула.

— Призывают граждан к бдительности, — разъяснил Тимур. — Каждый, кто его видел, обязан позвонить в Службу безопасности. Да вот, пожалуйста… — Он махнул рукой в сторону телевизора. Фотография дезертира была нечёткой, как будто по ней грязной тряпкой повозили. Но я моментально его узнал. Тот рыжий террорист, общение с которым едва не стоило мне жизни. По нижнему краю экрана бежали быстрые титры — призыв к взаимопомощи и сотрудничеству.

— Понеслось говно по трубам, — пробормотал Перестарок, ни к кому конкретно не обращаясь. — Предлагаю сосредоточиться на картах.

— Принято! — бодро ответил Заши. И Акимов добавил:

— Единогласно.

Я встал спиной к телевизору и, чтобы отвлечься от бури в душе, начал наблюдать за этой троицей. Они забавно смотрелись вместе. Круглолицый румяный Заши, который с азартом шлёпал о столешницу каждого нового козыря; худой морщинистый Перестарок, с ехидцей цедящий «а вот нате вам», и поджарый красавец Акимов, новичок позеленее меня, но уже — один из лучших игроков Арены. Под полом кто-то бумкал, стучал и ворочался. Я сказал:

— Что-то он сегодня разошёлся…

— Кто? — удивился Акимов.

— Барабашка, — вместо меня ответил Заши.

— Это кличка такая или…

Перестарок коротко хохотнул.

— Да нет, — терпеливо разъяснил Заши. — Самая натуральная техножизнь.

— Биоткань в коммуникации просочилась, — добавил Перестарок. — Ну, слышал небось, так бывает.

Тимур, потерявший интерес к игре, бросил карты на стол.

— Ничего не понимаю, — озадаченно сказал он. — Их же сжигают, когда они… ну, это самое…

— Некоторые сбегают, — философски заметил Перестарок. — Перед самой утилизацией. Чувствительные, гады…

— И вы не вызвали службу ДУОБТ? — спросил Тимур, как мне показалось, с неподдельным ужасом.

— Им тут делать нечего, — сказал Перестарок. Сказал, как отрезал. Тимур сразу сбавил обороты. Но озадаченности в его глазах только прибавилось. Я и сам толком не понимал, почему транзитники недолюбливают утильщиков. Неприязнь эта была настолько застарелой, что сделалась частью традиции. Как любая традиция, она располагалась за пределами логики, и я принял её безоговорочно, когда ещё только-только приживался в общаге. Тимур, в отличие от меня, пытался спорить.

— Но ведь есть же правила, в конце концов! Просроченная биоткань бывает опасна. Если вы не хотите впутывать утильщиков, почему бы самим не выкурить этого… барабашку?

В дальнем конце холла пискнул телефон. Заши, вставая, заметил:

— А как его выкурить, когда подвалы и канализация — его дом родной? Скорее, он сам нас выкурит… в три затяжки… — И добавил в снятую трубку:

— Алло, я слушаю…

— Живи сам и давай жить другим, — чуть понизив голос, заключил Перестарок. — Отличное старинное правило.

— Это если считать их живыми, — возразил Акимов, но как-то неуверенно.

— Живут ли бактерии, звери, птицы?

— Камни, — подсказал я. — Вещества…

— Это, Бор, уже не метафизика, а метахимия, — Перестарок помотал головой. — Мы не знаем, как именно биоткань ощущает своё бытие, но то, что она обладает инстинктом самосохранения, вообще-то говорит в её пользу. Вот этот барабашка, допустим… Он никому особо не докучает. Некий пугливый, почти незаметный домашний дух.

— Вроде домового, — вставил я.

— Вот-вот, — поддакнул Перестарок. — Домовых поили молоком, насколько я помню.

— Вам бы публичные лекции читать, — сказал я с искренним уважением. За спиной Заши, заканчивая разговор, приглушённо бубнил в трубку: «Угу… Хорошо… Понял…»

— И всё равно, — упрямо заметил Тимур. — Есть в этом соседстве что-то неуютное.

Заши с демонстративным клацаньем вернул телефон на подставку. Мы все уставились на него.

— Звонил Зенон, — замогильным тоном сообщил он. — Сделал несколько распоряжений. Первое, — Заши загнул палец, — впускать только своих. Второе: самим никуда не ходить. Третье…

— Погоди, а что случилось-то? — озадаченно перебил я.

— И третье, — непреклонно продолжал мой сосед, — никто не должен стоять у окон. Надо их занавесить, кстати…

Нетвёрдым шагом он направился к ближайшему окну, но я перехватил его на полдороге.

— Ты можешь по-человечески сказать, что случилось?!

Перестарок приблизил лицо к телевизору.

— Судя по передаче, ровным счётом ничего.

— Я бы тоже сказал, что ничего, — отозвался Заши, — но саундтрек в трубке был, мягко говоря, странным…

— Зенон что-то пронюхал? — предположил Тимур. — Куда он поехал, между прочим?

— К боссам, — проворчал Перестарок. — Дела утрясать.

Снизу раздался оглушительный хлопок входной двери. Мы дружно вздрогнули.

— О чёрт! — сказал Заши. — Дверь.

Вывернувшись из-под моей руки, он метнулся вниз по лестнице. Мы с Тимуром рванулись следом и достигли первого этажа с минимальным разрывом в дистанции. Так, всей толпой, мы и налетели на Джона. Джон был бледен, тяжело дышал и находился в полушоковом состоянии.

— Джон!

— Что с тобой?

— Ты цел?

Нестройных хор наших голосов вывел его из прострации. Он вздрогнул и прищурился, вглядываясь в наши лица, скрытые полумраком прихожей. Потом проронил, невнятно, словно в полубреду:

— Оги… Всё из-за этих огов.

Неизвестно почему, у меня мурашки поползли по коже. Я нашарил рубильник на стене и включил свет.

— Ох, блин… — пробормотал Джон, защищая глаза ладонью. — Слава тебе господи, добрался…

В этот момент до подножия лестницы дошаркал Перестарок.

— Дайте пройти, — потребовал он, ткнув меня в спину. Я посторонился. — Джонни, ты как, в порядке?

— Разумеется, нет, — отозвался Джон раздражённым тоном.

— Значит, в порядке, — обрадовался Перестарок. — Принесите ему водички, что ли. А ты давай выкладывай всё как на духу. Где гулял, что видел…

— Нечего тут рассказывать, — отрешённо произнёс Джон. — Город сошёл с ума. Толпой нападают на огов. Я сам видел. Они прямо на улицах… как тряпьё… — Тут он, прикрыв рот, перегнулся пополам и судорожно закашлялся.

— Его вот-вот вырвет, — встревожено заметил Тимур.

— Я сказал, воды ему дайте! — закричал Перестарок тонким, дребезжащим голосом. Никто из нас не двинулся с места. — А ты, Джон-газ, сядь и успокойся!

Однако и сам Перестарок был явно далёк от спокойствия.

— Это что же такое творится, а? — запричитал он. — Откуда вообще эти оги лезут на нашу голову?

— Из-под пропавшего Купола, — сказал Тимур с уверенностью, так часто возникающей из внезапных озарений. — Вот откуда.

— Они как дети, — подал голос Джон-газ. Он тяжело опустился на лавку, под которой валялась обувь. — Подростки. Я вообще сначала не понял, что это оги. Если бы не одежда…

— Из биоткани?

— Да. Когда я подошёл… — он сглотнул, — я ведь сперва не понял, что это лежит… а когда понял, мне показалось, она шевелится… — Он обвёл наши лица тяжёлым взглядом. — Разве это нормально? Когда одежда кажется более живой, чем те, кто её носит?

— Ну, всё, — сказал вдруг Перестарок. — Хватит с нас этих ужасов. Иди на кухню, Джон. Впрочем, нет. Надо закрыть жалюзи на всех этажах.

Заши открыл рот, порываясь что-то сказать, но Перестарок остановил его сердитым жестом.

— Мы сами этим займёмся. А вы не смейте и носа высунуть на улицу. Идите-ка лучше слушайте новости!

— Новости, шновости, — проворчал Заши, медленно поднимаясь по лестнице. — Развели тут дедовщину!

— Хочешь посмотреть на биоткань, которая шевелится? — подколол Тимур.

— Бррр, избави боже! — Заши зябко передёрнул плечами. — Я и к огу-то близко не подойду!

Мы снова расположились в холле. Даже не расположились, а сгрудились тесной кучкой около телевизора. Заши прибавил звук. Но старания наши были напрасны: свежий новостной выпуск не вышел ни в четыре, ни в пять, ни даже в семь часов вечера. Через полчаса телевизионного бдения Тимур, измучившись ожиданием, попытался войти в сеть. И тут выяснилась вторая странная вещь: наш единственный на всю общагу, бесценный ТСМ рвал все подключения. Перестарок, который к этому времени заканчивал отпаивать Джона коньяком, недоуменно пожал плечами и пробормотал, что «давненько в Таблице не разражалось такого кризиса». Джон-газ выразился короче:

— Переворот у них, что ли?

— А что, — неуверенно сказал на это Заши, — может быть, оги уже захватили власть во всём городе. И теперь мстят за смерть своих товарищей.

Акимов посмотрел на него диким взглядом.

— Постучи три раза и сплюнь! Кобольд этого не допустит!

Я не сразу вспомнил, что Кобольд — главный шеф по части безопасности. Сказывались минуты, проведённые у мерцающего экрана.

— Но вообще, это плохо, — тоном знатока продолжал Тимур. — Могли бы сказать хоть что-нибудь. Искажение важных событий подрывает основы Реальности.

— Так поэтому они и помалкивают! — возразил Заши. — До поры до времени.

До чего же у нас все становятся умные, когда дело касается политики или религии! Иногда это действует мне на нервы. Лично я никаких теорий развивать не стал бы. Повременил бы с теориями. Хотя про подрыв Реальности — это чистая правда. Не помню, кто мне об этом рассказывал. Кажется, подвыпивший репортёр в «Мосандере». Он божился, что в Таблице правдива даже реклама. Но вот я смотрел на чистенькую ухоженную девицу, возносящую дифирамбы какому-то моторному маслу, и, как ни тщился, не мог представить её на тёмных улицах, где лежат тела, похожие на тряпьё. Вместо этого я отчётливо представил, как копошится возле этих тел бесхозная биоткань в бесплодных попытках растормошить хозяев; как элементарный инстинкт самосохранения в конце концов заставляет её отрываться от трупов и нырять в канализацию, и вот она скапливается у стоков, создавая маленькие запруды, а оголённые тела уже наполовину в воде… Тут я вздрогнул и проснулся. Комнату озарял только синий, болезненный прямоугольник экрана. На фоне его выделялась фигура Зенона, молча озиравшегося по сторонам. Я привстал из кресла, в котором задремал, и потёр ладонью затёкшую шею. Зенон обернулся на шорох и недовольно прошептал:

— Спи, спи…

— Сколько времени? — Я зевнул.

— Неважно. Дрыхни дальше, — повторил он, сместившись в темноту. Я услышал осторожные удаляющиеся шаги, и это окончательно меня разбудило. Сон в кресле и сам по себе не сулит приятных ощущений, а тут ещё странное поведение Зенона… Интересно, когда он пришёл? А главное, куда намылился снова? Я медленно встал и, заслонившись ладонью от назойливого голубого света, оглядел холл. Два тёмных холмика на диване, судя по издаваемому сопению, были Тимуром и Заши. Стараясь не шуметь, я добрался до лестницы и остановился в нерешительности. Дом казался пустым и каким-то враждебным. Я хотел окликнуть Зенона, но тихие голоса из прихожей остановили меня.

— Я вижу, ты передумал?

— Угу. Молодёжь в это лучше не впутывать.

Говорили Зенон и Перестарок. Я нащупал ногой первую ступеньку и начал спуск.

— Включи свет, я должен одеться.

— Ты понимаешь, что вдвоём мы не справимся? — сердито просипел Перестарок.

— А кто сказал, что ты в этом участвуешь?

— А кто мне запретит? Не забывай, это я поначалу был твоим шефом.

Зенон издал тихий смешок.

— Мы с тобой — упрямые старые дурни. Включи, пожалуйста, свет.

Щёлкнул выключатель. Свет резанул мне по глазам, заставив невольно отпрянуть.

— Тьфу ты, чёрт! — выругался Зенон. Тут он заметил меня и замер в полунаклоне, с позабытым ботинком в руках.

— Одного ты всё-таки разбудил, — ехидно заметил Перестарок.

— Ну, разве что случайно, — буркнул шеф. Непонимающе взглянул на ботинок и, опустив его на пол, выпрямился.

— Шпионишь, Бор?

— Н-нет… — неуверенно выдавил я. Спросонок получилось хрипло. Я откашлялся и добавил в голос наглости. — А что за аврал?

— Это не аврал, — мрачно ответил Зенон. — Это общегородской маленький апокалипсис.

Опустившись на лавку, он принялся яростно зашнуровывать обувь.

— Работа одна нарисовалась, — пояснил Перестарок. — Шибко срочная.

— Добровольцы нужны?

— Дома сиди. — Мой шеф, покончив с одеванием, поднялся на ноги. — Сами всё сделаем.

Не знаю, какие боги добавили мне смелости, — нынешний Зенон, суровый и собранный, мало походил на того благодушного дядьку, которому я выкладывал подробности своего путешествия с эмпатом. Но я собрался с духом и возразил:

— Вам нужны ещё люди. Я слышал.

— А всё твоё нытье. — Зенон повернулся к Перестарку. Тот хихикнул.

— Кажется, ты возлагал на него большие надежды?

Я не сразу понял, что речь обо мне. Зенон нахмурился.

— Возможно. Но это было до того, как мне намекнули…

— Это не он, — уверенно заявил Перестарок.

— А в чём дело-то? — вызывающе сказал я. — Если вы про засорившийся унитаз на третьем, то это действительно не я.

Зенон то ли фыркнул, то ли поперхнулся; оба они снова посмотрели на меня.

— Ладно, — наконец проронил шеф. — Собирайся, только быстро, и дуй в гараж. Надо взять фургоны… двух, наверное, хватит, да?

Перестарок кивнул. Рискуя нарваться на отповедь, я всё-таки задал последний вопрос:

— А это надолго, шеф?

Зенон шевельнул желваками и проронил:

— Как получится.

А Перестарок пропел:

— Не бойся, Бор, сегодня мы не будем покидать город. Мы едем в ДУОБТ.

«Департамент по утилизации и обработке биоткани» — так полностью называлось это учреждение. И работали в нём утильщики. Про утильщиков шутили, что они не нравятся никому, кроме себя самих. И немудрено. Ведь ДУОБТ — это, по сути, большой крематорий, в топках которого днями и ночами сгорает отработанная биоткань. Говорят, что в последние годы она ведёт себя более агрессивно. А значит, работы у утильщиков хватает. Люди они, конечно, малоприятные. Может быть, из-за тяжёлого запаха гари, въевшегося в их кожу от постоянного соседства с топками. С другой стороны, мы тоже пахнем бензином, а не духами. Не пахнут только бездельники… и оги. От кого я это слышал? И почему оги в моём сознании постоянно связываются с утильщиками? Должно быть, это из-за рыжего дезертира по имени Рем Серебряков. Его имя и фотография исчезли с телеэкрана вскоре после возвращения Джона. Вскоре после того, как оги начали умирать на наших улицах.

Пока я, притихнув, прокручивал в голове все эти мысли, мы добрались до машин. Они стояли смирно, этакие чудовища из металла и резины, послушные человеку в гораздо большей степени, чем биоткань. И куда более безопасные, несмотря на свои размеры. Я открыл ворота, а Зенон и Перестарок вывели наружу два фургона. Мы работали без прожекторов: город, охвативший нас шёлковыми тисками, давал достаточно света. Розоватый отблеск лежал на облаках, и дождь постукивал по плащу сверкающими иголками. Но когда я забрался в кабину к шефу, фургон показался мне кальмаром, плавающим в чернильном облаке. Внутренность кабины озарялась бледными огоньками приборов. Фургон качнулся, когда Зенон плавно взял с места. Шеф включил навигатор, вычисляя маршрут, и голова кальмара осветилась ярче, а наружные чернила сделались гуще.

— Шеф, — сказал я, присмотревшись к карте, — а мы точно едем в ДУОБТ?

— Это конец пути, — сдержанно отозвался Зенон, — начало будет не таким приятным.

Покосившись в мою сторону, он добавил:

— Только не вздумай там рассуждать о дезертирах. Сакахалла, при всех его тараканах, — не самый плохой человек. Он болезненно реагирует на промахи подчинённых.

Я послушно кивнул головой.

— Так, значит, у нас перемирие с утильщиками?

— А кто сказал, что была война? — сухо отозвался Зенон. По его тону я понял, что попал пальцем в небо.

— Ну, как же… — неуверенно пробормотал я. — Все эти шуточки… и на Арене они — наши главные соперники…

— И ты решил, что это всерьёз, да? — почти сочувственно спросил шеф. Я подумал, что сейчас он не выдержит и засмеётся, но Зенон сдержался. Это было ещё обиднее.

— Вот только не надо глума, — попросил я. — О подлой натуре утильщиков я слышу с тех пор, как попал в общагу.

— То есть, не меньше года? — уточнил Зенон. — Давно пора расстаться со стереотипами…

— Так что же это, игра? — не удержался я от ответной шпильки.

— Ну конечно, мы с Перестарком придумали всё ради собственного удовольствия, — ядовито сказал шеф. — Между прочим, Заши дружит кое с кем из утильщиков. И если б ты почаще отрывал задницу от скамейки запасных, тоже знал бы некоторых в лицо. Конечно, они не самые приятные парни в мире. Несколько лет назад они подложили нам здоровенную свинью. Но мы не пускаем их на свою территорию не из-за этого. Есть более глубокие причины.

— Какие? — вырвалось у меня.

Зенон, глядя сквозь лобовое стекло, покачал головой.

— Отношение к жизни. У нас и у них оно разное.

— Понимаю, — сказал я после паузы.

— Нет, не понимаешь. И некоторые другие в нашей общаге — тоже.

Передо мной забрезжила смутная догадка.

— Так вот почему вы не стали будить парней…

Зенон раздражённо прицокнул языком.

— Когда сегодня на совещании я заявил, что мои ребята не ездят на труповозках, господа иерархи процитировали мне несколько крамольных фраз, прозвучавших в стенах нашего общежития. Дословно процитировали, заметь. И намекнули, что этого им хватит для карательных мер. Кто-то сливает вас своему начальству, Бор. И это начальство — явно не я.

Оставшуюся часть пути я старательно размышлял над сказанным. Но когда Зенон начал сбавлять скорость, я сказал нарочито небрежно:

— М-да… А я переживал из-за какого-то забитого унитаза!

Шеф от души расхохотался. Когда его хохот стих, я услышал:

— Бестолковый ты парень, Бор! Надо было валить на утильщиков.

На такой вот нелепо-весёлой ноте мы оказались перед кордоном легионеров — где-то на юго-западной окраине города.

Они стояли у подножия штабеля, составленного из чёрных продолговатых мешков, все — с автоматами наперевес. И при виде их цепочки меня кольнуло недоумение. Если они обороняют эту баррикаду, то зачем повернулись лицом к городу? Чего вообще они ждут? Нашествия мирных жителей? Второй волны огов? Но времени на решение головоломок уже не было: от кордона отделилась высокая, длинная фигура и, хлопая полами плаща, быстро направилась к нам. Я вздрогнул, узнав вчерашнего командира. Он ничем не выдал, что мы знакомы; скользнул по нам с Перестарком мимолётным взглядом и сразу повернулся к Зенону.

— Это всё, что вы можете нам дать, Вержбицкий? — сквозь зубы спросил он. — Два фургона и двух водителей?

— Трёх, — сдержанно отозвался Зенон, — считая меня. И — да, это действительно всё, что я смог наскрести. Первая колонна сейчас за пределами города. Остальные тратят законно заработанные отгулы.

— Не оправдывайтесь, — звякнул командир железным, беспощадным голосом. Зенон пожал плечами.

— Даже и в мыслях не было. Совесть моя чиста. Сколько раз я ставил вопрос о расширении автопарка?

— Я не расположен играть в ромашку, — с нетерпеливым жестом сказал легионер. — Разговаривайте об этом с мэром. Мне нужно знать только одно: сможете ли вы убрать весь этот… мусор до того, как рассветёт.

— Не вижу проблемы, — холодно произнёс Зенон. — При условии, что погрузкой займутся ваши люди.

— Боитесь замарать ручки, Вержбицкий? — едко и вкрадчиво сказал командир.

— Это принципиальная позиция. Мы не утильщики и не мусорщики… если такой жаргон вам понятнее.

Легионер хмыкнул.

— На «позицию» не тянет. Это либо трусость, либо саботаж. И оба варианта говорят не в вашу пользу.

— Нам с вами трудно понять друг друга, — утомлённо сказал Зенон. — Давайте поскорее покончим с этим делом.

— Действительно, — вклинился Перестарок. — Сколько можно лясы точить? Мы торчим тут уже… а кстати, сколько мы тут торчим?

Легионер взглянул на наручные часы.

— Ч-чёрт, — выругался он. — Ну и упрямый же вы народ, господа транзитники! Ладно! Разверните первый фургон. Я распоряжусь насчёт погрузки.

С этими словами он оставил нас и зашагал к своим людям.

— Каков гоголь, а? — вполголоса сказал Перестарок, глядя в тощую чёрную спину. Зенон, ни слова не говоря, ловко влез в кабину ближайшего фургона. Попятившись на обочину, мы наблюдали за его манипуляциями. Машина отползла, сделала разворот и стала медленно приближаться к пришедшей в движение цепочке. Мотор ревел в полную силу, в шуме его терялись нечленораздельные выкрики легионеров. Потом грохот и лязганье стихли. Наш шеф соскочил на асфальт и, пройдя вдоль серого длинного бока машины с логотипом ТЦ на нём, начал возиться с задними дверцами фургона.

— Я вот чего не понимаю, — сказал я, пытаясь сформулировать то, что неясно меня тревожило.

— Ммм? — протянул Перестарок. Он вытащил огромный клетчатый платок и теперь старательно стирал со лба капельки небесной мороси.

— У них что, нет собственного транспорта?

— Ты о чём? — Перестарок повернул ко мне удивлённое лицо.

— Ну… — стушевался я. — Мешки эти, допустим, мы перебросим в ДУОБТ. А они-то как уедут отсюда? Или мы должны увезти не только мусор, но и солдат?

— С удовольствием поменял бы их местами! — воинственно сказал Перестарок. — Да только фиг им! Чтоб транзитники ещё возили военных? Обойдутся как-нибудь. Впрочем, Кобольд, должно быть, поедет с нами, — задумчиво добавил он. — У него пунктик насчёт неусыпного контроля.

— У кого? — переспросил я. Мне показалось, что я недослышал. Перестарок взглянул на меня, как на слабоумного.

— Ты что, не узнал ихнего командира? Это же Кобольд, шеф Службы Безопасности! Собственной персоной.

Он ещё что-то рассказывал, но я не слушал. На меня волнами накатывала паника. Это что же получается? Сутки назад, на похожем шоссе, я спасал опасного дезертира от самого, мать-его-так, Кобольда! В то время как долгом моим было бы всячески способствовать его розыску и поимке… Нет, стоп, не будем пороть горячку. Вряд ли тогда они уже знали, за кем охотятся. Да и кого они, собственно, искали там, в этом жутком ватном тумане? Купол-1 принадлежит оговодам, а те посторонних на Фабрику не пускают. Потому как закрытый объект. Не подпадающий притом под юрисдикцию Церкви. Говорят, охрана там тоже сплошь из огов, не достучишься, и приказ у них недвусмысленный: чуть что не так — стрелять на поражение. Впрочем, если предположить, что Купол-1 обратился в пар стараниями наших мудрецов… Что ж, очень складненько тогда всё получается. Пока там у оговодов разброд и паника, взвод легионеров под командованием лично шефа СБ тихо просачивается на территорию Фабрики…

И одно только выбивалось из этой стройной гипотезы, одно соринкой засело в глазу — непонятная и пугающая фигура рыжего дезертира. Его-то роль какова во всём этом бардаке?

— Алло, ты слушаешь, Бор? — позвал Перестарок. Я потряс головой, чтобы отогнать непрошеные мысли, и обнаружил, что под одеждой я весь в холодном поту.

— В чём дело? — спросил подошедший Зенон. — Что между вами случилось? На парне лица нет.

Перестарок озабоченно пожевал губами.

— Кажется, у него такая же идиосинкразия на Кобольда, как у тебя.

— Ах, вон оно что! — понимающе сказал Зенон. — Напугал мне работника!

Говоря это, шеф незаметно мне подмигнул. Ничтожный такой жест, от которого мне чуть-чуть полегчало.

— А ты не дрейфь, Бор. Лучше пойди заведи вторую машину. Скоро она понадобится.

— Понял, — ответил я и дёрнулся было выполнять приказание, но меня остановили неожиданные звуки со стороны погрузочной цепочки. Кто-то вскрикнул истерическим голосом, какая-то тяжёлая масса с чмоканьем шлёпнулась об асфальт, и к первому вскрику добавилось ещё несколько, а затем по ушам ударила короткая очередь и всё стихло. Люди, сгрудившиеся у торца фургона, шарахнулись в стороны, и я увидел на асфальте один из этих загадочных чёрных мешков. Только был он уже не целый, а порванный, и валялись вокруг какие-то перекрученные жгуты, и отчётливо выделялась торчащая из прорехи в мешке бледная маленькая нога. «Простите, командир, — извиняющимся тоном сказал кто-то из легионеров, — этому обалдую почудилось, что в мешке змея». Кобольд с автоматом наперевес — теперь я заметил и его, стоящего над всем этим беспорядком, — раскрыл рот и гаркнул:

— Какая, к чёрту, змея, сержант! Каждый придурок в этой цепочке должен был зарубить себе на носу, что в мешках у него техножизнь! А значит, при малейшем намёке на движение надо стрелять! Стрелять, сержант, а не кричать и не заламывать руки, как кисейная барышня! Позаботьтесь донести это до всех ваших подчинённых!

Сержант, получивший этот приказ, встал по стойке смирно.

— Так точно! Есть донести!

Кобольд сунул ему автомат и, отвернувшись, сплюнул.

— Чуть не упустили, з-зараза, чёртова биоткань!

Оцепенев, я слушал этот их диалог. Мельком отметил, что отчётливо вижу детали, как бывает перед незаметно подкравшимся рассветом. На периферии зрения маячили напряжённые фигуры моих спутников: замерев, как и я, они наблюдали за происходящим. Но всё это я отмечал как-то походя, не имея сил отвернуться от маленькой окоченевшей пятки, торчавшей из прорванного мешка. Картина эта продолжала стоять у меня перед глазами и после того, как солдаты приподняли мешок за оба края и, кряхтя, забросили в фургон.

— Вот так-то, Бор, — негромко сказал мой шеф, и я почувствовал его тёплую руку на своём плече. — Небось, жалеешь теперь, что напросился с нами.

Ответить я не успел: к нам снова приближался Кобольд.

— Можете отправлять первый фургон, — пробурчал он. — Кто будет водителем?

— Поедут Бор и Перестарок, — моментально, как будто ждал этого и заранее подготовился, отозвался Зенон.

— Перестраховываетесь? — угрюмо заметил шеф СБ. — По два человека в кабине? Что ж, логично. Желаю вам хорошего пути. Надеюсь, — и тут он в упор, с иронией посмотрел на меня, — что ваши водители не испачкают штаны по дороге.

Я подумал, что он не так уж далёк от истины. Но Зенон сказал каменным голосом:

— Они исполнят свой долг, — так что нам пришлось быстренько влезть в кабину и уехать, не обменявшись больше ни словом.

Первый километр я пролетел заполошной птицей. Перестарок по соседству тихо сопел и не вмешивался. Но на переезде фургон тряхнуло так, что я и сам испугался за его сохранность. Старый транзитник прикрикнул:

— Эй, полегче, Бор, не дрова везёшь!

— Знаю, — буркнул я, сбавляя скорость. Лучше бы это были дрова…

— И вообще, давай, приходи в себя, — предложил Перестарок. Мы миновали переезд, и он, подслеповато щурясь, наклонился к карте — сверить наш курс.

— Что-то я из-за всей этой фигни запутался, где мы. Вот это что? — Он пальцем ткнул в какую-то точку на карте. — Хидота местная, что ли?

— Останавливаться не буду, — предупредил я. — Хоть убейте. Разбирайтесь на ходу.

— Не паникуй, — заявил он. — Неужели два транзитника не найдут дорогу к ДУОБТ? Просто смешно.

— Тут вам не зона трансформации, — огрызнулся я. Словно в подтверждение моих слов, снаружи кабины послышался бурный плеск, и что-то, судя по звуку — тугая водяная струя, с шелестом прошлось по всей боковой стенке фургона.

— Блин, откуда столько воды?

— Да, осадков многовато, — согласился Перестарок. — Интересно, они вообще запускали Хидоты со вчерашнего дня?

А и правда. Когда нарушается привычная работа каких-то систем, это замечаешь не сразу. Но подспудное чувство, шепчущее о недостаче, не даёт покоя.

— Сейчас узнаем, — мой сосед прищурился на светящийся циферблат. — Две минуты до запуска.

— Я вот даже не помню, в какие часы они работают, — сказал я, чтобы отрешиться от мыслей о нашем грузе.

— Дважды в день — в семь утра и в семь вечера. И ещё четыре раза ночью.

— Откуда вы всё это знаете?

— Поживёшь с моё… В былые времена их запускали утреннюю раньше, а вечернюю — позже. Чтобы, значит, не травмировать их диким видом городское население. Но нынешний мэр… как бишь его, этого отморозка?

— Терсиппер, — подсказал я.

— Во-во, он самый. Он с какого-то бодуна решил, что это зрелище, напротив, укрепит патриотический дух горожан. И убедит их в могуществе Церкви.

— С ума сойти, — сказал я. Не для того, чтобы поддержать разговор. Просто воочию увидел то, о чём мы беседовали.

Нет, я и прежде неоднократно наблюдал за работой Хидот. В чём-чём, а в этом наш придурковатый мэр отчасти прав: зрелище выходило завораживающее, покруче любого шоу. В решающий момент из-за горизонта в разных местах вылезают огромные тонкие антенны. Покачиваясь и трепеща, они начинают притягивать к себе дождь. Вода меняет направление и, позабыв о законах гравитации, устремляется вверх. Вокруг Хидот формируются серые водяные зонтики. В этот момент они похожи на рощицу гигантских поганок. Потом края зонтиков начинают медленно загибаться кверху. Зонтики превращаются в смыкающиеся воронки, после чего каждая Хидота становится фонтаном, выплёвывающим воду за пределы города. Колоссальные водяные дуги встают в направлении от центра к окраинам. Если бы в этот момент солнце выглянуло из-за облаков, воздух над Таблицей заискрился бы сотнями радуг. Но солнце пренебрегает нашим городом. Хидоты послушно извергают излишки воды и, как дрессированные змеи, тихо скрываются в своих подземных норах.

Так, по крайней мере, это выглядело издалека. Когда тупое, безглазое рыльце Хидоты попёрло наружу всего в нескольких метрах от нас, я впервые усомнился в его безобидности. Вблизи Хидота не обнаруживала ни малейшего сходства с изящным усиком насекомого. Скорее, в ней ощущалась мощь всесокрушающего тарана.

— Надо же, я угадал, — радостно заявил Перестарок. И через несколько метров добавил: — Знаешь, наверное, нам лучше остановиться. Сейчас вся вода полетит в нашу сторону.

Я послушно съехал на обочину. В благоговейном молчании мы наблюдали за тем, как эта штука вытягивается в длину. Иголочки, цокавшие по нашему кузову, довольно быстро превратились в звонкие молоточки.

— Это скоро закончится! — перекрикивая шум разбушевавшейся стихии, объяснил Перестарок. — Когда она утянет дождь за собой!

Я кивнул.

— Ты обратил внимание на маячок в её верхней части? — продолжал он. — Это и есть собственно Хидота — синт, управляющий водой! Всё остальное — кокон из биоткани!

Я кивнул снова. Ни один другой строительный материал на Земле не обладал такой пластичностью, из-за которой эта гладкая коричневатая поверхность казалась живой. И ещё характерный маслянистый блеск. Сходство с живым существом усиливалось тем сильнее, чем выше вытягивалась Хидота. С близкого расстояния было заметно, как сокращается и дрожит биоткань в попытке сохранить баланс.

Стоило мне подумать об этом, как она начала заваливаться в нашу сторону. Перестарок взвизгнул и вцепился мне в загривок. У меня не было времени подумать как следует — наверное, это нас и спасло. Руки и ноги сработали независимо от моей воли. Это они включили зажигание и на полную выжали педаль газа. Фургон взревел, как взбесившееся животное и, страшно вильнув задом, рванул вперёд по шоссе. Нас с Перестарком вжало в сиденья. Слава богу, при этом он отцепился. Я автоматически выровнял ход машины и ещё не совсем осознанно взглянул в зеркало заднего обзора. Хидота продолжала падать. Окружающие её струи воды со страшным напором били в разные стороны.

— Уффф… — со вздохом протянул Перестарок, тоже всматриваясь назад. — Проскочили… Что это было, а?

Я пожал плечами.

— Кажется, эта тварь пыталась убить нас.

— Она неживая, Бор.

— Помнится, кто-то, — не в силах справиться с ехидством, возразил я, — совсем недавно приравнивал её к живым существам.

— Помнится, кто-то со мной соглашался, — с достоинством парировал Перестарок. — Гляди, она теряет форму! Совсем растеклась… — Он фыркнул. — Тоже мне Пизанская башня! Накося! Теперь не догонишь!

И он показал Хидоте фигу. Она и впрямь напоминала теперь бессильно стелющуюся по земле водоросль. Основание вывернулось дугой, и в точке сгиба обозначился разрыв. От места её падения разбегались мутные волны с весёлыми пенистыми гребешками. Но и они были бессильны нагнать нас.

— Спорим, теперь её не починишь? — сказал Перестарок.

— Надеюсь, никто не пострадал, — пробормотал я.

— Не бойся. Здесь индустриальный район.

Мы замолчали. Я спохватился, чего это я так гоню, и поспешил сбросить газ. Попутно обратил внимание на карту. До ДУОБТ оставалось минут десять спокойной езды. Я подумал: если ещё что-нибудь случиться, я точно свихнусь на месте. Но ничего пока не происходило. Ободрённый этим, я начал размышлять о том, что в последнее время вокруг происходит чересчур много странного. И о том, что постоянные драйв и кураж, оказывается, выматывают куда сильнее недельного путешествия в автоколонне. Перестарок на соседнем сиденье начал посмеиваться, сперва тихо, потом всё громче. Я уж забеспокоился, не повредился ли он рассудком, но тут он повернулся ко мне и сказал:

— А ведь нам же никто не поверит, Бор! Представляешь, какая засада…

Двор перед крематорием был тщательно забетонирован, удручающе гол и обнесён по периметру трёхметровым глухим забором. Я прямо почувствовал себя в мышеловке, особенно когда пропустившие нас ворота начали затворяться медленно и беззвучно. Во всяком случае, первым моим порывом было выскочить отсюда поживее, пока между створками ещё виднеется просвет. Встречающий нас утильщик казался частью этого унылого пейзажа. Безликая сутулая фигура в коричневом дождевике, которая, пятясь назад и указывая дорогу вялыми взмахами рук, довела машину до разгрузочного ангара. Пока я разворачивал фургон, то да сё, этот местный призрак что-то наговаривал в снятую трубку телефона, висевшего при входе в ангар. Перестарок же словно не замечал царящей вокруг кладбищенской атмосферы.

— Я надеялся, нас встретят с помпой, — заметил он, выбравшись из кабины. — Что, всех уже затопило?

Я думал, что призрак промолчит, но из-под козырька капюшона прозвучал глуховатый, однако вполне человеческий бас.

— Не. Шеф сказал: без вас растопку не начинать.

На мой взгляд, это прозвучало зловеще, но Перестарок одобрительно хмыкнул.

— Тогда зовите бригаду, мой юный друг, тут довольно много работы.

Обладатель баса откинул капюшон и оказался симпатичным рослым юнцом со слегка расплывчатыми чертами лица.

— Ща придут, — пообещал он. И жадно добавил: — Слыхали, с Хидотой чего случилось? Кошмар.

Перестарок, понятное дело, засветился от сдержанной гордости.

— Не только слыхали, но и видали! Эта зараза…

Я предоставил ему излагать подробности нашей поездки, а сам отошёл немного вглубь ангара. Здесь было прохладно, темно и гулко, вдоль стен стояли погрузочные тележки. Ближнюю ко мне стену украшали немногословные корявые надписи от руки: «Хапуги», «Чайников просят не беспокоиться», «А-15 сз 2 ур от вилки налево» и тому подобная абракадабра. На второй стене висело объявление в широкой траурной рамке: «Не забывайте сдавать найденные пластыри! Вход с присосками и пластырями на территорию Департамента воспрещён!» Не успел я удивиться непонятным мне присоскам и пластырям, как дверь в дальнем конце ангара распахнулась и через неё ввалилась обещанная бригада. Первым сквозь дверь протиснулся невероятно тучный человек. Больше всего он напоминал величественный дирижабль — во всяком случае, брюхо своё он нёс с таким видом, словно оно, против обыкновения, тянуло не к земле, а прочь от земли. Я почему-то сразу догадался, что это и есть Сакахалла.

Не дойдя до меня пары метров, он приостановил движение. Его глаза, полуприкрытые тяжёлыми пухлыми веками, с сонным видом обратились на мою персону. Я услышал слабое непрерывное сопение — должно быть, он размышлял, кто я такой и что тут делаю, — а потом он раскрыл рот и воскликнул:

— Хрунчащик! Духлячишь оферепнуть?

— Чего? — опешил я. Утильщики из бригады громыхнули слаженным смехом.

— Духлячишь? — с вопросительно-обиженной интонацией повторил Сакахалла. — Плю го. Ча хапрова?

Я затравленно огляделся по сторонам. Но люди в коричневых спецовках отнюдь не спешили прийти мне на помощь. Они столпились вокруг и с явным любопытством ждали продолжения беседы. Я лихорадочно придумывал подходящий ответ. Сакахалла, как чайник, поставленный на огонь, начинал сопеть всё громче и громче; лицо его при этом скривилось, словно от боли. Отчаявшись добиться понимания, он безнадёжно взмахнул короткопалой рукой.

— Э! Бусяш!

И, потеряв ко мне всякий интерес, двинулся к фургону. Утильщики, всё ещё посмеиваясь, начали разбирать тележки. Пару раз меня вежливо, но твёрдо отодвинули в сторону. Потом кто-то совсем нахально дёрнул меня за куртку, я обернулся и увидел Иттрия. При взгляде на его улыбающееся лицо мне стало как-то легче, хотя странный привкус унижения не выветрился окончательно.

— Рад тебя видеть! — шепнул Иттрий. — Поговорим?

И он мотнул головой в том направлении, откуда пришла бригада. Я колебался. Не идёт ли это вразрез с местными правилами? Но Иттрий не был бы эмпатом, если б не знал о моих сомнениях больше меня самого.

— Не бойся. Сакахалла не будет против, если я угощу тебя чаем. Он — незлой человек, хотя и кажется странным…

Итак, в скором времени я сидел вместе с Иттрием на дежурном пункте утильщиков и прихлёбывал из кружки горячий и сладкий чай. Такой горячий, что первым глотком я обжёг себе язык. Может, это было и к лучшему, иначе бы я завалил Иттрия вопросами. А так — он начал первым и в том порядке, в каком ему хотелось.

— Я рад, что мы встретились, — повторил он. — Я хотел переговорить с тобой. Особенно с тех пор, как услышал новость о дезертирстве этого… — тут он поправился, — о дезертирстве Рема Серебрякова.

— У него остались тут друзья? — спросил я. Иттрий покачал головой.

— Его считали законченным психом. Тебя это, может быть, удивит — после общения с Сакахаллой.

— Что с ним не так? — сказал я, имея в виду шефа ДУОБТ.

— Это какая-то болезнь. Засекреченная. Не заразная, — поспешно добавил он, заметив, как я дёрнулся. — Его тучность, кстати, — тоже один из симптомов. Факт тот, что шеф — как та собака из анекдота: понимает всё, что ему говорят, а ответить внятно не в состоянии.

Меня неожиданно осенило.

— Поэтому им понадобился эмпат?

— Угадал, — отозвался Иттрий. — Я при нём вроде толмача. Конечно, я не мог заглянуть в официальные документы, но когда по телевизору стали твердить о бегстве Серебрякова, я решил прикинуться дурачком и собрать как можно больше слухов.

— Блестящая мысль, — сказал я от чистого сердца.

— Спасибо… Так вот, что я узнал. Во-первых, этот Рем не местный. Появился в Таблице неизвестно откуда пару лет тому назад. Похоже, до того, как наняться в ДУОБТ, он какое-то время бомжевал на улицах. А когда узнал, чем занимаются утильщики, попросился к ним. Биоткань он всей душой ненавидел. И огов тоже. В этом все показания сходятся.

— «Нелюди не в счёт», — задумчиво сказал я. — Почему все так ненавидят огов, а?

— Ненавидят? — удивлённо переспросил Иттрий. — Уверяю тебя, ксенофобия и ненависть — разные вещи. Вторая нужна, чтобы замаскировать первую.

На моём лице, должно быть, отразилось недоумение. Иттрий взял со стола кружку и начал бесцельно вертеть её в руках.

— Видел когда-нибудь тараканов? — внезапно спросил он. От неожиданности я засмеялся, но эмпат сохранял серьёзность.

— Видел? — повторил он.

— Ну, разумеется! Я, кажется, понял, о чём ты. Тараканы такие мерзкие на вид…

— …что в первый раз ты бежишь от них сломя голову! — подхватил Иттрий. И очень тихо закончил:

— А потом тебе хочется их убить…

Больше он ничего не прибавил, но я почувствовал какую-то неловкость. Неудобно было спрашивать у Иттрия, испытывал ли он по отношению к огам нечто подобное. Потом я вспомнил, что когда мы встретились, он улыбался. Теперь, задним числом, мне казалось, что улыбка была несколько принуждённой. И он ни разу не взглянул в сторону фургона, старательно делая вид, что не происходит ничего особенного. Чересчур старательно.

В конце концов я решил обойти эту скользкую тему.

— Но ведь оги не тараканы, — сказал я. — Что касается Рема… возможно, у него были какие-то личные причины не любить огов.

— Тут ты попал в точку, — поспешил ответить Иттрий. — Он не особо распространялся о своём прошлом, но некоторые слышали, как он рассказывал своей девушке, что жил в плену на Фабрике.

Я пожал плечами и пробормотал:

— Не знаю, чему тут больше удивляться: тому, что у него была девушка, или его байкам на эту тему.

— Значит, тебе в это не верится? — напрямик спросил эмпат.

— Не очень, — признался я. — Хотя… если это правда, у него могли быть счёты с огами и их хозяевами. Но тогда получается, что здесь он был на своём месте. По какой причине его объявили в розыск?

— Может быть, он приложил руку к развалу Купола?

— Каким образом? Ты же не будешь спорить, что там было Изменение?

— Но наши хозяева отрицают свою причастность, — возразил Иттрий, понизив голос. — А в этом Реме… было кое-что странное.

— У нас считают, что все утильщики… малость того. — Я повертел пальцем у виска. — Уж прости за откровенность.

— Ничего, — он засмеялся. — У нас то же самое говорят о транзитниках. Но я, слава богу, эмпат и могу судить со своей колокольни. И когда я говорил о Реме, я имел в виду нечто такое, что может увидеть только эмпат.

— Что именно?

— Ты знаешь, эмпаты воспринимают синты. Матрицы, которые лежат в основе человеческой психики. Так вот, у Рема синт был неполный… Мне трудно объяснить тому, кто не видит. Ну, как бы полустёртый. Одни линии есть, а другие словно… словно зарубцевались, вот.

— Погоди… — попросил я. — Мне уже просто интересно. А мой синт ты тоже видишь?

— Ну… вообще-то, они видны не всегда, — стеснённо произнёс мой приятель. — Ярче — в те минуты, когда человек сконцентрирован на чём-то важном. Ещё при сильном волнении. Но, в общем и целом, — да, я его видел: там, на дороге. Я не знаю, что у тебя за синт. Мне такие раньше не попадались.

Мы чуть-чуть помолчали — надо полагать, он давал мне время на усвоение информации. Наконец я спросил:

— А синт Серебрякова? Его ты определил?

— Да, — довольно уныло сказал Иттрий. — По базе данных ТЦ.

Я так и не успел спросить о названии, потому что Перестарок вынырнул из боковой двери, будто чёртик из табакерки, да не один, а в сопровождении давешнего юнца, сторожившего двор и ворота.

— Ну, молодёжь, ещё не наболтались? Груз сдан, мы можем спокойно ехать. — Он посмотрел на наши недовольные лица и, вытянув обе руки, легонько похлопал нас по плечам: — Встретитесь ещё в «Мосандере»…

— Где-где? — переспросил эмпат. Перестарок показал в улыбке все свои уцелевшие зубы.

— В лучшем баре этого города!

— А это мысль, — одобрил я. — Ладно! Спасибо за чай… В следующий раз угостимся чем-нибудь покрепче.

Иттрий невесело усмехнулся.

— Наверное, после сегодняшнего мне это не помешает.

И я вспомнил, что вот-вот они должны включить свои топки.

— Может, проводишь нас до ворот?

Юнец-привратник вдруг вынырнул из полусонного забытья.

— А правда, слухач, проводи их наружу! Я наломался, как кляча, а погодка там…

— Погодка шепчет! — бодро сказал Перестарок.

— Ага, шепчет. Аж за воротник льёт.

— Тебе-то что? Это ж твоя стихия, Гуппи, — сказал Перестарок. Юнец надул свои пухлые губы и впрямь сделался похожим на аквариумную рыбку.

— Ничего. Я закутаюсь поплотнее, — поспешно сказал Иттрий. Привратник снял с шеи магнитный ключ и протянул ему.

— Только не потеряй. А то с нас обоих головы снимут.

— Я понял, — терпеливо сказал Иттрий, но Гуппи продолжал посылать нам вслед свои напутствия:

— И фонарь возьми… И сапоги!

— Смотри, какая забота! — тихонько сказал Перестарок, когда мы удалились от юнца на достаточное расстояние. Иттрий хмыкнул.

— Он действительно устал. И хотел бы выпить без свидетелей.

Мы поднялись по какой-то лестнице и оказались в гулком пустом коридоре. Там было бы темновато, если бы не стена из прозрачного пластика — сквозь неё сочился красный свет. Другая стена была как из холодного, чёпного мрамора.

— Мне мерещится, или ты действительно перепутал спуск с подъёмом? — спросил Перестарок.

— Простите, — виновато сказал эмпат. — У меня доступ только в эту часть здания.

— Это галерея третьего этажа? — продолжал допытываться старый транзитник.

— Да…

— Значит, под нами топки. Смотри-ка, Бор! Они уже начали.

Невольно я придвинулся к стене из пластика. Но за ней почти ничего не было видно. Только несколько источников света, похожих на большие прямоугольные пещеры, в глубине которых вздымалась и опадала краснота. В какой-то момент мне привиделись тёмные извивающиеся кольца, они взметнулись из пламени и тут же рухнули обратно. Но не было слышно ни звука. Только Иттрий громко сглотнул один раз.

— Ладно, нечего тут торчать, — сказал Перестарок. — Поехали домой.

Мы с облегчением покинули мрачную галерею и после спуска на лифте очутились перед знакомой мне дверью ангара. Иттрий прижал пропуск к считывающему устройству, и на нас хлынул поток прохладного влажного воздуха. В ангаре пел и насвистывал сквозняк. Под пеленой очередного шквала внешний мир сделался мутным и серым — словно внезапно подкралась ночь. Эмпат включил фонарь, висевший под пожарным стендом, и, светя по сторонам, вместе с нами двинулся к тёмному прямоугольнику фургона. Я пытался разглядеть давешние надписи, но увидел лишь смутные очертания тележек, уже возвращённых на прежние места. С толикой вины я подумал о том, что так и не поинтересовался у бывшего попутчика, каково ему на новом месте. Но уже подходили к машине, так что стали видны широко распахнутые дверцы.

— Ну что за люди! — с упрёком заметил Перестарок. — Всё нараспашку… Закрой тут, Бор, а я пока прогрею мотор.

— Ага, — отозвался я, и Перестарок, ещё брюзжа на ходу, направился к кабине. Иттрий поднял фонарь повыше, и в глубине фургона мелькнуло что-то белое, вроде брошенной на пол тряпки. Я с недовольством подумал: вот, придётся ещё прибирать за этими утильщиками, но эмпат сказал изменившимся голосом:

— Стой. Это ведь не… Это похоже… — И я, вспомнив рассказ Джона, сам понял, на что это было похоже.

Я взглянул на Иттрия. Лицо у того посерело от испуга, рука, державшая фонарь, мелко подрагивала, и свет как будто мигал от этого. Я спросил полушёпотом:

— Ты думаешь, это мёртвый ог?

Он кивнул головой. От его неподдельного страха перед возможным трупом я почувствовал себя сильнее и старше и сказал уже более уверенно:

— Да нет. Как они могли проглядеть целого ога?

Но всё-таки я отобрал у Иттрия фонарь и полез внутрь, а он уже вдогонку мне выдавил:

— Погоди… Я лучше позвоню.

— Отставить звонить! — как можно беспечнее отозвался я. — Не хватало ещё выставить себя посмешищем перед…

Но тут фонарь осветил лежащее на полу тело, и я как-то позабыл закончить фразу.

Трудно сказать, о чём я думал в те секунды, пока смотрел в чужие, полные страха и боли глаза. Ог боялся не меньше моего; похоже, он уже успел познакомиться с человеческой жестокостью. Но — то ли от полного изнеможения, то ли по причине врождённого фатализма, — он не сделал ни малейшей попытки отползти прочь, как поступило бы любое раненое животное. Возможно, он, опять же как животное, замер в тщетной попытке слиться с окружающей средой. Но глаза, направленные на меня, выдавали весь его затаённый ужас. Пытаясь уклониться от этого немигающего взгляда, я разглядел и остальное. Лицо у него было совсем детское, маленькое и очень бледное, с острым подбородком и округлыми щеками, а волосы — белые, как у старика. Наверное, с утра на нём ещё был аккуратный комбинезончик из биоткани, но сейчас от одежды остались измочаленные, изжёванные лохмотья. Лежал он на боку, прижав к груди судорожно стиснутые руки, — в позе, напоминающей о молитвах и страстных порывах души. Которой, если верить официальной пропаганде, у него не было и быть не могло.

Грезил ли я наяву? Фонарь, похоже, погас, а я был со всех сторон упакован в дождь, и шум его нарастал грозно и равномерно. Я не смел обернуться, но мне казалось, что за спиной кто-то стоит. Потом я услышал голоса, они говорили поочерёдно, не смешиваясь, не вклиниваясь друг в друга: стоило одному закончить свою тираду, как вступал другой. Иногда голоса отступали и звучали как бы издалека, сливаясь с грохотом ливня по стенам хрупкой коробки.

Вот то, о чём я тебе долдонил, говорил Зенон. Мы привыкли идти по телам — поэтому мы столь безжалостны. Сколько веков мы учим простой урок, сводящийся к тому, что любая жизнь священна? Но самый ничтожный моральный выбор, встающий перед нами, вселяет в нас тоску и тревогу. Снова и снова мы падаем в эту пропасть.

Падают те, кто не смог удержаться, возражал ему Кобольд. Мы безжалостны, да, но только поэтому мы сумели поднять непосильную ношу; мы с кровью выдрали наш гуманизм из глубин первобытной жестокости. Гуманизм кровав, ибо он — наше завоевание.

Если закон не работает, значит, он неправильный, вклинился Перестарок. Гуманизм теряет смысл, если он не применяется равно ко всем живым существам. Избирательный гуманизм — лживый, старый, грязный трюк, который давно пора выкинуть на помойку.

Мы — его создатели, надсаживал глотку Рем, мы и только мы вправе решать, с кем поделиться его плодами! Отбросы жизни следует сжигать, если мы не хотим потонуть в нечистотах.

Тогда называйте это как-то иначе, устало сказал Зенон. То, что вы проповедуете, давно уже не имеет отношения к старой доброй человечности.

Весь наш мир не имеет отношения к человечности, откликнулся Кобольд. Как и ко всем этим милым, расплывчатым понятиям, подпирающим ветхое здание общественной морали. Уж теперь-то мы знаем, что такое человек. Знаем, на каком-таком топливе лучше всего работает его душа. Выбор между добром и злом ничего не меняет в знании.

Я никогда не хотел знать, прошептал Иттрий. Вы считаете эмпатов какими-то сверхъестественными существами, потому что у них в организме есть лишний орган восприятия, отсутствующий у вас. На самом деле, в вас работает жадность: при слове «лишний» вы делаете стойку и говорите себе: «я тоже хочу это испытать». Поверьте, быть эмпатом не так уж приятно. Вы презираете нас за наше молчаливое повиновение, хотя мы всего лишь оглушены этим миром.

Так чего же вы ждёте, усмехнулся Рем. Отойдите в сторонку и не мешайте отбросам гореть, а серьёзным людям — делать свою работу.

Но это живой мусор, хором сказали Джон-газ и Заши, ему будет больно и плохо.

И Кобольд из самого тёмного угла пропел: брось бяку, пока не поздно.

— А ну-ка заткнитесь! — рявкнул я. — Тихо!

И все они послушно замолкли, обволоклись ливнем, растаяли, уступая мне право сделать самостоятельный выбор…

Эдвард Риомишвард. Дело эмпата Крамарова

Встав на углу, образованном пересечением проспекта Солидарности с площадью Основателей, Эдвард на секунду замешкался. Как всегда, одна только мысль о том, чтобы ступить на чистую, скользкую поверхность, вызвала у него приступ головокружения. Набираясь мужества, Эдвард посмотрел на часы, встроенные в наручник каким-то идиотом-конструктором, а потом перевёл взгляд на небо. Массивное основание АВ-Башни заслоняло обзор, но с боков проглядывала пустая, мутная глубина, по которой стремительно неслись сизые растрёпанные тучи. Близился час «осадочной реверсивности», как называли это явление в недрах Второй Лаборатории. Эдвард фыркнул. Тоже выискались умники. Это подействовало: головокружение скрылось, уступив место трезвому, холодному презрению, с которым Эд жил в Таблице несколько последних лет. Сосредоточившись на этом чувстве, он ступил на открытое пространство. Направление осадков уже успело поменяться. Усеявшие площадь водяные капли одна за другой начали отрываться от земли. Их менее везучие товарки, на пути у которых оказался человек, расплющивались о его лицо и лоб. Человек вытащил одну руку из кармана и поплотнее стянул на горле воротник плаща, чтобы хоть как-то защитить себя от настырных капель. Одежда под плащом, по крайней мере, почти не намокла. Но всё равно: это раздражало. Эд уже не в первый раз задумался о том, почему время его контрольного визита в «Аримаспи» совпадает с осадочной реверсивностью. Маленькая месть Командующего Джаму? Похоже на то. Может, стоило разок промокнуть как следует, ввалиться к Командующему в кабинет и потребовать полотенце?

В мыслях о том, что бы сказал Джаму в ответ на такую наглость, Эдвард пересёк площадь и оказался возле служебного входа в Башню. Вход никто не охранял, да в этом и не было нужды: дверь почти сливалась со стеной, а мощный блок биозащиты на 99 процентов исключал вероятность вторжения. Для сотрудников было предусмотрено отверстие, достаточное для того, чтобы просунуть в него руку. Система считывала с наручника идентификационный персональный код и сверяла его со списком персон, обладающих допуском в Башню. В случае, если кода не было в списке, рука посетителя оказывалась в прочном плену. И каждый раз, проходя через эту унизительную процедуру, Эдвард ощущал спиной щекочущую струйку холодного пота. Этакий привет из глубин архаичной психики. Утешало лишь то, что процедуре проверки подвергались поголовно все работники Башни — от таких моральных уродов, как Эд, до самых отъявленных сикофантов и подхалимов.

И ведь привыкли, приспособились, сволочи, мельком подумал он. Даже не задумываются над тем, для чего всё это нужно. Попробуй вбей таким в головы историю. Всё равно ж не поверят, что Церкви эта биозащита — как кость в горле, и что истинный враг города — не далёкие полумифические Оксиды, а свой же наиближайший сосед, оговоды. Фабрика и управляющий ею концерн распространили свои метастазы далеко за пределы северного сектора. Эдвард думал об этом не без ехидства: я ведь предупреждал вас, бедные близорукие напыщенные идиоты, так не расстраивайтесь лишний раз, когда грянет буря.

Впрочем, к самим огам Эд относился без свойственной многим брезгливости. Он достаточно насмотрелся на них, когда работал во Второй Лаборатории под присмотром Лакмуса. Печальные, бездушные существа — слишком грустные, чтобы быть куклами, слишком пустые и симметричные, чтобы сойти за людей.

Он вошёл в лифт и выкинул огов из головы. Надо собраться с силами, чтобы вынести предстоящую моральную трёпку. Командующий Джаму — любитель потроллить беззащитных эмпатов и, уж конечно, не упустит случая запустить любопытствующий щуп в эмоциональное поле Эда…

Лифт вознёс его на шесть с половиной этажей вверх и застыл. Тут процедуру проверки следовало произвести вторично. Только после этого лифт медленно, неуверенными рывками дотащился до седьмого этажа и, вздрогнув в последний раз, приглашающе раздвинул створки.

Окружающее пространство, как всегда, казалось эклектичной смесью бара и деревенского клуба. Со стен транслировался вечерний лес — он как бы парил в отдалении, оттеснённый к границе начинающихся сумерек. Вблизи же, под высокими уличными фонарями, были расставлены дощатые столы. На них падал кругами яркий электрический свет. Сейчас большинство столиков пустовало; только за одним из них сидели двое эмпатов из «Аримаспи», увлечённые какой-то виртуальной игрой. Ещё одна грузная человеческая фигура вырисовывалась у стойки бара. Завидев Эдварда, фигура неуклюже соскользнула с высокого табурета и сделала несколько шагов навстречу. Эд мысленно возвёл глаза к потолку, а точнее — к безупречной имитации вечернего неба. Только этого не хватало. Трясуто.

Вообще-то, его настоящая фамилия была Юсуто. Подхалим из подхалимов, вдобавок — редкостный трус, норовящий примазаться к чужой работе или спихнуть свою на другие плечи. За это и называли его за глаза и в глаза — Трясуто. Эдвард понять не мог, за что Джаму терпит около себя этого типа. Карьера последнего развивалась по синусоиде. Трясуто периодически впадал в немилость, но каждый раз как-то выкручивался, ему вообще фантастически фартило. В особо удачливые периоды, вот как сейчас, он ходил в фаворе. К Эду он испытывал необъяснимую симпатию, которая казалась только унизительнее оттого — Эдвард это чувствовал, — что была не наигранной, в отличие от остальных движений мелкой трясутовой душонки. Трясуто как бы ставил Риомишварда на одну доску с собой, признавая в нём «своего», хотя в чём выражалось их сходство, вряд ли бы смог объяснить вменяемо. Вот и сейчас он поспешил обозначить своё присутствие, приветливо раскрыв объятия.

— Приветик, Эд! А я-то думал, куда ты запропастился…

— Работал, — коротко ответил Эдвард, с омерзением пожимая липкую трясутову ладонь.

— По тому делу? — Трясуто со значением закивал головой. — Как же, слышал. Идёшь докладываться? Ну, погоди на минутку, присядь. Новый анекдот хочешь? Речь господина мэра на торжественном открытии «Санфлауэра». Знаете ли вы, граждане, что даёт нам «Подсолнух»? — Трясуто сделал многозначительную паузу и воскликнул: — Семки! Много семок!

И он захохотал за двоих, смакуя чужое остроумие.

— Да. Забавно, — признал Эд.

— Ещё бы! — воскликнул Трясуто. — Ну, ты, наверное, торопишься, волнуешься, как Джаму тебя примет… Ты всегда слишком много волнуешься.

Тебе не понять, жирная морда, с ненавистью подумал Эд, тебе не понять, каково это: жить тут на положении бывшего авгура.

— А ты не волнуйся, — продолжал успокоительно ворковать Трясуто. — Командующий тебя ценит. Он мне сам намедни в этом признался. Вот… Я тебе намекнул, чтобы ты так не переживал, но только, Эд, не дай ему понять, что я проговорился. Ладно?

— Ладно, — тускло сказал Эдвард. — Так я пойду, не волнуясь.

— Иди, иди, — в спину ему согласился Трясуто. — Я тебя тут подожду, возле бара. Потому как с тебя выпивка за хорошую новость.

— Посмотрим, — не оборачиваясь сказал Эд. — Я человек занятой.

— Весь в трудах, весь в трудах… — Он продолжал ещё что-то бубнить и причитать вдогонку, но Эдвард уже не слушал. Выйдя за пределы последнего освещённого круга, он, как всегда неожиданно, наткнулся на дверь начальственного кабинета. И, как всегда, прежде чем он успел постучать, голос Командующего из-за двери откликнулся: «Входите, Риомишвард», и Эдвард вошёл.

— Рад видеть вас в добром здравии, — сказал Джаму. Он всегда так выражался. Слушая его, Эд подчас не понимал, в какой эпохе он находится. Впрочем, пару раз Командующий прозрачно намекал на свои немалые годы, что могло быть как ложью, бравадой, попыткой пустить пыль в глаза, так и самой настоящей правдой, ибо по виду он был, что называется, человеком без возраста. И даже без особых примет. Единственной трудноуловимой приметой была его наигранность, ненатуральность. Ненатуральным было круглое простоватое лицо, почти лишённое складок; карие глаза упорно прятались под полуприкрытыми веками, что свидетельствовало о скрытности. Говорил Командующий нарочито тихим голосом, и даже седина в его гладко зачёсанных назад волосах казалась искусственной.

Эдвард молча наклонил голову, ожидая продолжения. Джаму помедлил, словно надеялся, что подчинённый проявит инициативу, а потом сказал:

— Итак. Вы пришли с докладом…

— По делу Крамарова.

— Очень хорошо. Дело это важное и запутанное, и если вы за такой короткий срок сумели в нём разобраться… Впрочем, вам, должно быть, не терпится изложить свои соображения. Я весь внимание.

— Я не отниму у вас много времени, — сказал Эдвард. — С моей точки зрения, это несчастный случай.

— Вот как? — Джаму опёрся подбородком на сложенные руки. — Самоубийство вы исключаете?

— Если позволите, я вкратце воспроизведу последовательность событий. Крамаров поднимается на обзорную площадку «Санфлауэра» незадолго до заката солнца. При себе он имеет Сулоту — на это указывает характерная, как при ссыхании тканей, впадина в области левого локтя, а также следы химического ожога вокруг места прикрепления. Типичные признаки Сулоты.

— И где он её добыл, по-вашему? — негромко перебил Командующий.

— Там же, где всё остальное. Одну секунду, я дойду и до этого… Как известно, Сулота обладает большой разрушительной силой. Моя рабочая версия: Крамаров поднялся в солярий с целью вандализма.

Джаму наклонился вперёд, как будто хотел перебить рассказчика, но передумал и ободряюще кивнул Эдварду.

— Продолжайте.

— Перед смертью, согласно показаниям свидетелей, эмпат Крамаров выкурил сигарету. Окурок был найден лично мной в шестнадцати метрах от места падения тела.

Эд говорил, ощущая наплыв вдохновения. Детали, доктор Риомишвард, побольше правдивых деталей. Тогда, уж поверьте, никто не усомнится в вашей версии.

— Я изучил его состав. Практически сразу мне стало ясно, что этот объект, замаскированный под сигарету, представляет собой сочетание двух ом.

— Каких именно? — с заинтересованным видом спросил Командующий. Всё-таки заглотнул наживку, с удовлетворением подумал Эдвард. Теперь надо действовать очень осторожно, чтобы он не сорвался с крючка…

— Инома плюс Крома. Довольно простое, но на диво эффективное сочетание. Частицы обеих ом, смешиваясь, попали в организм Крамарова. Надо полагать, воздействие при этом вдвое сильнее, чем при обычном использовании через кожу. Но это же правило распространяется и на побочные эффекты.

Джаму согласно покивал и заметил фальшивым отеческим тоном:

— Надеюсь, вы не пытались испробовать это… средство на себе.

— Ну что вы, Командующий! — так же притворно возмутился Эд. — Я всё-таки не новичок.

— Это верно.

— Я передал окурок во Вторую Лабораторию. Пусть анализируют. Конечно, моё заключение носит предварительный характер, но я бы мог поручиться за то, что не ошибаюсь.

— О ваших выдающихся способностях мы знаем, — с прохладцей заметил Джаму. — Ещё какие-нибудь выводы?

— Я уже заканчиваю. Осталось прояснить два пункта: момент смерти Крамарова и источник, из которого добыты указанные омы и ота. Касательно первого — я не зря обратил ваше внимание на усиленный ПЭИ. Резкое падение иммунитета, да вдобавок — сильное головокружение. Подозреваю, что в решающий момент Крамаров просто потерял равновесие. Ущерб, нанесённый обзорной площадке, оказался не слишком велик, а сам неудачливый террорист сквозь пролом вывалился наружу.

— Объяснение удовлетворительное, — признал Командующий. — А что насчёт источника?

— Тут немного туманнее. При создании сигареты с сюрпризом были использованы фрагменты двух пластырей: старого, времён Гиаза, и современной модификации. Как нетрудно догадаться, Инома соответствует первому, а Крома — второму.

— Любопытно.

— Более чем, — согласился Эд. — Инома продаётся на чёрном рынке и стоит довольно дёшево, хотя и входит в список ом, запрещённых к употреблению. А вот с Кромой сложнее. Честь её открытия принадлежит Второй Лаборатории, поэтому Крома существует только в БТ-модификации. Однако Крома Крамарова — не присоска, а пластырь. Тем не менее, утечку информации констатировать нельзя. Судя по кустарной работе, это самоделка, выращенная в контейнере. Пустой контейнер с остатками питательного раствора был найден в квартире Крамарова. Так что вряд ли тут сработали лантаноиды.

— Надо же. — Джаму покачал головой. — Такой тихий человечек этот Крамаров — и вдруг такие ухищрения. Ради чего?

Теперь спокойнее, подумал Эдвард. Я должен провести этот корабль между Сциллой и Харибдой.

— Я изучил также его переписку и личные файлы. Последних немного — судя по всему, Крамаров перед своим рейдом уничтожил все компрометирующие его документы. Однако у меня сложилось впечатление, что его… скажем так, вели.

— Вы хотите сказать, наставляли? — Эту часть Командующий уловил без добавочных пояснений. — Кислый след?

— Да. Но твёрдых доказательств у меня нет, — поспешно добавил он.

Джаму в задумчивости постукивал пальцем по столешнице.

— Мы это проверим. Ну что ж… — Ему явно не терпелось закруглиться. — Хорошая работа, Риомишвард. Не смею более вас задерживать. Возвращайтесь к своим обязанностям. Да, и вот ещё что… В связи с последними событиями инструкции слегка изменились. Отдавайте приоритет слухам, касающимся огов…

«Сегодня я буду нападающим», — подумал Эд. И отчётливо произнёс:

— Одну минуту, Командующий. Я хотел бы обсудить вопрос о моём повышении.

— Не начинайте, Эдвард, прошу вас, — вздохнул Джаму.

— И всё-таки, если позволите… Я состою в «Аримаспи» уже больше трёх лет. На примере дела с Крамаровым вы могли убедиться, что мозги у меня работают неплохо. Карьера как таковая меня не интересует, — то есть, интересует, конечно, но в неменьшей степени я заинтересован и в благополучии Таблицы. Я могу быть более полезен этому городу!

— Я понимаю вас, Эдвард, — мягко заметил Командующий. Взгляд его рассеянно блуждал по поверхности стола. — Но вы же умный человек и сами должны сознавать, что с вашим наследством и с вашей биографией…

— Иными словами, вы намекаете, что я навсегда останусь для города человеком второго сорта?

Джаму кисло поморщился.

— Ну, зачем же так резко? Город нуждается в таких, как вы, ответственных и бескорыстных…

— …Сборщиках слухов? Звучит как «сборщики падали».

— Не передёргивайте, Риомишвард. — Голос Командующего зазвучал более жёстко. — Ваша работа подходит вам как нельзя лучше. Не понимаю, что вас не устраивает. Или всё дело в ограничениях, а?

— Нет, — угрюмо пробормотал Эд. Интересно, врал ли Трясуто? Или Джаму действительно ценит своего неблагонадёжного экс-авгура… в определённой должности, на определённом месте?

— Конечно, это непросто, — тут голос Командующего вновь лицемерно помягчел, — враз лишиться всех авгурских привилегий. Но, во-первых, таковы условия. Вы добровольно приняли их, когда нанимались на службу к нам. А, во-вторых, в Таблице всё равно нет будущего, за которым вы могли бы подглядывать. Всё наше будущее сосредоточено в Святой Машине. А подглядывать за Ней… ну, это как-то некрасиво, не находите?

Эда подмывало спросить, какое дело Машине до того, кто за ней подглядывает. Но благоговейные ноты в голосе Командующего отбивали всякую охоту к ответной аргументации. Возражая, можно нарваться на кое-что и похуже отповеди. Напороться на ту же бездну, которая убила эмпата Крамарова.

— Итак, повторяю: нет, нет и ещё раз нет! — категорическим тоном резюмировал Джаму. — Вы нужны нам на нынешнем своём посту! Кстати… вот вам новое дельце, свежайшее. В автопарке Юго-Запада по субботам и четвергам играют какую-то странную пьесу. Прямо в автобусе. Пьеса о будущем, так что это, несомненно, придётся вам по вкусу. Речь идёт о каком-то Спящем и… о какой-то девочке, что ли… Я, право, не вникал в детали.

— Вот как? — заметил Эд. — Ну что ж, могу сказать вам как эксперт: эта пьеса не представляет опасности для Трансурановой Церкви.

— Откуда вы знаете? — встрепенулся Джаму. — Вы её уже видели?

— Нет, — странно усмехаясь, ответил бывший авгур, — но этого и не требуется. Дело в том, что я сам её сочинил. Много, много лет тому назад…

Некоторые люди любят ездить в общественном транспорте. Перемещение из одной точки в другую действует на них гипнотически: равномерные колебания убаюкивают, и человек впадает в состояние, близкое к трансу. Вы не спите, но и не бодрствуете, ваши биоритмы дают внезапный сбой, и начинает казаться, что окружающее вас время застыло — или, хуже того, движется по кругу. И тогда до вас отчётливо доносится тиканье ваших собственных маленьких часов — таких, которые каждый носит внутри себя. Когда перемещение в пространстве теряет смысл и вы словно бы повисаете в воздухе, только они способны наделить значением то, что происходит.

В молодости Эду безумно нравилось это чувство внетелесности — оно на краткий миг делало его неподвластным реальному миру. С ощущением собственной призрачности ассоциировался вечерний автобус. Автобус съезжал с одного пригорка, чтобы взобраться на другой; на полпути он исчезал в ложбине, и каждый раз студент Риомишвард вытягивал шею и нетерпеливо ждал, так сильно напрягая зрение, как будто существование всего этого маршрута вкупе с пассажирами и водителем зависело только от него. Свет фар ярким мазком возникал на вечернем небе за мгновение до того, как сам автобус всползал на горку. А каким безопасным убежищем казалось урчащее тёплое чрево машины! Может быть, поэтому в задуманной Эдом пьесе автобус занял центральное место. Действительно, он был таким же полноправным членом спектакля, как и живые актёры.

Но в том месте и времени, где происходило действие пьесы, не было ни влажных ветров, ни бесконечных дождей. А были там глинистые, потрескавшиеся равнины, обезвоженные и почти лишённые жизни. Стоя на расцвеченной неоном остановке и следя за тем, как автобус-театр неторопливо движется по дальнему отрезку кольца, Эдвард вспоминал о тех видах с грустной усмешкой. Под этим небом, среди этих игрушечно-пластмассовых стен никакая пьеса не могла оставаться прежней. По законам Мнемы она прочно была впаяна в окружающую, серую и мокрую реальность. Только он, автор, обладал правом выбора, шансом сличить эту реальность с тем набором картинок, которые жили в его голове. Впрочем, не такова ли судьба почти всех литературных творений? Вступив на это поприще, а затем скоропостижно покинув его, Эдвард стал лучше понимать глубинные мотивы писателей. Каждый из сочинителей прошлого норовил затянуть читателя как можно глубже в свой собственный воображаемый мир. Все их приманки и приёмы отвечали этой, зачастую не ясной для них самих, но необратимо притягательной цели. Цель надёжно затуманивали отработанные до автоматизма уловки охотников, стерегущих свою добычу. Ведь если бы они ясно сознавали, что толкает их на все эти душевные труды и заставляет подолгу мучиться над каждым словом, они бы, пожалуй, более здраво оценивали собственные возможности. Они бы заметили, бедные трудолюбивые писаки, что почти всякое литературное произведение рано или поздно становится для его создателя крахом, фиаско, а то и проклятием. Немногие счастливцы избегли этой участи. Самые же прозорливые, испытав свои силы, навсегда бросали писать.

Эдвард бросил писать по другому поводу: в его творениях было слишком мало вымысла и слишком много правды, которая обывателями принималась за полёт фантазии. Это не отменяло того факта, что сам по себе, из головы, он выдумать ничего не мог. Да и, кроме того, наступали такие времена, когда слово «авгур» превращалось в ругательное, а за распространение опасных идей, замаскированных под литературу, можно было лишиться жизни. Или, хуже того, рассудка. Именно в этот период он порвал с Оксидами и поступил на службу в ТЦ. Риомишвард знал, что бывшие товарищи не простили ему предательства. Возможно, только Цезий заподозрил нечто иное. Но у Цезия после серии последних неудач и своих забот был полон рот; куда ему разбираться в глубинных мотивах Эдварда. «Впрочем, жаль, — как всегда, усилием воли вытаскивая себя из прошлого, подумал Эд. — Жаль, что так и не удалось поговорить серьёзно».

Всё это случилось три с лишним года назад, а сейчас Эдварда тревожили совсем другие ощущения. Каждый день он чуял, что приближается к своей заветной цели, но в то же время над ним сгущалась какая-то неясная туча. Страх перед возможной катастрофой заставлял его осторожничать больше обычного, и временами он начинал опасаться, что именно это въевшаяся привычка помешает ему в решающий момент вести себя правильно. Дело Крамарова как бы уточнило страх Эдварда, из всеобъемлющего превратило в точечный, но в то же время усилило его до последней степени. Он начал плохо спать по ночам и всё терзался, нащупывая под подушкой свою главную улику: «Предъявить или не предъявлять её в «Аримаспи»?»

По крайней мере, хотя бы в этот вопрос внесена ясность. Сегодняшний разговор с Командующим был единственным шансом. Рубикон перейдён. Эдвард глубоко глотнул сырого воздуха и, отгородившись полой плаща, вытащил из внутреннего кармана полинялый пластиковый квадратик извещения. Извещение было адресовано эмпату 3-го ранга Г. Крамарову. Ему предписывалось не позднее 2-го апреля явиться по адресу: Вторая лаборатория, бокс 9-0-9, для профилактического сканирования психики и синта. В случае неповиновения он автоматически лишался всех своих званий и привилегий. Не сказать, чтобы их было много: эмпаты третьего ранга допускались на закрытые этажи Башни только в экстраординарных случаях. Однако Крамаров не пришёл на сканирование, не стал он и дезертиром, добровольно избрав путь, ведущий к гибели. Почему он предпочёл такой исход? Знал ли он, что ожидающее его будущее окажется горше и страшнее смерти? Вот какие вопросы терзали Эдварда.

Его вернул в реальность шорох подкатившего к остановке транспорта. Двери раскрылись, выпуская наружу толпу зрителей. Похоже, автобусный спектакль подошёл к концу. Эдвард вздрогнул, когда вслед за зрителями на тротуар выбралась четвёрка лилипутов — пара женщин и двое мужчин. В своих прозрачных плащах с капюшонами, под одинаковыми детскими зонтами они напоминали группу сказочных гномов. Последней из салона появилась девушка, и Эд вздрогнул вторично, когда она подняла от земли знакомые тёмно-синие глаза. Похожие он каждое утро видел в зеркале во время бритья. Эд инстинктивно попятился в тень; девушка, заметив его, вспыхнула, замешкалась и поспешно сдёрнула с головы длинный, светло-русый парик. Под париком она была темноволосая, коротко стриженная. Эдвард, пересилив себя, поднял руку в братском приветствии. Но девушка помрачнела ещё больше. Бросив лилипутам несколько тихих слов, она поспешила навстречу.

— Что ты тут вынюхиваешь? — возмущённо прошипела она.

Риомишвард, уже овладевший собой, шутливо развёл руками.

— Хорошо же ты приветствуешь старшего брата!

Но сестра упрямо поджала губы.

— Не уклоняйся от ответа, пожалуйста. Что тебе нужно?

— Ничего, — честно ответил он. — Я услышал про пьесу. Захотелось взглянуть.

— Значит, всё-таки вынюхиваешь, — непримиримо заключила девушка.

— Тебе следует быть осторожнее, — миролюбиво сказал брат. — Кто-то уже донёс на вас в «Аримаспи». Впрочем, я убедил начальство, что пьеса безвредна.

— Ждёшь за это благодарности?

— Нет. — Эдвард засунул руки в карманы и повернулся к сестре боком, чтобы не видеть её недовольного лица. — Давай не будем портить друг другу настроение. Я уже ухожу. Скажи мне только одну вещь напоследок…

Почему-то ему до зарезу захотелось выяснить это. Немедленно, безотлагательно. Он жаждал ответа с болезненным нетерпением.

— Что говорят зрители?

— Что? — Сестра, похоже, растерялась.

— Естественное авторское любопытство. — Эд старался говорить спокойно. — Что люди думают об этой истории?

Девушка удивлённо вздёрнула брови.

— А ты, однако, тщеславен.

Брат не стал её разубеждать. Смягчившись, она задумчиво пожала плечами.

— Говорят разное. Кто-то ругается, кто-то хвалит за свежесть и новизну… Твоей заслуги в этом мало, — торопливо добавила она. — Я выкинула большую часть тех скучных монологов, которыми ты так гордился. Это пошло пьесе на пользу.

— Ты меня расстроила.

— Не утрируй. В споре автора и режиссёра прав всегда последний. Я на этом собаку съела.

— Значит, ты теперь режиссёр? — Он незаметно перешёл к тому тону, каким поддразнивал её в юности.

— Ну, труппа у нас маленькая, — призналась сестра. — Поэтому я занята и в спектакле.

— И кого же ты играешь? Спящего? — Он кивнул на парик, выглядывавший из её сумки. Девушка покраснела и поспешно прикрыла улику узкой белой ладонью.

— Лежишь в стеклянном гробу, как Белоснежка?

— Не твоё дело! — Лилипуты, топчущиеся в отдалении, в недоумении следили за её бурной жестикуляцией. — И нечего ухмыляться в бороду! Если ты думаешь, что я наживаюсь на твоей интеллектуальной собственности…

— Ну, что ты…

— …Не беспокойся: все наши сборы идут на благотворительность!

— Вот как? — с оттенком лёгкого презрения заметил Эд. — И кто же в Таблице сподобился этой чести?

— Обычно мы отдаём собранные средства в фонд помощи деформированным, — сухо ответила сестра. — Но на этой неделе мы собираем в пользу огов.

— Что ж, — проронил Риомишвард. Ему сделалось скучно. — Огам повезло. Они в надёжных руках.

— Не смейся! — горячо запротестовала она. — Они всю жизнь провели под Куполом, и их до смерти пугает город. Не говоря уж о том приёме, который устроили им горожане! Тебе известно, что для большинства людей оги — идеальный объект для насилия?

— Мальчики для битья, — рассеянно пробормотал Эдвард.

— Я говорю и о женщинах тоже! Хотя огини меня раздражают. — Девушка зябко повела плечами. — Чем-то они похожи на нашу мачеху. Но всё равно, — голос её снова окреп, — их надо спасти от улицы! Мы перечисляем волонтёрам деньги на еду и лекарства. За два дня они дали приют уже нескольким сотням огов…

— Вот как? — внезапно заинтересовавшись, повторил её брат. Какой-то проблеск былой, никогда не подводившей интуиции заставил его встрепенуться. — И где же вы их держите?

Сестра осеклась и, осознав, что в запале выболтала слишком много, с тревогой и подозрением уставилась на него.

— Не бойся, — снисходительно засмеялся Эдвард. — Я спрашиваю для себя. Ты ведь знаешь, меня всегда интересовали оги.

— С научной точки зрения, — насупленно уточнила она.

— Ты мне не веришь?

— После того, что ты сделал? — огрызнулась девушка.

Эд засмеялся.

— Ладно, не буду давить! Если потребуется, я и сам их найду. Спасибо за подсказку. И, знаешь… рад был тебя увидеть.

— Постой… — озадаченно позвала сестра, но он уже спешил прочь, бодро перешагивая через лужи, мысленно намечая план дальнейших действий. «У волонтёров должен быть свой форум. Достаточно выяснить место встречи… В крайнем случае, вернусь сюда. И как это я не подумал об огах? Идеальные сосуды…» Где-то он уже слышал подобное определение… давно, очень давно… может быть, в детстве. Эдвард нетерпеливо отбросил бесполезное дежавю. Вместо него в памяти всплыли светлые университетские коридоры, скрип деревянных стеллажей в библиотеке, запах лака и пыли, пылкие молодые лица будущих Оксидов. «Цезий… я докажу, что я прав. Этот город падёт на снаружи, а изнутри. И я, кажется, знаю, где искать того, кто откроет нам Башню!»

Алекс Бор. Арена

Утро выдалось свежим, пробирающим до гусиной кожи, зато почти безоблачным. Лёгкой трусцой огибая наш квартал, я подумал о том, что это хороший знак. Вокруг было так ясно, что чудилось: вот-вот солнце устанет играть в прятки и вынырнет из-за неплотной облачной пелены. Близость его живительных лучей заставляла весь город сиять отражённым белым светом: внутри каждой капельки теплилась светлая искра. Мне казалось, что я впитываю бодрость всеми порами своего тела. Даже мысли об Арене сейчас не столько смущали, сколько кружили голову.

Арена — это неофициальное название для виртуального боевого симулятора. Его создали четверть века тому назад, когда в городе обнаружился катастрофический перевес мужского населения над женским. По мнению психологов, людям настоятельно требовалось занятие, позволяющее выплёскивать излишки агрессии без существенной угрозы для окружающих. Симулятор оказался таким востребованным и популярным, что участие в виртуальных схватках сделали обязательным для всех закрытых сообществ. Я бывал на Арене всего однажды, во время школьной экскурсии, когда нам объясняли её устройство и назначение. Семь месяцев назад я оказался в составе команды транзитников, куда меня включили запасным, но поучаствовать в самой схватке мне так и не довелось. Не случилось бы этого и теперь, если бы не внезапная история с Тимуром. После того инцидента с огами Зенон взял парня на понт и прямо-таки вытряс из него шокирующее признание. Оказалось, что Тимур тайно работает на СБ. То есть, все наши невинные шуточки и кухонные беседы прямиком пересылались к Кобольду на стол. Не так уж много там было, чтобы кого-то прищучить, но разбирательство всё равно вышло неприятное. Тимур после этого покинул нашу общагу, а Зенон во всеуслышанье объявил, что следующего засланного казачка он лично заставит хлебнуть воды из сортира — не из врождённой кровожадности, а так — чтобы снять затянувшийся стресс.

Много, ой много чего произошло у нас в общаге за это время! Случай с Тимуром — просто самое первое, что приходит в голову. В команде транзитников после его ухода образовалась дыра, затыкать которую теперь предстояло мне. Я имею в виду, на Арене. Игры на виртуальном симуляторе — это, конечно, не настоящий бой; тем не менее, я ждал своего боевого крещения с изрядным трепетом. Здоровье у меня отменное и с физической выносливостью всё в порядке, но чтобы победить в матче с утильщиками, этого явно недостаточно.

Размышляя на эту тему, я обогнул по периметру весь квартал и завершил свою разминку у дверей родного общежития. Внутри было полутемно и пусто — должно быть, наши ещё не проснулись. Чего не скажешь об Афидмане. На полпути в душ я сунул нос в компьютерную комнату и, разумеется, он был уже там. Сидел, скрестив ноги, на полу перед мерцающей мандалой Терминала.

— Просвещаешься? — спросил я. — С утра пораньше?

Он поднял на меня свои странные жёлтые глаза и кивнул утвердительно.

— Ты хоть спать ложился? — на всякий случай уточнил я. Новый кивок.

— Ну, ладно, — сказал я. — Смотри не переусердствуй. Я зайду за тобой перед завтраком.

Афидман одарил меня благодарной улыбкой. Разговаривал он редко, так редко, что поначалу мы сочли его немым. Вообще говоря, от него не было ни шума, ни особого беспокойства. По этажам общежития он перемещался тихо, как маленькая бледная тень. Тех, кого его присутствие нервировало, он сторонился сам; тем же, кто в общении с ним проявлял дружелюбие и участие, быстро научился оказывать разные мелкие услуги. В этом, на мой взгляд, выражалась его врождённая деликатность. Так что вскоре недовольные голоса смолкли, и все транзитники привыкли к присутствию в доме ога. Но поначалу мы были друг для друга совершенными чужаками. В тот адски дождливый день, когда легионеры собирали по городу тела убитых огов. В тот день, когда мы передали их в ДУОБТ для сожжения, и все они превратились в прах, кроме одного — каким-то чудом оставшегося незамеченным в тёмной фургонной коробке…

Не знаю, сколько времени провёл я тогда в фургоне. Меня вывел из оцепенения громкий стук в переднюю стенку — только тут я расслышал урчание мотора и сообразил, что стучит недовольный Перестарок. Мимо ога, который сжался ещё сильнее, я подошёл к стенке и трижды постучал в ответ. Успокоенный Перестарок затих. Я не знал, понимает ли меня ог, и не хотел пугать его ещё больше, поэтому произнёс со своего места, стараясь говорить внятно и дружелюбно:

— Я тебя не трону. Сейчас мы уедем подальше от этого места. Но ты должен лежать тихо. Понял?

Я подождал: никакого ответа. Его спина с торчащими лопатками двигалась в такт беззвучному дыханию. Я сделал шаг к выходу, и снова он испуганно вздрогнул.

— Сейчас я закрою дверцы, — раздельно сказал я. — И машина поедет. Лежи тихо. Я помогу тебе.

Никакой реакции. То ли он был настолько плох, что не улавливал смысла моих речей, то ли я в роли спасителя был не очень-то убедителен. Да и что я мог предложить ему, кроме временного сомнительного убежища? Ничего. Но отдать его в руки утильщиков и тем обречь на верную и мучительную смерть было выше моих сил. Ни слова больше не говоря, я подхватил фонарь, соскочил наземь и, затворив дверцы фургона, защёлкнул засов. Иттрий, свесив руки и опустив голову, стоял в нескольких шагах от меня, между машиной и тёмной пастью ангара. Я ждал, что он шевельнётся, оживёт, начнёт спорить, да хотя бы крикнет наконец, — однако его жалкая поникшая фигура оставалась неподвижной. Не понимая его переживаний, я ощутил сочувствие пополам с раздражением. Я поставил фонарь у его ног и повернулся к машине. Только тогда он заговорил:

— Зачем ты это делаешь?

Я помедлил.

— Не знаю. Просто делаю и всё.

— Я вижу тебя насквозь, — с внезапной злобой напомнил он. — Все твои мотивы. И всё равно не понимаю, почему желание поиграть в благородство ставится выше, чем…

— Вот потому и не понимаешь, — ответил я. — Иногда это вредно — пытаться разложить всё по полочкам.

— Это сиюминутный импульс, — прошептал он. — О котором ты не раз пожалеешь впоследствии…

— Спасибо за бесплатное предсказание, — сквозь зубы сказал я. Кое в чём он был прав: от собственного легкомыслия мне заранее делалось страшно.

Иттрий невесело усмехнулся.

— Это не предсказание; но я знаю человеческую натуру. — Он подался вперёд. — Ты знаешь, я немного…

От машины донеслось громкое настойчивое бибиканье, несколько раз мигнули фары.

— Извини, — сказал я. — Мне пора ехать. Открой нам ворота, пожалуйста.

— Что тебя задержало так долго? — поинтересовался Перестарок, когда я сел за руль.

— Поспорили с эмпатом о смысле жизни, — ответил я. Так оно и было, в некотором роде.

Всю дорогу я отгонял от себя назойливые мысли о том, как себя чувствует ог, окружённый мраком, болью, пустотой и свежими запахами смерти. Слава богу, поводов, чтобы отвлечься, у меня хватало. Ненастье не желало утихать, наше ветровое стекло заливали потоки воды, сгустившаяся над городом туча сделала день неотличимым от ночи. Я вёл фургон, боролся со стихией и размышлял о том, что человеку свойственна немедленная, спонтанная реакция на вызовы внешнего мира. Может быть, в этом и состоит самая большая разница между огом и мной? Я — действую, переживаю, отыскиваю выход из ситуации. Ог — уходит в себя, застывает в пугающем безразличии, добровольно становится деталью окружающего пейзажа. Дышащая, обвиняющая и (возможно) мыслящая вещь — или живое существо, согласное с навязанной ему ролью орудия?

Когда подъехали к гаражам транзитного блока, не было ещё и полудня. Но я чувствовал себя так, словно провёл в путешествии месяц. Небо Таблицы наконец-то сжалилось над нами. Тучи быстро съёживались и, отзывая свои мокрые полки, расползались в разные стороны.

— Представление закончилось, — произнёс Перестарок. Я глянул на него с удивлением.

— Читаете мысли.

— Это обман, ловушка для дураков, — наставительно подняв палец, изрёк он. — Ты, кажется, подавлен общением с эмпатом. Кто он — твой дорожный попутчик?

— Он — хороший человек. — Я и сам не знал, почему вдруг встал на защиту Иттрия. — Нам пришлось кое-что пережить вместе.

— Какой бы ни был хороший, а всё равно эмпат, — спокойно произнёс Перестарок. Ну вот, подумал я, опять задета чья-то мозоль. Похоже, мне везёт на чужие комплексы…

— Вы намекаете, что ему нельзя доверять?

— Никому нельзя доверять, — сурово сказал старый транзитник, — больше, чем себе.

— А меньше, чем себе, значит, можно?

Он кивнул, издав слабый старческий смешок.

— Рубишь фишку, Бор. Что касается эмпатов… я так скажу. Слишком уж они хрупкие для этого мира. Слишком легко ломаются. И чтобы компенсировать эту слабость, стараются подавить собеседника своими способностями. Так что не бери в голову. Хочешь дружить с эмпатом — дружи, но фильтруй базар и не давай себя заморочить.

— Постараюсь, — пообещал я. Его совет мне понравился. Хотя теперь мне предстояло как-то заморочить голову самому Перестарку. Я нуждался в одиночестве.

— Вы устали, наверное, — нерешительно начал я. — Хотите, я тут всё приведу в порядок? А вы идите в общежитие.

Он повернул ко мне хитроватое лицо, похожее на печёное яблоко.

— Надеюсь, ты не планируешь каких-нибудь глупостей?

— Нет. Я просто… — тут мне в голову пришла спасительная мысль. — Просто хочу вымыть фургон. Можно?

— Гм… — сказал он. И потом: — Ну ладно. Если тебе так спокойнее.

Кажется, Перестарок не очень-то поверил в мою ахинею. Уходя, он пару раз оглянулся. Я вовсю хлопотал над краном: надел на него шланг, потащил тяжёлую скользкую кишку к машине… Но как только транзитник скрылся за воротами, я бросил всё это добро и поспешил к старой спортивной сумке, которая пылилась, никому не нужная, в одном из углов гаража. Спустя десять минут, рефлекторно пригнувшись и на ходу оскальзываясь, я уже мчался с сумкой на плече в сторону нашей общаги. Мне повезло: на улицах было малолюдно, и я незамеченным проскользнул в прихожую. Не разуваясь, метнулся на второй этаж, в свою комнату, и только там рискнул перевести дух. Продолжая прижиматься спиной к входной двери, я присел на корточки и осторожно опустил свою ношу на пол. Потом потянул за язычок молнии. Ог, свернувшись в клубочек, лежал на дне сумки, в той позе, в какой я его там поместил.

— Надеюсь, тебе хватало воздуха, — извиняющимся тоном сказал я. — Я не мог протащить тебя иначе. Точнее, мог, но если бы я сделал это в открытую, вся улица собралась бы на суд Линча…

Ог не спешил выбираться наружу. Возможно, ему было менее страшно в замкнутом, хотя и не очень уютном пространстве. Но мне почудилось, что он вслушивается в мои слова. А возможно, мой ровный тон подействовал успокаивающе.

— В общем, вот моя комната. — Я сделал широкий жест рукой. — Поживёшь пока здесь, а там решим, что с тобой делать… Ну, то есть, я надеюсь, ты не планируешь умереть у меня на руках. Если тебе нужен врач… — Тут я запнулся, настигнутый неприятной мыслью о причинах его молчания. — Послушай. Ты вообще говорить умеешь?

Он внимательно смотрел на меня; не на меня, точнее, а в какую-то одну точку моего лица. Зрачки его сжались до размера булавочных головок, и я разглядел цвет глаз. Они были жёлтыми — не такими непроницаемо-жёлтыми, как глаза кота, а более ясными и прозрачными, словно драгоценные камни. То, как он смотрел, мне понравилось: без недоверия, но и без мольбы, и страх его был обращён не на меня, а, скорее, на всю подстерегающую вокруг неизвестность. Я повторил свой вопрос:

— Ты можешь говорить? Или нет, не так: ты меня понимаешь?

Не сводя с меня внимательного взгляда, ог кивнул. Слабое, еле заметное движение головой, но этого было достаточно, чтобы я обрадовался.

— Уже лучше. Хочешь чего-нибудь? Есть, пить… — Он облизнул сухие губы. — Пить, да?

Я поднялся. Едва разогнул колени, так они затекли, пока я сидел на корточках.

— Сейчас.

К счастью, вода у меня была своя и стакан тоже нашёлся. Руки мои слегка подрагивали, и от крана до двери протянулась цепочка мокрых звёздочек. Кажется, я ещё не совсем поверил в реальность нашего контакта. Однако тело послушно выполняло всё, что ему велели. Я протянул огу воду и сказал:

— Сесть можешь?

Когда он принял сидячее положение, открылось то, чего я прежде не замечал: от его окровавленного, оголённого бока к материи, покрывавшей бедро, тянулись тонкие, эластичные ниточки биоткани. От его движения они завибрировали, но не порвались. Наоборот: ниточки на глазах утолщались, как будто впитывали в себя его кровь, и наконец начали сливаться друг с другом, создавая над обнажённым участком тела новый слой материала. Я так засмотрелся на это зрелище, что совсем позабыл про воду. Опомнился от негромкого всплеска. Почти всё содержимое стакана оказалось на полу.

— Ох, — огорчённо сказал я. — Извини. Сейчас принесу ещё.

Кажется, ог меня не слышал. Его глаза не отрывались от влаги. Внезапно он перегнулся через край сумки, приблизил лицо к лужице и окунул в воду свои запёкшиеся губы.

— Эй, она же грязная! — в смятении воскликнул я. — Перестань! Я принесу другую.

Подкрепляя слова делом, я помчался за новой порцией. Когда я вернулся к двери, от лужицы на полу осталось только маленькое влажное пятно.

— Ну вот! — огорчённо сказал я. — Зачем так делать-то? Держи стакан и пей как следует!

Ог вопросительно смотрел на меня.

— Ты человек, — раздельно объяснил я. — Значит, пей по-человечески. Ясно?

На сей раз он ответил мне более энергичным кивком. Он взял стакан обеими руками и пил, не отрывая глаз от моего лица. В этом было что-то трогательное и детское. Свисавший с его правого плеча большой лоскут биоткани шевельнулся и, изогнувшись, сам по себе скользнул к локтю, повторяя форму руки. Я невольно передёрнулся, но, поймав его доверчивый взгляд, устыдился собственных страхов.

— Извини. Я никогда не видел биоткань так близко… Это ведь биоткань, да?

Я осторожно ткнул пальцем в эластичную материю. Она показалась мне тёплой и податливой. И изрядно заляпанной.

— Мда… — пробормотал я. — Кровь-то она впитывает, а вот как насчёт остального?

С этой точки зрения я его ещё не рассматривал. Хотя, если хорошенько вглядеться, на нём лежали многослойные пласты грязи. Короткие волосы слиплись сосульками и больше всего напоминали торчащие в разные стороны ежовые иглы. Лицо, руки, комбинезон — в серовато-бурых разводах. Комбинезон, надо полагать, изначально был светлым. Там, где он ещё не успел самоподлататься, ткань свисала отдельными лоскутами, демонстрирующими изнанку кроваво-красного цвета.

— Короче говоря, — завершая осмотр, резюмировал я, — первым делом тебя надо хорошенько отмыть. Шагом марш в ванную!

Он покорно поднялся и следовал за мной до самой душевой кабины, но, оказавшись в тесном сыром помещении, снова оцепенел от непонятного мне испуга и недоумения.

— В чём дело? — Я сдвинул в сторону занавеску. — Можно подумать, ты видишь душ впервые в жизни. Давай, не стесняйся. Отмойся как следует! А я пока совершу набег на кухню.

С этими словами я вышел. Честно говоря, я боялся надолго оставлять его в одиночестве, поэтому по кухне носился как маленький смерч. При этом мне, разумеется, хотелось, чтобы первая трапеза в общаге произвела на него впечатление. С удивлением я подумал, что веду себя как радушный хозяин, стремящийся продемонстрировать гостю все выгоды своего жилья. Во всяком случае, еды, которой я набрал, хватило бы на четверых. Нагруженный ею, я рысцой вернулся в свою комнату. Ещё от двери навострил уши: не было слышно ни звука. При мысли, что ог исчез, меня прошибло холодным потом. Кое-как свалив похищенные яства на стол, я поспешил на поиски. Слава богу, он отыскался почти сразу. Тихо стоял в ванной — я мог бы поспорить, что он не менял позы с тех пор, как я ушёл.

— Ну в чём дело-то?! — повторил я. — Я думал, ты уже вымылся. Пожалуйста, не заставляй меня…

Я осёкся, когда заметил, что его бьёт мелкая безостановочная дрожь. Вдохнул. Выдохнул. И, шагнув к кабине, своей рукой открыл краны.

— Полезай, — скомандовал я уже мягче и подтолкнул ога к текущей воде. — Или тебе нравится быть грязнулей? Отстираем и тебя, и твою одежду…

Я безуспешно осматривал комбинезон в поисках какой-нибудь застёжки. Наконец, сдавшись, вопросительно посмотрел на него.

— Как это снимается?

Вместо ответа он отчаянно замотал головой.

— Не хочешь раздеваться? — догадался я. — Ну, полезай прямо так!

С этого момента дело у нас пошло на лад. Он покорно встал под душ и позволил себя намылить.

— Трудно понять человека, который отказывается использовать голос по назначению, — ворчал я, орудуя мочалкой. — Одежда теперь точно будет чистой, а за остальное я не ручаюсь…

«Дурак ты, Бор, — гораздо позже просветил меня Перестарок. — Вообрази себя на его месте. Тебя едва не убивают на улице, возят туда-сюда в чёрном мешке, потом притаскивают к чёрту на кулички, да ещё и норовят лишить единственной привычной вещи, которая у тебя осталась. Для ога биоткань — нечто большее, чем просто одежда».

Интереса ради мы пытались составить список функций, которыми обладал его комбинезон. Перечень получился довольно внушительный. Единственное, что вызывало недоумение, — это «бусина», некрупное, с фалангу большого пальца, уплотнение из биоткани, которое ог носил то на руке, то на шее. «Бусина» была твёрдая, скользкая как орех, тёмно-красного цвета. И точно так же, как орех, она состояла из двух равных половин. Границу обозначала тёмная стекловидная полоска, опоясанная рядом арабских цифр. Они были заметны под определённым углом наклона. Мы долго ломали головы над этим артефактом и в конце концов решили, что «бусина» показывает время. Хотя, если мы были правы, время это выражалось исключительно в секундах и безостановочно пятилось назад.

Свою команду я отыскал в комендантском кабинете, который временно был превращён в штаб-квартиру ударной группы транзитников. Исполняющим обязанности коменданта числился Зенон, при котором кабинет чаще всего стоял закрытым. Сейчас дверь была гостеприимно распахнута, самая приличная мебель в общаге — погребена под грудами исчирканных бумажек, лакированная столешница — заставлена грязными пепельницами и кружками с остатками кофе и чифиря. Это лучше всяких слов показывало, что разработка стратегии идёт полным ходом. Присутствовали Заши, Зенон, Марик, Оодзи, Джон-газ и вездесущий Перестарок. Я остановился у порога как раз вовремя, чтобы уловить конец Джоновой фразы:

— …а Бора и Заши, наверное, в поисковики, да?

— Угу.

— Поисковики? Это ещё кто? — осведомился я, переступая через порог.

— Мобильные юниты, — непонятно сказал Оодзи. Он был занят тем, что набрасывал на клочке бумаги очередную диспозицию.

Оодзи — начальник первой автоколонны, и в этом качестве он равен Зенону, но главный секрет его известности заключается в том, что Оодзи — непревзойдённый стратег. Большинством наших побед на Арене мы обязаны ему. Оодзи был невысок, худ как Кощей, с узкими плечами и хрупкой грудной клеткой, но когда он находился в дурном расположении духа, мало кто мог выдержать его холодный немигающий взгляд. Славился он и своей язвительностью: шутки его были точны и беспощадны, как лезвие гильотины. Говорил он с едва уловимым акцентом, который придавал неповторимое своеобразие его саркастическим высказываниям. Я всегда его побаивался. Поэтому я не стал развивать затронутую тему и шёпотом обратился к Заши:

— Я пропустил что-нибудь важное?

— Не волнуйся, — также шёпотом ответил он, — от этой их говорильни не так уж много пользы. Охота мозги себе засирать…

— В таком случае, о многомудрый Заши, почему бы вам не покинуть это место? — прервал Оозди. Оказывается, он всё слышал.

— Да ладно, Одзь, харе тянуть резину, — добродушно прогундел Марик. — Изложи всё так, чтобы народу было понятно, без этих своих заумных словечек!

— Ладно, — Оодзи соизволил оторвать глаза от бумаги и повернулся лицом к нам. — Но только пусть народ безмолвствует. Первый же сбивший меня с мысли отправится искать её в коридоре…

— Итак, — начал он, когда народ выразил готовность внимать, — специально для сосунков, забывчивых и невнимательных излагаю с азов. На Арене соревнуются две команды, состоящие из шести человек. На одну команду выдаются шесть переговорных устройств, шесть биобраслетов и — в некоторых случаях — набор ловушек. В других случаях ловушки уже являются частью боевого поля. Пара слов о браслетах. На карте, которая в них загружена, вы можете видеть местонахождение других членов команды. Но я обычно отказываюсь от этой опции. Как ты думаешь, Бор, почему?

— Наверное, — неуверенно сказал я, — это слишком опасно. Если один игрок попадает в руки противника, он подставляет всех.

— Именно так, — подтвердил Оодзи. — Утильщики пользуются картой, поэтому они лузеры. Есть менее опасный, но и более трудоёмкий путь. Я заставлю вас вызубрить наизусть около дюжины разных карт. Это даст вам необходимый навык в ориентировании.

— Опять зубрёжка… — пробормотал Джон-газ. Остальные ограничились досадливыми вздохами.

— Оружие, — Оодзи, игнорируя общую скорбь, поднял острый палец, — оружие на Арене запрещено. Это состязание в ловкости и смекалке, а не банальный мордобой, как думается некоторым. — Тут он весьма недвусмысленно покосился на Заши. — Однако каждая команда получает четыре омы и две оты. Компьютер выбирает их из списка случайным образом; между членами команды их распределяет стратег. То есть я. Маленький постскриптум: стратег на боевом поле — царь и бог. Поэтому, если хотите, чтобы вам досталось что-нибудь хорошее, не гневите божество.

— Аминь, — дурачась, прошептал Заши.

— Задание и карту боевого поля компьютер также выбирает случайным образом, — невозмутимо продолжал Оодзи. — Обычно на поле спрятан флаг, который нужно найти и доставить командиру. Или же вам предложат защитить свой флаг.

— Или захватить флаг противника, — добавил Марик. — Тебе всё понятно, Бор?

— Вроде бы да, — скромно сказал я. На этом адресованная мне вводная часть, видимо, закончилась, потому что все как по команде задвигались и заскрипели стульями.

— Я вот всё думаю, как бы нам замаскировать Марика, — улыбаясь, заметил Джон-газ. — Уж очень он крупный.

— На себя посмотри, — хихикнул Перестарок. — Вон какую задницу отъел.

— Я ща вам обоим что-нибудь отъем, — приобняв их за плечи, ласково сказал Марик. На фоне всех остальных он и впрямь выглядел великаном. Любая шофёрская кабина была ему мала.

— Марик нам нужен, чтобы рвать шаблоны, — серьёзно заметил Зенон. Его замечание вызвало дружный смех. Даже Оодзи заулыбался.

— Ты ведь не слышал эту историю, Бор? — обратился ко мне Джон-газ. — В одной игре утильщики вогнали Марика в такое смятение, что он грубо нарушил правило о реальности объектов и просто-напросто разорвал стену ближайшего дома!

— И спрятался за ней! — подхватил довольный Заши. — Утильщики бегают, ищут, а враг как сквозь землю провалился!

— Нам влепили за это десять штрафных минут, — сообщил Зенон, — но мы всё равно победили.

— Их было трое, — оправдываясь, пробасил Марик. — И они висели у меня на хвосте.

— Что за правило о реальности объектов? — поинтересовался я.

— Ах да, — спохватился Джон. — Ты ж не знаешь. На Арене все объекты сделаны из биоткани. Но сделаны так, что не придерёшься. Соответствие реальности практически полное.

— В спящем режиме она похожа на обычное покрытие, — добавил Перестарок. — Но когда компьютер загружает выбранную карту, биоткань меняет форму, имитируя нужные предметы. Короче говоря, большая такая потёмкинская деревня…

— Кстати, твой протеже уверен, что биоткань помнит все свои модификации, — сказал Оодзи. — Поэтому я дал ему небольшое, но важное поручение.

— Афидману? — не сразу понял я.

— То-то он с утра пораньше торчит в сети, — догадался Перестарок.

Словно в подтверждение этих слов, в комендантский кабинет заглянул мой подопечный. Он пришёл босиком. За ним наподобие хвоста тянулась упругая нить из биоткани. Свою левую руку ог держал ладонью вверх, осторожно неся витающую над ней стопку полупрозрачных прямоугольников, которая показалась мне поначалу горкой кухонных подносов.

— Лёгок на помине, — пробормотал Джон-газ. — Это ещё что?

— Надо полагать, карты, — ответил Оодзи. — Прямо с Арены утащил, да?

Маленький ог кивнул.

— Спасибо. Давай сюда.

— Вы что, взломали ТСМ Арены? — с благоговейным ужасом уточнил Марик. Заши расхохотался.

— Ну вы даёте!

— Банда, — фыркнув, сказал Зенон. — Преступное логово.

Афидман, сидя на корточках подле стратега, вертел головой и преданно всматривался в наши лица.

— Ну, хочешь не хочешь, — заявил Перестарок, — а придётся тебе, Оодзи, как-то поощрить нашего ога.

Они назначили его специальным членом команды. Было решено, что Афидман с Перестарком будут смотреть трансляцию из дома, а в случае нашего выигрыша примут участие в общем праздновании. Меня слегка обеспокоило это последнее условие, однако Оодзи не позволил нам расслабиться. Остаток дня я потратил на изучение карт, которые чаще всего использовались на Арене. И все последующие дни тоже сожрала подготовка: я делал утреннюю зарядку, съедал свой завтрак и поднимался в комендантский кабинет — корпеть над очередной картой или изучать свойства присосок. Так назывались в народе особые круглые бляшки из биоткани с записанными на них омами и отами. Приложи такую бляшку к любой части тела — она прилипнет намертво и будет держаться, пока не отработает своё.

— Это продукт Второй Лаборатории, — авторитетно пояснил Джон. Оказалось, что омы и оты — его давнее хобби. Найдя во мне благодарного слушателя, он не скупился на информацию. Я припомнил плакат, висевший в ангаре у утильщиков, и спросил:

— А что такое пластыри?

— Так называют приспособления, которые были в ходу при Гиазе, — довольный моей осведомлённостью, ответил Джон-газ. — Они действительно похожи на пластыри. Гиаз, видишь ли… это ведь его изобретение. Вычленяя из психики базовые синты и внедряя их в сложные органические соединения, он умудрился взять барьер, над которым безуспешно бились химики и биологи. Пересечь порог, отделяющий живое от неживого. Вернее, он доказал, что жизнь без синтов невозможна. А параллельно изобрёл это новое оружие.

— Пластыри?

— Да. На самом деле, это просто липучка со слоем клеток, в которые как бы впечатана матрица синта. Ещё присутствует кнопочка. Ты нажимаешь на неё, пластырь нагревается, и разбуженная им органика «оживает» под воздействием синта.

— А пустые омы и оты? Они для чего?

— Для того, чтобы пробудить твой собственный синт.

— Понятия не имею, какой у меня синт, — сказал я и невольно подумал про Иттрия. В преддверии матча я неосознанно и прочно причислил его к утильщикам; таким образом, в моём представлении эмпат оказался по другую сторону баррикад.

— Говорят, пустышки капризнее всего, — сообщил Джон. — Но вряд ли во время матча тебе достанется такая. Так что не морочь себе голову.

Афидман тихонько сидел в уголке и, похоже, вслушивался в нашу беседу. Я уже привык по его слабой реакции на отдельные словосочетания домысливать остальное. И всё равно — не знаю, что подтолкнуло меня в тот момент обратиться к нему:

— Присоски ведь тоже делают на Фабрике?

Он повёл в мою сторону удивлёнными глазами, а потом засветился от сдержанной радости. Должно быть, мой вопрос был признан важным. Настолько важным, что одного кивка ему показалось недостаточно.

— Оги делают все присоски, — сказал он. — Афидман показывает, как делать; оги повторяют.

— Ни фига себе! — присвистнул Джон. Я предостерегающе шикнул. Ог застенчиво опустил голову, пряча лицо под отросшими волосами.

— Погоди, — судорожно соображая, сказал я. — Значит, там… на Фабрике… ты был главным по присоскам? Я правильно понял?

Афидман помотал головой. Я уж думал, что не добьюсь больше ни слова, но после паузы он ответил:

— Афидман — Протагонист. Собирает весь Хор. Водит за собой. Говорит, что делать. Работа, еда, сон — Хор всё выполняет вместе с Протагонистом.

— И мысли тоже общие, — подсказал Оодзи. Он стоял в дверном проёме, прищуренными глазами рассматривая мальчишескую фигурку ога, — так, словно видел его впервые.

— И мысли тоже, — согласился Афидман. Внезапно он поднял голову, с беспокойством всматриваясь куда-то вдаль. Глаза его потемнели, дыхание сделалось быстрым и учащённым. Тонкие длинные пальцы сжимались и разжимались, свидетельствуя об усиливающемся волнении.

— Был Хор — были мысли, — сбивчиво произнёс он. — Но Афидман больше не слышит Хора. Почему?

Вопрос прозвучал так настойчиво и неожиданно, что я растерялся.

— Не знаю, — сказал я. Мне хотелось как-то оправдать своё невежество. — Видишь ли, я не совсем понимаю. Что такое Хор?

— Другие оги, — ровным тоном информировал Оодзи. — Похожие на него.

— Да. Похожие, — подтвердил Афидман. — Но не именные, как Афидман. Просто тля. Где они?

— Ох ты, ёперный театр! — внезапно сказал Джон-газ. — Я лучше выйду.

— Нет уж, посиди, — остановил Оодзи. И столько металла было в его голосе, что транзитник застыл, приподнявшись над сиденьем, а затем покорно плюхнулся обратно.

— Ты ведь знаешь, что с твоими товарищами, — всё так же размеренно продолжал стратег, обращаясь к Афидману. — Ты был среди них. Но, возможно, ты не понял, что случилось. Тебе известно, что такое смерть?

— Довольно, Оодзи, — негодующе вступился Джон. — Какого чёрта ты его мучаешь?

— Смерть, — не обращая внимания на Джона, повторил Оодзи. — Можешь дать определение?

Я, застыв, в удивлении наблюдал за этой сценой.

— Прекращение жизни, — сказал Афидман. — Но мысль не умирает. Нет?

— Нет, — согласился наш стратег. Голос его прозвучал неожиданно грустно. — Ты, разумеется, прав. Мысль никогда не умирает. Но когда ты был с Хором, ты воспринимал её целиком. А теперь воспринимаешь частями. Как все люди.

Ог снова опустил голову на сомкнутые колени; казалось, слова Оодзи его поразили.

— Все люди такие? — тихонько спросил он, прежде чем вновь погрузился в молчание. Но из нас троих это расслышал лишь я один.

В день, назначенный для соревнования, мы встали ни свет ни заря и слаженной маленькой группой выдвинулись из общаги. В фургоне все, позёвывая, молчали; Заши, невзирая на запрет Оодзи, привалился к моей спине и клевал носом, досматривая обрывки снов. За стёклами витал лёгкий розоватый туман, и мне казалось, что вокруг царит несусветная рань. На улицах и впрямь было безлюдно, однако Арена встретила нас спёртым воздухом, насыщенным принесённой с улицы влажностью, оживлённым гудением голосов и ярким электрическим светом. Мы встали в простенке между двумя автоматами, предлагающими напитки; тут соблазнительно пахло кофе, но я помнил наставления стратега и сдерживался. От волнения и духоты голова у меня слегка кружилась. Вокруг парами и небольшими группками прохаживались люди. Мне почудилось, что они с любопытством поглядывают на меня. Оодзи как сквозь землю провалился, потом Заши заметил какого-то своего приятеля и отошёл поболтать, остальные тоже разделились, непринуждённо занимаясь своими делами. Я боялся потеряться и неотрывно следил за ними, всё глубже ощущая скуку и одиночество. Мне начинало казаться, что я прикован к этой стене и к этим автоматам с напитками, навеки обречён вдыхать сладкий кофейный запах. Я вздохнул с облегчением, когда эта пытка закончилась и вынырнувший откуда-то сбоку Оодзи негромко сказал: «Всё, аппаратура проверена, пошли».

Все как-то приободрились, приняли собранный вид. Наша группа в сопровождении местного менеджера пересекла людный холл и сквозь неприметную дверь вступила в коридор, расположенный над пространством Арены. Стоило двери за нами захлопнуться, как гул голосов словно ножом отрезало. Стало так тихо, что я услышал, как работает вентиляция.

— Мы просим прощения за задержку, — хорошо поставленным голосом сказал менеджер. — В последнее время программа стала давать сбои. Но наши техники ручаются, что теперь всё в порядке.

Он вёл нас мимо гладких бежевых стен с закруглёнными углами, с огромными прозрачными панелями, сквозь которые смутно просматривалось внутреннее убранство никем не занятых комнатушек; между этими помещениями в строгой последовательности возникали проходы, ведущие куда-то вглубь, к похожим комнатам. Всё вместе составляло гигантский, запутанный лабиринт. Мы свернули не то в пятое, не то в шестое по счёту ответвление — и снова с обеих сторон замелькали скруглённые углы и слабо освещённые провалы. Настенные номера, нанесённые люминесцентной краской, наверное, помогали ориентироваться в этом геометрическом мире. По крайней мере, запустением тут не пахло. Я ощущал тепло, выделяемое приборами, и запах разогреваемой еды. В какой-то миг он резко усилился, словно источник располагался совсем рядом, но мы прошли мимо, и запах снова ослаб. Если верить моим внутренним ощущениям, мы забрели уже в центральную часть лабиринта. Я укрепился в этом предположении, когда менеджер остановился перед дверью на кодовом замке и приложил к ней руку с биобраслетом. Дверь откатилась в сторону, мы вошли. И первое, что бросилось мне в глаза, — это Терминал Арены, один из четырнадцати основных терминалов города. Огромный светящийся ромб, слегка утопленный в пол и рассечённый пополам прозрачной перегородкой. Воздух над ромбом туманила какая-то рябь, какие-то дымные клубы, поднимающиеся до самого потолка и медленно опадающие обратно. Сквозь них я разглядел, как во второй половине комнаты открылась дверь-близнец и вошла другая группа.

— А вот и утильщики, — негромко сказал кто-то из наших.

— Мы пришли первыми, — удовлетворённо прокомментировал Джон. — Хороший знак.

— Итак, начнём, — произнёс менеджер. — Пусть ваш стратег приблизится к Терминалу…

— Спасибо, — прервал его Оодзи, — но я знаком с процедурой.

Менеджер покорно отступил вбок.

— Ну да, вы стреляный воробей…

Мы образовали широкий полукруг на приличном расстоянии от ромба, и утильщики на той стороне сделали то же самое. Впереди остался один Оодзи. Кто выступал стратегом с той стороны, я не видел. Всё моё внимание сосредоточилось на манипуляциях, совершаемых нашим командиром. Кажется, меня накрыл предбоевой мандраж. И не меня одного. Четыре пары глаз по соседству тоже не отрывались от Терминала. Из глубин ромба медленно выплыл и обрёл чёткие очертания небольшой прямоугольный экран. При виде появившейся на нём карты из четырёх глоток вырвался дружный вздох облегчения.

— Имитация города, — заметил Зенон. — Отлично!

— Если б попали на коммуникации, было б труднее, — пояснил словоохотливый Заши. — Утильщику там привычно, как рыбе в воде.

— А вот транзитнику не очень, — добавил Джон. Все заусмехались.

— Разговорчики в команде, — не оборачиваясь, бросил Оодзи. Он хищным взором сверлил полосу загрузки, мерцающую на экране. Мы послушно замолчали — все, кроме Заши. Сосед придвинулся ко мне и торопливо просвистел в ухо:

— Сейчас будет самое интересное — раздача. Если повезёт с омами и отами, схватка будет недолгой.

Однако новый вздох команды был полон разочарования.

— Вот зараза! — обругал неповинную машину Марик.

— Н-да, негусто, — более корректно выразился Зенон.

— Сделайте одолжение, держите себя в руках, — холодно попросил Оодзи. Но и он казался угнетённым.

— Ты погляди, а? — прицокнул языком Джон-газ. — Только сравни оба списка. У утильщиков две Кромы, Коома, Брота, Неота и Станома! А что у нас? Пара Магом, Радиома, Стиота и Ренома. Да ещё и пустышка впридачу! Кому она пригодится, при таком-то раскладе?

— Спокойно, — снова воззвал к команде стратег. — Бой ещё не объявлен, а вы уже начали ныть. Идите-ка лучше сюда.

Мы столпились вокруг Оодзи, и тут я по достоинству оценил умственные способности нашего командира.

— Взгляните на списки. Они заявили в составе трёх разведчиков и всего двух нападающих. Так они надеются быстрее наткнуться на флаг. Но утильщики допустили целых две ошибки. Первое: зная их стратега, я почти уверен, что он возьмёт себе Коому, чтобы максимально слиться с местностью. Если он использует мимикрию, они потеряют его из виду, в точности как и мы. Вторую ошибку их стратег совершает прямо сейчас: он отдаёт одну из Кром члену ударной группы.

— Это-то вам откуда известно? — не утерпел я. Оодзи пронзил меня пренебрежительным взглядом.

— Ты будешь разочарован, Бор: я умею читать по губам. У них сейчас небольшая свара из-за этого.

— Он отдаёт сферическое зрение нападающему? — уточнил Зенон.

— Это прямо-таки преступное распыление ресурсов, — кивнул Оодзи. — Лучше бы он взял Крому себе. Но чужую голову не приставишь.

— И слава богу. Займись лучше нами, — попросил Джон-газ. — Что мы можем извлечь из нашего тухлого расклада?

— Не такой уж он и тухлый, — Оодзи прищурился, вперив задумчивый взгляд в список. Потом его пальцы запорхали по экрану.

— Заши, — распорядился он, — возьмёшь Радиому.

— Йес! — радостно откликнулся мой сосед.

— Инфракрасное зрение мимикрией не обманешь, поэтому, если дела пойдут плохо, возьмёшь на себя стратега и флаг.

— Слушаюсь! — козырнув, гаркнул Заши. Он пребывал в полной эйфории и, судя по всему, был готов идти за Оодзи хоть на край света.

— Джон-газ, — продолжал стратег, — тебе я отдаю Магому.

— Сойдёт, — буркнул Джон.

— Зенон. Стиота.

— Логично, — наклонил голову шеф.

— Марик, тебе вторая Магома. Вы с Джоном — Зенонова группа поддержки.

Я с нарастающим трепетом ожидал финала раздачи. В списке оставались всего две свободных позиции.

— Я, как стратег, — закончил Оодзи, — возьму Реному. Пустая ота, таким образом, достаётся Бору.

Я ожидал чего-то подобного и всё же не сумел скрыть разочарования.

— Ты — наша тёмная лошадка, Бор, — почуяв это, сказал сердобольный Джон.

— Всё, — завершил свою логистику стратег, — разбирайте браслеты.

Марик торопливо сунул мне плотную полоску биоткани. Я с некоторым трепетом обернул ею запястье, и она послушно срослась, спаялась концами, плотно обхватив мою руку. В том месте, куда была записана пустая ота, на браслете имелось утолщение; биоткань казалась тут шершавой, она словно бы уцепилась за мою кожу сотней маленьких коготков. Мерещилось, что на руке висит какой-то маленький робкий зверёк, вроде летучей мыши. Может быть, поэтому путь до Арены запомнился мне как-то смутно, отдельными кусками. Я всё время украдкой взглядывал на окольцованное запястье. Но вот открытый подъёмник начал спускаться к месту боя, перед глазами открылась панорама города, и тут уж я отвлёкся от собственных ощущений. Перед нами лежал огромный, абсолютно пустой квартал, чем-то напоминающий полуобитаемые кварталы на окраинах Таблицы, мимо которых мне доводилось ездить. Но, несмотря на целые окна и девственно чистые стены, от фальшивого города Арены веяло куда большим духом запустения. Да и запашок был нежилой, неуютный, ни на что знакомое не похожий.

— Впечатляет, правда? — за моей спиной произнёс Зенон. — Декорации получше, чем в театре.

Марик Открывашка с хрустом размял суставы.

— Эх, люблю Арену! — задушевно сказал он.

— Почему? — поинтересовался я. Он одарил меня широкой улыбкой, в которой не хватало одного верхнего резца.

— А тут не мокро!

И впрямь, встрепенулся я. Ни малейших признаков дождя. Подняв глаза кверху, я с непривычки зажмурился: условное небо Арены излучало ровный и яркий белый свет. Тросы подъёмника растворялись в этом сиянии, и казалось, наша команда плывёт по воздуху безо всякой поддержки. Такая же белая дымка затягивала горизонт: там, где псевдонебо соприкасалось с фальшивыми домами, всё сливалось в общую мерцающую массу.

— Если почувствуешь резь в глазах, надень тёмные очки, — проинструктировал меня Зенон. Я кивнул и поспешно ухватился за поручень: когда подъёмник соприкоснулся с поверхностью, нас ощутимо тряхнуло.

— Высаживаемся! — скомандовал Оодзи, и я, не раздумывая, спрыгнул вниз. Остальные попрыгали следом, и полегчавший подъёмник мигом унёсся обратно. Я огляделся. Мы стояли на крыше одного из домов. Похожие крыши протянулись до самой границы мерцания. Где-то в этом затянутом дымкой урбанистическом хаосе был запрятан флаг, который нам следовало обнаружить прежде утильщиков. По правилам Арены, высадка обеих команд происходила одновременно. А значит, на какой-то из крыш, невидимые глазу, уже стояли другие шестеро человек, и все они были нашими противниками.

— Нельзя терять ни минуты! — быстро сказал Оодзи. — Разделяемся и начинаем прочёсывать улицы. Заши — налево, Бор — направо! Ударная группа пойдёт по центру. А я… — он нехорошо усмехнулся. — Я обоснуюсь где-нибудь тут.

Вот не зря всё-таки Оодзи заставил нас зубрить карты. Я понял это, машинально свернув в малоприметный переулок. Память подсказывала, что из него я попаду на широкий проспект, где следовало сбавить ход и двигаться более осторожно. Так и получилось. Я уже достаточно отдалился от наших основных сил. Теперь следовало подняться повыше и оглядеться.

В наушниках царило молчание, сдобренное тихим потрескиванием и тяжёлым дыханием других членов группы. На единственной карте, загруженной стратегом в его личный браслет, мы, наверное, выглядели как россыпь светящихся точек, веером расходящихся от одной, застывшей на месте…

Честно говоря, меня не слишком тянуло входить в помещения. Гостеприимно распахнутые тёмные провалы дверей как бы намекали на всякую жуть, затаившуюся внутри. Умом-то я понимал, что шансов наткнуться на засаду в здании гораздо меньше, чем на открытой всем взглядам, ярко освещённой улице, однако одного волевого решения для спокойствия недостаточно. Я всё ещё искал подходящее здание, когда в наушниках раздался бодрый голос Заши. Я вздрогнул от неожиданности.

— Оодзи! Я, кажется, вижу флаг!

— Где? — невозмутимо осведомился Оодзи.

— Прямо по курсу. Где-то за две или три улицы отсюда.

— Подберись поближе, но аккуратно.

— Есть! Высылай на помощь ударную группу! Мы их быстро уделаем!

Я с некоторым разочарованием подумал, что игра, похоже, успеет закончится раньше, чем я приму в ней участие. Везёт же некоторым. Но стратег не разделял Зашиного энтузиазма.

— Пока мы не удостоверимся, что это действительно флаг, — распорядился он, — ударная группа движется прежним курсом.

— Принято! — отозвался Зенон. Заши разочарованно хмыкнул. А Оодзи уже переключился на меня.

— Как у тебя дела, Бор?

— Хочу оглядеться на местности, — отчитался я, воровато нырнув в подъезд первого подвернувшегося дома.

— Не застревай на месте, ясно тебе?

— Извините.

— На поле боя, — сухо сказал Оодзи, — извинения не принимаются.

Получив нагоняй, я немного расстроился. Конечно, я его заслужил, но сознание этого факта не умаляло обиды. Мне казалось, что стратег намеренно придирается ко мне, как к самому неопытному в группе. Птицей взлетев на несколько этажей выше, я высунул нос из окна. В тот же миг до моего слуха донеслось слабое восклицание. Оно определённо прилетело не из наушников, а снаружи. Я замер, боясь пошевелиться. Первая моя мысль была о том, что я обнаружен.

После этого наступила полнейшая тишина. Я вслушивался, но не мог уловить ни звука. Довольно быстро мне стало казаться, что я стал жертвой мимолётной слуховой галлюцинации. И всё-таки следовало спуститься и обшарить окрестности. Приняв такое решение, я поднял руку, чтобы поправить наушники, — и совершенно явственно расслышал смешок у себя за спиной. Сердце бухнуло, я стремительно обернулся. Никого.

В этот момент я искренне пожалел, что на Арене запрещено оружие. Я был почти уверен, что тот, кто смеялся, не участвует в игре. Здесь, внутри пустых зданий, таилась какая-то своя, малопонятная и загадочная жизнь, которая нас, игроков, могла воспринимать только как захватчиков и нарушителей покоя.

— Ударная группа, доложите обстановку, — чётко сказал Оодзи в моём наушнике, съехавшем набок. От его голоса я немножко пришёл в чувство. Я притянул микрофон к губам и негромко сказал:

— У меня дурацкий вопрос… В этих зданиях действительно нет никого… постороннего?

Голос мой звучал прерывисто, дыхание было тяжёлым. Но я ничего не мог с этим поделать.

— А, тебя наконец накрыло! — дружески отозвался Джон-газ.

— В смысле? — не понял я.

— Здешняя пустота, — пояснил Зенон. — С непривычки действует на нервы.

— За всех не говори, — проворчал стратег. Но голос его, против ожиданий, был почти лишён обычного сарказма. Дистанционная поддержка товарищей вернула мне пусть не способность рассуждать, но хотя бы силы действовать. Я отклеился от стены, поминутно озираясь, выбрался на боковую лестницу и, подавляя желание помчаться во весь опор, начал осторожный спуск вниз.

— Мы все через это прошли, Бор, — включился в разговор Марик. — Ты ещё долго продержался.

— Технические службы Арены строго следят за состоянием биоткани, — соизволил пояснить Оодзи. — Так что никаких самозародившихся сущностей здесь нет.

— Я слышал смех, — признался я. — В пустом здании.

— Колоссы Мемнона на рассвете пели, — строго просветил Оодзи. — Звуки, напоминающие смех, ещё не означают присутствия в этом сегменте живых существ.

— Иными словами, забей на эту фигню и двигайся дальше, — перевёл Зенон.

— Спасибо, — слегка невпопад сказал я. — Я уже спускаюсь.

— Ты уверен, что преодолел стресс? — заботливо уточнил Джон-газ. — Если что, я могу присоединиться. Оодзи не будет возражать.

Как ни странно, стратег действительно помалкивал. Слабая, но тёплая волна благодарности смыла прочь остатки моего страха и помогла справиться с искушением.

— Нет, спасибо, — ответил я. — Тут, похоже, и правда никого нет. Ни к чему распылять силы…

Но я ошибался. Кое-кто здесь всё-таки был. Утильщики.

Я заметил их раньше и молниеносно пригнулся. Утильщики двигались по противоположной стороне проспекта. Две человеческие фигуры, при виде которых я испытал облегчение, ибо известный враг всё-таки лучше неизвестного. Когда же я заметил в руках у одного мерцающий маячок, облегчение моё переросло в озабоченность.

— Утильщики нашли флаг, — вполголоса доложил я. — Их двое. Пробираются по той стороне шестой улицы.

— Ты уверен? — резко переспросил Оодзи.

— Более чем. Я видел маячок.

— Ладно. Не теряй их из виду. В контакт не вступай. Отряжаю к тебе Зенона и Джона.

— Команду понял, — с готовностью отозвался Зенон.

— Идём на помощь Бору, — поддержал Джон.

Я тихо выбрался наружу. Утильщики почти скрылись из виду, только две синеватые тени трепыхались в дальнем конце проспекта. Прячась за попадающимися объектами, я поспешил следом.

— Вот чего не понимаю, — пропыхтел Марик. — Если Бор обнаружил флаг, то что тогда видел Заши?

— Скорее всего, это уловка утильщика, — нехотя сказал Оодзи. — Того, у которого Неота.

— Он подавал световые сигналы, чтобы оттянуть наше внимание?

— Да.

— Ну и жуки эти утильщики! Эй, Заши, ты это слышишь?

— Слышу, — не очень внятно отозвался Заши, — похоже на правду. Эта зараза заманила меня к самому краю Арены. И, главное, я никак не могу его настичь… Вот чёрт!

— В чём дело? — насторожился стратег. Но в наушниках слышались только треск и отдалённые восклицания.

— Похоже, Заши вступил в контакт со своей целью, — для всех прокомментировал Оодзи.

Вникая в эти переговоры, я едва не упустил утильщиков. Преследование завело меня в тупик. Но пробудившийся азарт погони не оставлял места для опасений. Воспользовавшись пожарной лестницей, я влез на невысокое здание, тремя прыжками пересёк крышу и спрыгнул наземь в соседнем переулке. Мне повезло: стоило укрыться за пустым и чистым мусорным баком, как две тени скользнули мимо.

— Где ты, Бор? — прошептал в наушниках Зенон. В этот же миг один из утильщиков спросил у другого:

— Ты ничего не заметил?

— Вижу их сверху, — доложил Джон. — Бор был прав: флаг у них.

— Начинаем операцию перехва… — начал Оодзи, но его голос потонул в рёве Марика:

— Ахтунг, Одзь! Я напоролся на засаду! Двое из ударной группы!

— Отступай! — крикнул стратег. — Быстро!

Я услышал мощный топот ног: Марик честно выполнял отданный приказ.

— Они на хвосте, — приглушённо сообщил он.

— Веди их на бульвар, там ловушка, — приказал Оодзи. — Бор, сообщи обстановку!

Я вытянул шею и прислушался. Ни звука, ни движения. Приподнявшись, я выглянул в соседнюю улицу. Ни души.

— Они чуть не засекли меня, — доложил я. — Я затаился и потерял их из виду.

— Я слежу за ними, — немедленно включился Джон. — Зен, они движутся в твою сторону. Спускаюсь и иду на перехват.

— Бор, присоединяйся к группе перехвата! Я временно переключаюсь на Марика, — заявил Оодзи, и его голос исчез из эфира.

— Куда мне двигаться? — беспомощно спросил я.

— Пересечение восьмой и пятой, — одышливо ответил Джон.

Сердце моё бухало о рёбра не менее энергично, чем подошвы — об асфальт. Я снова представил себе Оодзи: как он одиноко стоит где-то на крыше и наблюдает за сближением трёх ярких точек на маленьком экране карты, и некие загадочные колёсики крутятся в его многомудрой голове. Хотелось бы знать, как дела у Заши и Марика, но я понимал, что сейчас не время. Если мы захватим флаг, игра почитай что выиграна.

Я вырвался из плена маленьких петляющих улочек и наконец-то увидел как добычу, так и преследователей. Утильщики были далеко впереди — в том месте, где восьмая улица вливалась в широкую площадь. Не самая лучшая площадка для перехвата, но там противников уже поджидал Зенон. Он стоял в центре площади, не скрываясь, выставив руку в запретительном жесте и был столь внушителен в своей простоте, что утильщики неуверенно остановились. В следующий момент я заметил и Джон-газа: он выскочил из какой-то щели слева от меня и что было духу припустил к противнику. Я удивился, как это он умудрился развить такую скорость — Джон был довольно грузен, — но вовремя вспомнил про Магому. Должно быть, Джон включил её в самом начале погони за флагом.

На его стороне была заёмная десятиминутная ловкость, на моей стороне — молодость. Ну не мог же я уступить Джон-газу! Крича на ходу что-то воинственное, я тоже рванулся вперёд. Это послужило сигналом для Зенона. Неумолимо, быстро и неуклонно мы с трёх сторон неслись на утильщиков. Но внутри у меня оживало и ворочалось недоумение: неужели мы будем воевать без оружия? Одними кулаками? Неужто все драки на Арене (а без драки в такой ситуации наверняка не обойтись) и впрямь представляют собой банальный мордобой?

Тут произошло нечто странное. В последний момент один из утильщиков прянул в мою сторону. Я выбросил руки в надежде зацепить его, но ухватил только воздух. Странным же было то, что по всем законам физики я не мог промахнуться. Тем не менее, он ускользнул. Флаг был у него в объятиях — краем глаза я заметил знакомое сверкание. Зенон, Джон и второй утильщик сложились в кучу-малу, помощи ждать было не от кого, и я решительно бросился в погоню за улизнувшим врагом. За спиной раздавалось шумное сопение борющихся соперников. Оно же эхом отдавалось в наушниках. Фигура моего противника маячила впереди. Он мчался с неменьшим упорством, чем я. Это вызывало во мне бешенство. Хотелось догнать его и навалять люлей. Однако, как я ни напрягал все силы, расстояние между нами не сокращалось.

Это была славная гонка, но она чуть не привела меня на грань изнеможения. Сквозь нарастающий звон в ушах я слышал в эфире взволнованное бормотание Джона и Зенона. Похоже, они распознали свою ошибку. Ответить им я не мог, это означало бы потерю дыхания.

Внезапно прорезался Оодзи.

— Внимание всем! — заявил он. — Марик захватил вражеского танка, сейчас преследует второго. Так что я вижу все действия противника.

Ах да, браслеты, вспомнил я. Утильщики ведь пользуются картой, чтобы видеть друг друга…

— Мы тоже обезвредили одного из утильщиков, — сообщил Джон-газ. — Того, который с Кромой. Второй удрал вместе с флагом. Бор, похоже, его преследует, но почему-то не отвечает на позывные.

— Бор действительно его преследует, я это вижу, — прокомментировал Оодзи. — Если ты слышишь меня, Бор, отзовись немедленно.

— Слышу… — сквозь стиснутые зубы выдавил я.

— Отлично. Приготовься внимать. Судя по всему, тебе достался противник со Станомой. Пока она активна, его удача будет превосходить твою. Единственное, что ты можешь сделать, — это взять его измором… Когда произошло столкновение с утильщиками, Джон?

— Минут восемь назад, — откликнулся пожилой транзитник.

— Станома действует десять минут. Или, если это новая модификация, — пятнадцать.

Я от души пожелал, чтобы она не была новой.

— Две минуты, Бор, — продолжал Оодзи. — Тебе надо продержаться в этом темпе ещё две минуты. А потом ты его нагонишь.

Я выдавил нечто, что могло сойти за согласие.

— Мы заперли нашего пленного и идём к тебе, — вклинился Зенон. — Держись, Алекс!

— А что у Заши? — поинтересовался Джон-газ.

— С его стороны полная тишина. Карта показывает в том районе два неподвижных тела.

— Поубивали они там друг друга, что ли? — обескураженно проворчал Джон.

— После игры разберёмся, — жёстко сказал Оодзи. — На всякий случай, я отключил этот канал связи.

Дальше я перестал вслушиваться, потому что мой утильщик сменил тактику. Он покинул широкую магистраль и резко свернул в пространство между двумя домами. Похоже, сила его Станомы действительно шла на убыль: я начал медленно нагонять его. Приходилось туго, он бросался вправо и влево, как заправский заяц. А тут ещё моя кровожадность начала слабеть, и это явно сказалось на выработке адреналина. Я с запозданием припомнил, что Станома вызывает у окружающих прилив неосознанного раздражения. Я испытал это на себе, когда ничего так не жаждал, как поскорее нагнать соперника.

И всё-таки я продолжал мчаться. Я умильно говорил себе: «Не подведи, Бор!» и «Всё зависит от тебя», и некоторое время это действовало. Потом мои ощущения изменились, я почувствовал подошвами нечто пружинящее. Приличный кусок асфальта у меня под ногами подпрыгнул в воздух, и я полетел кверх тормашками. Немедленно что-то упало с неба и придавило мои конечности к земле. Ощущение такое, будто вас прихлопнули огромной мухобойкой. Наушники отлетели в сторону. Я сделал попытку перекатиться и схватить их, но правая нога оказалась в плену. Приподняв голову, я увидел обернувшийся вокруг неё валик из биоткани, с нескольких сторон заякоренный в уличное покрытие. Точнее говоря, биоткань росла прямо из него. Оставалось признать, что я на полном ходу, как круглый дурак, влетел в одну из местных ловушек.

— Чёрт! — выругался я. Дёрнул раз, другой, но биоткань держала крепко. Марик Открывашка, наверное, сумел бы разорвать этот капкан голыми руками. От себя я таких подвигов не ждал. По крайней мере, следовало дотянуться до наушников и доложить о моём плачевном положении. Они отлетели недалеко, и я слышал исходящий из них резкий голос стратега, бубнящий нечто неразборчивое. Приподнявшись на локтях, я подтянулся вперёд. Биоткань завибрировала, как тугая резинка, но я всё же выиграл несколько сантиметров. Как можно дальше выбросив над головой левую руку, я попытался схватить наушники. Тщетно. Ловушка тут же утянула меня назад. Пальцы проскребли по ровной поверхности псевдоасфальта. Гладенького, без пыли и мелкого щебня. Ладонь, соприкоснувшись с ним, осталась чистой.

В этот миг, успокаивая дыхание перед второй попыткой, я услыхал шаги. Они долетали со спины, оттуда, где покоилась моя нога, запелёнутая в валик. Идущий ступал осторожно, но уверенно. Судя по звукам, он был метрах в пятнадцати от меня, однако улица с этой стороны оставалась пустой. Напрасно я до рези в глазах всматривался во все объекты по очереди. Повторялось то же, что я испытал в пустующем здании, но на сей раз я был лишён всякой поддержки. Пот, струившийся у меня под одеждой, сделался на несколько градусов холоднее. А шаги тем временем приближались. Незримый враг направлялся ко мне, распростёртому посреди улицы и практически беспомощному. Шаги затихли над самым моим лицом. Я ждал, приготовившись к худшему. И всё-таки нападение невидимки стало для меня неожиданностью. Его удар пришёлся точно в солнечное сплетение. Я охнул и скорчился, прикрывая руками живот. Невидимые пальцы подцепили мой биобраслет и потянули его на себя. Странное и довольно неприятное ощущение. Но, по крайней мере, оно меня отрезвило. Удерживая биобраслет второй, свободной рукой, я выдавил:

— Оодзи не использует карты…

Хватка на секунду ослабла. Я воспользовался замешательством противника и наугад ухватился за воздух в том месте, где, по моим расчётам, находилась его нога. Бинго! Что было силы я дёрнул на себя и услышал вскрик невидимки и шум его падения.

— Так вот как выглядит Коома! — успел я сказать перед тем, как он лягнул меня в грудь. Я лишь хрипло засмеялся, продолжая цепляться за невидимку. Меня разбирал нервный смех, вызванный облегчением от правильной и всё объясняющей догадки: я напоролся на вражеского стратега, оснащённого способностью к мимикрии.

Чтобы игра закончилась победой, руки стратега должны коснуться флага. Так что в одном я мог быть уверенным: пока я удерживал его на месте, игра продолжалась. Каждая завоёванная мною минута увеличивала наши шансы на победу, потому что Оодзи наверняка уже разобрался в ситуации. Так что я старался изо всех сил. Поначалу это было даже легко. Я всего лишь цеплялся за его туловище, предоставив ловушке работать за меня. Как живой якорь, я мог удерживать невидимку, полагаясь только на силу и цепкость рук. Некоторое время мы, сцепившись, туда-сюда мотались по асфальту. Но вот он опомнился от падения, снова начал соображать, и на мою голову обрушился град серьёзных ударов.

— Вы действительно идиот, — в промежутках между смехом и побоями высказался я. — Вам не следовало приближаться…

В этот момент я почувствовал, что мой капкан жмёт уже не так сильно. Поскольку повреждения головы не лучшим образом влияют на умственные способности, я подумал, что мне почудилось. Но непрерывное копошение в районе голени продолжалось. Почуяв изменение боевой ситуации, невидимка замер. Я воспользовался этим, чтобы бросить взгляд на свою правую ногу. Биоткань над ней вспучилась и пёрла наверх, как дрожжевая опара. Её трансформация была такой удивительной, что застыл и я.

Сначала она была гладкой, как большой слизняк. Но под её обтекаемой гладью ощущалась непрерывная дрожь, выдающая усиливающееся напряжение. Продолжая вытягиваться, она нарастила себе рельефность и стала волнистой, а потом закрутилась против часовой стрелки. Она была уже ростом со взрослого человека. Потом с обеих её боков отделились два гибких змеящихся отростка. Их извивающиеся концы раздвоились раз, другой — и меня неожиданно замутило, когда я понял, что это похоже на пальцы. Одновременно тварь пыталась отрастить голову — если только этот круглый слепой шарик на верхнем её конце можно было назвать головой.

Невидимка рядом со мной испустил громкий, панический визг, и это послужило сигналом к бегству. Я тоже закричал, оттолкнулся освободившейся правой ногой от нижнего конца растущей твари, перевернулся на карачки и где ползком, где оскальзываясь, где бегом — бросился прочь.

Припустил я так, что пятки засверкали. Долго выдерживать подобный темп было невозможно, и, свернув в очередной лабиринт узких улочек, я перешёл на быстрый безостановочный шаг. Я шёл не разбирая дороги, подгоняемый страхом, который отнюдь не делался привычнее оттого, что Арена с завидным упорством вгоняла его мне под кожу. А так как связи у меня ни с кем не было, я начал разговаривать вслух.

— Ну, хорошо, — говорил я, — допустим, Оодзи не прав, и это действительно какая-то особая форма жизни… Зародившаяся здесь. Я не знаю, как все её проглядели, но… Это ведь не самый важный вопрос. Вот-вот. То, как она зародилась, пусть выясняют эксперты. А мы будем рассуждать логически… Что о ней можно сказать? Или по-другому. Насколько она опасна? Да, это главный вопрос. Самый важный и самый насущный вопрос для того, кто вынужден спасаться из её лап.

Пока я бормотал всю эту чушь, моё дыхание слегка выровнялось. Я успокоился настолько, что перестал поминутно бросать тревожные взгляды через плечо. Вместо этого я сосредоточился на пути, которым шёл, и… буквально упёрся носом в светящуюся стрелку, украшавшую псевдоторец ближайшего дома.

«Откуда здесь стрелка?» — подумал я. Словно откликаясь на мой невысказанный вопрос, стрелка подмигнула и слегка изменила направление. Когда я заметил её, золотое остриё смотрело строго вниз. Теперь она расположилась наискосок, указывая куда-то за моё левое плечо. Повернувшись, я увидел утопленную в стену дверь чёрного хода. Дверь выглядела так, словно её не открывали годами.

— Чертовщина и сбоку бантик, — вслух произнёс я. Стрелка продолжала упорно указывать мне путь. В этом мире белого света она казалась концентрированным лучиком солнца, неизвестно как пробившимся сквозь плотное вещество. Она была загадочна, но и красива тоже. Возможно, поэтому я ей поверил. Подойдя к двери, я взялся за ручку и тут же услышал тихое щёлканье внутри замка. Дверь отворилась так легко, словно только и ждала прикосновения. Внутри было темно, однако сразу за порогом проступила новая стрелка. Она сотворила на пёстрой плитке пола слабый контур тёплого света. Я неуверенно выглянул на улицу: разумеется, указующего знака на стене уже не было.

— Ладно, — пробормотал я себе под нос, — дали говно, давайте и ложку.

С этими словами я сделал шаг в темноту. Моя нога ещё находилась в движении, а стрелка уже переместилась на несколько метров вперёд. Отпущенная дверь закрылась беззвучно, и когда я оглянулся через плечо, то не увидел на её месте ничего, кроме мрака. Я осторожно прокашлялся.

— Кхм… Нельзя ли сделать чуть-чуть посветлее?

Я не ожидал какого-то особого отклика на свои слова, однако просьба подействовала: стрелка, лежавшая на полу в спокойном ожидании, вдруг разделилась на множество тонких светящихся полосок. Как будто кто-то подул на сияющую прядь волос. Волосяные лучики так и замельтешили вокруг. Когда они наконец успокоились, я оказался в центре слабо, но равномерно освещённого коридора. Световые полоски лежали везде — на стенах, на потолке, у меня под ногами.

— Не совсем то, что я имел в виду… ну да ладно. Спасибо за шоу, — поблагодарил я. И пошёл туда, куда меня приглашали.

Путешествие моё продолжалось довольно долго. Коридор был ровным и не имел ответвлений. В нём царила тишина, нарушаемая иногда лёгким шуршанием и ощущением тёплого сквозняка на лице. Должно быть, в такие моменты я проходил под невидимыми вентиляционными отверстиями, которые подавали внутрь порции свежего воздуха. Во всяком случае, духоты я не ощущал. Световые нити двигались вместе со мной. Видимо, они были достаточно длинными, чтобы осветить какой-то один отрезок этого коридора, однако на всю его длину силы их света не хватало. Пробы ради, я несколько раз застывал на месте — тогда нити тоже останавливались. Я шёл, шёл и шёл, пока совершенно не утратил чувство времени.

— Интересно, — сказал я вслух, — идёт ли ещё игра?

Никакого ответа. Я резко остановился.

— Не пора ли нам познакомиться поближе? — воззвал я. — Я хочу знать, куда меня ведут. И, главное, зачем?

Тишина.

— Не хотите общаться — не надо. Тогда просто выпустите меня отсюда! — крикнул я. — Верните меня в игру!

Световые волоски замерцали и все разом устремились вперёд. Словно великан втягивал в рот длинные макаронины. Испугавшись остаться в потёмках, я бросился за ними, но на стене перед моими глазами вспыхнула табличка. Обычная такая табличка, вроде тех, которые украшены надписями «Вход» или «Туалет», только эта мерцала красным тревожным светом, и написано на ней было другое: «Опасно».

— Вот это уже больше похоже на общение, — слегка обескураженно заметил я. — Не хватает только «мене, текел, упарсин».

Надпись не менялась. Я вздохнул.

— Послушай, не знаю, с кем я разговариваю, но, думаю, ты хочешь мне добра. Так ведь? — Я обращался к стенам, которые теперь обступали меня со всех четырёх сторон. Можно было подумать, что коридор мне привиделся.

— Я волнуюсь за свою команду. Они остались там, снаружи. Я должен их найти.

Никакой реакции. Я потихоньку начал заводиться.

— Послушай, да кто ты вообще такой? Чего ты хочешь от меня?

Ответ последовал незамедлительно. Пол под ногами осветился. С каждой плитки просиял один и тот же символ. «О2».

— О… два?

Символы медленно гасли, словно бы их растворял мрачный воздух здешнего помещения. Но с предостерегающей таблички на меня безмолвно смотрели прежние рубиновые литеры.

— Печёшься о моей безопасности? — переспросил я. — Довольно глупо. И потом… Я не могу отсиживаться в стороне, пока моя команда делает всё за меня. Как ты не понимаешь?! — Я снова повысил голос. — Как я буду смотреть им в глаза после всего этого?!

Наступила звенящая тишина. Но я ощущал в ней затаённое напряжение. Как будто мой невидимый благодетель тщательно обдумывал услышанное.

А потом… С громким щелчком табличка погасла.

Я вздрогнул, но не сдвинулся с места.

В следующий миг свершилось последнее чудо. Вспыхнула за толстым стеклом тусклая лампочка, и я увидел широкое складское помещение с одиноким выцветшим постером на стене. Зелёный человечек на постере выбегал в распахнутую дверь. Полустёртые зелёные буквы гласили: «Пожарный выход». Настоящая дверь начиналась в нескольких сантиметрах от постера. И я не сомневался, что она откроется от первого же толчка.

— Спасибо за помощь, — поблагодарил я.

Вздохнул. Помотал головой. Приготовился ко всяческим неожиданностям.

И только после этого направился к выходу.

Улица оглушила меня слепящим светом и неизвестно откуда свалившимся зноем. Такое впечатление, что все системы управления климатом на Арене разом пошли вразнос. Жар струился с неба, пропитывая все ткани и поверхности, а тонкий, на грани слышимости, звон вызывал неприятное ощущение, что вся эта огромная сплошная декорация вот-вот начнёт лопаться и расползаться по швам. Озираясь по сторонам, я засёк в душном мареве далёкую мерцающую точку. Мутный колеблющийся воздух не позволял разглядеть в подробностях, что это было такое. Уповая на везение, я взял курс на этот ориентир. Зелёный огонёк вспыхивал и гас равномерно, почти в такт моим шагам. Невольно приноравливаясь к его пульсации, я то и дело отмахивался от назойливой догадки, посетившей мой мозг. Хочешь лелеять напрасные надежды — будь готов к разочарованиям. Только когда рядом с острым лучиком света замаячила какая-то тёмная масса, я, не утерпев, перешёл на бег.

Он сидел, прислонившись к стене, бессильно поникнув головой, но продолжая прикрывать ладонями мерцающий маячок. Тот самый утильщик со Станомой, которого я едва не нагнал, прежде чем угодить в ловушку. На коленях у него покоилась эта штука, захват которой якобы решает исход игры.

Не знаю, почему её называют флагом. По виду это круглый резиновый мяч, а в нём с обеих сторон — по мерцающему окошку. Испускаемый ими равнодушный световой сигнал по соседству с бессознательным человеческим телом смотрелся особенно дико. Наклонившись к утильщику, я старательно нащупал пульс. Слава богу, он был жив; прислушавшись, можно было уловить даже отзвук дыхания. Успокоившись на сей счёт, я отвёл в сторону его безвольную ладонь и извлёк из-под неё предмет всеобщего вожделения. Мячик оказался неожиданно увесистым. Покачивая его на руке и прикидывая, что делать дальше, я краем глаза уловил подозрительное движение. Что-то отделилось от стены в нескольких метрах от меня и, переваливаясь, подползло ближе. Я мог бы поклясться в сказанном на Библии, однако, стоило мне уставиться на неё, как эта хрень замерла на месте. Так мы и застыли друг напротив друга: она — выжидая, пока я отведу глаза, я — щурясь в напрасной попытке разглядеть какие-нибудь детали. Моё терпение лопнуло первым. Следя за ней изо всех сил, я сделал робкий шажок вперёд. Никакой реакции. Осмелев, я шагнул ещё раз. С такого расстояния она по-прежнему напоминала покосившийся столбик, однако я всё же заметил в ней одну необъяснимую странность. Её поверхность была текучей. Она была как бы свита из множества тонких, отличающихся по цвету жгутов. Цвета находились в постоянном движении и перетекали один в другой так плавно, что границы их соединений почти сливались воедино. Тем не менее, эти границы толщиной не шире шёлковой нити существовали, и я видел их довольно отчётливо. Такая чёткость деталей при общей расплывчатости целого возникает при взгляде на чужеродный предмет. Это ощущение хорошо знакомо младенцам, но только некоторые дети воссоздают его в более поздних сновидениях. Ко взрослым оно возвращается лишь в самых абсурдных ситуациях и без должной подготовки, что называется, выносит мозг. По счастью, я был иммунен именно к нелепым сновидениям. Не тратя больше времени на разглядывание этой хреновины, я аккуратно попятился. Я отодвигался, не спуская с неё глаз, и когда отошёл на некоторое расстояние от бессознательного утильщика, она, как привязанная, потянулась за мной. Протащившись несколько метров по асфальту, она вновь замерла, как будто меня опоясывала невидимая преграда. Возможно, она просто копила силы перед броском. Эта тварь, судя по всему, реагировала на движение. Вот почему утильщик, вышедший из строя, не привлёк её внимания. Ну, хорошо, подумал я. Если я повернусь к ней спиной, захочет ли она броситься? И насколько быстро надо бежать, чтобы она меня не схватила?

В эту секунду в наушниках моего поверженного соперника послышалось громкое шипение. Вслед за тем я уловил голос. К кому он взывал, оставалось неясным, но голос на сто процентов был человеческим. Тварь неуверенно качнулась в сторону звука, а потом прижалась туловищем к асфальту, словно бы растекаясь по ровной плоскости. Я, охнув, подался вперёд, но она уже слилась с асфальтовым полотном. Когда я, осторожно ступая мимо места её исчезновения, подошёл к утильщику, эта хреновина, должно быть, уже просочилась в подвалы Арены. Голос в наушниках продолжал подавать настойчивые сигналы. Мне даже почудилось моё имя. Сняв наушники со своего врага, я приложил один к уху.

Это был Оодзи. Монотонным, утомлённым голосом он повторял:

— Алло, Бор! Если ты слышишь меня, отзовись немедленно! Объявляю по всем каналам… Алекс Бор…

— Я здесь, — поспешно сказал я. На том конце раздался такой звук, будто Оодзи поперхнулся в мембрану.

— Наконец-то, — недовольно произнёс он. — Хоть кто-то в порядке. Ты ведь в порядке, я надеюсь?

— Спасибо, что спросили, — я засмеялся от облегчения.

— Не дури, — строго сказал он. — Лучше доложи обстановку.

— Я в игре, — послушно отчитался я. — Где именно, не знаю. Но у меня в руках флаг.

Он взял краткую паузу, а потом с запинкой ответил:

— В таком случае тащи его ко мне, и закончим этот дурацкий матч.

— Есть, сэр! — козырнул я. — Где вы находитесь?

— К северо-западу от тебя. Пройди три улицы насквозь и поверни на бульвар. Я скажу, что делать дальше.

— Уже бегу! — От счастья, что я не один, я готов был тащить этот флаг хоть на край света. — А почему все наши молчат?

— Гм-м… — неуверенно протянул Оодзи. — Хотел бы я это знать, Бор. Куда они все делись.

Неприятное чувство кольнуло меня под ложечку.

— Вы хотите сказать, что с ними нет связи?

— Да. Именно это я и хочу сказать. Похоже, что ты был прав. На Арене творится какая-то чертовщина… Ты уже около бульвара?

— Угу.

— Дойди до середины, потом направо.

— Здесь нет никакого «направо», — озадаченно сказал я. — Проверьте ещё раз.

— О чём ты? — недоуменно произнёс стратег. — Я же ясно вижу, что ты напротив… Нет. Стоп. Моя карта испортилась.

— Кто-то целенаправленно вставляет нам палки в колёса. — Вынужденный ждать указаний Оодзи, я остановился, но теперь, нахмурившись, возобновил свой бег. Бежал я наугад, лишь приблизительно представляя себе, где находится северо-запад, и взглядом отыскивая улицы, ведущие в этом направлении. И вот, пока я трусил так по какой-то совсем незнакомой магистрали, мне вдруг почудилось, что ряд небоскрёбов поодаль сдвинулся с места.

— Я надеюсь, ты сейчас не движешься?

— Н-не совсем, — слукавил я. — А что?

— Мой браслет, похоже, свихнулся. Он показывает, что ты странным образом переместился на юг, и ещё… Матерь Божья!

Неподдельное изумление в голосе обычно сдержанного стратега само по себе было событием. А тут я невольно сопоставил факты: тварь, которую я видел, исчезла в аккурат после того, как уловила сигнал Оодзи. Куда ж ещё она могла направиться? Шар у меня в руках налился свинцовой тяжестью.

— Не подпускайте её близко! — закричал я. — И, ради бога, не исчезайте из эфира!

Почва подо мной заколебалась. Я покачнулся, удерживая равновесие.

— Отставить панику, — мрачно сказал Оодзи. — Кого я не должен подпускать близко?

— Ох, лучше вам не знать! — искренне пожелал я. — Что происходит?

— А ты не понял? — Теперь мир вокруг меня содрогался почти без перерыва. Сквозь горячее марево мне продолжало мерещиться, что углы зданий меняют форму. Сами же здания словно слипались друг с другом.

— Я, правда, уже спустился вниз, — продолжал стратег, — но того, что я видел, мне, ей-богу, достаточно. Карта меняется, Бор, неужели ты не чувствуешь?

Тут сигнал в моих наушниках резко поплыл. Чистый доселе эфир на мгновение наполнился странными шумами и звуками. Если б каждая волна в океане имела свой собственный голос, наверное, они вот так же могли бы переговариваться друг с другом.

— Алло! — позвал я. Постучал ногтём по наушнику. Бестолку. — Ну только этого не хватало!

— …ксбор… — шумел в наушниках бесплотный прибой, — …кс… лексб… стыш… тшшшш… стышшшшк…

А потом весь этот бэкграунд хором перешёл на визг, и я на секунду почти оглох, но, слава богу, после этого голоса испарились, оставив по себе звон в ушах и смутную догадку о том, что мне следовало делать.

— …куда ты исчез? — вклинился в мои мысли озадаченный голос Оодзи.

— Алло. Послушайте. — Я набрал в лёгкие побольше воздуха. — Встаньте где-нибудь в безопасном месте и ждите меня. Я принесу вам этот чёртов флаг — и пусть только кто-нибудь посмеет сказать, что мы играли нечестно!

— Как ты доберёшься? У тебя нет карты, — резко сказал стратег.

— Собираюсь кое-что попробовать. Надеюсь, сработает. — Не вдаваясь в дальнейшие объяснения, я нащупал особую шишечку на биобраслете и надавил на неё. Ощутил в этом месте слабый щелчок по руке. А потом моя кожа вспыхнула, как будто на всей её поверхности разом проступила невидимая карта меняющегося города.

Да-да, теперь я до мельчайших подробностей видел карту. И то, что она менялась, не имело ровно никакого значения. Здания целыми цепочками всасывались в асфальт; другие, наоборот, рвались к небесам поблизости. Но я чувствовал, как поверхность набухает там, где должна пройти волна изменений, и мог предугадать их дальнейший ход.

Чувствовал я и людей. Десяток неподвижных тел, разбросанных по Арене. Одиннадцатый находился неподалёку, и его жизненные функции были в норме. Оодзи. Я покрепче стиснул проклятый флаг и бросился в только что открывшийся разрыв между двумя домами.

Десять минут. Моя пустышка действовала десять минут. Я добрался до стратега всего за шесть. Это было странное путешествие. Как во сне: ты бежишь по тротуару, который у тебя за спиной встаёт на дыбы и, взбугрившись кирпичами, превращается в стену здания. Другая стена в это время поднимается сбоку, маленькие дырочки в ней расширяются до оконных размеров, они овальные и, наверное, мягкие, но на глазах твердеют и обретают острые углы. Теперь это настоящие окна. Прямо по курсу из земли растёт светофор. Крышка на канализационном люке исчезает за считанные секунды, так что ты чудом удерживаешься от падения. Следующий люк ты огибаешь по загадочной траектории — так безопаснее. Впереди, за полквартала отсюда, прямой путь прерывается внезапным провалом, лжеасфальт и псевдобетон там просели и развалились надвое, но ты заранее зришь в корень. Делаешь разворот на сорок пять градусов и сквозь ближайший супермаркет несёшься к соседней улице. Строй унылых кассовых аппаратов шепчет тебе вслед: «Спасибо за покупку». За кассами в полумраке маячат ряды полок; темнота милосердно скрывает лежащие на них муляжи товаров, однако шаги твои будят гулкое неприятное эхо в проходах. Тебе не терпится вырваться на волю: там душно и тоже страшно, но, по крайней мере, тебя не грозит раздавить потолок. Здесь, в магазине, он проседает как пластилиновый. Но ты уже одной ногой на улице, и жалкая имитация стекла не остановит тебя.

Схлопнувшийся супермаркет выпускает наружу струю затхлого воздуха, который лишь на полградуса прохладнее внешней среды. Прощальный салют — и огромное здание складывается, как карточный домик. Оно существовало лишь для тебя, такого больше не повторится. Ты чувствуешь, что цель близка, и это заставляет тебя нервничать. Ты почти ослеп от волнения. Но все изменения в этом городе словно огненными письменами выгравированы на твоей коже, поэтому ты можешь действовать безошибочно. Ты воистину родился в рубашке.

Но вот и Оодзи. Он стоит в конце улицы, боком к тебе, неподвижно уставившись в одну точку остекленевшими глазами, и вряд ли ты когда-нибудь ещё увидишь на его лице подобное выражение. Ты окликаешь его дважды, трижды, уже подозревая неладное, однако по инерции двигаясь вперёд, и, только поравнявшись с домом, который закрывал тебе обзор, наконец-то понимаешь, чего именно ты не учёл. Вот этого существа размером с трёхэтажный дом, которое поворачивает к тебе конусовидную голову, неприятно похожую на человеческую…

А деточка выросла, подумал я, глядя на эту самозародившуюся сущность. Почему-то я не сомневался, что это то же самое существо, которое переделало под себя мой капкан, и то же самое, которое ошивалось около флага. А, может быть, весь город был его продолжением. В таком случае, мысленно подытожил я, нам всем крышка. Оно прихлопнет нас, как мух.

Его голова была вытянутой и заострялась к макушке. Если б не это, я мог бы поклясться, что где-то видел его лицо. Хотя от живого лица человека оно отличалось, как лицо памятника. Коричневатые, чёрные, серые пятна — псевдобетон, псевдоасфальт, псевдоглина. Одинаковый материал, но разная фактура. Это выглядело… гм, монументально.

Однако статуи не могут двигаться. А оно, отвернувшись от Оодзи, потянулось ко мне рукой.

— Осторожно, Бор! — Его крик прозвучал одновременно в воздухе и у меня в наушниках. — Беги!

Флаг, вспомнил я. Если я каким-то образом передам флаг стратегу, этот кошмар наконец-то закончится. И вместо того, чтобы нестись от руки прочь, я бросился ей навстречу.

Истукан склонился ниже. Его пятерня с растопыренными пальцами неуклонно тянулась ко мне. В центре ладони зияла аккуратная тёмная звёздочка. Она почему-то смущала меня больше всего остального.

В критических ситуациях, на мой взгляд, следует придерживаться самого простого плана. Я отнюдь не записывался в камикадзе. Рассчитывал увильнуть в сторону на последней стадии нашего сближения. Но мой противник оказался не так-то прост. Я почувствовал это на собственной шкуре и только потом увидел глазами: по бокам от меня биоткань вспучилась, образовав две большие волны. Они катились параллельным курсом, слегка опережая жадную длань истукана и собираясь сомкнуться где-то у меня за спиной. Хорошая была идея, подумал я, жалко, что не сработала. А дальше думать было некогда: пятерня загородила мне весь обзор. В последнем отчаянном броске я поднырнул под неё, успев ещё заметить, что тёмные трещины на ладони внезапно расширились. На сей раз псевдоасфальт меня не подвёл. Лёжа на пузе, я пролетел по гладкой дорожке несколько метров. Бесценный флаг был крепко прижат к груди. Когда скольжение моё замедлилось, я перекатился к подножию одной из застывших волн. И очень кстати. До истукана дошло, что он промахнулся. Его медлительная туша начала распрямляться. Длинная бескостная рука пришла в движение, скользнув мимо меня наподобие жирной тропической змеи. Я не стал дожидаться следующей пакости — Оодзи был в пределах досягаемости. Швырнув ему флаг, я перемахнул через скользкую стену. Точнее, я всё ещё карабкался на неё, когда в ушах раздался предостерегающий крик стратега и вслед за тем здоровенный кулак весом не менее тонны впечатался в поверхность, служившую мне опорой. Дальнейшее виделось мне всё более смутно. Моё затянувшееся падение вниз, странное отсутствие света и мелькающие в темноте зеленоватые вспышки, которые я принял за звёзды из глаз. Потом я и впрямь обо что-то стукнулся, и все сигналы от окружающего мира временно прервались.

Интермедия. Иерархи

Для того, кто покидал кабину центрального лифта и ступал на грязноватый, с разводами, пол, десятый этаж АВ-Башни выглядел необитаемым. Чтобы обнаружить на этом уровне признаки жизни, следовало пройтись по длинному коридору, который спиралью раскручивался от центра к стенам. Идущий оставлял за спиной несколько комнат, начинённых автоматизированными компьютерными системами. Назначение большинства из них для стороннего наблюдателя осталось бы неясным — не в последнюю очередь из-за отсутствия табличек или иных опознавательных знаков. Но чужаки сюда не попадали, а своим было известно, что здесь сосредоточены системы наблюдения за городским климатом и за уровнем всеобщего благодушия, коэффициент которого Святая Машина вычисляла, непрерывно наблюдая за колебаниями П-импульса горожан. Всё это были системы так называемого первого контура, созданные ещё при Гиазе. Во втором контуре аккумулировались сведения о самой Святой Машине. Доступ туда имели лишь несколько иерархов Трансурановой Церкви, вернейшие из верных, вступившие на путь служения городу и миру в одно время с Главным Координатором. С его стороны это было, скорее, символическим жестом доверия, чем реальным распределением полномочий. Егедей не любил праздных посетителей. Поэтому о делах разговаривали в другой комнате, расположенной на внешнем конце коридорной спирали.

Когда последний из приглашённых, шеф Второй Лаборатории Лакмус переступил порог этого помещения, все остальные уже успели удобно устроиться в креслах и коротали время, лениво перебрасываясь фразами о том о сём… слишком уж лениво и расслабленно, чтобы это можно было принять за чистую монету. Лакмус был обвешан с боков несколькими голографическими экранчиками и из-за этого светился, как новогодняя ёлка. Даже входя внутрь, он продолжал коситься на рассыпанные по воздуху данные. Никого из присутствующих это не удивило, напротив — шеф Второй Лаборатории был встречен слитным гулом приветствий, за которыми скрывалось общее нетерпение. Быстрее всех его выразил Кобольд, сказавший:

— А вот и главный докладчик. Думаю, мы можем начинать?

Егедей, к которому он обращался, кивнул, однако счёл необходимым поправить подчинённого:

— Но начнём мы всё же не с Лакмуса. Я бы хотел услышать общую ситуацию по городу. Что у нас с уровнем воды?

— Эмммм… — проблеял человек в тёмных очках, не снявший их даже в этом сумрачном помещении. Это был мэр города Ирвинг Дж. Терсиппер.

— Мы перекинули нагрузку на соседние Хидоты, так что вода больше не прибывает. Какая-то часть ушла под тротуары и в туннели старого метро. Это малонаселённый район, и поломка Хидоты не вызвала там серьёзных нарушений инфраструктуры.

— Зато подземным крысам пришлось вылезти на поверхность, — поддержал коллегу Кобольд. — Мои ребята уже отловили нескольких бомжей.

— Всё это частности, — сказал Координатор. — Сломанную Хидоту надо как можно скорее вернуть в строй. Что говорят оговоды?

— Всё то же, — скучным голосом отозвался Кобольд. Терсиппер досадливо крякнул.

— Сначала мы должны гарантировать безопасность всем огам, распространившимся по городу. Особенно белым. Белых они желают получить обратно.

— А остальных? — уточнил Джаму.

Терсиппер ухмыльнулся.

— Об этом не было сказано напрямик. Но, похоже, для них эти оги уже бесполезны.

— Почему?

— Не знаю, — мэр ухмыльнулся ещё шире. — Должно быть, мы развратили их своим нечистым образом жизни.

— Что верно, то верно, — заусмехался и Кобольд. — По крайней мере, для баб.

— Эти бабы сами развратят кого угодно, — отрываясь от своих экранчиков, проворчал Лакмус.

— А ну-ка, поделитесь опытом, дружище, — насмешливо потребовал мэр. — Поведайте нам о буднях Второй Лаборатории…

По занятым креслам пробежала слабая волна оживления.

— Не трогайте беднягу профессора, — пресёк веселье Координатор. — Лучше подумайте вот о чём. Если Фабрика отказалась от этих огов, они автоматически становятся проблемой города.

— Ну, проблема не так уж и велика, — возразил Джаму. — Я слышал, что некоторые предприимчивые граждане уже предлагают огов всем желающим. В качестве, так сказать, домашних питомцев.

Сакахалла, из чьего кресла до этого момента раздавалось лишь размеренное сопение, поднял голову, чтобы выдать витиеватую тираду.

— Неужели я ослышался? — приложив к уху ладонь, переспросил Терсиппер. Это была его дежурная шутка, над которой давно уже никто не смеялся.

— Сакахалла предлагает называть вещи своими именами, — перевёл Егедей. — По его мнению, это работорговля.

— Мы говорим не о людях, — презрительно скривив губы, сказал шеф СБ. — Кто такие оги? Те же роботы, только из плоти и крови.

— Я бы и сам не отказался приобрести парочку, — задумчиво заметил Джаму.

— Что скажете вы, Лакмус? — негромко спросил Егедей. Профессор пожал плечами.

— Городу они не угрожают. Если на рынке оги пользуются спросом, то почему бы и нет? Для меня это просто мода на новые игрушки.

— Ирвинг?

— Это хороший бизнес, — отозвался мэр. — Я за.

— Сакахалла, вы, как я понимаю, против?

Начальник ДУОБТ упрямо наклонил голову.

— Я предпочёл бы обойтись вообще без огов, — Кобольд заговорил прежде, чем прозвучало его имя. — Но так как всю грязную работу опять возложат на меня, я рад, что только часть из них придётся возвращать на Фабрику.

— Мы не бросим вас на произвол судьбы, Проспер, — обнадёжил Координатор. — С белыми огами вам поможет «Аримаспи». Эпаты ведь могут определить их местонахождение?

— Само собой, — кисло отозвался Джаму. — Но я прошу оградить моих подчинённых от излишнего стресса. У большинства эмпатов врождённая идиосинкразия на… этих существ.

— Используйте своих неблагонадёжных, — предложил Лакмус. — Найдутся такие среди ваших людей?

Руководитель «Аримаспи» кивнул с ещё более унылым видом.

— Значит, решено, — подытожил Координатор. — Детали операции обсудите с Кобольдом. Переходим к следующему вопросу. Что там за шутки с Ареной?

— Я хотел бы переадресовать этот вопрос вашим техникам, — сказал Лакмус. — Очень похоже на взлом ТСМ.

— Разве Терминалы можно взломать? — удивлённо переспросил мэр.

— Теоретически — нет. В том случае, если вы ломаете систему снаружи.

— Постойте! Вы намекаете, что Терминал был взломан кем-то из своих?

— Вероятнее всего.

— Но все проверки показывали… — начал возмущённый Терсиппер. Лакмус прервал его нетерпеливым взмахом руки.

— Я сейчас не подвергаю сомнению компетентность персонала. Они сами были в шоке. Проверки показывали полную исправность системы, однако людям продолжал мерещиться призрак.

— Призрак? — настороженно переспросил Кобольд.

— Мне пока не ясна природа этого явления. Но думаю, что «призрак» — это результат работы вируса. Так сказать, побочный продукт его деятельности.

— Прошу прощения, — подал голос Джаму, — а что конкретно делал этот вирус?

— В смысле?

— Ну, он же был запущен с какой-то целью, так? Что он портил в программах Арены?

— А, это довольно остроумная проделка, — с воодушевлением отозвался профессор. — Вирус бездействовал, пока кто-нибудь на Арене не запускал ому или оту. Как только программы Арены фиксировали активацию биобраслета, вирус подключался к их диагностике. И время от времени, в свою очередь, запускал «эффект призрака». Кажется, личность игрока тоже имела значение для процесса. Мы сейчас опрашиваем всех потерпевших, чтобы, так сказать, собрать пазл воедино…

Кобольд упруго подался вперёд.

— Когда закончите, перешлите результаты мне. Я хочу знать, что это за шутник такой, бросивший вызов Церкви.

— Как вам будет угодно, — пожал плечами Лакмус. — Услуга за услугу: я хочу проверить одну свою идейку, касающуюся белых огов. До того, как их депортируют.

— Замётано, док. Если вы обещаете не рассказывать им страшных историй… — шеф СБ нехорошо ухмыльнулся. — Будет печально, если после стольких усилий детки вернутся на Фабрику с повреждённой психикой.

— Боюсь, при взгляде на вас они получат куда более серьёзную травму, — невозмутимо откликнулся Лакмус. Кобольд нахмурился.

Координатор, с понимающей улыбкой следивший за этой перепалкой, примирительно поднял руки.

— Господа, вы слегка увлеклись. Предлагаю подвести итоги нашего совещания. Разумеется, профессор, я отправлю на Арену группу своих техников. Однако, напоминаю, сейчас наша основная задача — наладить отношения с Фабрикой. И мы должны это сделать до того, как разразится Глобальное Изменение. Если события последнего месяца слишком глубоко укоренятся в Реальности, нам будет куда тяжелее работать с ними в будущем. Так что никаких лишних телодвижений. Наша текущая задача — восстановить и удерживать статус-кво…

Обращённые к Координатору лица были серьёзны. Все понимали тяжесть возложенной на них задачи. Егедей с тайным удовлетворением подмечал в них признаки растущей неуверенности. Все, находящиеся здесь, до смерти боялись деформации. Все, кроме него, уже шагнувшего за грань человечности. Координатор смотрел на бывших товарищей по несчастью с лёгким пренебрежением. Нужда в помощниках заставляла тщательно скрывать это чувство. Пусть думают, что Координатор тоже напуган. Пока в них занозой сидит этот страх, управлять ими будет очень, очень легко.

Алекс Бор. «Мосандер»

Когда в начале шестого мы всей толпой ввалились в бар, народу там практически не было. Меня это только порадовало, так как Афидман неотступно держался рядом, цепляясь за мой рукав. Ручаюсь, он бы забился в самый тёмный угол, если бы таковой тут имелся. Но в баре «Мосандер» тёмных углов не водилось. Это было довольно приличное и в меру тихое местечко, имевшее постоянную клиентуру. Обставлено оно было старомодными деревянными столами и стульями, панели на стенах тоже были «под дерево», но более светлого оттенка. Самое сильное впечатление производила барная стойка, тяжёлая и длинная, как железнодорожный перрон, с массивной столешницей, отполированной до матового блеска. Её охранял владелец и по совместительству бармен этого заведения. Я знал только его имя: Ном.

Сегодня Ном, как и всегда, торчал на своём привычном посту. Усадив Афидмана рядом с собой, я виновато покосился в сторону стойки. Бармен и его заведение были мне симпатичны, но я не знал, как он отреагирует на появление в баре ога. Заметив, что я смотрю на него, Ном озадаченно вздёрнул бровь, но этим его мимика и ограничилась. Вскоре он переключился на подошедшего к стойке Зенона. Я истолковал это как полную индульгенцию.

Заши ткнул меня локтем в бок, отвлекая от размышлений.

— Ну, как тебе тут? Здорово, правда? Чувствуешь, что попал с корабля на бал! — прокричал он мне прямо в ухо. Невзирая на пустующие места, в баре было шумновато — Ном часто включал спортивные каналы.

— Вообще-то, я уже бывал в барах, — огрызнулся я. Сосед обиженно отодвинулся.

— Ну, извини. Просто хотел поделиться радостью от того, что все мы целы и невредимы.

Это и впрямь было чудом, просто невероятным везением. Когда мы с Оодзи остались единственными игроками на Арене, я ощущал неимоверную тяжесть при мысли о том, что все остальные, возможно, мертвы. Но, по мнению медиков, обстукавших нас вдоль и поперёк после того, как игра закончилась, призрак охотился не за людьми. Его интересовали наши омы и оты. Так я, по крайней мере, понял из скупых объяснений «лаборантов Лакмуса». Самого шефа Второй Лаборатории мне увидеть не довелось: он побывал с инспекцией на Арене сразу после игры, когда я ещё валялся без сознания.

Механизм, отключающий сознание у всех, кто входил с призраком в контакт, — это сильно их озадачило. И моё взаимодействие с пустышкой тоже. Они признались, что ни разу в жизни не видели такой мощной Биоты. (Вот как, оказывается, назывался мой синт!) Она по многим параметрам совпала с какой-то «реконструкцией», которую они считали за исходный образец. После этих откровений у меня просто ноги чесались сбежать из палаты, пока им не взбрело в головы поставить на мне какой-нибудь опыт. Однако отпустили меня по первому же требованию и без лишнего ропота — только посоветовали напоследок беречь зрение. Судя по их озабоченным лицам и поднявшейся в последний день возне, лаборантов занимали куда более важные и срочные проблемы, чем моя персона. Им было не до меня.

Таким образом, я поставил своеобразный рекорд по длительности пребывания на Арене: несколько часов игры, а потом ещё трое суток в изолированном боксе, который мне выделили под палату. А, выйдя оттуда, по меткому выражению Заши, угодил с корабля на бал и вынужден был принимать участие в общем празднике. Зенон и Оодзи, невзирая на все непредвиденные преграды, умудрились сорвать крупный куш в игровом тотализаторе и теперь не скупились на угощение. Очень скоро наш стол был плотно заставлен всевозможной снедью, над которой возвышались несколько соблазнительно запотевших пивных кружек. Перестарок, сидевший слева от Афидмана, сунул нос в ближайшую и довольно крякнул.

— Как всегда — лучше пиво во всей Таблице! — провозгласил он.

— Ну что, накатим по первой? — предложил Марик, усаживаясь напротив меня. Скамейка под ним жалобно скрипнула.

— Пиво для всех, кроме ога, — предупредил Оодзи. — Ном подозревает, что он несовершеннолетний.

— Говорил я вам, это место не для него, — вполголоса буркнул я. — Тоже мне развлечение — смотреть на кучу пьяных мужиков!

— Если бы мы могли отцепить его от тебя, проблемы бы не было, — Джон повернул ко мне ухмыляющееся лицо. — Но пацан, ей-богу, соскучился.

— Не волнуйся, Бор, — вклинился Заши, — я знаю, чем его занять. Эй, Афидман, порешаешь головоломки?

С этими словами он вытащил из кармана свой смартфон и показал его огу. Тот, к моему удивлению, согласно кивнул.

— На, передай ему игрушку, — Заши сунул мне в руки гаджет. — И давайте выпьем уже!

— За наше здоровье, — сказал Зенон.

Все оживлённо сдвинули кружки. Я ухватил свою и присоединился к общему тосту. Сделав изрядный глоток, я посмотрел на ога, уткнувшегося носом в экранчик. По экранному полю под его пальцами быстро перемещались какие-то цветные квадратики.

— Он теперь спец по части головоломок, — заметил Перестарок, подглядывавший с другой стороны. — Я развлекал его этим, пока вас не было.

— Похоже, с ай-кью у него всё в порядке, — резюмировал Оодзи.

— Как мы и предполагали, — добавил Зенон. Шефы обменялись понимающими взглядами.

— Опять какие-то секреты… — обиженно выпятив губу, проворчал Заши.

— Наоборот, — Зенон широко улыбнулся. — Идея заключалась в том, чтобы собрать народ, в котором мы уверены. Мы хотели обсудить то, что произошло…

— Не опасаясь прослушки, — вставил Перестарок. Я высказал свои сомнения вслух:

— Мне кажется, бар — не самое подходящее место для обсуждения.

Наступившая вслед за тем пауза яснее ясного показала мне, что я сморозил глупость. Обведя взглядом их лукавые лица, я сдался и спросил:

— Чего ещё я не знаю?

— Учиться, учиться и ещё раз учиться! — возгласил Перестарок. Джон снизошёл до более подробных объяснений.

— Думаешь, чем Ном обеспечивает себе постоянный приток клиентов? Его конёк — конфиденциальность и безопасность сделок. Даже не очень легальных. Если не знаешь, как получить ту или иную услугу, спроси у Нома. Он сводит нужных людей друг с другом и помогает им побеседовать так, чтобы никто посторонний не услышал.

— Он знает в лицо всех посетителей? — не поверил я. — И потом, как они могут остаться неуслышанными, если кругом постоянно толчётся народ?

— Хотел бы я знать, в чём тут хитрость, — проворчал Оодзи. — Но места специально устроены так, что только сидящие за общим столом могут ясно слышать друг друга.

— Джон вот уверен, что это действие омы или оты, — сказал Зенон.

Я посмотрел на Нома уже совсем другими глазами. Бармен сосредоточенно протирал ветошкой гладкую поверхность стойки. За его спиной разноцветными красками сиял и переливался хрусталь бокалов. Бледная кожа Нома на этом фоне казалась темнее. Лицо у него было гладкое, как у молодого, но мне всегда почему-то мерещилось, что ему далеко за тридцать. Волосы его были иссиня-чёрные, блестящие, словно бы покрытые лаком. Он зачёсывал их назад и собирал в аккуратный хвостик. В мочке левого уха торчали три деревянных колечка. Его всегдашняя загадочная полуулыбка тоже была на месте.

— Другой вопрос, — продолжал Оодзи, — можно ли доверять самому Ному, не зная, кто стоит у него за спиной. А что кто-то стоит, я ни секунды не сомневаюсь.

— Думаю, лантаноиды, — проскрипел Перестарок, крошивший над тарелкой кусок хлеба. — Когда-то здесь проходила граница их сектора.

— Лантаноиды, не лантаноиды, а «Мосандер» — территория транзитников, — чуточку сердито ответил Зенон. — Мы всегда решали наши дела здесь. И точка.

— Ну хорошо, я понял, — примирительно сказал я. Не хватало ещё, чтобы старшие поругались из-за такой мелочи. Я плохо себе представлял, чем занимаются лантаноиды в своём закрытом секторе, но за последние десять-двадцать лет они ничем не насолили ни Церкви, ни городу. Соблюдали тишину и нейтралитет, но и никого из посторонних глубоко на свою территорию не пускали. Почти как Фабрика, только Таблице от них ни пользы, ни вреда. По крайней мере, согласно официальной версии. Согласно же неофициальной, лантаноиды контролировали весь обширный чёрный рынок Таблицы, оказывая населению весьма широкий спектр услуг — от самозащиты до плотских утех.

— Теперь, как посвящённый в тайну этого бара, — завершил объяснение Джон, — ты можешь заниматься разной мелкой контрабандой. Мы все этим пробавляемся. Но будь осторожен. Мы не берём крупные партии вещей, оружие или живых попутчиков. Если подобное откроется — мигом вылетишь из профессии.

— А перевозить по мелочи — сколько угодно, — добавил Заши. — Это хорошая подработка, так что не хлопай ушами.

— Предлагаю выпить за нашего нового компаньона, — держа кружку на весу, серьёзно сказал Оодзи.

— Вот так, — отозвался я, поднимая свою, — решили всё за меня, да?

— А ты, что ли, против? — удивился Марик.

— Нет, — сказал я. — Правда, не знаю, воспользуюсь ли я своим правом, но всё равно спасибо.

Они заусмехались, сосредоточенные люди, многое повидавшие в жизни, и каждый сделал по большому глотку.

— Ну, а теперь к делу, — сказал Зенон, отставляя алкоголь в сторону. — Тема сегодняшнего собрания — призрак и вся чертовщина, которая творилась на Арене. Мы, как потерпевшие, имеем право на честную информацию. И если ТЦ не хочет делиться с нами истиной, мы постараемся выяснить её сами!

Эта коротенькая, полная воодушевления проповедь была встречена гулом общего одобрения. В следующие двадцать минут на меня обрушились потоки информации: каждый из присутствующих рассказывал о том, что ему пришлось пережить. Оодзи, как-то незаметно вернувшийся к роли стратега, внимательно слушал, вставлял уточняющие вопросы и что-то помечал в своей записной книжке. Дошла очередь и до меня. Историю моих приключений компаньоны выслушали в гробовом молчании, за фасадом которого мне почудилось недоверие. Да я и сам с трудом подбирал к некоторым эпизодам нужные слова. Чем больше отдалялись от меня изложенные события, тем сильнее смахивали они на сон. Когда я кончил рассказывать, Марик произнёс:

— Надо бы опросить и утильщиков. Они ведь тоже потерпевшая сторона.

Оодзи поморщился, но кивнул утвердительно.

— Пожалуй, ты прав. Ладно, с этим мы разберёмся. А пока подведём итоги. Первый раз призрак появился на восемнадцатой минуте игры, в левой части карты. Судя по всему, охотился он за утильщиком с Неотой, что пока совпадает с официальной информацией. Неота была использована в самом начале игры.

— И Радиома тоже, — покаянно сознался Заши. — Я включил её, когда преследовал противника.

— Почему меня это не удивляет? — саркастично пробормотал стратег. — Ладно, движемся дальше. Следующей была отработана Магома Джона. Произошло это на двадцать четвёртой минуте, однако в этом случае призрак не появился. Вопрос — почему?

Мы уставились друг на друга в поисках подходящего ответа.

— Джон всё время находился в движении, — наконец высказался я. — Возможно, призрак за ним просто не угнался.

— Может быть. Либо Магома его не заинтересовала, — тоном ниже добавил Оодзи.

— Не, второй вариант не подходит, — перебил Марик так неожиданно, что я вздрогнул. — У меня ведь тоже была Магома.

— Да, довольно странная избирательность, — согласился стратег. — Ты отключился сразу после её активации?

— Угу, — промычал Открывашка. И, громко жуя, добавил: — А призрака я не заметил. Хотя… Бор говорит, что видел движущийся столбик…

— Когда это я подобное говорил? — возмутился я.

— Ээээ… А разве не так было? — удивился Марик. И, не дав мне рта раскрыть, закончил: — Короче, мелькнуло что-то такое перед тем, как я выбыл. Я ещё подумал: «Что за столбик странный торчит?»

Оодзи безжалостно пресёк его болтовню.

— Марик отключился в тридцать девять минут. Но перед этим в игре были использованы Магома Джона, Стиота Зенона и моя Ренома.

— И что? — спросил Заши.

— Неувязочка получается. Из нас троих на тот момент только Зенон был с работающей отой. Магома Джона иссякла до контакта с призраком. Тем не менее, он положил вас обоих.

— Мы мчались как оглашённые, — пояснил Джон, — и выскочили прямо на него. Наверное, он растерялся.

— А вот моей персоной и моей Реномой он почему-то пренебрёг, — заключил Оодзи. — Но это отчасти заслуга Бора.

— Мне вот что непонятно, — я наконец-то сумел оформить в слова то, что подспудно меня тревожило. — Почему все называют его призраком?

Они дружно повернули ко мне головы. На лицах Заши, Перестарка, Марика и Джона ясно читалось удивление. Даже Афидман поднял глаза от своей игрушки. Лица шефов были непроницаемы. Из них двоих первым заговорил Зенон.

— Хороший вопрос, — признал он. — Я давно это заметил. Самые лучшие вопросы задают те, кто косит под дурачков.

— Аплодисментов не надо, — поспешно сказал я. — Лучше ответьте, если знаете.

— Словечко-то не нами придумано, — хмыкнул Перестарок. — Кто его запустил, вообще?

Оодзи пожал острыми плечами.

— Надо полагать, технический персонал Арены.

— А помните, — это вклинился Заши, — нам ещё пришлось ждать, пока они проверят своё оборудование? То есть, они сто процентов знали про призрака!

— Ну, разумеется, знали. Хотя, наверное, не подозревали, что вирус может перехватить у них контроль над биотканью Арены… Что касается твоего вопроса, Бор, то тут всё элементарно. Призрак — это то, что не является человеком.

— Однако имеет к нему отношение, — уточнил Зенон. Оодзи кивнул согласно.

— Или имело.

Пока они, словно мячиками, перекидывались уточнениями, я ощутил, как по спине под майкой ползут мурашки. Странно, ей-богу: я не боялся того, что видел собственными глазами, но когда эти явления обсуждались в моём присутствии, мне делалось по-настоящему неуютно.

— Вернёмся к игре, — недовольно сказал стратег. Похоже, ему надоело, что его всё время перебивают. — На этой стадии мы можем обобщить то, что известно о призраке. Первое: для того, чтобы он начал вмешиваться в игру, ему требуется тело. Или — возьмём шире, — некий материальный носитель. Второе: призрак имеет цель. Его действия загадочны с нашей точки зрения, однако их нельзя назвать бессистемными. Он отдаёт предпочтение одним омам и отам и отвергает другие. Почему-то из двух Магом его заинтересовала только вторая. Или он не успевал за обеими, или омы и оты интересуют его только в сочетании с конкретными людьми.

— Нет, придётся всё-таки поспрашивать утильщиков, — качая головой, пробормотал Зенон.

— Тут мы подходим к самому интенсивному этапу игры. На тридцать седьмой минуте Бор попался в ловушку и потерял переговорное устройство. Он был виден ещё девять минут после этого. Затем — примерно минут на двадцать — он испаряется с общей карты. Призрак в это время продолжает планомерно отключать одного игрока за другим. Но он держится в рамках одного района, огибая его по периметру, сторонясь середины этого круга. Логично предположить, что он ищет исчезнувшего человека, то есть Бора, но то ли не может, то ли боится приблизиться. Я считаю, что в это самое время на Арене начал действовать ещё один невидимый игрок, по силе воздействия на биоткань равный призраку. И этим игроком является Афидман.

Вот уж чего я никак не ожидал услышать! Я дёрнулся как ужаленный, а потом опасливо взглянул на ога, гадая, какой окажется его реакция. Но ог на звук своего имени только слегка приподнял голову от экрана. Головоломку с квадратиками он, видимо, уже решил и теперь манипулировал какими-то числами. Его спокойствие отрезвило меня. Он ни капли не походил на преступника, застигнутого с поличным. Да и не бывает преступников с такими ангельскими чертами.

— Вы с ума сошли, — сказал я.

— Поодиночке или все сразу? — ехидно сощурился Оодзи. Я не удостоил его ответом, обращаясь напрямик к Зенону.

— Он, конечно, ог, а не человек, и многого не понимает, а если и понимает, то истолковывает как-то по-своему, но подумайте сами: с какой бы стати ему вмешиваться в эту игру? По сути, все ваши подозрения строятся на единственном доказательстве — что он умеет обращаться с биотканью. Но в Таблице таких огов несколько сотен. Почему именно Афидман, хотелось бы знать?!

Мне кажется, в глубине души я хорошо знал правду. Я знал, или догадывался, что Оодзи своей гипотезой угодил в яблочко. Может быть, поэтому моё возмущение было слегка наигранным. И, может быть, поэтому Джон-газ счёл необходимым подбодрить меня репликой: «Не заводись, Алекс, мы на твоей стороне».

Я не хотел быть кому-то обязанным; его заявление меня только раззадорило. Я набрал побольше воздуха в лёгкие, собираясь продолжить спор, но меня сбило с мысли смущённое покашливание Перестарка.

— Без двадцати двенадцать, — сказал он. — Без двадцати двенадцать этот пацан впал в кататоническое состояние. И вышел из него в двенадцать сорок три. В аккурат тогда, когда закончилась игра.

Я слишком прочно вжился в свою роль игрока, впаялся в неё намертво, как древнее насекомое — в янтарь. Почему-то мне ни разу не пришло в голову, что у нашей игры были сторонние наблюдатели. Люди, которые сидели по ту сторону экранов, и делали ставки, и горстями ели горячий попкорн, запивая его разными напитками. Я представлял это слишком абстрактно, теперь же мне приоткрылась другая сторона этого процесса, увиденная глазами болельщиков…

Перестарок и Афидман отслеживали события по нашему ТСМ, и сначала всё было мирно, но чем дальше, тем сильнее ог начал выражать беспокойство. Первые признаки тревоги он проявил, когда с экрана исчезли световые сигналы Неоты. Спустя пару секунд видеокамеры показали в том районе два неподвижных тела, принадлежавших Заши и его противнику. Пока спортивные комментаторы Арены (о боже, у них были ещё комментаторы!) горячо обсуждали вопрос, что будет лучше — прекратить на этом игру вовсе, рискуя подвергнуться трёпке от разъярённых болельщиков, или направить вниз команду спасателей, чтобы на месте разобраться в ситуации, — основное внимание камер было сосредоточено на этом участке карты. Афидман ёрзал, грыз ногти, теребил себя за волосы и отращивал из комбинезона маленькие жгутики биоткани. Перестарку почудилось, что ог порывался напрямик подключиться к Терминалу. Во всяком случае, он строго отчитал моего подопечного, утешая его (и себя) тем, что техслужбы держат Арену под неусыпным контролем. Наконец комментаторы объявили публике, что самочувствие двух отключившихся игроков не вызывает беспокойства, а потому игра будет продолжена. Но время было упущено, и пока они переключались с камеры на камеру, пытаясь прояснить ситуацию, призрак утащил в бессознательное Марика Открывашку и вражеского стратега. Он угодил под объективы камер только в одиннадцать тридцать семь. В этот момент Перестарок услышал странное, ни с чем не сравнимое шипение и, обернувшись к огу, увидел, что тот выкинул сразу несколько длинных тонких бионитей, соединивших его с операционной системой нашего ТСМ. Тело его словно одеревенело, так что ог был больше похож на статую, чем на человека.

Внимание старого транзитника разрывалось между неподвижным огом и тем, что происходило в игре. Продолжая вполглаза следить за экраном, он потряс Афидмана за плечо, и, видя, что это не помогает, попробовал оттащить его от ТСМ. Одна из вибрирующих нитей при этом лопнула, забрызгав пол алыми бисеринами крови. Перестарок испугался и больше не пытался менять положение тела. К тому же его отвлекли изумлённые голоса комментаторов. Помимо чертовщины, творившейся с игроками, их волновала вышедшая из строя камера, расположенная в том же районе, где засекли призрака. Глядя на маленькое существо, лежавшее рядом на полу в позе эмбриона, Перестарок подумал, что это, скорее всего, работа Афидмана. И, словно в подтверждение его мыслей, на биоткани, покрывавшей тело ога, бледно проступили непонятные символы. «Вот такие», — сказал Перестарок и, позаимствовав у Оодзи ручку, несколькими штрихами изобразил на салфетке рисунок — плюсик с кружочком, придавившим сверху горизонтальную перекладину. «Какие-то крестики-нолики», — пожал плечами Заши. «Нет, — возразил наш стратег. — Египетский крест».

Перестарок не сразу прочухался от волнения, поэтому сделанные им относительно подробные наблюдения касались периода времени между 12:05 и 12:43. В этом промежутке до всех на Арене, похоже, дошло, что игра бесповоротно вышла из-под контроля. Наверху начали снаряжать спасательную группу, и минут десять камеры с разных ракурсов транслировали сборы бравых медиков и техников. Потом в студию, должно быть, поступило несколько возмущённых звонков, так как комментаторы признались в прямом эфире, что внизу творится полный бардак. Однако протесты граждан возымели эффект, и на экране опять замелькала панорама пустынных улиц. Спасатели подняли вопрос о том, связываться ли им с единственным активным игроком, то есть с Оодзи, как вдруг в поле зрения камер, словно чёртик из табакерки, опять появился я. У комментаторов возникла надежда на внятный финал игры, и хотя спасатели получили указания высадиться в южной части карты, им было велено не вмешиваться столько, сколько это возможно. Когда нога первого техника коснулась псевдоасфальта Арены, биоткань внезапно сошла с ума. Сверху это выглядело особенно впечатляюще: вся поверхность фальшивого города всколыхнулась, как воды Соляриса, и принялась бешено исторгать из себя вереницы новых строений. А потом один из новоявленных небоскрёбов начал оплывать, как свеча, и перед потрясёнными зрителями возникло запрокинутое лицо гиганта со слепыми, декоративными глазами. Многим оно, как и мне, показалось знакомым. Но, в отличие от меня, болельщикам ничто не угрожало, так что они сразу догадались об истоках этого дежавю.

Это лицо мы видели на афишах, плакатах, растяжках. Оно попадалось по всему городу, а его огромный, витражный, подсвеченный изнутри вариант сиял с центральной стены Собора. Человек в плотной двухцветной накидке, чья бритая голова была украшена митрой, а желтоватая кожа — почти лишена мимических морщин; на губах его играла слабая приветливая улыбка, а тёмные глаза спокойно и отстранённо смотрели сквозь зрителя — погружаясь, должно быть, в пучины будущего, нам, простым смертным, неведомые, но которые он, Гиаз, изучил как свои пять пальцев. Да, сомнений быть не могло, слепленный из биоткани гигант был не кто иной, как Субраманьям Гиаз, наш великий Отец-Основатель. Странно, как это техники Арены зевнули и не додумались отключить прямую трансляцию? Дело попахивало оскорблением светлой памяти покойного и из банальной хакерской проделки на глазах преображалось в нечто политически злободневное.

А гигантский Гиаз тем временем играл со мной в кошки-мышки. На экране, который Перестарок в запале едва не дырявил носом, маленький я на всех парах нёсся навстречу растопыренной ладони истукана. Я поднырнул под неё, и старый транзитник на секунду потерял меня из виду. Потом склонившийся гигант начал медленно распрямляться, и из-под тени, которую он отбрасывал, блеснул огонёк маячка. Внезапно он оторвался от моей фигуры и, поворачиваясь вокруг своей оси, полетел по направлению к Оодзи.

«Это был самый волнующий момент игры», — сказал Перестарок. «Если б Оодзи после стольких мучений упустил флаг, я бы лично его придушил». — «Разве я вас когда-нибудь подводил?» — вежливо уточнил Оодзи. «История не имеет сослагательного наклонения», — миролюбиво напомнил Джон-газ. «Скажи это Святой Машине», — заметил Заши.

Всё это время Афидман оставался недвижим. Хотя Перестарок чаще смотрел в экран, чем на бесчувственного ога. Душой и мыслями он был там, на Арене. Он едва не пустился в пляс, когда комментаторы наперебой закричали: «Флаг у стратега команды тразитников! Слава богу, игра закончена! Теперь спасатели получают зелёный свет…» Камера крупным планом показывала Оодзи с флагом в руках. За общим ликованием все как-то позабыли о проблеме в лице гиганта, который, наплевав на игровые правила, продолжал безнаказанно буянить. Покрытие Арены сотрясли несколько мощных ударов — это лже-Гиаз пустил в ход свои пудовые кулачищи. Отрезвлённые спасатели забили общую тревогу; со стороны же Перестарка она была предельно адресной и конкретной: транзитник потерял из виду меня и Оодзи и мог только молиться о том, чтобы безумный монстр не наделал из нас кровавых лепёшек. Потом одновременно произошло сразу два события: ог на полу нашей компьютерной комнаты забился в конвульсиях, а гигант на экране начал скручиваться по часовой стрелке. Точнее, скручивалась биоткань, из которой он состоял. Начиная с ног и заканчивая плечевым поясом, он делался всё больше похожим на штопор. Голова его откинулась назад и немного набок, и все болельщики, включая Перестарка, увидели столп света, хлынувший из раскрытого рта чудовища. Его спектр напоминал о солнечных лучах. Что произошло с гигантом дальше, осталось загадкой, так как освещение на Арене резко вышло из строя, и камеры погрузились в полную темноту. На этом прямой эфир закончился. Но не рассказ Перестарка.

Он поведал нам, что вскоре Афидман пришёл в себя. Его рот был полон крови, так как во время конвульсий ог прикусил себе язык, а в остальном он вёл себя так же робко, как прежде, и не смог сообщить ничего внятного о том, где блуждал его разум во время сеанса подключения к ТСМ. Не смог или не захотел.

Тут нить повествования подхватил Оодзи, добавивший ещё пару существенных штрихов. Как единственный свидетель тамошнего апокалипсиса, он подтвердил, что после устранения гиганта Арена погрузилась в полумрак. Море из биоткани быстро успокоилось, фальшивые здания мягкими комками осели вниз, да и сама поверхность этого моря из твёрдой превратилась в более податливую, слабо пружинящую под ногами. Но что было самым интересным, так это расплывчатые фосфоресцирующие символы, которые ещё пару минут просматривались на бугристой поверхности. Они были большими и очень нечёткими, и вскоре бесследно исчезли, но стратегу почему-то подумалось, что это фрагменты команд, усмиривших буйство биоткани. Чья-то незримая рука перевела биоткань в неактивное состояние.

Некоторое время Оодзи проблуждал по этому застывшему морю, пытаясь найти меня. Однако спасатели отыскали его раньше — по вспышкам маячка, испускаемым флагом, который он безотчётно сжимал в руках. Пальцы его свело от напряжения, так что разжимать их пришлось с чужой помощью. Одним словом, добавил он с кривоватой усмешкой, игра получилась незабываемая. «Во сне привидится — трусами не отмахаешься», — согласился Джон-газ. Но тут Марик Открывашка хватанул ладонью по столешнице и, с недоумением глядя на ога, сказал:

— Это что же получается, а? Эта козявочка, этот, прошу прощения, малёк в одиночку одолел призрака, который нас всех отправил в нокаут? Ну, ты даёшь, Афидман… Так держать!

И, протянув над столом свою огромную лапищу, потрепал ога по голове.

После реплики Марика все как-то взбодрились и с утроенной силой налегли на закуски и выпивку. Наверное, наши мозги достигли своего лимита, потому что серьёзные обсуждения заглохли сами собой. Те, кто ещё не допили пиво, торопливо опустошали кружки, а те, кто допили, задумались о новой порции. Через несколько минут Оодзи отошёл в туалет, а Зенон, Марик и Джон сгребли опустевшую тару и отправились к Ному за свежим пойлом. За столом остались только Заши, Афидман и я. В баре же, напротив, сделалось людно и чуточку душно. Столики в противоположном конце все были заняты, и ещё несколько человек сидело на высоких табуретах около стойки. У меня на глазах входная дверь распахнулась, пропуская целую компанию посетителей. Лица у них были мрачные, плащи и сапоги — мокрые и блестящие. Похоже, на улице зарядил серьёзный дождь.

— Ба, да это утильщики! — вглядевшись внимательнее, воскликнул Заши. — На ловца и зверь бежит.

Как-то кровожадно у него это прозвучало.

— Погоди, — забеспокоился я, когда Заши привстал из-за стола. — Ты что, вот прямо сейчас пойдёшь расспрашивать их о призраке?

— А почему нет? — искренне удивился мой сосед. — Хотя… ты прав: нехорошо сразу брать быка за рога. У них, должно быть, трубы горят. Пришли заливать горечь поражения… А, была не была! Придётся выпить с ними! — решился он. И, прежде чем я успел остановить своего горячего компаньона, он покинул наше тихое общество.

— Ну вот, — сказал я, обращаясь к Афидману, — все расползлись кто куда. Тебе, наверное, скучно?

Он привычно помалкивал, глядя на меня. Скучно было, скорее, мне, поэтому я вполголоса продолжил:

— Они тут наговорили о тебе всякого… неожиданного. Скажи: это правда был ты? Тот, кто спрятал меня от призрака? Или ты просто…

В его лице что-то дрогнуло, глаза испуганно метнулись вверх, а потом он быстро склонил голову, и в этом жесте я угадал желание спрятаться целиком. Причиной его испуга был незнакомый мне человек, вставший поблизости. Он возвышался над нами, спиной к свету, так что деталей его облика я разобрать не мог, однако в самой фигуре мерещилось что-то отталкивающее.

— Вам что-нибудь нужно? — спросил я в тайной надежде, что незнакомец просто ошибся столиком. Вместо ответа он уселся напротив, продолжая переводить прищуренные глаза с меня на ога и обратно. Теперь я яснее видел его взгляд, оценивающий и неприязненный. На пьяного он похож не был. Внешность ничем не примечательная, блёклая. Правую руку он слегка отставлял в сторону, как будто она у него была в невидимом лубке. Когда мне надоело дожидаться ответа, незнакомец заговорил.

— Сколько? — спросил он. Голос его напоминал треск разрываемой материи.

— Что? — Я удивился. Потом вспомнил о контрабандном бизнесе, которым тут занимались мои компаньоны. Наверное, этот человек хочет, чтобы я выполнил его заказ, подумалось мне. Но нет, он хотел другого.

— Я спрашиваю, — нетерпеливо повторил он, — сколько ты хочешь за этого ога?

Наверное, в его глазах я выглядел полным идиотом, поскольку он нахмурился.

— Не тяни резину, парень. Я хочу услышать твою цену, быстро.

— Но… — колёсики в моей голове медленно, со скрипом провернулись, — он не продаётся. Вы меня с кем-то спутали… наверное.

Казалось, мои слова его не просто удивили, а даже задели. Незнакомец оскорблённо выпрямился.

— Ог не продаётся? Так какого чёрта он тут делает?

— Отдыхает, — буркнул я. Мне хотелось поскорее отделаться от неприятного визитёра. — Как любой нормальный посетитель.

В его глазах засветилась неприкрытая злоба. Продолжая смотреть на меня, он охватил предплечье правой руки пальцами левой. Жест явно угрожающий, но мне непонятный. Теперь он походил на безумца.

— Из какого подвала ты вылез, мальчик? — проскрежетал он, поигрывая пальцами. — Посетители — это мы с тобой. Вот эти, — он мотнул головой в сторону застывшего Афидмана, — называются не «посетители». Они называются «товар». Я даю за него сорок тысяч.

По здешним меркам это было много. Меня неприятно поразили и его щедрость, и его настойчивость. Интересно, почему он так сильно хочет купить ога, подумал я, и тут же одёрнул себя: нет, не интересно. Наверняка мерзость какая-нибудь. Взгляд в сторону Афидмана только укрепил меня в этом предположении. Бедняга оцепенел от страха и практически перестал дышать. О напряжении свидетельствовали лишь побелевшие костяшки крепко сжатых пальцев да вставшие дыбом волоски на его затылке.

— Он не продаётся, — повторил я как можно твёрже.

— Тут ты ошибаешься, — возразил незнакомец. — Всё имеет свою цену. Пятьдесят.

— Уйдите, — устало попросил я.

— Окей, шестьдесят… Семьдесят… нет, семьдесят пять — моё последнее слово.

Я только молча качал головой. Чем выше он задирал цену, тем меньше мне верилось в реальность его посулов. Лучше бы он остановился на пятидесяти.

— И за сотню не продашь? За сто кусков? — Его губы раздвинулись в сальной усмешке. — Неужели он так хорошо тебя ублажает?

— В смысле? — не сразу понял я.

— Я говорю, — протянул он, — если ог тебе вместо девушки, тогда понятно, за что ты его так ценишь.

Неведомая сила подняла меня и поставила на ноги. Ничего в жизни мне так не хотелось, как отправить мерзавца в нокаут. Чужак распрямился тоже, движения его были вызывающе ленивыми.

— Ну, давай, — сказал он. — Ударь меня, если сможешь.

В этом его предложении крылся какой-то подвох. Я ясно это чувствовал. Как и то, что подначки были намеренными. Но ярость, клокочущая во мне, требовала немедленного выхода. Так что я, несомненно, упал бы в приготовленную мне ловушку. Если бы не Оодзи. Он появился как нельзя кстати, подошёл со спины. Я с облегчением услышал его холодный ровный голос:

— Алекс. У тебя проблемы?

— Нет, — сквозь стиснутые зубы вытолкнул я, — не у меня.

Фокус его внимания переместился на незнакомца.

— Я могу вам чем-то помочь? — спросил стратег после паузы.

— Боюсь, что нет, — вежливым тоном, за которым просвечивала издёвка, сказал чужак. — Или, может быть, вы — хозяин этого ога?

— Хозяин? — Оодзи на миллиметр приподнял брови. — У этого ога нет хозяина. Он — полноправный член нашей команды. Фактически, задавая такой вопрос, вы оскорбляете нашего товарища.

— Товарища! — Чужак фыркнул. — Транзитника узнаешь по повадкам. Вижу, тут мне ловить нечего. Жалко, что ваш приятель, — тут он кивнул на меня, — не смог объяснить мне этого сразу.

Ловко у него это вышло! Я и опомниться не успел, как вся вина оказалась возложена на меня. Кровь буквально бросилась мне в лицо, и если бы не разделяющий нас стол, я бы точно бросился на обидчика с кулаками. Но пальцы Оодзи стальными клещами стиснули моё предплечье.

— Сядь, Бор, — одними губами скомандовал он. А вслух сказал до крайности любезно:

— Теперь, когда мы прояснили это недоразумение, не могли бы вы оставить нас в покое?

— Всенепременно, — ядовито отозвался незнакомец. — Приятного вечера вашей честной компании.

Я ждал от него какой-нибудь финальной пакости — и не обманулся в ожиданиях. Уже повернувшись, чтобы уйти, он на секунду замешкался.

— Кстати говоря, — проронил он, — слышали новость? Легионеры забирают всех огов, которых находят в городе. Так что совсем скоро вам придётся расстаться с вашим «товарищем». — Тут он фыркнул вторично. — Всего хорошего, транзитнички!

Оодзи продолжал стоять навытяжку, провожая его глазами, и уселся только тогда, когда чужак затерялся в толпе у стойки.

— Любопытно, — протянул он, постукивая пальцами по столешнице, — никогда прежде не видел здесь этого типа. А вот он, похоже, нас знает…

— Это правда? — спросил я, рукой проведя по вспотевшему лицу. — То, что он говорил про легионеров?

Стратег пожал плечами.

— Чистая правда, — подтвердил незнакомый мужской голос. — Фабрика требует возвращения огов… Вы не против, если я присяду за ваш стол?

Я снизу вверх взглянул на нового незваного визитёра. Увидел открытое молодое лицо, клок спутанных тёмных волос, спускавшихся на высокий лоб, и тёмно-синие, слегка прищуренные глаза. По глазам я его и признал. Точнее, я всё ещё проверял свою догадку, когда Оодзи спросил вполголоса: «А вы, собственно, кто такой?», и гость охотно представился:

— Меня зовут Эдвард Риомишвард. Я работаю в «Аримаспи» сборщиком слухов.

— Значит, вы уже больше не врач, — медленно, боясь ошибиться, сказал я. Он засмеялся.

— Никогда им и не был. Рад, что ты вспомнил меня, Алекс Бор.

— Тип, с которым вы беседовали, — делился своими познаниями Эдвард, — редко появляется на публике. Что не мешает ему быть частым гостем этого бара. В первый раз я принял его за вышибалу, но потом заметил, что они с Номом общаются на равных. Думаю, он какая-то шишка у лантаноидов. Возможно даже — один из Четырнадцати. Ты обратил внимание, как он держит правую руку?

Я кивнул.

— Штука, которую он на себе носит, в просторечии называется «мясорубкой». Она бездействует, пока кто-нибудь не нападёт на хозяина. «Мясорубка» превратила бы твои пальцы в фарш, если б ты полез в драку.

— Никогда о таком не слышал, — недоверчиво сказал Оодзи. Эдвард развёл руками.

— Я слышал, хотя в действии не наблюдал. Преимущества профессии.

Взглянув на наши помрачневшие лица, он усмехнулся.

— Ну и ладно, хватит об этом. Я не хотел никого пугать.

— Расскажите подробнее про огов, — вмешался я, положив руку на плечо Афидмана. Меня беспокоило его состояние. Он оставался безучастен к происходящему даже после того, как мерзкий чужак удалился.

— Почему их отдают Фабрике?

— Это же очевидно, — ответил он. — Если не будет огов — не будет новых поставок биоткани. А из неё делаются пропуска для работников Башни, кабели для ТСМ и костюмы для легионеров. Да что там говорить! Если город не сможет вовремя обновлять Хидоты, нас всех просто-напросто смоет в канализацию.

Я слушал его разглагольствования в немом изумлении.

— Само собой, это относится только к белым огам, — уточнил Эдвард.

— А что, бывают и другие?

— Существует три типа огов, — с готовностью откликнулся он. — Серия АКН: няньки. Это оги женского пола. Серия АКС — это оги-стражники. И, наконец, серия АКУ, представитель которой сидит возле тебя. На производство биоткани способны только оги серии АКУ. Все остальные оги созданы для их обслуживания и охраны. Теперь догадываешься, почему этот тип так настаивал на покупке? Ваш ог — наиболее ценное имущество Фабрики.

— Я догадываюсь, что ты нарываешься на неприятности, парень, — раздался голос Джона. Захмелевший транзитник, скрестив руки на груди, остановился за спиной у спокойно сидящего Эдварда. За Джоном толпились остальные члены нашей команды.

— Ты занял моё место, чувак! — грозно сказал Марик. — Откуда ты взялся?

Тон у него был весьма воинственный. Я подумал, что, будь я на месте собеседника, давно бы наложил в штаны от страха. Но Эдвард, запрокинув голову, с улыбкой повернулся к моим товарищам.

— Этого человека зовут Риомишвард, — бесстрастно пояснил Оодзи. — Он сборщик слухов на службе у «Аримаспи».

— Нам стукачи не нужны, — немедленно отреагировал Зенон.

— Вышвырни его, Открывашка, и дело с концом! — сказал из-за их плеч Перестарок. Ручища Марика опустилась Эдварду на загривок, как будто силач только и ждал какого-нибудь сигнала. Тут уж я сообразил, что дело пахнет жареным, и поспешно вскочил с места.

— Э-эй, не трогайте его! Это мой гость!

— Знакомый, что ли? — Марик разочарованно убрал руку. Я обвёл глазами настороженные лица команды.

— Ну… можно и так сказать. Он — первый человек, с которым я встретился в Таблице.

— Небольшая поправка, — подал голос Эдвард, — первым был тот, кто тебя нашёл. Я занимался только твоей диагностикой.

— Всё равно, — упрямо сказал я. — Других я не помню, а вас запомнил.

— В таком случае, пожалуйста, давай на «ты», — попросил он, поморщившись. — Нам лишние формальности ни к чему.

К финалу вечера мы выпили с ним на брудершафт, и я последовал примеру Открывашки, который через слово величал нашего гостя «Эдиком».

— Эд, — спросил я, — а тебе не влетит за то, что ты нам всё это разбалтываешь?

— С кем я общаюсь в моё личное время, это моё личное дело, — слегка заплетающимся языком выговорил он. — Но я таки рассчитываю на ответную любезность. Чисто для себя.

— В с-смысле? — спросил я, через силу отхлёбывая из захватанной полупустой кружки. Пиво в меня уже не лезло, но надо же чем-то занять руки.

Эдик склонился над поверхностью стола, приблизив глаза к беспорядочно разбросанным салфеткам.

— Интересные картинки у вас тут нарисованы. Я сразу положил на них глаз. И на вашего ога тоже.

Заши, Перестарок и Джон, оборвав какой-то пустой спор, повернулись в нашу сторону.

— Откуда вы это взяли? — продолжал сборщик слухов.

— Срисовали с Афидмана, — сказал Перестарок. — Это было на нём во время игры.

Заши поделился новообретёнными знаниями:

— Это египетский крест!

Эдвард энергично помотал головой.

— Неа. Вовсе не обязательно. Похожим знаком алхимики обозначали ртуть. И планету Меркурий.

— И что из этого следует? — сказал Перестарок. — Какой в этом смысл, хотелось бы знать?

— Ну-у… — Эд почесал макушку указательным пальцем. — Название элемента «ртуть» переводится как «жидкое серебро». Или «вода плюс серебро». Если в этом знаке зашифровано сочетание омы и оты — допустим на минуточку такое прочтение, — тогда это должны быть Хидота и Аргенома. Аргенома — очень редкий синт, который отзеркаливает все прочие ома- и ота-атаки. А Хидота, как известно, используется для манипуляций с жидкостями.

— Слишком сложно, — подал голос Зенон, который, оказывается, тоже прислушивался к разговору. — Почему не предположить, что это один-единственный синт?

— То есть, Хагома? — откликнулся Эд. — Но она всего-навсего повышает харизму владельца.

Они пялились друг на друга, как заговорщики. Меня радовало, что они нашли общий язык; сам же я во время этого обсуждения откровенно скучал. От проскакивающих в каждой реплике Хидот и Хагом у меня голова пошла кругом.

— Что так, что эдак, всё равно ничего не понять, — недовольно сказал Перестарок. — Ясно, что ог как-то связан с тем, что творилось на Арене. Но откуда взялся призрак? И почему он похож на Гиаза?

— Тише! — попросил Эд. Как мне почудилось, сделал он это машинально, скорее по привычке, чем осознанно. И, понизив голос, сообщил:

— В Башне говорят, что это какая-то неизвестная хакерская программа. Кто занёс её на Арену, пока неизвестно.

— Отец-Основатель? — ляпнул Заши. Перестарок фыркнул, Эдвард задумчиво потёр подбородок.

— Хорошая версия. Но Арена появилась в городе уже после смерти Гиаза.

— Если не знаешь историю Таблицы, сиди и не выпендривайся! — хлопнув Заши по плечу, хохотнул Джон-газ.

Мой сосед по общежитию залился краской досады и смущения.

— Я тоже не знаю, — справедливости ради заметил я. — Или знаю через пень-колоду.

— Всё это — переливание из пустого в порожнее, — пробормотал сборщик слухов. — Простите, если я лезу не в своё дело, но мне кажется, что вы напрасно отвлекаетесь на призрака. Призрак — очевидная, но не единственная загадка вашего матча. Другая загадка сидит у вас прямо перед носом. Мне кажется, вам надо начать с неё.

Я почти не удивился, когда он указал пальцем на Афидмана. Тот так и просидел остаток вечера, укрывшись за моим локтем. Тесно прижавшись к моему боку.

— И что мы должны с ним делать? — несколько раздражённо вопросил Оодзи. — Как вытянуть из него правду, если он сам, похоже, не ведает, что творит?

— Клещами, — цинично подсказал Перестарок. Не знай я его как облупленного, сказал бы, что он сейчас похож на пенсионера-эсэсовца.

— Не. Лучше дайте ему понюхать мои носки, — потребовал Марик. Над столом поплыли раскаты смеха. Эдвард терпеливо переждал, пока отгремит общий хохот.

— Поставим научный эксперимент, — сказал он. И, подняв кверху палец, поправился. — Исключительно гуманный научный эксперимент. Поскольку у вас есть я, осуществить это будет нетрудно.

Эдвард Риомишвард. Записи, надиктованные в телефон

(Записано и стёрто: 22 апреля 2134 года. Извлечено из: Мнема, Речь).

…оказался под влиянием момента. В «Мосандер» я захаживаю редко и только в случаях крайней нужды. Не хочется мне, чтобы лантаноиды заинтересовались моей персоной. И надо же было такому случиться, чтобы я наткнулся на ога там, где меньше всего ожидал его увидеть.

Как-то сразу понял, что колесо Фортуны повернулось и события будут складываться в мою пользу. Во-первых, ог неуловимо отличался от всех, виденных мною ранее. Чем — дефинировать не могу, может быть, больше осмысленности в глазах… Во-вторых, его спутник. Меня удивило, с какой лёгкостью я его опознал. А, порывшись в памяти, вспомнил даже имя.

Вообще, многое встало на свои места, даже на сплетни о призраке Арены я теперь посмотрел с другого угла. А, главное, за всем, до чего мне удалось дотянуться, — за бессистемным нагромождением фактов, абсурдных слухов и разрозненных картинок — начали наконец проступать какие-то общие контуры этого дела. Крупная рыба плавает в мутной воде. Знаю, что для ясного понимания происходящего не хватает ещё многих кусочков мозаики, но, по крайней мере, передо мной забрезжила слабенькая надежда реконструировать хотя бы некоторые. Зверь бежит на ловца. Информация притягивается к тому, кому она жизненно необходима.

Ключ лежал поблизости, только руку протяни. Но сначала… (Конец записи).

(Записано и стёрто: 25 апреля 2134 года. Извлечено из: Мнема, Речь).

Выждав для приличия пару дней, я посетил логово транзитников. Когда я вошёл в комнату Бора, тот сидел на полу и сосредоточенно изучал какую-то брошюру. Сперва он суетливо сунул её под подушку, но, увидев, что визитёр — это я, немного расслабился.

«А, это ты», — с облегчением сказал он. Я не знал, радоваться мне или обижаться на такое обращение, поэтому поинтересовался, что за конспирация такая. «Это чтобы наши меня не оборжали», — сообщил он и показал мне обложку. Брошюра содержала набор общих сведений об аутизме: пара-тройка популярных цитат из специалистов, советы о том, как правильно вести себя с аутистами, и прочая дребедень. «Надо ведь как-то налаживать контакты с этим парнем», — тут он кивнул в сторону Афидмана. Что ж, в смекалке тебе не откажешь, подумал я. Мне и самому это приходило в голову: все белые оги — законченные аутисты. Наверное, мысль о том, что мы находимся на одной волне, меня подстегнула; в голове закрутились причудливые метафоры. Я бы мог сравнить этого ога с пустой картой в колоде Таро, или, если держаться ближе к нашим реалиям, с пластырем-пустышкой. Не потому ли он так прилепился к Бору, что, как пустышка, чувствует незнакомый, но мощный синт? Я спросил, не происходило ли чего странного в последние дни. Но тут Алекс удивил меня снова: подняв на меня свои честные ясные глаза, он сказал: «Прости меня, Эд, но я должен убедиться, что интересы, которые ты преследуешь, не повредят ни ему, — тут он снова кивнул на ога, — ни другим из нашей компании». Я вздохнул. «Сказано же было в баре: мой интерес сугубо личный, сугубо…» — «Я помню, что было сказано в баре, — перебил он. — Ясное дело, при всех ты мог говорить об этом только в общих чертах. Но здесь мы одни, и я буду нем, как могила». Он был твёрже кремня — я внезапно почуял в нём эту решимость — и вдобавок играл на своём поле. Я, конечно, в первый момент ощутил досаду. С другой стороны, в его порядочности трудно было сомневаться. Если не он, то кто? И я решился: «Видишь ли, я ищу…» (Двухминутный пробел в записи).

…первый раз встречаю человека, настолько равнодушного к здешним слухам. Я улыбнулся. «Ну хотя бы кто такие Оксиды, ты знаешь?» — «Оксиды?» Он наморщил лоб. «Кислотики». — «А, эти!» — «Те, кто против Церкви», — нейтральным тоном добавил я. «Они ведь эмпаты, да?» — «Встречаются и эмпаты». Наверное, по моему голосу он понял, что попал пальцем в небо. «Прости, у меня в голове всё перепуталось. Один знакомый рассказывал, что эмпаты выступают против Изменений Реальности». Занятные у тебя знакомства, подумал я, а вслух сказал: «Когда-то и я был Оксидом». — «Ты?!» — «Что, не похоже?» Он на секунду задумался, прежде чем осторожно ответить: «В стандартный образ террориста ты действительно не вписываешься. Но подозреваю, что правда лежит не там, куда нам указывают».

Он изо всех сил старался быть объективным, но куда больше в нём подкупала открытость восприятия. Готовность принять нечто новое, выбивающееся из навязанных представлений о мире. «Собственно, я один из создателей этого движения, — сообщил я. — Это я решил, что у всех Оксидов должны быть особые клички. А мой приятель придумал название организации». — «И как же тебя тогда звали?» — поинтересовался Алекс. «Теллур».

Он взял тайм-аут, и за то время, пока он мыслил, я успел перетасовать в памяти колоду своих бесценных воспоминаний. Наконец он поднял голову. Посмотрел на ога, потом на меня и еле заметно усмехнулся. «Глупо, да? Я расспрашиваю о том, что вряд ли сумею проверить». Я усмехнулся в ответ. «Если в тебе достаточно наглости, можешь спросить об этом у Лакмуса». Алекс покачал головой, однако его второй вопрос был намного ближе к здешним реалиям. «Почему они взяли на службу бывшего Оксида?» — «Ну, как тебе сказать? Авгуры так просто на дороге не валяются». Произнося эту сентенцию, я ощущал некоторое смущение, но и самодовольство тоже, чего уж греха таить. Он пялился на меня как баран на новые ворота, до тех пор, пока я не уточнил: «Так получилось, видишь ли, что я уродился авгуром». Его отклик был неожиданно быстрым. «Ты видишь будущее? Как Гиаз?» Я поморщился. «Мне не с чем сравнивать, но — да, видел когда-то. Завязал с тех пор, как работаю на ТЦ». Сказанные вслух, эти слова прозвучали неожиданно горько. «А разве можно завязать? — не отставал он. — Мне казалось…» Вместо ответа я вытянул правую… (Второй пробел в записи).

…Разумеется, я входил для этого в Вёльву. Она дарила мне ощущение потока. В сущности, истинное понятие о будущем приобретается лишь во время таких вот «странствий души». Просто скользишь по Слою назад или вперёд. (Говоря «назад» и «вперёд», я, конечно, прибегаю к условностям). Пророчества — совсем другая материя. Они сродни одержимости: что-то или кто-то вещает через тебя, и нет никакой гарантии, что невидимый информатор находится на твоей стороне. Чаще всего его точка зрения не совпадает с твоей, отсюда такое потрясение при каждом контакте. Пророчества — всегда шок для бедного организма.

Некоторые считают этих диких вещунов чем-то безличным, вроде природных духов, а мне вот всегда мерещилось, что они обладают конкретными эго. Возможно, это были другие путешественники по Вёльве.

Не помню, кто из них предсказал мне Оксигена. Но я очнулся с чётким ощущением, что вся прежняя моя жизнь кончилась. И что я не успокоюсь, пока не найду этого человека.

Дело даже не в том, что он способен сокрушить Башню и сровнять с землёй весь этот дурацкий город… (Конец записи).

(Записано и стёрто: 27 апреля 2134 года. Извлечено из: Мнема, Речь).

Слово своё он сдержал: от общежития мы отъехали в старенькой легковушке — не чета их гигантским механическим бронтозаврам, благодаря которым мы, живущие в Таблице, получаем всё необходимое для жизни. Но, разъезжая по городу в огромной фуре, мы привлекли бы слишком много внимания. Словно читая мои мысли, Алекс сказал: «Я одолжил ключи у Зенона. Мы пользуемся этой машинкой по очереди. Для личных целей. Раньше у меня такой необходимости не было, так что я веду её впервые». — «Волнуешься?» — подколол я. «Ещё бы! Если я её помну или поцарапаю, шеф с меня голову снимет!» Ог, сидевший рядом с водительским местом, дёрнул Алекса за рукав и, когда тот повернул голову, улыбнулся ему ободряющей застенчивой улыбкой. Как трогательно. Меня он по-прежнему избегал, обходил стороной упорно, как прокажённого. Что-то во мне его отпугивало, похоже. Алекс кивнул ему в ответ, и мы наконец-то тронулись с места. Я, хоть и разместился сзади, должен был объяснять дорогу.

Когда мы пересекли Второе Кольцо, ог неожиданно вскинул голову. Как человек, который изо всех сил к чему-то прислушивается. Я постучал пальцем по плечу Алекса. Он плавно сбросил скорость. «В чём дело?» Я кивком указал ему на ога. Он понял и повторил свой вопрос, уже адресуясь к Афидману. «Мысли… — проронил тот. — Наплыв мыслей. Путаются…» Бор озадаченно смотрел на него, потом с прояснившимся лицом сказал: «Кажется, я понял. Где-то поблизости находятся другие оги». Я кивнул вслед за Афидманом. «Клоны из одной серии чуют друг друга». Он съехал на обочину и заглушил мотор. «В этом и состоит смысл эксперимента? Мы едем к другим… клонам?» Похоже, эта новость не добавила ему спокойствия. «Некоторые горожане создали фонд помощи огам, — объяснил я. — Они собирают огов в одном из вестибюлей старого метро. Это… вроде временного лагеря для беженцев». — «Ты там бывал?» — спросил он, сосредоточенно хмуря брови. Вид у него сейчас был почти угрожающий. «Ну да, разумеется». Я не мог понять, что его беспокоит. В такие моменты я всегда пронзительно ощущаю нехватку былой эмпатии. Но мозги у меня остались на прежнем месте. «Какое расстояние отсюда до общежития?» Алекс пожал плечами. «Километров семь-восемь». — «Проедем ещё столько же по Кольцу», — попросил я. Он не стал допытываться, зачем мне это нужно. Снова завёл мотор и вывел машину на внешнюю полосу Второго Кольца.

Первые несколько минут мы молчали. Затем он спросил: «Для чего Фабрике столько огов?» Это прозвучало так неожиданно, что я слегка подрастерялся. «Для биоткани, надо полагать. Никто, кроме огов, не способен создавать биоткань». — «А разве кто-то пытался?» Я кивнул. «И не один раз. Думаешь, ТЦ приятно иметь под самым боком независимую организацию, в недрах которой творится неизвестно что?» — «Они действительно не знают?» — «Нет». Он выглядел удивлённым. «Но ведь Святая Машина…» — «Туда заглянуть не может, — перебил я. — Образно говоря, для Святой Машины там вывешен знак «кирпич». Это одна из нескольких загадок Фабрики». Алекс притих, весь под впечатлением от услышанного, даже по затылку было заметно. Всё, что он проронил после этого, было: «Ага. Ты мне прояснил кое-какой важный вопрос. Спасибо». Озарения свои он явно решил… (Лакуна в записи).

…миновали обжимающуюся в углу парочку — судя по очертаниям, обе фигуры принадлежали огам. Нянька и страж, надо полагать. Я слышал, что сперва всех огов держали в общем лагере. Но ненасытность рыжих огинь быстро стала притчей во языцех. Похоже, что женщин серии АКН как магнитом притягивали мужчины — палатки их по ночам стояли пустыми, а самих нянек находили то рядом со стражами, то в одной койке с дежурящими людьми. Доступность быстро приедается, и если поначалу кое-кто из волонтёров ещё смотрел на секс с огинями как на волнующее экзотическое приключение, то уже спустя несколько дней нянек начали избегать. В конце концов их отселили на другой конец платформы, а нести вахту между лагерями доверили женщинам-волонтёршам. Судя по тому, что мы увидели, граница соблюдалась не очень-то строго.

Чего не скажешь о сторожах первого лагеря: едва спустившись вниз, мы оказались перед маленькой погранзаставой, состоявшей из двух человек и одного черноволосого ога серии АКС. Это новшество стало для меня полной неожиданностью. Ещё трое суток назад ничего подобного тут и в помине не было. И вот — на тебе! Стоило нам приблизиться, как один из новоявленных пограничников лениво перегородил дорогу. «Стой, кто идёт?» — «Моё имя Эдвард, — представился я. — Я уже бывал тут прежде». — «По какому делу?» — «Я врач. Обследую огов». Парень сощурился. «Что-то я не припомню твоего лица, доктор Эдвард. Из какого сектора тебя прислали?» Он достал из кармана и держал наготове свой мобильный, показывая, что любые мои слова будут подвергнуты проверке. Тут бы не помогло ничего, кроме правды. «Я не член волонтёрской организации, — терпеливо пояснил я. — Просто интересуюсь огами». Погранец с ухмылкой повернулся к своему товарищу. «Слыхал? Он просто интересуется». — «Много их таких тут бродит, — с готовностью откликнулся второй, поедающий лапшу из пластиковой коробки. — А потом у нас оги пропадают». — «Что-то случилось?» — поинтересовался я. Они переглянулись. «С какой стати мы будем тебе докладывать?» — «С такой, что мы не крали ваших огов, — вмешался Алекс. — Наоборот, привели своего». Это немного их обескуражило. Но парни не желали сдаваться. Торчать весь день на посту им было скучно, а препирательства с нами внесли в сторожевую рутину хоть какое-то разнообразие. «Привели — ну и спасибочки. Оставляйте его нам, а сами проваливайте!» Чувствуя, что переговоры затягиваются, я предпринял последнюю попытку. «Послушайте, вы можете позвать сюда Ника? Он меня знает». Пограничник ухмыльнулся вторично. «Не повезло тебе, доктор. Ник сейчас в южном лагере. Так что милости просим завтра». Но знакомое имя немного его смягчило. Напоследок он снизошёл до совета: «Или прямо поезжай туда. Там большая буча намечается». — «Между кем и кем?» — осторожно уточнил я. «Между нами и работорговцами. Как услыхали, что легионеры заберут всех огов, так побежали скорее за эксклюзивным товаром. Хотят отобрать их у нас, чтобы потом продавать втридорога». — «Ага, разным извращенцам…» — подсказал его сосед. «А вы, значит, от них отбиваетесь?» — заинтересовался мой спутник. Второй пограничник, только что закончивший свою трапезу, взглянул на него внимательнее. «Хочешь присоединиться? — спросил он. — Или ты уже из наших? Нет? Уж больно лицо знакомое». Я открыл было рот, намереваясь обратить ситуацию в нашу пользу, но тут погранец пришёл к согласию со своей Мнемозиной. «А! Вспомнил! — воскликнул он. — Ты — тот парень с Арены, который спас игру!»

Бор не успел ничего ответить. По подземному вестибюлю разнёсся гул голосов, многократно усиленный эхом, и наверху показалась большая компания. Стражи лагеря встревоженно вскинули головы, но сразу же расслабились. Спускавшиеся люди, не в пример нам, были здесь своими. Все — с нарукавными волонтёрскими повязками, они говорили, перебивая и почти не слушая друг друга, словно выплёскивали наружу владевшее ими возбуждение. Мы отступили к стене; группа проследовала мимо. «Что так рано?» — с тревогой и любопытством спросил первый из пограничников. «Да всё на сегодня! Отстрелялись! Отбой тревоги!» — прозвучало сразу из нескольких глоток. Человек, замыкавший шествие, взглянул на нас. Под глазом у него красовался смачный фингал; прошло несколько секунд, прежде чем я узнал Старого Ника… (Трёхминутный пробел в записи)

«…дать отпор Церкви? — Ник удивлённо вскинул брови. — Мы похожи на сумасшедших?» — «Но тогда… зачем всё это? — обескураженно сказал Алекс, обводя рукой вестибюль станции. — Вы спасли этих огов от обезумевшей толпы, накормили-напоили, дали им крышу над головой, вы защищаете их от торговцев — и всё ради того, чтобы их получили легионеры? Вам не кажется, что это похоже на предательство?» Ник нахмурился. «Я спасаю огов, но командую всё-таки людьми. Чего ты от нас хочешь — кровавой стычки с военной элитой города? Или у тебя есть другой вариант?» Алекс насупился тоже. «У меня нет готового варианта. Разве что… переместить лагерь. Куда-нибудь поглубже, куда легионеры не сунутся». — «Ты не знаешь, о чём говоришь, — горько усмехнулся Ник. — В подземных туннелях живут только самые отчаянные. Одиночки, ежеминутно рискующие захлебнуться; те, кому терять уже нечего. Что касается твоего первого вопроса… Знаешь, ведь я не провидец. Когда я начал спасать огов, я действовал в одиночку и не был скован ничем, кроме своей совести. А теперь моя совесть молчит, её заглушает здравый смысл. Именно он диктует мне уступить этих огов Церкви… Сказать тебе, что такое здравый смысл? Это коллективная совесть общества». — «Больше похоже на компромисс, — угрюмо возразил мой попутчик. — Между совестью и страхом». Я, слушая их диспут, помалкивал; аргументы обоих спорщиков были мне хорошо знакомы, однако настало время вмешаться. «Компромиссы бывают разные, — как можно мягче сказал я. — Этот, на мой взгляд, был заключён между совестью и долгом. И всё же такие решения не из лёгких». — «Координатор гарантировал, что оги целыми и невредимыми вернутся на Фабрику, — словно оправдываясь напоследок, мрачно добавил Ник. — Если б не это, мы бы ещё трижды подумали, прежде чем связываться с церковниками. Ясно тебе, звезда Арены?» — «Ясно, — насупленно ответил Алекс. — Но Афидмана вы не получите. И они тоже. Пошли отсюда, Эд». Вызывающе сунув руки в карманы, он зашагал к неподвижному эскалатору. Ог следовал за ним, как собачка на коротком поводке. «Интересно, что он собирается делать? — провожая взглядом эту парочку, заметил Ник. — Если они явятся к нему домой…» — «Если никто не донесёт, может, и не явятся, — задумчиво ответил я. — Наскрести бы таких Алексов Боров по городу хотя б полсотни… и чтоб каждый взял себе по огу. Тогда весь план их возвращения на Фабрику оказался бы под угрозой срыва». Ник смотрел на меня, не говоря ни слова. «Подумай об этом, ладно?» — на всякий случай прибавил я и поспешил… (Девятисекундная лакуна)

«…муха тебя укусила? — спросил я, подстраиваясь под его размашистый шаг. — Что за юношеский максимализм такой?» — «Намекаешь, что я не прав?» — огрызнулся он. «Разумеется, прав, — бесстрастно ответил я. — Той самой правотой, которая всем глаза колет». Он недоверчиво покосился на меня. «Разве правота бывает разной?» — «Запросто. Твоя правота — это некий абсолют, никак не связанный с реальной ситуацией. Правота Ника более изменчива — но и более жизненна тоже». Алекс молчал, надувшись, как мышь на крупу. Я продолжил: «Возвращение огов на Фабрику выгодно всем — и волонтёрам, и Церкви, и самим огам…» — «Выгода, выгода, только об этом и слышно! — прервал он. — Как будто они навеки чьё-то имущество! На каких скрижалях это записано?» — «Ну, юридически Фабрика…» — «К чертям собачьим Фабрику! Здесь у них был шанс превратиться в людей! А теперь этот шанс профукан…» — «Так вот почему ты бесишься», — протянул я. Ему опять удалось меня удивить. Чужая душа потёмки. «Сам до этого додумался?» — «Глядя на него», — Алекс кивнул на Афидмана. «Так. Идея хорошая. Замечательная просто идея. Но Афидман всё-таки нетипичный ог». — «В этом-то и надежда, — улыбнулся Бор. — Мы показали ему, а он мог бы показать другим. Как быть человеком».

С философской точки зрения, он угодил прямо в собственную ловушку. Предположим, оги начинают вести себя как люди и обретают свободу воли. Тем самым они освобождаются от навязанной им роли чужого орудия и из разряда инвентаря переходят в разряд живых и потому непредсказуемых существ. Однако сами оги не могут пожелать для себя свободы. Необходимо, чтобы кто-то сделал это за них. А значит, превращение огов в людей одновременно является и величайшим актом насилия над всем их белым выводком. Минуты хватило бы, чтобы разъяснить это Алексу, но я промолчал. Зачем расстраивать парня? Вдобавок меня осенила идея поинтереснее. «Так зачем время терять? Как насчёт игры в Гаммельнского Крысолова?» — «Это как? — Он взглянул недоверчиво. — Что ещё ты удумал?» — «Вожак ведь может приказать что угодно, да? Если Афидман сыграет им на своей метафизической дудочке…» Он сочувственно покачал головой: «Ничего не получится». Я сперва подумал, что он боится. «Откуда ты знаешь?» — «Я спросил об этом Афидмана… перед тем, как покинуть лагерь». — «Постой-постой! — встрепенулся я. — Что именно ты спросил?» — «Может ли он увести всех белых огов». — «И… что?» — «Он ответил, что связь между ним и другими нарушена. Он больше не может командовать Хором… Прости, Эд. Кажется, твой эксперимент провалился». (Конец записи).

(Записано и стёрто: 28 апреля 2134 года. Извлечено из: Мнема, Речь).

Всё пытаюсь понять, что же пошло не так. Если Афидман действительно вожак трёхсотой серии, почему другие оги не вступили с ним в резонанс? Или резонанс этот был настолько слаб, что ускользнул от моего внимания? Нет. Нет. Не то. Либо я проглядел нечто капитальное, либо один из участников эксперимента лжёт.

Хорошо. Поставим вопрос иначе. Умеют ли оги лгать? Теоретически — нет. До недавнего момента я полагал, что они и разговаривать не способны. Афидман опровергает всё, что известно об огах. Впрочем, так ли уж много нам известно? Говоря «нам», я неизбежно имею в виду ТЦ, напрягаю память и понимаю, что через их руки проходили только рядовые оги. За исключением одного случая, кажется. Но об этом позже. А пока подумаем вот о чём: насколько умственные и физические способности вожака серии превосходят способности обычной «тли»? (В связи с этим интересно было бы выяснить, как именно назначается вожак серии. Что это — целенаправленное воздействие Фабрики на исходный генетический материал или волевое решение самих огов, вычленяющих из своей группы самую развитую особь? И каковы критерии отбора?) Вот Алекс, например, подвергает сомнению распространённую максиму об отсутствии у огов души. И в чём-то он прав. Если слабые души имеются у животных, если даже у бактерий находят ментальный след, — почему такие внешне неотличимые от человека, высокоорганизованные существа вдруг оказались лишены этой привилегии? Только ли оттого, что они клоны? (Тут мысли мои невольно опять отклоняются от главного вопроса. После слова «клоны» само собой напрашивается продолжение: «если клоны, то чьи?» Кто приходится отцом трём тысячам этих детишек? Фабрика упорно отмалчивается. Так упорно, что этот её секрет представляется мне фундаментальным для всей деятельности Фабрики вообще).

Но вернёмся к генетическому сходству «тли». Церковь выставляет это как главный аргумент в споре о душе. Индивидуальность поддерживается генетическим разнообразием. Чем меньше индивидуальности — тем слабее П-импульс, тем неочевиднее душа. Вдобавок, штамповка копий размывает границы оригинала. Оригинал, конечно, никуда не девается, а вот его П-импульс словно бы размазывается по земной поверхности.

Ситуация с огами как будто подтверждает эту версию. У каждого ога, взятого по отдельности, внятного П-импульса нет. Но если предположить, что белые оги в своей совокупности выступают как некий сверхорганизм, то ситуация в корне меняется. Предположим, Хор генерирует «мысли», которые затем транслирует вожаку. Вожак, в свою очередь, отвечает за ментальное состояние Хора и при помощи ответных волевых импульсов программирует совместную деятельность. И вдруг — что-то разладилось. Интересно, что? Протагонист получил свободы чуточку больше, чем следовало? По выражению Алекса, стал человеком? Он всё ещё может воспринимать мысли своих товарищей, но не может командовать ими как прежде. Полуразорванная, односторонняя связь…

Человек — странное, противоречивое существо. Я начал с предположения, что Афидман лжёт, а закончил построением гипотезы, подтверждающей его искренность. Впрочем, те крохи информации, на которых она основана, получены мной от Алекса — следовательно, его честность я тоже не могу подвергать сомнению. Поэтому я говорю: эксперимент ещё не закончен. Я провозглашаю его продолжение! Вперёд, доктор Эдвард! Через тернии к звёздам! Йохо!

…Наверное, я слишком пьян. Это от разочарования. Запомни, Бор, никогда нельзя понижать градус — даже если ты пьёшь в одиночестве. Это первое правило анонимного алкоголика; нарушивший его будет жестоко наказан. Буэ.

(Текстовые записи за 29 апреля — 2 мая. Фрагменты).

Северо-западный отрезок 2-го кольца. Пройдено: 18 км. Слышимость: на ближнем к лагерю отрезке трассы 4,5 км длиной.

Северный отрезок 2-го кольца. Пройдено: 23 км. Сигнала нет.

Крайний северо-запад. Пройдено 19 км от кольца. Сигнал исчезает на 10-м км. Почему?

Западный отрезок кольца. Пройдено: 17 км. Слышимость: на ближнем к лагерю отрезке трассы 5 км длиной.

Юго-запад. Пройдено: 10 км по кольцу и 11 км к окраине. Сигнал, исходящий от южного лагеря; слышимость: на ближнем к лагерю отрезке трассы. Если двигаться к окраине, сигнал исчезает при пересечении 10-километровой отметки.

В добавление к предыдущей записи: возвращались через ю/з сектор. Сигнал исчезает сразу за Вторым Кольцом.

(Записано и стёрто: 3 мая 2134 года. Извлечено из: Мнема, Речь).

Три последних дня мы провели в разъездах. Мотались по городу, словно какие-то белки-истерички. Теперь наконец я могу сделать предварительные выводы. Ей-богу, они стоят затраченного на них труда.

Линии заглушки. Это условное название, надо же их как-то обозначать. Невидимые линии, отграничивающие одну область города от другой. Сначала я думал, что они совпадают с границами секторов. Но нет: судя по тому, как изменяется и гаснет сигнал в черепе Афидмана, это такие большие плавные дуги, одна из которых недвусмысленно следует за изгибами Второго Транспортного Кольца. Другая, предположительно, проходит по окраинам, пересекая цепочку полупустых районов, протянувшихся от южного до северного края Таблицы. Вполне вероятно, что дуги продолжаются и дальше, замыкаются, берут город в невидимые кольца, но этого мы выяснить не смогли. Путь на юго-восток нам преграждает закрытый сектор лантаноидов. Можно было б, конечно, обогнуть Центр по Первому Кольцу и, съехав с него на западную трассу, продолжить изыскания… Но мы не рискнули приближаться к Башне. Точнее, я не рискнул. В её гордом шпиле, в её массивном подножии мне всё чаще мерещится скрытая угроза. Как будто я случайно подслушал тайну, знание которой делает подслушавшего мишенью для тёмных сил.

Впрочем, хватит об этом. Наш главный поставщик сведений немного освоился с моим присутствием и, кажется, слегка ко мне оттаял. Я имею в виду Афидмана. За эти дни я научился уважать Алексова приёмыша. Мне нравится наблюдать, как он работает. Сигналы от других огов определённо стимулируют его собственные мыслительные процессы. Лишь изредка, когда эта поддержка резко пропадает, он напоминает мне слепого, вынужденного ощупывать руками окружающий воздух. Или пловца, которого неожиданно затянуло под воду. Такой бедолага изо всех сил старается достичь поверхности и судорожно хватает ртом воздух. С Афидманом происходит нечто похожее. А сегодня к этим привычным симптомам добавились странные состояния прострации. Они начались, когда мы вошли в зону слышимости южного сигнала.

Поначалу я решил, что ога просто клонит в сон, но глаза его, стекленея и затуманиваясь… (Пробел в записи).

«…Их уводят куда-то…» — «Всех?» — «Нет. Им нужны только белые». — Он и говорил, будто медиум в трансе: медленно, иногда с запинками, но отчётливо. «Что это значит, Эд?» — громко и встревоженно спросил Алекс. Я сделал ему знак говорить потише. «Можешь описать тех, кто уводит?» — «Страшные, большие люди… Некоторые изломанные, другие… к чему-то пристёгнуты… к чему-то большому». — «Легионеры?» — шёпотом сказал Бор, глядя на меня поверх светлой головы ога. «Похоже на то. И эмпаты с ними».

Это было загадочно: согласно официальным данным, облава на АКУ назначена на послезавтра. Похоже, Координатор решил ускорить процесс. Но размышлять о причинах времени не было. Я вдруг сообразил, чем это чревато, если мы в разгар облавы столкнёмся с легионерами. И Алекс тоже. Не дожидаясь моей команды, он газанул с места. «Ты бы поласковей с техникой, — посоветовал я. — Зенон же с тебя голову снимет!» — «Что важнее? — сквозь зубы сказал он. — Машина — или…» — «Не буду спорить». Из-за его плеча я глянул на навигатор. Мы двигались в сторону окраин. Разумный выбор, но Алекс мчался как умалишённый, наращивая скорость, и от этого мне вдруг поплохело. Сам не знаю, чего я так резко испугался. Может быть, того, что водитель не сумеет вовремя остановиться. Того, что мы, сами того не замечая, протараним невидимую границу и окажемся в зоне трансформации — совсем не готовые к этому, беспомощные, всецело зависящие от единственного проводника… Нет, я ни на секунду не усомнился в порядочности Бора. Но у меня не было никакой преграды от этого страха. Он нарастал с каждым пройденным метром, лавинообразно, грозя переродиться в неконтролируемую панику… Когда она подобралась вплотную, какой-то инстинкт самосохранения заставил меня закричать. Тогда машина остановилась.

«Что с тобой, Эд?» — Я услышал это сквозь металлический грохот в ушах. «Ничего. Мне надо на воздух». На ватных ногах я выбрался из салона, рухнул на какой-то камень и стал заново учиться дышать. Алекс заглушил мотор, и они с огом вышли тоже. «Кажется, мы достаточно далеко». — «Угу…» — «Тут одни сплошные руины…» Я поднял лицо к серому небу. Оно наградило меня парой холодных капель. Было приятно чувствовать прохладу. Эта парочка беззаботно бродила где-то поблизости — я слышал негромкие переговоры и скрип щебня то справа, то слева от себя. Потом Алекс приблизился. «Ну как? Тебе лучше?» — «Потихоньку легчает». — «Но это… не Изменение, нет?» — обеспокоенно спросил он. «С чего ты взял?» — «Я слышал, что все эмпаты страдают от этого». — «Я не эмпат». — «Ну да…» Помолчав с минуту, он сообщил: «Мы бы всё равно не сумели проехать дальше. Афидман говорит, ему нельзя выходить из города». — «Без объяснения причин, разумеется?» — «Это что, сарказм?» — «Твой ог битком набит загадками и секретами, — пояснил я. — И при этом — почти никакой рефлексии. Тяжёлый случай». — «Воспринимай это как вызов». — «Челлендж?» — уточнил я. «Ну да, челлендж. Самое главное — не раздражаться». — «А что, с тобой бывало?» — «Бывает иногда, — вздохнул Алекс. — Какие-то вещи он понимает с полуслова и делает с первого раза, но только если это не противоречит его внутренним… установлениям. А иногда… хоть кол на голове теши. Только смотрит на тебя и хлопает глазами. Короче, косит под дурачка. Раздражает». — «Ну, например?» — подстегнул я. «Например, упорно не желает спать на кровати. Ну ни в какую! Обязательно устроится на коврике в углу, как собачонка». — «Может, высоты боится?» — пошутил я. Алекс не понял юмора. «Ну да, наверно, ему так спокойнее. Я уже рукой махнул». При этих словах мне подумалось, что человеческая натура всё же непостоянна. Если Бор пускает на самотёк воспитание ога, это может быть первым знаком того, что живая игрушка ему надоела. Как бы в ответ на мои подозрения, Алекс продолжил: «Но тяжелее всего другое: его нечеловеческие стандарты. Ну… то есть, в некотором смысле он — очень однобокое существо. Допустим, предательство, ложь, двурушничество — он этого просто не понимает. Не в том смысле, что он сознательный противник лжи… Просто в его картине мира этих вещей нет. Вообще. Они там не помещаются». — «Погоди-погоди, — прервал я. — Иными словами, концепции лжи и предательства ему неизвестны?» — Бор кивнул с плохо скрываемой гордостью. «В этом смысле он точно не человек». Или модель Адама до грехопадения, прибавил я мысленно. А вслух сказал, поднимаясь: «Там, на Фабрике, их вряд ли учили чему-либо. По сравнению с людьми Афидман кажется ограниченным, но среди особей своего рода он — несомненный гений». Мы медленно пошли вдоль бетонных глыб с торчащими из них ржавыми кусками арматуры. Под каблуками хрустела серая крупная крошка, тоже бетонная. «Если человека не развивать, — мрачно сказал Алекс, — если с рождения вдалбливать ему в голову, что он — чьё-то орудие, вряд ли он будет сильно отличаться от ога». — «Ошибаешься, — возразил я. — Есть одно коренное отличие: человек способен бороться. Собственно, это единственное, что он на самом деле умеет. Человек постоянно борется — с природой, с себе подобными, а если снаружи нет подходящего противника, то с самим собой. Это такое железное правило для нашего вида, что мы распространили его на всю земную эволюцию. Естественный отбор, слыхал? — Он кивнул. — Ну вот. Намёки на другой жизненный уклад сохранились только в мифах. И, на мой взгляд, Афидман находится в куда более тесном родстве с этими древними существами — аримаспами, нефилимами, гремлинами, — чем с тобой или со мной. Он — базис, а мы — надстройка…»

Упомянутый базис сидел на корточках посреди развалин, рассматривая чахлый зелёный росток, каким-то чудом пробившийся сквозь решётку старого уличного стока. Это был широко распространённый сорняк, достаточно крепкий для того, чтобы выжить даже в Таблице. Над двумя вытянутыми фигурными листами покачивался тонкий, прямой как стрела стебелёк, увенчанный белым пушистым шаром. На лице у Афидмана… нет, я даже не могу передать, что это была за странная смесь эмоций! Очевидно, это была его первая встреча с флорой.

«Смотри-ка, цветок! — как ни в чём не бывало заметил Алекс, тоже присаживаясь на корточки. — Каким ветром его сюда занесло?» — «Это очень старый квартал», — машинально отозвался я. «Алексбор, — сказал ог (именно так, в одно слово). — Алексбор, что это?» — «Это называется растение». — «Оно живое?» — «Да». Я вмешался: «Растения не могут ходить и разговаривать, но они пьют воду, дышат и чувствуют свет». — «У него… есть имя?» — совсем тоненько и неуверенно спросил Афидман. «Только то, которое дали люди». Я ещё рылся в памяти, откапывая название сорняка, когда Алекс сказал: «Одуванчик».

Действительно, это был одуванчик. Я почувствовал досаду от того, что меня опередили. Хотя кому как не транзитнику помнить о вещах, произрастающих во внешнем мире. Бор указательным пальцем коснулся белых пушинок. «Хочешь фокус? — спросил он у ога. — Подуй сюда. Вот так». Он вытянул губы трубочкой и дохнул; дуновение взметнуло прядь на виске у Афидмана. Ог кивнул серьёзно, даже торжественно. Приблизив лицо к цветку почти вплотную, он повторил действие Алекса. Одуванчик не подвёл: красиво выстрелил в воздух цепочкой белых парашютиков. Пушинки, сбившись в кучку, зависли над землёй, но затем, приподнятые ветром, всё-таки разлетелись и лениво поплыли в разные стороны. Одну, дрейфовавшую мимо, я поймал на ладонь. Еле уловимое, слабо щекочущее прикосновение. «Фокус?» — полувопросительно сказал Афидман, и я, внезапно для себя, возразил: «Нет, это был не фокус. Это, селезёнкой клянусь, контакт». — «Да, — с широкой улыбкой подтвердил Алекс. — Тут ты, пожалуй, прав». И ог повторил, закрепляя в памяти новое слово: «Контакт».

Вечером позвонил Трясуто, страстно, одышливо посопел в трубку и только после моего третьего раздражённого «слушаю!» подал голос: «Приветики, Эд, ты куда подевался?» — «Никуда, — ответил я как можно спокойнее. — Вот, с тобой беседую». — «Ну да, ну да, — заюлило это чмо. — Просто тебя не было на облаве, а жаль: вместе-то было бы веселее, бодрее было бы вместе…» — «Это ты по приказу Джаму меня пасёшь?» — в лоб спросил я. Его реакция была предсказуемой: «Да бог с тобой, Эд! Я просто так позвонил, поинтересоваться. Вдруг ты прихворнул или ещё чего…» — «Я здоров. Просто работы много». Это было почти правдой, не придерёшься. И, прежде чем он смог задать новый вопрос, я применил встречную тактику: «Так что там с облавой? Я думал, она послезавтра». Трясуто охотно ударился в объяснения. «Чаще надо в рассылку заглядывать! — с торжеством объявил он. — Сколько раз я тебе говорил, Эд, что нельзя быть таким рассеянным?» Нисколько, но Трясуто уже всецело уверовал в свою роль заботливой мамаши. Опуская большую часть его сюсюканья, резюмирую то, что касается облавы. Легионерам при помощи «Аримаспи» удалось обнаружить и изолировать триста пятьдесят пять огов. Негусто. Почти столько же погибло в первые сутки после обрушения Купола. Местонахождение двухсот шестидесяти двух оставалось неизвестным. Тут я мог дополнить, используя информацию, полученную от волонтёров. «Следует искать на чёрном рынке. Говорят, они пользуются бешеным спросом». Он хихикнул. «Неудивительно. Они же безотказные, ты не знал? Сделают любое, что им велят… Надо было припрятать хотя бы парочку». Ужасно хотелось вмазать ему прямо сейчас. Всадить кулак поглубже в это болтливое сало. И я ответил с затаённой ненавистью: «Правда? А я и не знал, что ты такое педо». Трясуто неуверенно засмеялся. «Что за дурацкие шутки, Эд? Я не извращенец! Но я никогда не упускаю возможности заработать…» Тут я понял, чем он всегда был мне противен — вот этой своей искренней низостью, неотделимой от его натуры. Его робкие попытки подружиться со мной брали начало из того же источника. «Значит, ты авантюрист, Юсуто», — сказал я и, сославшись на занятость, завершил разговор.

Сразу вслед за этим меня накрыла экзистенциальная мрачность. Это нормально, это со мной случается не впервые. Однако из-за неё неизбежные будущие неприятности рисовались мне в преувеличенно чёрном свете. Неучастие в облаве могло плохо отразиться на моей позиции в «Аримаспи». Сколько ещё дней я смогу безнаказанно избегать Командующего Джаму? Срок моей явки, отложенной из-за облавы, скорее всего, придвинулся ближе. Но я не мог заставить себя просмотреть почту. Это было бы всё равно что вдохнуть повторную порцию яда, от которого я только что исцелился. Вместо этого я… (Конец записи).

…Была уже полночь, когда изумлённый Алекс Бор, открывший дверь общаги, увидел перед собой запыхавшегося Эда Риомишварда. Эдик выглядел так, словно бежал как минимум половину дороги. С его непокрытой головы струились за ворот ручейки дождевой воды. Но выглядел он довольным собой, даже почти радостным, и вместо приветствия выпалил:

— Ещё один беглец просит позволения переночевать в приюте свободы!

— Ты выпил, что ли? — спросил озадаченный Алекс.

— Нет, — ответил «беглец» и многозначительно похлопал себя по оттопыренному карману. — Но я готов включить этот пункт в наши планы.

— Тогда входи и присоединяйся к посиделкам, — сказал молодой транзитник. — Ты подоспел как раз кстати.

Он указал на груду разномастной обуви, кучкующейся посреди прихожей, и, понизив голос, добавил:

— У нас в гостях утильщики. Целая компания. Говорят, что у них ко мне серьёзный разговор…

Интермедия. К 70-летию Субраманьяма Гиаза. Интервью с биографом Первого Координатора

В нынешнем году вся планета отмечает день рождения человека, который, в буквальном смысле слова, изменил вековой ход человеческой истории и культуры. Угроза ядерного оружия, локальные войны и конфликты, разобщённость и агрессия — так выглядел мир, в котором 70 лет назад родился Субраманьям Гиаз. Это произошло в 2043-м году, а в 2099-м величайший мудрец и авгур современности покидал уже совсем другую планету. Мир, лишённый насилия, нищеты и несправедливости, говорящий на одном языке, получивший новую религию; мир, в котором каждый мог рассчитывать на помощь и понимание. Всего 70 лет отделяют один мировой порядок от другого. Каким образом Гиазу удалось добиться таких поразительных изменений? Об этом — наша сегодняшняя беседа с известным публицистом и исследователем биографии Первого Координатора Ирвингом Дж. Терсиппером.

И.Т.: — Я хочу внести небольшую поправку. Гиаз, несомненно, был выдающимся человеком, но я не думаю, что он с младенчества замышлял изменение мирового порядка. Свои главные откровения он получил в возрасте 13 лет, а первые опыты над синтами относятся к 60-м годам XXI века. Какую дату считать началом нового мироустройства — решайте сами. Но этот промежуток, за который всё произошло, — он меньше. Уж никак не 70 лет…

— Ну, хорошо. Раз уж вы начали рассказывать о жизни Гиаза, давайте продолжим в этом направлении. Тяжело ли вам было работать над его биографией?

И.Т.: — И да, и нет. Конечно, Гиаз — невероятно закрытый человек. Это большой парадокс — ведь, казалось бы, о нём знает каждый школьник. Однако некоторые вещи до сих пор остаются тайной за семью печатями. И это с момента основания Таблицы служило пищей для всяких домыслов. Я в своих книгах попробовал совместить две стороны медали: создать убедительный психологический портрет, опираясь лишь на достоверные факты. В некотором роде это было даже увлекательнее, чем заранее знать всю его подноготную. Мне пришлось перелопатить массу сведений…

— Например?

И.Т.: — Например, реконструировать условия его детства и отрочества. На каком историческом фоне формировалось мышление Гиаза — это ведь очень важно… Но сложнее всего было читать специальную литературу. И богословскую, и философскую, и сугубо медицинскую — о работе мозга, о том, что вызывает эмпатию и авгурство. Вот это всё.

— Похоже, овчинка стоила выделки. Многие эмпаты считают, что вам удалось передать особенности их мышления.

И.Т.: — Это приятно слышать.

— Но вернёмся к Гиазу. Одни называют его самым выдающимся политиком столетия, для других он — основатель новой религии, для третьих — убийца науки. Кто он для вас в первую очередь и почему?

И.Т.: — Лучший в мире тренер. Роли, которые вы сейчас перечислили, — давно известные, расхожие стереотипы. А Гиаз — это новый тип сознания. Это такой взгляд из будущего, опираясь на который он начал тренировать человечество, — так, чтобы оно с честью выдержало возможные потрясения. Такого в мировой истории ещё не было.

— Когда вы говорите о потрясениях, вы имеете в виду…

И.Т.: — Увеличение числа эмпатов, например. Близость экологической катастрофы. Это первое, что приходит в голову. Но потрясения — это не обязательно война, конфликт. Кардинальное изменение жизненного уклада не менее болезненно. Я уж не говорю о том, как трудно поменять образ мышления…

— Гиазу это удалось, как по-вашему?

И.Т.: — Ему удалось убедить всех, что это необходимо. В этом смысле он, конечно, гениальный политик. Он воплотил в жизнь самую дерзкую мечту социологов и философов.

— Объединение Земли.

И.Т.: — Да. При этом противники Гиаза любят повторять, что все его идеи заимствованы. Действительно, ключевой для Гиаза термин «ноосфера» придуман священником и философом Тейяром де Шарденом. После него учение о ноосфере успешно разрабатывал Вернадский. Не говоря уж о том, сколько учёных потопталось на теме экологических бедствий. Но всё это, как написал Шекспир, «слова, слова, слова». Никто из этих достойных людей не спешил переходить от теории к практике. Не будем их осуждать; они не знали рецепта.

— А Гиаз знал?

И.Т.: — Знает ли авгур заранее, что его действия окажутся успешными? Глупый вопрос. Но, вопреки расхожему мнению, предвидение не отменяет ни свободы воли, ни творческого мышления. Вы можете знать, что изобретёте в будущем нечто полезное, но чтобы изобрести это полезное, вам придётся достичь определёного уровня знаний и умений. Гиазу повезло: он оказался идеальным сосудом, в котором смешались сведения из разных областей знания. Получившимся коктейлем он опьянил весь современный мир.

— Каков секрет успеха, по Гиазу?

И.Т.: — Чтобы побороть социальную инерцию, надо творить чудеса. Только чудо способно задать мировой истории новое направление. Ведь что представляла собой группа Гиаза эпохи шестидесятых? Это кучка единомышленников, производящих опыты над синтами. Учёный мир смотрел на эти опыты скептически. Поэтому Гиаз и его сторонники обслуживали богатых и влиятельных, но далёких от науки людей. Бизнесменов, политиков. Печально, конечно. Но благодаря этому у них завелись собственные средства, они смогли купить участок земли…

— На котором ныне стоит Таблица.

И.Т.: — Именно так. Это давало им независимость, никто толком не знал, чем они там занимались. Не потому, что это был такой уж страшный секрет, а потому, что эти ребята казались всем кучкой безобидных психов. И вдруг, в один прекрасный день, 12 мая 2063 года, — бац! — в мире падают все языковые барьеры. Внезапно люди заговорили на одном языке. Все понимают всех. Так просто и так потрясающе! Спустя несколько дней мировой интернет взорвало выступление Гиаза, который взял на себя ответственность за это чудо. Представляете? Такой… язык террора, вывернутого наизнанку. Люди, естественно, жаждут подробностей. И тут уж он разворачивается на полную катушку. Журналистам предъявляют Башню, которую Гиаз называл Антивавилонской. Первый запущенный им синт, Калиота, располагался на высоте шестого этажа, но этого было достаточно, чтобы весь мир заговорил одинаково. И уже на этом языке, на языке Калиоты, начинает звучать пропаганда нового учения. В кратчайший срок издаётся книга — единственный принадлежащий Гиазу текст. Выходит курс видеолекций. 31 декабря Гиаз провозглашает себя Отцом-Основателем Трансурановой Церкви, к нему толпами стекаются последователи. Среди них много эмпатов. Вообще, у эмпатов к Гиазу отношение непростое, однако именно при нём они перестают быть париями. И тут начинается следующий виток его деятельности, более масштабный. В последующие годы мир постигает азы нового мировоззрения.

— В чём оно заключается?

И.Т.: — Доказано существование Омеги — сверхразума, зародившегося в ноосфере. Это первое. Второе: выясняется, что реальность более податлива, более подвержена изменениям, чем люди привыкли думать. И у Гиаза есть волшебная кнопка, позволяющая влиять на прошлое.

— Вы говорите о Святой Машине?

И.Т.: — О ней. Далее: пересматриваются и обнародуются результаты опытов, проводимых с участием эмпатов. Паранормальные явления, от которых наука досадливо отмахивалась, получают новое объяснение. И, наконец, возникает область знания, которую сам Гиаз по аналогии с метафизикой называл метахимией.

— Что это такое, в двух словах?

И.Т.: — Если вкратце, то метахимия — это набор сведений о синтах и об их основных свойствах. Что есть синт, по Гиазу? Глубинная матрица личности, с рождения впечатанная в психику человека. Гиаз назвал свою науку метахимией, когда установил, что таких матриц довольно много. Структурно они сильно отличались друг от друга, что противоречило старым понятиям о душе. Следовало придумать новую терминологию. И Гиаз начал присваивать им отдельные названия, по аналогии с химическими элементами. При нём было открыто или реконструировано порядка тридцати синтов.

— Если продолжить аналогию Гиаза, душа — это вещество или соединение?

И.Т.: — Скорее, соединение, да. Но законы обычной химии тут не работают. Душа — это то, что возникает на основе синта и второй сигнальной системы. Она — посредник, который отвечает за адаптацию личности к внешним условиям. В основе зрелой души по-прежнему лежит синт, но он искажён до неузнаваемости.

— Зачем потребовалось вкладывать в человека такую сложную, громоздкую систему?

И.Т.: — Отнюдь не для того, чтобы этим нас осчастливить. Нет, таким образом Омега усложняет себя. Глядите. С одной стороны, есть порождённые им базовые структуры — синты. Пуповиной, которая связывает их с Омегой, является так называемый П-импульс. Каждая живая душа испускает непрерывный сигнал, нацеленный в ноосферу. Что такое ноосфера? Условно говоря, система фильтров. Гиаз выделял там четыре основных слоя — Мнема, Вёльва, Пневма и Плерома. Они служат для фильтрации и очистки сигнала. Иными словами, отсекают от П-импульса всё лишнее и наносное. Но если новый синт оказался достаточно стойким, его структура и свойства закрепляются в Плероме.

— Это похоже на мутацию.

И.Т.: — Это прообраз всякой мутации. Лично я предпочитаю использовать слово «саморазвитие» — оно менее обидное.

— Омега разумен?

И.Т.: — Скорее безумен, с нашей точки зрения. Но только Гиаз мог бы сказать вам точно. Его Великое Откровение — плод прямого контакта с Омегой. Это благотворно повлияло на него вначале, но не могло совершенно застраховать Гиаза от ошибок, таких как история с Лиотами. В середине 90-х популярность Отца-Основателя начинает падать. Это прозвучит цинично, но только его загадочная смерть в 2099-м вызвала новую волну интереса.

— Хорошо, что вы об этом упомянули. Удалось ли вам, биографу Первого Координатора, раскрыть этот секрет?

И.Т.: — Об окончательной разгадке говорить рано. Известно, что Гиаз работал над новым мощным проектом. К этому моменту он стал скрываться от людей. Много времени проводил в Наосе, около Святой Машины. Поэтому в решающий момент никого рядом с ним не оказалось. Свидетелей нет.

Есть и другие странные моменты. В завещании Гиаза, написанном за несколько дней до его гибели, сказано: «В случае моей внезапной смерти прошу назначить комиссию по расследованию причин в составе…» И далее — список, в который включены четырнадцать персон. Чем был обусловлен выбор Отца-Основателя, не совсем понятно; некоторые из этих людей никогда с ним не встречались. Самый младший из них ещё не достиг совершеннолетия. Тем не менее, эти четырнадцать честно исполнили свой долг. Расследование велось целых шесть лет, однако результаты до сих пор неизвестны. Эти люди внезапно прервали все сношения с Церковью и образовали собственный автономный кластер в Таблице. Этакое государство внутри государства. Они скрылись внутри, и никто их больше не видел.

— Возможно, они до сих пор живы.

И.Т.: — Мне тоже так кажется. Именно поэтому меня не оставляет надежда, что нам всё-таки удастся разгадать последнюю, самую мрачную тайну Субраманьяма Гиаза.

— На что вы готовы ради этого? Решились бы вы поехать в самый закрытый город на Земле?

И.Т.: — Этот вопрос уже почти решён. Я, практически, сижу на чемоданах, обговаривая последние детали с Четвёртым Координатором Таблицы. Читатели моего блога хором советуют запасаться плащом и непромокаемой обувью.

— Мы надеемся, что путешествие будет удачным. И что совсем скоро мы возьмём в руки вашу новую книгу, в которой завеса тайны будет приподнята.

И.Т.: — Я тоже на это надеюсь. Большое спасибо.

The New Times. - 2113. - Љ 6.

Алекс Бор. На изнанке Таблицы

Таблица, в которой мы живём, — это город поверх другого города. Когда её только начали возводить, здесь было дофига зелени и солнца. Всё изменилось после смерти Отца-Основателя. Именно тогда над городом навис мрачный, неотменяемый Циклон. Хорошей погодой стали называть периоды слабенькой мелкой мороси, приходящей на смену затяжным проливным дождям. Многие сочли это прощальным проклятием усопшего. Пресс-служба Церкви, однако же, настаивает на том, что это так называемый «эффект отдачи»: мол, все произведённые в мире Изменения в какой-то момент наложились друг на друга и срикошетили по Башне и городу. Легко отделались, утверждают они, могло бы быть и хуже.

Как бы там ни было, а воды набралось чересчур много. Чтобы спастись от затопления, люди построили второй город — прямо поверх первого. Эта вторая Таблица была сделана из пластикового вторсырья, свезённого со всех концов мира ещё при Гиазе. В каждом секторе установили Хидоты, извергающие водяные излишки, и на этом вопрос был закрыт. Внизу, под рукотворной толщей пластиковой коры, остались туннели полузатопленного, заброшенного метро, подвальные и первые этажи зданий и тьма-тьмущая всяких старых коммуникаций. В этом мире утильщики проводили добрую половину своей жизни.

Всё это поведал мне Эдвард в достопамятный день облавы, после того, как мы побывали в бетонном, старинном квартале первой Таблицы. А гости из ДУОБТ, явившиеся тем же вечером, объяснили свой интерес так:

— Там, внизу, настоящие сокровища. Масса ещё не найденных складов, построенных при Гиазе. Сотни старых пластырей, нетронутых! Навар с одного склада равен году безбедной жизни — если, конечно, сбывать пластыри у проверенных людей… Поэтому мы охотно ходим в «нижние» экспедиции. В одиночку там, конечно, делать нечего; пропадёшь или заблудишься. Но если держаться группой — достаточно безопасно.

— От нас-то вы чего хотите? — поинтересовался Зенон. Как мне показалось — с недоумением.

— Недавно мы раздобыли старую карту… — Говорил высокий, худой, часто кашляющий утильщик с желтушным цветом лица. Глядя на него, я подумал, что блуждание по туннелям навряд ли укрепило его здоровье. Как он вообще там передвигается, в три погибели, что ли?

— Ты слушаешь, Бор? — Перестарок двинул меня в бок своим костлявым локтем.

— Не нравится мне всё это предприятие, — пощипывая небритый подбородок, заметил Зенон. Спокойно так заметил, словно никаких гостей рядом не сидело.

— Выручка пополам, — быстро, словно оправдываясь, сказал другой утильщик. Этот был плотный и чем-то напоминал нашего Джона. Но суетливо бегающие глазки портили впечатление. Мне подумалось, что он, должно быть, сильно охоч до денег.

— Как по мне, это разумное и выгодное предложение. — Это уже вступил их старшой. — Мы будем проводниками и гарантируем вашу безопасность. От вас требуется только расчистить подходы.

— Если всё действительно так просто, зачем бы вам… — начал Оодзи. Закончить ему не дала заливистая, напористая трель дверного звонка.

— Я открою! — вызвался я. Меня беспокоило отсутствие Афидмана. Не будь в общаге посторонних, он бы уже отирался поблизости, безмолвно напоминая о вечерней партии в шашки. Скорее всего, он отсиживался в укромном углу, дожидаясь ухода непрошеных визитёров. Существовал какой-то лимит на лица, которые ог признавал важными или заслуживающими доверия. Он просто и безоговорочно доверил свою судьбу мне, чуточку дольше присматривался к Джону, Зенону и Заши, ну а к Эду вообще уже привыкал медленно и со скрипом. Внезапно мне захотелось донести до него, что некоторых гостей приходится терпеть из вежливости или по необходимости — это, видите ли, так заведено у людей. Но сначала я, как и обещал, открыл входную дверь. За ней обнаружился Эдвард — такой возбуждённый и рассеянный, каким я никогда его прежде не видел. И впридачу промокший аж до самых стелек. Я привёл его к себе и вручил сухое полотенце, и пока он стирал с себя влажные поцелуи города, вкратце обрисовал ему ситуацию.

— То есть, они хотят проникнуть в какой-то подземный склад, — сориентировался Эд. — С вашей помощью.

— Угу, — кивнул я.

— А в чём заключается помощь?

Пришлось признаться, что этого я недослышал.

— Ну так пойдём, разберёмся, — по-деловому сказал он. И неожиданно ухмыльнулся.

— Знаешь, что мне это напоминает? Старые времена, когда эмпатов брали на все важные деловые встречи.

— Чтоб всё было по-честному?

— Да. — Эдвард остановился на пороге моей комнаты. — Некоторые бесследно исчезали после этого. В речке или в глухом лесу. В те лихие денёчки эмпаты носили в себе свой дар, как бомбу замедленного действия.

— И ты тоже? — осторожно спросил я.

— Мне было пофиг, я был авгуром, — ответил он. — К счастью, работодатели об этом не знали.

И, протянув руку, щёлкнул над моим ухом выключателем.

— Вот так, Бор. Свет надо экономить.

Теперь нас освещала только тусклая лампочка проходной. В её лучах я едва разглядел щуплую белобрысую тень, притаившуюся в коридорном тупичке.

— Афидман? — тихо окликнул я. Тень послушно приблизилась, из полумрака выплыло лицо с тревожными, взбудораженными глазами. Если бы ог был болтуном, — ручаюсь, он так бы и сыпал вопросами. Но непроизнесённые, неясные, они только читались во взгляде.

— Они скоро уйдут, — сказал я, подразумевая утильщиков. Но Афидман, услышав это, зажмурился, потряс головой и, обогнув нас по широкой дуге, скрылся в другом конце коридора.

— Чует какие-то неприятности, — глядя ему вслед, предположил Эдвард. — Ну прямо ходячий барометр. На всякий случай будь осторожен с этими гостями…

Ох уж эти мне ходячие барометры! Вещуны, волхвы, друиды хреновы! Когда мы с Риомишвардом поднялись наверх, оказалось, что старшие уже всё за нас расписали. В смешанный состав планируемой экспедиции должны были войти трое утильщиков и трое наших; услышав имена, я едва из штанов не выпрыгнул, честное слово. Допустим, Джон-газ там был как раз впору: пластыри и присоски — его давняя страсть. Но для чего им я и Афидман понадобились? Впрочем, Эд быстро отыскал разгадку.

— Для чего вам ог — я, кажется, понял, — вежливо сказал он. — Манипуляции с биотканью, так ведь?

Утильщики согласно закивали.

— Дрянь, которая там обитает, — неохотно пояснил кашляющий, — считает эту территорию своей. Между прочим, они же её и выкормили. Вот эти вот господа. — Он указал на сидящих рядышком Зенона и Перестарка.

— Это они про нашего барабашку, — дополнил объяснение Перестарок.

— Вы, кажется, считали его безвредным, — заметил я.

— Считал. Пока он не начал бузить по ночам. Уж не знаю, чьими костями он там гремит, но мои от этого ноют сильнее обычного. Я подумал, что наш маленький друг сможет его приструнить.

— При таком раскладе всё встаёт на свои места, — подытожил Эдвард. — Ог нужен, чтобы обуздать барабашку. А Бор необходим, потому что ог без него никуда не пойдёт.

Вот спасибо, удружили! Сам по себе я им был без надобности, а вот в качестве привеска к Афидману…

— А если я не смогу его уговорить?

Я сказал это чисто из вредности. На самом деле ничего я так не желал, как отправиться в эту экспедицию. Хотелось хотя бы одним глазком взглянуть на первую Таблицу. Ту, возведённую ещё при Гиазе.

— Тогда операция отменяется, — ответил Зенон. Утильщик с бегающими глазками встревожился.

— Рубишь сплеча, командир. Уговаривать-то можно по-всякому. Вы разъясните огу так: мол, наверху небезопасно — легионеры шастают, ухожу отсиживаться в подземелья, а без тебя мне там крышка…

— Это не уговоры, это уже шантаж получается, — проворчал Джон-газ.

— Ладно, что вы решите — это дело ваше, — поднялся их старшой. — Завтра пришлём к вам гонца за ответом.

— В таком случае, до завтра. Проводи гостей, Открывашка, — негромко попросил Оодзи. Марик, всё понимающий буквально, заботливо расставил ручищи и начал теснить утильщиков к выходу. Повернулся было и к Эдику, но Риомишвард отрицательно замотал головой:

— Не-не-не, спасибо, я ещё посижу!

Когда гости под конвоем Марика скрылись за порогом, он исподлобья посмотрел на Зенона и усмехнулся:

— Не доверяете, что ли?

— Доверяй, но проверяй, — сообщил Перестарок, костлявым пальцем стуча по столу. — Откуда утечка информации, а? Я вас, олухи, спрашиваю?

— Не от меня, во всяком случае, — уточнил сборщик слухов.

— Да Заши небось насвистел, ещё когда все в баре сидели! — недовольно морщась, сказал Джон-газ. — И на ога нашего драгоценного они заодно посмотрели. Теперь, если донесут…

— Донесут, вы думаете? — встрепенулся я.

— Эти? Да запросто! — хмыкнул Джон. — Но мы ещё посмотрим, кто кого…

— Не надо было вообще их пускать! — сказал я в сердцах.

— Это страусиная тактика, — как всегда хладнокровно отозвался Оодзи. — А вот, соглашаясь, мы можем кое-что выиграть.

— Что, например?

— Информацию. Их сторона выложит нам всё, что знает о призраке Арены. А если наш друг Афидман возьмёт контроль над барабашкой, то мы получим дополнительную защиту.

— И немножко пластырей, — вставил Джон.

— Ты, главное, не паникуй, Бор, — подытожил Зенон. — Мы вас обеспечим всем необходимым. Джон в качестве телохранителя, оружие там, припасы… И целых три рации…

— Четыре, — быстро поправил Эдвард. — Я пойду тоже.

Все воззрились на него так, словно впервые заметили. Но бывшего авгура это не смутило.

— Допустим, я — официальный наблюдатель от «Аримаспи»… Или нет, скажите, что я — эмпат, вами нанятый. Если у них кот в мешке наготове, то вся затея развалится, не начавшись. Если же нет… — Он не закончил, смиренно пожал плечами, как бы показывая: «ну что ж, придётся лезть в коммуникации».

— А мне это нравится, — заметил Оодзи. — Но, не в обиду вам, Риомишвард, позвольте всё-таки уточнить: у вас, как и в случае с Афидманом, какой-то шкурный интерес в подземельях?

Ну, что тут сказать… ну, не терпит наш Оодзи неточностей и недомолвок. А вот мне после слов Эда как-то полегчало. Я так и не понял, чего он от нас с огом ожидает, однако нутром чувствовал: человек он вполне надёжный. Не нашего круга человек, но и не предатель, во всяком случае. Хотелось бы, конечно, донести своё мнение до остальных; впрочем, Эдвард и сам неплохо справлялся.

— Если вы насчёт склада беспокоитесь, — усмехнулся он, — то на свою долю я не претендую. Простая обзорная экскурсия меня вполне устраивает.

По-моему, это несправедливо, но Оодзи кивнул так, словно именно этих слов от авгура и ждали.

— Очень хорошо. Считайте, что вы в деле. Алекс, разыщи Афидмана. И… я бы посоветовал всем участникам подземной вылазки лечь спать пораньше. Сборы мы берём на себя.

Встреча всех заинтересованных лиц была назначена на час дня, на одной из уединённых парковок «Санфлауэра». Я было воспротивился, опасаясь за ога, но Джон и Зенон провели нашу группу какими-то малолюдными обходными путями. Лицо Афидмана скрывал капюшон просторного дождевика. И пока мы, окружив его неплотным кольцом, пешком двигались от машины до самого высокого здания Таблицы, он с упоением вслушивался в стук капель по непромокаемой ткани. Делегация утильщиков уже ожидала нас на подвальном этаже. Там было тихо и полутемно. Парень, стороживший парковку, высунул нос при нашем появлении, но Тит (он был у утильщиков за главного) махнул ему рукой, и сторож убрался от греха подальше.

— Спускаться будем тут, — объявил тот, который часто кашлял. У него было смешное прозвище: Манка.

Третий из их компании предпочитал, чтобы к нему обращались по фамилии — Каге. Я решил быть любезным и перемолвился с ним парой фраз, пока старшой лазил вниз и проверял, всё ли там чисто. Разговор вышел неожиданно занятным. Я спросил, часто ли они пользуются этим спуском. Каге неопределённо пожал плечами и сказал, что, само собой, у них по всей Таблице имеются намоленные местечки, но в конечном итоге всё зависит от жребия. Оказывается, утильщики работают в постоянных связках, по три-четыре человека в каждой. Подземные территории, которые им разрешается «окормлять», разыгрываются между всеми командами при помощи жребия. К силе пластырей и вмешательству Святой Машины прибегать нельзя: наказание за это очень жёсткое и распространяется на всю команду нарушителя. Так что процессом, как в догиазовы времена, рулит слепой случай: удача может сопутствовать вам дважды, трижды подряд, но в какой-то момент вы оказываетесь в полной дыре (он употребил словечко покрепче). Я предположил, что им, наверное, долго не везло, раз они решили воспользоваться нашей помощью. Каге, должно быть, уловил что-то по выражению моего лица, потому что с ухмылкой признался: да, они составили свой план после той игры на Арене и под воздействием пьяной Зашиной болтовни. Складывать два и два вместе умеют не только транзитники и эмпаты. Конечно, если дельце выгорит, придётся делить навар с другой командой… так я выяснил, что Каге и Манка объединились с Титом только на время экспедиции.

— Кстати, у него на тебя зуб, — сообщил мне этот утильщик. И, видя мою вытянувшуюся физиономию, добавил: — Он был стратегом во время той игры на Арене; вёл сразу две команды. Теперь на него все бычат.

Сам Каге и его люди в играх не участвовали из-за Манки: тот был слаб здоровьем и мог запросто выдать других своим хроническим кашлем. Но зато в знании подземных коммуникаций ему не было равных. «Специалист узкого профиля, — прищёлкнул языком Каге, — скоро сам убедишься».

Афидман, пока мы болтали, держался на расстоянии: где-то посередине между мной и Эдом. Но как только утильщик очистил территорию, оба они подтянулись поближе.

— Всё ещё меня избегает, — пожаловался экс-авгур. — Интересно, что он будет делать в узких подземных проходах, где нос одного упирается в пятки другого?

— Ты чего разворчался? — с удивлением сказал я. На Риомишварда это было не похоже. Он зевнул, душераздирающе хрустнув челюстью.

— Просто не выспался. Ваши кушетки времён нижнего палеолита…

— Эдвард хороший, — внезапно вступился Афидман. — Паразит плохой.

— Паразит? — в унисон спросили мы с Эдом.

— Паразит, — подтвердил ог. — У него на руке.

Риомишвард со странным выражением лица задрал правый рукав, и я воочию увидал артефакт, при помощи которого Церковь ограничивала эмпатические способности своих «неблагонадёжных», — широкий браслет из биоткани, плотно охвативший его руку чуть повыше запястья. Браслет и впрямь выглядел нездорово. Был он неровный, покрытый буграми, с какими-то красными, словно бы воспалёнными точками, проступающими на синеватой поверхности.

— Антисинт, — мрачно сказал Эд. — Они это так называют.

— Брр, — согласился я. — Выглядит мерзко.

— Опасно, — сообщил Афидман. — Искажение. Болезнь. Можно вылечить.

Он дотронулся пальцем до Эдикова браслета. На мой взгляд, ничего особенного не случилось, ну разве что поверхность БТ-полоски слегка разгладилась и порозовела, однако сборщик слухов вздрогнул и как ошпаренный отдёрнул руку. Именно этот момент утильщики выбрали для объявления похода.

— Ну, давайте двигаться, что ли, — сказал подошедший Каге. — Манку пускаем спереди, за ним — вашего Джона. Потом идёт ог с почётным эскортом — с тобой и Титом. А мы с эмпатом будем замыкающими. Как тебе такая диспозиция?

— Годится, — рассеянно кивнул я, думая о том, что же произошло сейчас между двумя моими друзьями. Ог, забывший шарахнуться при появлении утильщика, излучал сдержанное довольство, как человек, в незапланированном порядке совершивший доброе дело. А вот Эдварда мне пришлось тряхнуть за плечо.

— Всё в порядке, Эд?

Он кивнул, машинально опуская рукав. Потом сфокусировал свой взгляд на мне и криво усмехнулся. Вид у него был уже менее очумелый.

— Тогда трогаемся, — скомандовал я и, подавая пример, первым шагнул к месту спуска. Им был открытый канализационный люк, лежавший, подобно чёрному пригласительному билету, посреди серого и унылого парковочного пространства.

Внизу оказалось неожиданно сухо и просторно. Я ожидал затхлых запахов, хлюпающей воды, ползущей по стенам плесени, и когда не увидел всего этого, немного приободрился. Правда, могло быть и так, что все перечисленные аттракционы ждали нас впереди. Потому что, судя по плавному наклону коридора, мы продолжали медленно спускаться. Преодолевали пластиковый слой, отделяющий вторую Таблицу от первой, подлинной. И чем дальше в глубину, тем больше хаоса я замечал вокруг. Сравнительно чистые верхние коридоры заметно сузились, по углам и стыкам мотылялась разбуженная сквозняком серая пыль, похожая на чудовищные клочья ваты. Несколько раз нам пришлось пролезать сквозь дыры в стенах — мой фонарик освещал их рваные, словно бы оплавленные края. Можно было подумать, что в давние времена тут кипели жаркие стычки.

Пока ещё мы продвигались вперёд сравнительно резво. Но вот идущий первым Тит предупреждающе вскинул руку, и процессия встала. Окружающий воздух медленно пропитывался сыростью. Каге протиснулся мимо меня, спеша к голове нашей маленькой колонны.

— Проблемы? — спросил у провожатого Джон. Тот что-то неразборчиво буркнул в ответ. Каге, перемолвившись с Манкой, с широкой улыбкой повернулся к нам.

— Привал пять минут, — объявил он. — Отдохните, а мы тут пока покумекаем.

Я почувствовал, как кто-то осторожно тронул меня за плечо. Это был Эдвард. Его глаза таинственно поблёскивали в узком луче света.

— Это невероятно, — прошептал он. — Ты себе даже не представляешь, что сотворил твой ог!

Обычно сдержанного Риомишварда просто распирало от возбуждения.

— Ээээ… вылечил кусок больной биоткани, — предположил я. Сборщик слухов вздохнул и укоризненно покачал головой.

— Ты, Бор, — человек, лишённый всякого воображения.

— Что вижу, то пою, — я не стал спорить с очевидным фактом. — Кстати, как, ты говорил, эта хрень называется?

— Антисинт, — многозначительно сказал Эдвард. — Или, если точнее, анти-ома. Используется в тех случаях, когда надо отсечь эмпата от ноосферы.

— А что, бывают и анти-оты? — поинтересовался я.

— А как же. Вся легионерская офицерская верхушка ими укомплектована. Угадай, что они делают.

— М-м-м. Блокируют действие чужих синтов?

— Молодец, в точку! Но самый смак в другом. Всем известно, на что антисинты способны, но никто не знает, как их делают. Технология держится в страшном секрете. А я их раскусил.

Он сиял, как начищенный пятак, но, видя, что я смотрю выжидательно, слегка потускнел и попытался сменить тему.

— Тебе не понравится. Всё это от начала до конца жуткое изуверство. Теперь-то ясно, почему Афидман так нервно на меня реагировал.

— Что ты со мной как с барышней? — обиделся я. — Сказал «а» — говори и «б»!

— Ладно, — сдался Эд. — Не жалуйся потом, что тебя не предупреждали… Всё дело в свойствах биоткани. Она сохраняет некоторые способности своих создателей. Такие, как быстрое заживление, например.

— Это я видел, — сказал я, припомнив сцену своего знакомства с Афидманом.

— А теперь вообрази, — голос Риомишварда упал до еле слышного шёпота, — что ты — практически неубиваемое существо. И что тебя при этом пытают и мучают много суток подряд, без малейшей передышки…

Я, как справедливо было замечено, — человек, лишённый воображения. Но нарисованная им зловещая картинка мне не понравилась.

— Представил? — поинтересовался Эд. И неожиданно буднично закончил: — Вот это они и делают с биотканью, как мне кажется.

— Зачем?

— Чтобы превратить её в антисинт.

— Д-да, — промямлил я. Откровение и впрямь оказалось не из приятных. Мой взгляд невольно упал на его правую руку. — А теперь она как?

— Я вижу твою Биоту, — сообщил он. — Слабо, но проступает.

— При чём тут это? — с досадой начал я. И внезапно осёкся. — Но ты… ты же был авгуром, правильно? Ты же сам говорил…

От волнения я начал заикаться и лепетать, как младенец. Эд смотрел на меня со снисходительной миной и кивал в ответ. Потом перестал ухмыляться и сказал так серьёзно и просто, как никогда прежде:

— Ты даже не представляешь, как я благодарен судьбе за нашу встречу. Вы с Афидманом — мои спасители.

Наверное, я никогда этого не пойму.

Тит положил конец перерыву, и наш маленький отряд, петляя, двинулся дальше, а я всё раздумывал над словами Эдварда. Если эмпатия для него — это нечто вроде руки или ноги, то такая утрата, конечно, казалась болезненной. Был ли он несчастлив в Таблице? И если да, то почему добровольно согласился на эту экзекуцию, отбросив своё подпольное прошлое? И что будет с Эдвардом теперь, когда прежний дар к нему вернулся?

— Ты близок к кульминации. — От его голоса, раздавшегося прямо над ухом, я едва не взвился до потолка. — Я тоже забуксовал перед ней. И, нет, это не я к тебе подкрался, это ты сам плетёшься нога за ногу. Каге хочет отчитать тебя за медлительность, но пока сдерживается.

— Хватит уже на мне упражняться! — шёпотом запротестовал я. — Я тебе не тренажёр!

Он хмыкнул.

— Прости, но, честное слово, это не я. Оно само.

— Лучше бы заглянул в ближайшее будущее. Глядишь, придумал бы что-нибудь дельное.

— А что тут придумаешь? — Эдвард вздохнул. — Становиться беглецом у меня нет никакого желания. Даже если спрячусь тут, внизу, рано или поздно меня вычислят.

— Каким образом?

— По П-импульсу, разумеется, с помощью Святой Машины.

— А если сдаться добровольно?

— Боюсь, вторично этот номер не пройдёт. Как я объясню им чудесное исцеление моего браслета?

— Ну, придумай что-нибудь, — обозлился я. — Правдоподобное. Кто из нас учёный, ты или я?

— Не так уж это легко. Я ведь должен сочинить версию, в которой не будет тебя и ога. Его — в первую очередь.

Мысленно я с ним согласился. Да, пожалуй, это будет непросто. Хотя…

— Ты можешь наврать, что столкнулся с призраком.

Эд засмеялся.

— Вижу, он произвёл на тебя неизгладимое впечатление… Заманчиво, но нет. Если я скажу, что видел призрака за пределами Арены…

Странный шипящий звук заглушил его голос. Как будто где-то неподалёку спускали шину автомобиля. Мы остановились и нервно переглянулись. Тут на нас и наткнулся Каге.

— Слыхали? — возбуждённо спросил он.

— Да, — сказал Эдвард.

— Что за шум? — сказал я.

— Думаю, это он и есть, — отозвался утильщик. — Ваш барабашка. Пошли к остальным. Теперь надо держаться поближе друг к другу.

На ходу он продолжал вводить нас в курс дела. Барабашка появился в этих местах где-то с десяток лет тому назад. Для биоткани это чертовски долгий срок. Но, видимо, здешняя техножизнь каким-то образом нащупала метод самообновления — используя для этого более молодую биоткань, приползавшую с поверхности, наращивая себе мышцы и новые органы. Давно уж никто из старожилов ДУОБТ не рисковал соваться в наши коммуникации.

— В последние годы он стал менее шустрым, — сообщил Каге, — шутка ли, полтонны живого веса. Но зато и огнемётом его не возьмёшь. Вот он изгадил все проходы и дрыхнет. Патовая ситуация.

Про изгаженные проходы он не соврал: я не обратил внимания, с какого момента на полу и стенах стала скапливаться слизь, но чем ближе к цели, тем чаще мы на ней оскальзывались. Отходы техножизнедеятельности… Внимая рассказу Каге, мы миновали пару тёмных боковых проломов, но другие члены нашей группы по-прежнему не показывались. Честно сказать, я начал уже волноваться.

— Мы их пропустили, — сказал чуткий Эд. Тут по туннелям прокатилась новая волна громкого шипения. Переждав её, авгур продолжал:

— Они свернули, но движутся параллельным курсом. Я думаю, самое время включить рацию.

Спохватившись, я шлёпнул себя по лбу, а затем последовал его совету. Возмущённый голос Джона развеял мои опасения.

— Где вы запропастились, олухи безответственные?! Я себе глаза сломал, высматривая вас в этих дурацких туннелях…

Одновременно Каге переговаривался с кем-то из своих — с Титом или Манкой. Получив шанс вклиниться в Джонову ругань, я спросил про Афидмана. Всё в порядке, успокоил транзитник, ведёт себя как паинька. В этот момент Каге попросил:

— Притормозим у следующей развилки. Они дадут нам сигнал.

В точке рандеву с потолка капало. Я осветил потёки на стенах, отливающие жирным блеском, и старательно отвернулся. А вот Риомишвард, похоже, не знал, что такое брезгливость: придвинувшись к этой дряни, он изучал её с искренним интересом. Каге прислушивался, я последовал его примеру и вскоре различил шелест человеческих шагов. Проход, уводящий влево, осветился призрачным скачущим светом фонаря. Я так обрадовался, что замахал руками и крикнул: «Эй!» Но далёкий фонарь замигал и погас. Я повернулся к утильщику.

— Кому ты машешь? — удивлённо спросил Каге. — Они придут вот отсюда.

И он показал на правый туннель.

— Но я только что видел свет, — возразил я.

— Да? Наверное, почудилось. Новичкам тут часто мерещится всякое…

Я не стал с ним спорить. А вскоре услыхал голоса и шаги наших настоящих спутников — как и предсказывал утильщик, они вынырнули с правой стороны. Лучи наших фонарей встретились и скрестились, и в месте их пересечения я заметил какую-то туманную или дымовую завесу. Мы воссоединились подле неё; туман сочился из ещё одного пролома, и оттуда же исходило негромкое сипение, которое воспринималось как постоянный звуковой фон.

— Теперь цыц, — негромко предостерёг Тит. — За этой дырой начинаются его владения.

— Нельзя ли поточнее? — осведомился Джон. — Барабашка попробует напасть, как только мы сунемся туда?

— Трудно сказать, — Тит покачал головой. — Судя по звукам, он спит, но насколько крепко…

— Сколько там свободного пространства?

— Да покажи ты им карту, и дело с концом, — недовольно прошипел Каге. Слова у него не расходились с делом. Вклинившись в центр группы, он осветил фонариком мятый кусок бумаги.

— Вот, смотрите. Раньше он сидел выше, как большая квашня, но когда арматурины прогнулись под его весом, этой туше пришлось искать более надёжное логово. Теперь он облюбовал важную развилку, где соединяются несколько туннелей, и заблокировал её намертво… Вот здесь, где мы стоим, у него основная мускулатура.

— А откуда дым? — поинтересовался я.

— Не дым, а пар, — поправил Каге. — Это его дыхание. Здесь он толще всего, пробить невозможно, но зато куда безопаснее. По бокам у него жгучие отростки, если заденет — вмиг покроешься лишаями.

Я покосился на Афидмана: ог стоял у самого пролома и… наверное, принюхивался. Я не сумел подобрать другого определения. В позе моего подопечного настороженность мешалась с жадным любопытством.

— Так, всё-таки, каков наш план? — суетился Джон-газ.

— План элементарный. Вталкиваем ога внутрь — и ждём, пока эти двое договорятся.

— Минуточку, — сиплым шёпотом запротестовал транзитник. — Это слишком опасно. Что, если барабашка его слопает?

— Скорее уж раздавит, — вставил Каге. Я открыл рот, чтобы прервать их спор, но Эдвард успел раньше.

— Тихо! — шикнул он. — Не надо никого никуда заталкивать.

Мы дружно повернулись к нему.

— Так уж получилось, что его желание совпало с вашим, — с ноткой странной грусти дополнил авгур, — хотя мотивы у вас, конечно, разные.

В этот миг Афидман оттаял из статуи в человека и решительно шагнул вперёд.

Кажется, мы хором охнули. Не знаю, чего испугались утильщики, а на меня от интонаций Эда вдруг повеяло холодком нежданного прощания. Бессознательно расталкивая руками туман, я ринулся в пролом, за огом. И плевать мне было на оброненный фонарик, так я спешил. Кричать всё же побоялся. Поэтому просто следовал за спиной вожатого, которая иногда просвечивала сквозь душные испарения. Афидман двигался странными рывками, будто пловец: то полностью нырял в темноту, то проступал из неё в виде смутного контура. Не сразу я понял, что он испускает собственный тусклый свет. В какой-то момент контур ога нарисовался отчётливее, и я протянул руку, чтобы схватить его за плечо, но глазомер подвёл меня, я ухватился за воздух. Покачнулся, но устоял. Обманувший меня призрак развеялся. Второй его брат-близнец таял несколькими шагами дальше. Афидман без промедления шёл вперёд, и призраки соскальзывали с него, подобно змеиной коже. Они распространяли нестойкое свечение, благодаря которому я наконец разглядел выпуклую каменную кладку под ногами и бесформенную тушу, перегородившую дорогу. Она вздымалась от пола до потолка — стена уродливой голой плоти. Глаз у неё не было, но я всей кожей ощутил её пристальное внимание.

Ог подошёл вплотную и словно бы поднырнул под стену; а может, это она нависла над ним расшатанным верхним ярусом, грозя обрушиться и приплюснуть, — но он всего лишь положил руку на шершавую тёплую поверхность и надавил слегка, создавая дверь. И страшная плоть уступила его невесомому нажиму. Огромные валики её мускулатуры, каждая толщиной с человеческий торс, откатились назад, раздались в стороны и медленно, лениво всосались в стены, созидая ровную сквозную арку, которая сделала бы честь любому архитектору древности.

По туше заметались лучи сразу нескольких фонариков, и из-за спины долетело: «Офигеть!» Я обернулся и увидел торчавшие из пролома головы спутников. Они все были потрясены не меньше моего.

Афидман скромно стоял у арки — точь-в-точь экскурсовод, желающий продемонстрировать туристам все красоты вверенного объекта. Я с дурацкой улыбкой шагнул к нему. Требовалось выразить благодарность, но нужные слова не шли мне на ум. Удивительное дело: ог сам пришёл мне на помощь.

— Алексбор, — заговорил он, — смотри: контакт.

— Контакт? — не понял я. — С этой… биотканью?

Афидман кивнул.

— Вы что же… — я лихорадочно подыскивал нужные слова, — успели пообщаться?

— Чуть-чуть, — склонив голову набок, подтвердил ог. — Очень много памяти. Учиться долго. Устал.

— Учиться? Чему?

— Быть отдельным.

Эта тема меня взволновала, но продолжать расспросы было некогда: к нам начали подтягиваться остальные. Идущий первым Джон подставил раскрытую ладонь и возбуждённо гаркнул:

— Дай пять, Афидман, ты молодец!

А вот Риомишвард, следующий по пятам за транзитником, был мрачнее тучи.

— Размеры этого паразита навевают на меня депрессию, — сообщил он в ответ на мой вопросительный взгляд. — Надеюсь, мы тут не задержимся…

Трое утильщиков приблизились последними. Они вполголоса переговаривались, опасливо рассматривая стену застывшей плоти. Кажется, до сих пор не верили в свалившуюся удачу.

— Ну, кхем, — прокашлялся Тит, — кажется, всё прошло как по маслу…

— Поверить не могу, — сознался Манка, — что я это видел.

— Хотите сказать, что вы блефовали, — прищурился Джон, — когда предлагали поход?

— Ну, не то чтобы блефовали, — усмехнулся Каге. — Но фантазировать — это одно, а видеть своими глазами — совсем другое. Согласны?

Против воли я кивнул. Хотя на душе у меня было тревожно. Сейчас, после увиденного, я был склонен упрекать Зенона и Оодзи в неосмотрительности. Не стоило показывать посторонним способности нашего ога. Правда, я был не один, а с товарищами. Совсем рядом был твёрдый локоть Джона, а с другого бока стоял Риомишвард, буровящий утильщиков фирменным эмпатовским взглядом. Наверное, они почуяли и наши подозрения, и нашу решимость.

— Не бойтесь, — миролюбиво сказал Каге. — От нас никто и словечка об этом не услышит. Уговор есть уговор.

— Слово утильщика, — добавил Тит. Джон-газ повернул голову к Эду.

— Не врут, — констатировал тот. — Это в их интересах. Если слух распространится дальше, к вашим дверям выстроится здоровенная очередь.

— Но первыми, — ухмыляясь, подхватил Каге, — будут стоять не работники ДУОБТ, а легионеры. И не видать нам тогда подземных складов, как своих ушей.

— Ты-то сам часто на них любуешься? — проворчал пожилой транзитник, но было очевидно, что объяснение его удовлетворило.

Афидман терпеливо ждал, когда наши тары-бары закончатся, однако я заметил, что он уныло сутулится. То ли обуздание барабашки поглотило все его силы, то ли хрупкая психика ога не выдерживала свалившихся впечатлений. Удивляясь собственной наглости, я прервал дальнейшие переговоры:

— Послушайте, наш ог устал. Сколько ещё отсюда идти до вашего склада?

Все они замолчали, уважительно поглядывая на Афидмана, а Каге ответил:

— Да, в принципе, совсем недалеко. Сразу за Тушей должен быть коридорчик с небольшим уклоном. Он ведёт всё время вниз и быстро, шагов через пятьдесят, уходит под воду. Но место, которое мы ищем, надёжно заделано. Вряд ли его затопило.

— Вот бы точно знать, — насмешливо пробормотал Джон-газ. Риомишвард поглядел на него с укоризной.

— В разные годы уровень воды то повышался, то понижался. Сейчас она стоит сравнительно невысоко. Так что шанс есть.

— Десять лет, не забывайте, — напомнил присутствующим Тит. — Мы не могли проникнуть туда целых десять лет. Более точного прогноза вы нигде не найдёте.

— Да какой уж тут прогноз? — вздохнул Джон. — Просто стрёмно соваться в эту мышеловку.

— Мы с Афидманом пойдём первыми, — вызвался я. — Думаю, с ним я мимо склада не проскочу.

— Думаешь, он и пластыри почует? — уточнил Каге.

— Хорошая идея, — одобрил Эд. — С огом точно плутать не придётся. А если этот план не сработает, пустите следующим меня: к некоторым старым пластырям эмпаты тоже чувствительны.

Мы быстро пришли к согласию, и цепочка в итоге стала выглядеть так: впереди шли мы с Афидманом, затем Манка и Тит, далее — запасное поисковое звено Эдвард и Джон с Каге — в качестве замыкающих.

— Обвяжем вас верёвками, чтобы вытащить в случае чего, — пообещал наш главный проводник. — Продвигайтесь с осторожностью, не спешите. Если возникнут какие-то неожиданные препятствия, сразу свистите нам.

От верёвки Афидман предсказуемо отказался, зато я навязал узлов за двоих, и мы наконец-то вступили под арку. Я крепко держал его за руку и прислушивался, ожидая гулкого эха, но стены из биоткани надёжно впитывали все звуки. Под подошвами пружинила податливая поверхность, напомнившая мне об Арене. Я укрепил фонарь на лбу, чтобы вторая рука оставалась свободной, и старался поворачивать голову плавно, но пятнышко света всё равно тряслось, смазывая видимую часть мира. Так что за своим спутником я мог наблюдать только краем левого глаза. Мой подопечный шагал послушно и ровно, но и вперёд особо не рвался: то ли пластыри его интересовали на порядок меньше, чем Туша, то ли он попросту их не замечал. А может, все наши приготовления казались ему излишними, чем-то вроде битвы с ветряными мельницами… Я почти поверил в эту версию, когда спереди, из темноты за пределами светового конуса, донёсся шумный всплеск. Мы оба замерли, и я не смог удержаться от глупого вскрика:

— Стой, кто там есть!

— Что случилось? — издалека откликнулись Манка с Титом. Моя верёвка провисла, потом кто-то заботливо её натянул. Я напряжённо вглядывался во мрак, но не замечал ничего, кроме жёлтого круга от своего фонаря. Он лежал на каменных плитах и не отсвечивал — значит, по крайней мере, на ближайшие несколько метров впереди простирался сухой пол. Рука Афидмана в моей ладони мелко подрагивала.

— Ничего, — ответил я нашему тылу. — Булькнуло что-то, но не пойму, далеко или близко.

Я машинально повернул голову, и в лицо соседу ударил концентрированный световой луч. Ог мой выглядел растерянным и испуганным, как настоящий ребёнок. От света он вздрогнул и зажмурился.

— Ох, извини, — сказал я, отворачиваясь. — Ну что, попилим дальше? Уже недолго.

Я шагнул вперёд, мягко увлекая его за собой, и ощутил секундное колебание, робкое сопротивление его безвольно выпрямившейся руки. И всё-таки он пошёл за мной, уступил призыву. Мы без помех продвинулись ещё немного, прежде чем что-то обрушилось на меня сбоку. Смутная тень пронеслась мимо, толкнув меня глубже в неизведанный проход, я оступился и в буквальном смысле сел в лужу. Погрузился в чёрную холодную воду. Она заколыхалась совсем близко, почти у самого подбородка. Натяжения верёвки я не почувствовал; должно быть, она лопнула при моём падении. Честно говоря, я в это и не вдумывался. Беспокоило другое: когда я потерял равновесие, рука Афидмана вырвалась из моей руки. Фонарь тоже отлетел в сторону, но, по счастью, не разбился. Его жёлтый луч странно и тускло, ничего не освещая, горел сквозь взбаламученную воду. Слыша рядом загадочную возню, я перевернулся в луже на четвереньки и потянулся к источнику света. Мои пальцы ещё только нащупывали его, когда на весь туннель прозвенел отчаянный и резкий вскрик ога. Я закричал в ответ:

— Что случилось, Афидман? Где ты?

Но коридор уже ожил, и когда я наконец направил свет в нужную сторону, то самым пугающим оказалось даже не явление Рема Серебрякова, а струящиеся по стенам и полу безглазые змеи, заполонившие весь проход. Они неслись под испуганные крики моих товарищей, задевая их своими боками, и за первой волной уже спешила вторая. А потом вода вокруг меня забурлила и выплюнула из глубины целый выводок похожих существ. Одно из них, скользя мимо, мазнуло меня по щеке — только тут до меня дошло, что все змеи сотворены из биоткани. Свободной рукой заслоняя лицо от брызг, я продолжал всматриваться в эпицентр технобури. Успел разглядеть, как Рем, таща за собой Афидмана, отступает в тёмный проём, слегка приподнятый над полом туннеля; как биоткань жгутами и целыми пластами втягивается туда, а потом одна из этих безмозглых тварей снова выбила фонарь из моей руки. Всё пропало, и только на моей сетчатке ещё несколько секунд продолжал жить образ ога, опускающего белые ресницы. Но и это видение вскоре угасло.

Интермедия. Котлован

Человек, идущий размеренным шагом по чистой улице городка, неожиданно замер. На несколько секунд превратился в соляной столб, торчащий на краю тротуара. Застыв, он настойчиво всматривался в сторону небольшого поля с вымпелами трепетных берёзок на дальнем его краю. Поле выглядело тем неряшливей, чем больше отдалялось от цивилизации: светлые и тёмные проплешины среди травы не могли быть ничем иным, кроме кучек давнего, слежавшегося мусора. За берёзками, насколько можно было судить, начинался крутой уклон. Налюбовавшись вдосталь, человек вздохнул и провёл ладонью по лицу, но собраться с мыслями ему не дали: из-за спины прозвучала резкая трель звонка и мимо, задев его за локоть, пронёсся юный велосипедист; тут же второй пацанёнок, взывающий «Рем, подожди-и-ии!», с разбегу врезался в ошарашенного прохожего. Невольно ругнувшись, человек повернулся лицом к обидчику. Тот был чумазый как чёрт, но на диво воспитанный.

— Извините, — пробормотал он, отступая на шаг от незнакомого дяденьки, и хотел уж было скрыться, но человек поймал его за плечо.

— Постой-ка, — попросил он. — Я не сержусь, не бойся. Просто хочу кое-что выяснить.

Пацанёнок смотрел выжидательно. На вид ему было лет семь или восемь.

— Знаешь, что находится вон там? — Человек, присев на корточки, указал пальцем в сторону замусоренного поля.

— Котлован, — с готовностью ответил мальчик.

— Котлован? — переспросил непонятливый дяденька. — Это что, название такое? С большой буквы?

— Ну да. Его так все называют.

— А давно он тут?

Мальчуган с недоумением уставился на незнакомца: ну и вопросы он задаёт! Сразу видно, не здешний. Вон, и нашивка на форменной рубашке — с какой-то непонятной надписью: «ТЦ-Лаб. АВБ, 11».

— Всегда был, — после паузы ответил он. Скепсиса незнакомца это, похоже, не развеяло, и мальчик, словно желая окончательно убедить и его, и себя, повторил более твёрдо:

— Мы там играем.

Человек, всё ещё сидя на корточках, усмехнулся. Был он приземистый, ширококостный, больше похожий на спортсмена, чем на учёного, каким на самом деле являлся. Сейчас он был крепко озадачен.

— Ну, ладно, — сказал он, отпуская малыша. — Спасибо за консультацию…

Распрямившись, человек сошёл с тротуара и твёрдо зашагал в сторону поля. Мальчик неотрывно смотрел ему вслед. Его обуревали неясные сомнения. Прострекотали колёса велосипеда, и рядом с ним затормозил второй парнишка — тот самый, что двумя минутами ранее случайно задел пешехода. Этот был постарше и вполне себе чистенький, веснушчатый и востроносый.

— Чего от тебя хотел этот тип? — мрачно поинтересовался он у приятеля.

Младший мальчуган перевёл на него прозрачные зелёные глаза и честно ответил:

— Ничего. Про Котлован спросил только.

— Котлован? — нахмурился старший. — Чего ему там понадобилось?

— Не знаю… — рассеянно отозвался младший и заканючил: — Слезай с велосипеда, Ремка, ты уже два лишних круга накатал!

Но старший мальчик не слушал, следил за шагающим незнакомцем, который одолел уже половину поля и сократился до крохотной фигурки, мелькающей за травяными метёлками.

— Ну Ремка-аа, — продолжал своё нытьё чумазый, схватившийся обеими руками за руль, — отдай велик, слышишь, я тоже хочу кататься-а.

— Да на, на, забирай! — в раздражении бросил старший, соскальзывая с сиденья. — Только про велик свой думаешь! Показал дорогу шпиону — и радуешься.

— Ка-какому шпиону? — обомлел младший.

Вместо ответа Рем махнул рукой в сторону поля.

— Мы же там базу хотели сделать, забыл? Тайную! А он сейчас спустится — и всё разнюхает, где и что! Ясно тебе, нюня?

Глаза малыша широко распахнулись, воображение уже рисовало зловещую, но странно притягательную картину с крадущимся карикатурным шпионом в маске.

— Что же делать? — спросил он, всецело вверяясь опыту старшего приятеля. Рем ни секунды не колебался.

— Надо за ним проследить!

Повторяя маршрут незнакомца, они свернули с проезжей части и тоже ступили на грязное, но по-весеннему благоуханное поле. Младший с усилием толкал вперёд свой бесценный транспорт, старший помогал, придерживая его за руль. На полпути дети остановились и дружно опустили велосипед в траву. Не замечающий их взрослый в это время уже добрался до обрыва. Там он помедлил, изучая окрестности. Открывшийся вид оказался неожиданно обширным. На фоне ближнего света и дальних туч хорошо просматривался острый шпиль Башни — места, где он работал. Если присмотреться, виден был даже дымок, тонкой ниточкой сочившийся изнутри. Нахмурившись, человек опустил взгляд на дно Котлована. Придирчиво осматривая каждую впадинку, каждое деревце, он этим отвлекал себя от констатации очевидного. От мысли, что целое здание со спящими в нём людьми, похоже, исчезло бесследно. Исчезло не только физически — даже местная память не сохранила о нём никаких свидетельств. До нынешнего дня он думал, что сотворить такое под силу только Святой Машине. Но, похоже, это сделал тот, кто теперь отдыхал внизу. Внимательность сослужила человеку хорошую службу: пускай не сразу, но он заметил беглеца, которого искал. Неподвижное тело, накрытое тенью плакучей ивы.

Спуск занял больше времени, чем ему хотелось. Он начал опасаться, что не успеет вовремя. Но страхи оказались напрасными: лежащий под деревом беглец ещё жил. Его дыхание было поверхностным и затруднённым, однако глаза смотрели осознанно. Беглец скосил их на подошедшего и растянул пересушенные губы в слабой приветственной улыбке. Человека это поразило: он склонен был думать, что тот, кто находится на краю смерти, не нуждается в назойливых надзирателях. Впрочем, что возьмёшь с ога? У этих всё не по-людски.

— Намекаешь, что я тут — желанный гость? — сказал он, старательно смягчая свой голос. Интонация противоречила смыслу сказанного. — Ты научился лгать, Немтырь.

Но ог продолжал улыбаться настойчиво и печально.

— Хотел бы я знать, какой смысл… — человек на секунду запнулся, ощущая набухающий в горле комок, — какой смысл таился за твоими действиями? Может, поделишься напоследок, а, Немтырь?

Ог ожидаемо промолчал, и человек уселся рядом, прямо на сырую землю. От лежащего тела отходил, теряясь в густой траве, перекрученный, изодранный БТ-жгут. Всё, что осталось от жуткого биоробота, порождённого огом. Проследив глазами извивы жгута, пришелец снова нахмурился.

— Честно говоря, я думал, что ты против насилия… Что произошло? Святая Машина так на тебя повлияла? Или..?

Тишина милосердно охватывала обоих — беглеца и преследователя. В кустарнике, добиваясь совершенства в повторах, тенькала одинокая птица. Над обрывом торчали головы двух любопытных мальчишек, но человек не замечал их, поглощённый собственными переживаниями. Когда же он оборвал их усилием воли, продолжать разговор было уже незачем: ог отошёл легко и незаметно, словно эта последняя встреча была единственной оставшейся остановкой при переходе в смерть.

— Чёрт бы побрал тебя, Немтырь, — тихо сказал человек, и опять его интонация разительно расходилась со словами. — Оставляешь меня один на один со своими загадками. Безо всякой надежды на их решение… Что же мне теперь с тобой делать? — продолжал он озвучивать свои размышления. — Надо бы предать тебя земле. Ей-богу, ничего другого я выдумать не могу. Не знаю, как хоронят огов. Ты уж прости…

Последняя фраза растворилась в тишине, оставив впечатление недосказанности. Человек запрокинул голову и некоторое время бездумно глазел в непривычно синее и чистое небо. Потом ему пришло на ум, что тот же вид открылся и огу в его последние мгновения; это словно прибавило ему сил. Он вскочил на ноги и огляделся. Дно Котлована было неровным, рытвин и углублений в нём хватало. Сырую и рыхлую почву питали, должно быть, подземные источники. Углядев неподалёку проржавевшую погнутую табличку, человек решительно кивнул. Теперь у него был инструмент, достаточный, чтобы выкопать неглубокую могилу. Он опустился на колени перед мёртвым огом и неловко приподнял тело. Голова мертвеца запрокинулась.

— Ну, прости, — человек извинялся так, словно ог мог его услышать. — Перетаскивать на себе покойников мне ещё не доводилось.

То, что тело всем весом будет оттягивать его руки вниз, тоже оказалось для него сюрпризом. Подняв мертвеца, он зашагал к заранее облюбованному месту — туда, где почва казалась мягче. Из разжавшейся ладони ога выпал и покатился в траву маленький тёмно-красный мячик или шарик. Человек не обратил внимания. Но гладкая полоса, опоясывающая бока этого мячика, ярко блеснула на солнце. И две пары зорких детских глаз заметили вспышку. Ещё полчаса маленькие наблюдатели просидели наверху в кустах, шёпотом обсуждая странную сцену и обшаривая глазами дно Котлована, но пришелец, видимо, предпочёл покинуть их территорию другим путём. И когда они осмелились спуститься, о небывалом происшествии напоминали только мячик, подобранный запасливым Ремом, да ржавая табличка, наискосок торчавшая из небольшого холмика земли. Буквы, оставленные на табличке, были словно вручную проплавлены в железе, и складывались они в такую надпись: «Немтырь. Фабрика — Таблица — Мемориал. 2098–2124».

Алекс Бор. Неприкосновенное время

Я изучал саркофаг сквозь толстое бронированное стекло. Он стоял боком, довольно близко к разделявшей нас прозрачной перегородке. Кроме него, на той стороне были только бетонные стены и пол с потолком. Вся техническая начинка комнаты была выведена на эту сторону — справа, слева и вокруг меня светились экранчики непонятных приборов. Короче, филиал Второй Лаборатории оказался довольно неуютным местом. К тому же располагался он под городом, на одной из служебных станций бывшего метро. Чем-чем, а подземельями я был сыт по горло.

…Пока утихла ярость взбесившейся биоткани, пока мы, недоумевающие и испуганные, сумели зажечь уцелевшие фонари и собраться вместе, прошло, должно быть, не менее получаса. И едва мы только начали приходить в себя, как в туннеле нарисовалась группа легионеров, вызванная кем-то из наших компаньонов-утильщиков. Я бы не стал ставить им это в вину. С перепугу люди чего только не вытворяют. Уверен, сейчас они рвут на себе волосы при мысли, что так бездарно прошляпили склад. Ведь мы были почти у цели наших поисков. Тот проём в стене, куда Рем затащил ога, — это оно и было. Подземное хранилище пластырей гиазовой эпохи.

Впрочем, судя по оставленным следам, Рем Серебряков оказался там немногим раньше нас и собирался основательно покопаться в найденном. Наше появление было ему так же нежелательно, как нам — присутствие легионеров. И привело к неожиданным, большей частью неприятным последствиям. Самой большой неожиданностью оказался именно саркофаг.

Он лежал посреди склада, довольно крупный и увесистый, похожий сразу на все древние гробы, которым придавали форму человеческого тела. Когда луч света скользнул по выпуклому боку вверх, я вздрогнул: на ящике обозначился знакомый человеческий профиль. В своей верхней части саркофаг повторял черты лица Афидмана.

Кое-что начало проясняться. Ог, захваченный дезертиром, перепугался до чёртиков и запустил какой-то мощный процесс, на который спешно примчалась вся биоткань в радиусе ближайших трёхсот метров. Иными словами, Афидман соорудил себе прочную защитную оболочку из того, что имелось под рукой, — то есть, из местной техножизни. Излагая всё это службам безопасности ТЦ, я побоялся, что меня примут за психа, но, как ни странно, они меня поняли. Во всяком случае, попыток взломать саркофаг ломом или разрезать электропилой можно было не опасаться. Но в процессе разбирательства вся правда выплыла наружу. Ну да, мне пришлось выложить им всё: от первой встречи с Серебряковым до знакомства с Афидманом.

Большая часть моей исповеди прозвучала уже не в туннеле, а в более комфортных условиях. Видимо, в судьбе у меня аршинными буквами был прописан «Санфлауэр» — самый большой и гламурный гостиничный комплекс нашего города. В невинных сплетнях он представал средоточием изобилия и роскоши, но мне доводилось слышать и более мрачные слухи, в которых сообщалось о гигантском подземном казино, об алкоголе, льющемся рекой, о мафии и наркотиках. А около «Санфлауэра» располагалась Арена, на которой я уже провёл несколько незабываемых часов.

И на сей раз одним часом дело тоже не ограничилось. Свидетелей моей исповеди было несколько. Один, подтянутого вида, выдавал себя за секьюрити, но настороженные взгляды коллег изобличали в нём легионера из Башни. А вот другой, хлыщеватый и вёрткий, совершенно точно был из свиты нашего мэра. Я пару раз видел его лицо по телеку. Эмпата, как мне показалось, тоже подогнали местного, входившего в гостиничный штат. Он сидел у двери тихо, как мышка, и делал вид, что карябает что-то в блокноте, но я вспомнил поучения Риомишварда и был начеку. Сам Эд, между прочим, куда-то запропастился ещё во время той подземной суматохи, а спрашивать в лоб у этой троицы, что с ним стало, я не решился. Поэтому, понадеявшись на светлый ум и изворотливость моего друга-авгура, я сосредоточился на себе.

…И был подвергнут долгим, кропотливым расспросам о повадках и привычках моего ога. Что он ел, как он спал, и всё в таком духе. Логика их вопросов была мне чужда. Я полагал, например, что их интересуют манипуляции с биотканью, но от этих сведений отмахнулись досадливо и небрежно. Зато несколько раз принимались выпытывать, что именно он мне говорил. Каждое слово Афидмана было оценено и взвешено многократно. Удивило их и то, что ог имел собственное имя. «Он явно уже общался с людьми», — забывшись, обронил местный менеджер. Легионер едва на него не шикнул.

Когда они наконец от меня отстали, я ничего так не жаждал, как тишины и покоя. В общагу меня не отпустили — велели подождать в отдельном гостиничном номере. Я повалился на кровать и некоторое время тупо пялился в потолок. Но всё-таки я был слишком взвинчен, чтобы отдохнуть как следует. Снова и снова, отдельными кусками и фрагментами, в памяти всплывали сцены нашего подземного путешествия. И постепенно, исподволь, меня стало точить чувство вины за произошедшее. Почему я был столь беспечен? Как мог забыть, что Серебряков прячется где-то в городе? И ведь он предупреждал, что будет следить за мной. Я даже видел отсветы его фонарика, когда мы стояли на развилке. И Афидман… почему меня не насторожила его нерешительность? Я забылся, позволил азарту увлечь меня вперёд. И вот результат: фиаско по всем фронтам. Мало того, что я вернулся из похода с пустыми руками, мало того, что привлёк к себе внимание церковников, — так ещё и друга своего умудрился сделать их подопытным кроликом!

В разгар невесёлых мыслей дверной замочек щёлкнул. Я вяло приподнял голову — и тут же захотел развидеть того, кто хищно улыбался, стоя на пороге. Кобольд, шеф Службы безопасности. События принимали самый худший оборот из возможных.

Правда, Кобольд пока ничем не подкрепил мои страхи. Напротив, вполне любезно сказал:

— Привет.

Я промолчал, ожидая, что последует дальше. Шеф СБ переступил порог, и дверь за его спиной бесшумно закрылась.

— Что-то я в последнее время часто натыкаюсь на твою физиономию, — пояснил он, приближаясь к кровати. И, подтянув под себя стул, уселся. — Такие знаки нельзя игнорировать. Так что я пришёл пообщаться.

Я тоже сел, спустив ноги с постели. И молча ждал продолжения.

— Алекс Бор, — провозгласил он после паузы. — Один из немногих свидетелей Изменения, уничтожившего Купол-1. Это первое. Человек, который дважды наталкивался на Серебрякова. Все спецслужбы его ищут, а находит Бор. Это второе. — Он начал загибать свои длинные желтоватые пальцы. — Ещё он водит дружбу со странным, нетипичным огом. Скажу по секрету, — тут Кобольд театрально понизил голос, — что именно этого ога Фабрика жаждет, как манны небесной. Знаешь, почему? У них всё производство простаивает из-за этого. Оговоды страстно надеялись увидеть его среди тех трёхсот пятидесяти пяти, которым удалось вернуться на родину. С моей помощью, прошу заметить… Но вышла осечка. Ты не представляешь, как они виляли из стороны в сторону! Мне пришлось изрядно попотеть, чтобы вытянуть из них это жалкое признание. Столько шума из-за одного-единственного ога, а! Не припомнишь, какой код стоял у него на одежде?

Он замолк и смотрел выжидательно. Я неохотно промямлил:

— АКУ-3000.

— Именно! — Кобольд хлопнул в ладоши. — Он самый и есть. Протагонист третьей серии. Стало быть, всё это время главная деталь Фабрики хранилась у тебя в комнате. Какой там пункт по счёту? Уже третий? Так сказать, на десерт. Знаешь, о чём я начинаю думать? «Что-то мы тут упустили». И даже: «Странно, что такой ценный кадр работает не у нас».

— Спасибо за комплимент, — сказал я, чтобы чем-то заполнить новую паузу, — но мне…

— Это не комплимент, — перебил он. — Это инстинкт самосохранения. Совпадения — всегда повод насторожиться. А ведь есть ещё и четвёртый пункт. Вишенка на торте. И называется он: «Алекс Бор — звезда Арены». Человек, который боролся с призраком Отца-Основателя, — и одержал победу. Звучит, а?

Весь этот фарс, если копнуть поглубже, становился не только глупым, но и опасным. Я спросил:

— Вы никогда не работали журналистом? Они такие заголовки штампуют нарочно, но вам-то зачем?

— А, пардон, увлёкся, — ответил он. — Это флюиды нашего мэра — вот кто был плодовитым писакой. — Прервав объяснения, Кобольд окинул меня тяжёлым оценивающим взглядом. — А ты поборзее, чем кажешься. Вон, даже тявкать осмелился…

— Пытаюсь понять, чего вы от меня хотите.

Тут он опять широко улыбнулся.

— Ну, это как раз просто, Бор. Сотрудничества.

План Кобольда был примитивен, однако вполне отвечал здравому смыслу: из всех, кто мог безболезненно извлечь ога из саркофага, я имел самые высокие шансы. На меня нацепили биобраслет — пропуск в филиал Второй Лаборатории — и отпустили восвояси. С тех пор прошло уже четверо суток — и каждый день я спускался в подземное помещение с толстыми бетонными стенами, и тщетно взывал к Афидману. При входе всегда дежурил вооружённый охранник; изредка я натыкался на лаборантов Лакмуса, ведущих какие-то свои наблюдения. Я пытался заговаривать с ними, но получал односложные, равнодушные ответы. «Как вы думаете, что он чувствует внутри своего саркофага? — допытывался я. — Видит ли он нас?» — «Мы не уполномочены отвечать», — повторяли они голосами роботов. Но я всё-таки выяснил, что статус-кво биоткани поддерживают при помощи питательного раствора — каждые пять часов он автоматически распылялся по комнате. В целом, это было полностью защищённое помещение с замкнутым циклом обслуживания. За прозрачную стену никого не пускали. Даже мой голос, прежде чем достичь ога, проходил сквозь микрофон и динамики.

Устав от монологов, я разглядывал саркофаг. Он был твёрдый, коричневато-оранжевый, как обожжённая плитка, но более гладкий и плотный по своей фактуре. В верхней части однообразие поверхности нарушали волны завитков, похожих на растительный орнамент. А чуть выше по центру проступали очертания рук и лица.

У древних мертвецов руки крестом покоились на груди, но руки ога, судорожно прижатые к телу, выражали страх и беспокойство. Пальцы сплетались под подбородком; ладони, повёрнутые книзу, словно бы защищали горло. Маска его лица играла со мной злые шутки. Я изучил её до мельчайших чёрточек, но общее выражение ускользало. Игра эмоций на этом лице зависела от угла обзора, и проступившая жалоба могла вдруг смениться паникой или даже каким-то странным, диковатым торжеством. И чем больше я смотрел, тем меньше она напоминала живого Афидмана.

Вечером четвёртого дня, покинув неуютный подвал, я был осенён внезапным воспоминанием. Земля, такая холодная и сырая после затяжного дождя, запах прелых листьев и маленький чёрный кокон у подошвы моего ботинка. Кто-то назвал его «куколкой». Так я узнал, что гусеницы и бабочки — одно и то же. Но чтобы из гусеницы получилась бабочка, надо оставить её в покое. Потому что дни, которые она проводит в коконе, — это неприкосновенное время ожидания. Его нельзя сократить. Невозможно обмануть природу.

Афидман окуклился как гусеница, думал я, выходя на улицу. Если это природный процесс, то сейчас он переживает процесс распада и все мои старания бесполезны. Я не смогу раньше срока выманить его из кокона. Но Афидман ведь не гусеница, он — тля. Тля не способна превратиться в бабочку. Или способна? Гусеница, тля — это ведь только метафоры. Что на самом деле происходит под оболочкой кокона? Трансформация тела или рождение души?

Вечер был синим, свежим, сырым. Город отдыхал в перерывах между ливнями, и на его отмытых до блеска тротуарах полыхали перевёрнутые свечи фонарей. Возле подошвы моего ботинка плескалась огромная лужа, а в глубине под ней залегла невидимая твёрдая куколка. Надёжно защищённая своим толстым покровом, она в то же время выглядела ужасно беспомощной. Её окружали сырость и безмолвие, темнота и неподвижность.

В кармане прожужжал телефон. Я машинально открыл новое сообщение. Оно оказалось от Зенона. «Мы ждали тебя до последней минуты, но автоколонне пора выезжать. Остаёшься за главного. Колонна Оодзи вернётся послезавтра. Приписка от Джон-газа: будь пай-мальчиком и не буянь!» Мои губы сами по себе растянулись в улыбке. Все эти дни, чувствуя вину и неловкость, я намеренно избегал соседей по общаге. Сторонился их общества до тех пор, пока взаправду не начал ощущать себя изгоем. Я знал, что трещина моего добровольного одиночества опасно углубляется, но раз запущенный процесс остановить было трудно, и меня продолжало нести куда-то прочь от товарищей. Так, во всяком случае, мне казалось, пока я не прочитал послание от шефа. Взбодрившись, я зашагал домой. Но на подходе вспомнил про дезертира, свободно гуляющего по городу, и моё настроение снова испортилось. На улице стемнело; лязгая ключами у входной двери, я бросал по сторонам настороженные взгляды. На пороге помедлил, изучая прихожую, — обуви на полу заметно убавилось, и плащи уже не окутывали вешалку несколькими слоями. Я тщательно закрылся на все замки. На опустевших этажах царили сумерки и непривычное безмолвие, только из комнаты Перестарка падала тонкая полоска света. Я заглянул в узкую щёлочку: старик мирно спал, полулёжа в кресле и равномерно похрапывая. Мне стало немного легче. Лишь словив себя на этом глупом облегчении, я удивился по-настоящему и поспешил проверить свои чувства. Их было много, слабых и мимолётных, но надо всеми главенствовал страх. Внешне он выглядел как страх перед конкретной личностью — перед Ремом Серебряковым, который выскакивал отовсюду нежданно-негаданно, но в основе лежал куда более древний и стойкий ужас, вызванный утратой безопасного убежища. Да, выражение «мой дом — моя крепость» в отношении общаги уже не работало.

В таком состоянии начинаешь шарахаться даже от собственной тени, и я помедлил, прикидывая, спускаться ли мне на общую кухню за бутербродами, или сразу укрыться у себя. Победили голод и досада. И всё-таки, когда тренькнул дверной звонок, сердце моё ухнуло и покатилось вниз. Оно ещё колотилось как бешеное, когда я слетел к подножию лестницы.

Непрошеным визитёрам мало показалось электрического сигнала — с той стороны донёсся негромкий, но настойчивый стук.

— Щас! — огрызнулся я, взявшись за язычок защёлки. — Кто там?

Спросил я, скорее, для проформы, ибо рассудил, что так бесцеремонно ломиться в общагу в это время суток может только хороший знакомый. Я не удивился бы, услышав голос Эдварда. Но после томительной паузы прозвучало совсем другое имя: Тимур.

Он был всё такой же смуглый и дружелюбный, этот Тимур Акимов, и только изменившийся цвет формы да нашивка на рукаве напоминали, что я имею дело с легионером. Всегда имел, мысленно поправился я, поскольку этот парень был подсадной уткой. И я уставился на него с невольной враждебностью.

— Не смотри так, — он примирительно вскинул руки. — У тебя своя работа, а у меня своя.

— Значит, ты пришёл по работе? — Я намертво приклеился к порогу, чтобы он не вздумал войти.

— Да нет же, — Акимов фыркнул, но смешок получился натянутым. Метнув косой взгляд внутрь дома, он быстро спросил:

— Ты один? Держишь оборону?

Я еле удержался от кивка. И, помедлив, ответил:

— С чего ты взял?

Улыбка сползла с его лица. Тимур попятился в полумрак с продольными водяными полосками.

— Странно, — глуховато произнёс он. — Я думал, остальные в отъезде…

— Планировал пролезть в общагу незамеченным? — Я перешёл в контрнаступление. — Что ты тут забыл?

Тимур, похоже, обиделся.

— Послушай, я не злоумышленник. Я всего лишь хотел поговорить.

Это признание слегка меня удивило. Но я не собирался сдавать позиции.

— Да, ты не злоумышленник, Акимов. Ты просто шпион. С какой стати я должен тебе верить?

Тимур ещё придумывал подходящий ответ, когда из-за его спины выступила фигурка, закутанная в плащ, и прозвучал незнакомый сердитый голос:

— Может быть, хватит ломать комедию, Алекс Бор? Мы пришли к тебе за советом. Мы знаем, что ты сейчас один. Удели нам полчаса, и мы уйдём так же мирно, как пришли.

Говорила девушка. Голосом, звонким, как колокольчик. В тени капюшона виднелись её насупленные светлые бровки и большие блестящие глаза.

— Её зовут Злата Секель, — прокомментировал молодой легионер. — Собственно, совет нужен ей, а не мне. Я — только сопровождающий.

Мой неповоротливый мозг не поспевал за событиями. Поэтому я решил отдаться их течению. Да и сама ситуация вызывала жгучее любопытство: с какой стати незнакомая симпатичная девушка вдруг явилась ко мне за помощью? Я посторонился и пригласил:

— Входите.

Пока они раздевались, я терпеливо стоял рядом и наблюдал. Гостья, снявшая свой плащ, оказалась настоящей красавицей. Птицей явно не нашего полёта. Скромный, но тщательный макияж, золотистые локоны, струящиеся по плечам… Модель? Актриса? В одежде и манерах этой девушки не было ничего кричащего, но наша старая уютная прихожая в её присутствии начинала выглядеть свинарником.

— Поднимемся в твою комнату? — предложил Акимов. Наверное, от него тоже не укрылся этот контраст.

— Должен вас предупредить, — заметил я, когда мы начали восхождение, — я всё-таки не совсем один.

Эта невинная реплика заставила гостью замереть на месте.

— В каком смысле?

— С тобой Перестарок, — догадался Тимур. Я кивнул.

— Он спит, так что давайте потише.

Девушка Злата наградила меня колючим взглядом. Видно, я здорово её напугал.

— Кто такой Перестарок? — хмурясь, спросила она.

— Местный старожил, — пояснил её спутник. — Раньше был здесь шефом, а теперь живёт просто так.

— Я не понимаю, — жёстко сказала она после паузы. Стук её каблучков по ступенькам сделался громче. — Что значит — «просто так»? Почему в мэрии об этом не знают?

Мы с Тимуром синхронно пожали плечами.

— Получается, он нелегал? — не унималась девица. — Это же безобразие! Это…

Я не утерпел. Повернулся к ней и раздельно сказал:

— Вас не касается.

На извинения не рассчитывал, но она таки сбавила обороты.

— Ты прав. Я… просто удивилась.

— Она работает в администрации мэра, — дополнил Акимов. — Там собрана вся информация о горожанах.

Кое-что начало проясняться. Я не удержался от вопроса:

— Вы познакомились в «Подсолнухе»?

— Ага. — Судя по тону, Тимур ухмылялся. — Я там сейчас в охране.

— Болтун, — проронила Злата. Она уже полностью овладела собой и, войдя в мою комнату, заинтересованно огляделась по сторонам.

— Настоящая берлога холостяка. Ни одного приличного зеркала… Это здесь ты прятал своего ога?

— Откуда вы знаете? — Я снова напрягся. Она снисходительно махнула рукой.

— Успокойся, никто за тобой специально не следит. Но слухи о твоих приключениях дошли даже до нижнего звена ТЦ. А Джи плотно сотрудничает с Егедеем.

— Джи? — переспросил я.

— Господин мэр, — с милой гримаской поправилась Злата. — Так мы его для краткости называем.

— Я тебя видел, — вмешался в разговор Акимов. — Там, в «Санфлауэре». Хотел навестить, но тебя стерегли как ВИП-персону. Слухи и правда ползли фантастические. Шептали, что в нижних туннелях сидел тот самый дезертир… как бишь его?

— Рем Серебряков, — хмурясь, подсказал я. Мне сделалось неуютно. — Не сидел, а пытался проникнуть на подземный склад. Как и те утильщики, которые нас наняли. Только он, должно быть, шёл другим путём.

— Как по-твоему, он оттуда что-нибудь взял? — вполголоса спросила девушка. Вопрос меня удивил, но я покорно ответил:

— Не думаю. По-моему, он пытался взять в заложники Афид… я имею в виду, ога. Когда эта затея провалилась, ему пришлось срочно сматываться. Он просто не успел ничего сделать.

Слушая меня, Злата присела на подоконник и рассеянно приложила кончики пальцев к стеклу. Она сидела вполоборота, спрятав лицо под золотистой занавесью волос, но по напряжённым плечам было заметно, что тема эта будит в ней какие-то неприятные переживания. Тем не менее, она задала новый вопрос:

— Это правда, что вы уже встречались прежде?

— Правда, — сказал я. — Один раз.

— Что, серьёзно, было такое? — удивился Тимур. — А я и не знал.

— На мосту при въезде в город, сразу после исчезновения Купола.

Терять мне было нечего, те же самые показания я сообщал на официальных допросах. Подписку о неразглашении с меня, опять же, не брали. И я продолжил:

— Он пришёл со стороны Фабрики. Угрожал мне оружием. Пришлось взять его с собой и отвезти в город. Там мы чуть не напоролись на легионеров, так что я высадил его в укромном месте. Вот и всё.

Злата молча выслушала мой бесхитростный рассказ. Её молчание было пропитано осуждением. Наконец, отняв руку от стекла, она повернулась ко мне.

— Но почему ты?! Если ты говоришь правду, получается, что обе ваши встречи — случайность, но ведь так не бывает, это чепуха. Где угодно, но только не в Таблице. Не могло это быть случайностью!

— Вы хотите сказать… — запальчиво начал я.

— Ты, — перебила девушка.

— Что?

— Обращайся ко мне на «ты», так проще.

— Хорошо. Значит, по твоей логике, в подземных туннелях он был не по каким-то своим делам, а целенаправленно дожидался меня. Но ведь это ещё больший абсурд. С какой бы стати?

— Тебе виднее, — парировала она. И только тут до меня дошло: она же не верит ни единому моему слову! Все мои простодушные, неказистые свидетельства, проходя сквозь её уши, искажаются, превращаются в неуклюжую ложь. Я уже не пытался подавить раздражение, вызванное этим открытием. Мы смотрели друг на друга, как два противника. На тёмном стекле над её правым плечом медленно таяли пять бледных полумесяцев. Влажные отпечатки девичьих пальцев. В этом зрелище чудилось нечто болезненное. Я заговорил, стараясь, чтобы мои слова звучали твёрдо и убедительно:

— Во всей этой истории я пытался обезопасить только себя и ога. Я не знаю, случайны ли наши с Ремом встречи, но для меня они выглядели именно так. Я с ним никак и ничем не связан. Да и вообще… у меня на него зуб!

Последнее я, должно быть, напрасно брякнул. И брякнул-то под влиянием момента, хотя был уверен в собственной правоте. Рем Серебряков, которому я ничего плохого не сделал и которого знать не желал, доставлял мне одни неприятности!

— Я б сказал, у него на тебя тоже, — в том моим мыслям высказался Тимур. — Зуб. Или даже два.

Я безнадежно махнул рукой.

— Теперь, считай, все три зуба. Я же рассказал про него легионерам. Хотя обещал молчать.

Злата повернулась к своему спутнику.

— Значит, ты веришь Бору на слово?

— Я не такой умный как ты, — чуточку виновато ответил Акимов. — Но я хорошо его знаю. Никогда не слышал, чтобы он врал.

Я даже почувствовал к нему симпатию. Не ожидал от легионера такой поддержки. Но уже в следующий момент Тимур всё испортил.

— Думаешь, он придёт тебе мстить?

Девушка невольно поёжилась. Меня от похожей реакции спасали только остатки гордости. И я не удержался от шпильки.

— А что такое? Хочешь стать моим телохранителем?

— Прости, брат, — серьёзно ответил он. — Я б не возражал, честно. Но она тебя опередила.

— Она? — Я не понимал, пока Тимур не указал на Злату.

— Я обещал, что буду охранять её от дезертира. Так что, как видишь, ты не единственная мишень…

— Минуточку, — перебил я. — У меня уже мозги набекрень. Рем что, её тоже преследует? Почему?

Я переводил взгляд с одного на другую, а они сидели с постными лицами, как плохие актёры во время розыгрыша. Однако я не успел озвучить свои подозрения. Злата со вздохом сказала:

— Это долгая история. Но, если вкратце, я и Рем… мы когда-то встречались.

Более странную пару трудно себе представить, но факт остаётся фактом: Злата была девушкой Рема. Это о ней, сам того не подозревая, мне рассказывал Иттрий. Наш давешний разговор молнией промелькнул у меня в голове. Может быть, поэтому я ринулся проверять остальное. Да, подтвердила Злата, огов и их хозяев Рем ненавидел лютой, непримиримой ненавистью. Если при нём заходила речь о Фабрике, его начинало трясти. Причины? О них он не распространялся, хотя случайные обмолвки складывались в невероятную историю.

— Он был пленником на Фабрике, — заявила Злата. — И пострадал из-за их экспериментов.

Сказав это, она бросила вызывающий взгляд на Акимова; тот вздохнул и развёл руками. Видно, в этом вопросе у них согласия не было. Тимур рассматривал Рема как более удачливого соперника-симулянта, который нагло воспользовался женской отзывчивостью и жалостью. Я спросил, долго ли они встречались, и получил ответ: полгода, не меньше. И при каждой новой встрече она замечала в нём какие-то новые черты, то притягательные и трогательные, то болезненно-отталкивающие. Последних становилось всё больше; Рем вёл себя нервно, противоречиво. Несколько раз между ними вспыхивали грандиозные скандалы, и Рем исчезал из Златиной жизни на неделю-другую, но всегда возвращался. Девушка объясняла эти перепады в настроении его тяжёлым прошлым.

Незадолго до истории с Куполом-один он ввалился к ней поздно вечером. Непривычно весёлый, с лихорадочным блеском в глазах. Попросил подержать у себя одну ценную вещь, предупредил, что может пропасть на какое-то время. Злата чётко запомнила одну его фразу: «Может быть, придётся ненадолго залечь на дно». Ну, конечно, она приняла на хранение этот свёрток. Потом Рем ещё пару раз забегал за ней на работу. Нет, в сам «Подсолнух» он никогда не входил, поджидал подругу на улице. Обычно они вместе шли в какое-нибудь кафе, ужинали, болтали. Так было и в эти последние дни перед инцидентом. О загадочном свёртке он не спрашивал, словно напрочь забыл. А потом разразился этот кризис с Фабрикой и огами, и по всей Таблице было объявлено, что Рем Серебряков — опасный дезертир.

Надо отдать Злате должное, она сразу сообразила, чем чреваты для неё и знакомство с Ремом, и хранение его вещей. Свёрток был убран прочь из квартиры и помещён в более надёжное место. Но даже эта мера не гарантировала безопасности. Операторы Церкви при помощи Святой Машины легко могли доказать её связь с Серебряковым. А там и до обвинения в соучастии рукой подать. И Злата морально готовилась к визиту спецслужб. Однако к ней так и не пришли. Возможно, помогло то, что она была в подчинении у мэра, и в ТЦ не пожелали портить отношения с дружественной организацией. Или же сочли девушку слишком мелкой сошкой. Или вызнали всё по своим каналам. Годилась любая из этих причин.

Так или иначе, она могла расслабиться и жить спокойно. Но, как ни парадоксально, именно в этот период своей одинокой жизни Злата начала бояться. Вечерами, возвращаясь домой, она ощущала в комнатах чужое присутствие. Никакой конкретики, просто слабый, ничем не подкреплённый привкус опасности. Она гнала его прочь, но через сутки ощущение возвращалось. А когда, устав от бесплодной борьбы, Злата задумалась о более действенных мерах, она с ужасом осознала, что не посмеет исповедаться в своих страхах ни штатному психологу, ни малознакомому эмпату. Заодно открылся бы её роман с дезертиром. Расскажи она обо всём — пришлось бы расстаться и со свёртком Рема. Она и так уже спала плохо: вскакивала среди ночи в холодном поту, гадая, цел ли её тайник. На работе была вялой и сонной, отвечала невпопад, и пока вся Таблица азартно обсуждала недавнюю игру на Арене, девушка терзалась бесплодным любопытством: охота было узнать, помимо всего прочего, какие-такие ценности достались ей на хранение. Она даже перестала следить за весом, чего не случалось с дошкольного возраста.

Возможно, страх в конце концов свёл бы её с ума или же превратил в пугливую серую мышку, но через трое суток после игры она вернулась в разгромленную квартиру. Кто-то, пока она отсутствовала, перерыл там всё сверху донизу. Долго сдерживаемые страхи прорвались наружу, и Злата готова была бежать куда глаза глядят, но тут очень кстати подвернулся Тимур. Она забыла на работе мобильник; Акимов воспользовался этим случаем, чтобы вернуть потерю, а заодно — напроситься к ней в гости. Наверное, он рассчитывал на приятный вечер с вином и домашним ужином, а угодил в дурную детективную историю с непредсказуемым «бывшим» и девушкой, балансирующей на грани истерики. К чести Тимура, он оказался рыцарем: поддержал, выслушал, утешил (хотя бы частично) и твёрдой рукой начал наводить порядок в покосившейся Златиной судьбе. Тимур рассудил совершенно верно, что в разорённой квартире искали вещи Рема, и захотел осмотреть тайник.

— И что? — не выдержал я, дослушав до этого места. — Что это было?

— Поклянись, что никому не скажешь, — потребовала Злата. Я пообещал.

— Разные омы и оты, — сообщил Акимов. — Целая куча.

Они списали названия на бумажку, и Злата тайком проверила их по каталогам Церкви и мэрии. Львиную долю Ремова клада составляли присоски с небрежно соскобленным треугольным клеймом Фабрики — похожими пользовались легионеры и прочие работники ТЦ. По окончании срока эксплуатации такие присоски подлежали уничтожению в топках ДУОБТ. Видимо, Серебряков утаил какую-то часть утилизируемого добра. По мнению Тимура, это был хлам, ни на что уже не годный. Но отыскалось между ними и несколько работающих присосок с надписями от руки на самодельных этикетках — Рем то ли сотворил их сам, кустарным способом, то ли прикупил на чёрном рынке. Возможно, он сбывал БТ-дилерам отработанные присоски, на основе которых подпольные умельцы делали собственное синт-оружие — новое, не учтённое в официальных реестрах. Это уже тянуло на преступление.

Но самой интересной находкой стали пластыри с зелёными наклейками — редчайшие омы и оты докризисной эпохи, созданные в какой-то «Лаборатории Абиогенеза». Ни Тимур, ни Злата ни разу о такой не слышали. Все доступные сведения, хранящиеся в терминалах системы «Мираж», касались только пластырей с красными наклейками, детища Первой Лаборатории. От этих открытий веяло духом какого-то давнего соперничества. Первая Лаборатория, предшественница Второй, скрывалась в стенах АВ-Башни и подчинялась самому Отцу-Основателю. Считалось, что никто, кроме Гиаза и его подчинённых, не владел секретом изготовления пластырей. И вот нате вам. Либо таинственная Лаборатория Абиогенеза была предшественницей Первой, либо конкурировала с ней в сфере БТ-технологий.

— Эх, Джона бы сюда, — посетовал я. — Возможно, он что-то об этом слышал…

Но даже ту информацию, которой они владели, собирать приходилось по крупицам. Они действовали осторожно и взвешенно, чтобы не давать повода к подозрениям. Пока суть да дело, девушка сменила адрес, перебралась поближе к «Подсолнуху» — жильё там стоило вдвое дороже, но она ощущала себя в большей безопасности. И купила систему сигнализации, которую Тимур отладил и настроил так, чтобы в случае опасности Злата могла отправить ему сигнал SOS. Они были уверены, что Рем не оставит её в покое, рано или поздно появится на пороге с требованием вернуть спрятанное добро. Вопрос заключался в том, когда ожидать визита? Чтобы выяснить это, требовалось понять мотивы бывшего утильщика, и немало часов ушло у них на горячие споры и бесплодные обсуждения.

Тимур напирал на то, что Серебряков, по всему видать, собирал свою коллекцию долго и тщательно. И на Фабрику явно ушёл не с пустыми руками. Готовился, значит, к походу. Но зачем он туда сунулся, что надеялся там найти и насколько причастен к обрушению Купола, оставалось неразрешимой загадкой. Злата предполагала, что Рем хотел отомстить оговодам и что диверсия на Фабрике — его рук дело, но Акимов отвергал эту гипотезу как слишком эмоциональную. За вторым вопросом, прямо вытекающим из первого, они обратились ко мне. Руководствуясь личными наблюдениями, я должен был сказать, добился ли Рем на Фабрике того, чего хотел. Я крепко задумался. Его нервозность бросалась в глаза, но это показатель недостаточный. Нервозность не говорит ни об успехе, ни о поражении. Но вот то, что он был зол… На огов, на себя, на весь мир. И я покачал головой.

— Нет, не добился. Тогда я этого не понял, а сейчас почти уверен…

— Тогда, — серьёзно сказал Тимур, — всё сходится как нельзя хуже. Свои вещи он забрать не смог, напрямую явиться к Злате побоялся, вот и полез на подземный склад, за новой порцией пластырей. Он хочет повторить попытку, потому что в первый раз оплошал.

Мёдом ему там, что ли, намазано? И какой смысл возвращаться туда, откуда сбежал? Я думал об этом ночью, когда проводил своих гостей, продолжал размышлять и наутро. Пробудившийся мозг подхватил нить рассуждений с того самого места, на котором вчера был застигнут сном. Я пытался собрать воедино всё, что мне было известно о Фабрике. Но вспоминались только истории Эдварда о разных видах огов; об оговодах, мне кажется, не было сказано ни слова. Я представлял их себе некими рабовладельцами, хозяевами ценного ресурса, предпочитавшими отсиживаться в тени. Перестарок удивлённо хмыкнул, когда после завтрака я полез в ТСМ, но расспросами донимать не стал. Через час сетевых разысканий я уже представлял себе в общих чертах всю историю Фабрики.

Основательницей этого предприятия была женщина, современница Гиаза. Судя по всему, оговоды свято блюли матриархальную традицию, так что и в наши дни Фабрикой управляла некая «Мистрис». Промышленным производством биоткани там поначалу не пахло: это был какой-то закрытый научный проект, запущенный с благословения Отца-Основателя. Но у оговодов, похоже, водились собственные деньжата: вскоре по соседству со строящимся городом вырос первый из Куполов Фабрики. Земля под ним была куплена концерном «Органогеникс», сокращённо — «О.Г.», от этой аббревиатуры, как я подозреваю, и пошло гулять по городу словечко «оги».

Отстроившись и заведя собственную охрану, первые оговоды дистанцировались от Церкви. Непонятно было, чем они там у себя занимаются, но, должно быть, какой-то пакт о ненападении всё же действовал, потому что обе стороны соблюдали строгий нейтралитет. Такое положение продержалось до самой смерти Гиаза, а в эпоху безвластия влияние Фабрики резко усилилось. Из тёмной лошадки, неясной окраинной угрозы она превратилась в важнейшего партнёра Трансурановой Церкви. Начались регулярные поставки биоткани. Эти отношения чуть не прервались из-за нового кризиса. Как всегда бывает, самая интригующая информация оказалась и самой скудной. В сети этот текстик был озаглавлен «Конец Первой Лаборатории». Суть сводилась к следующему. В 2124-м году один из огов серии АКУ каким-то образом выбрался за пределы Фабрики; он был захвачен легионерами и содержался в Первой Лаборатории. Что они там с ним вытворяли, неизвестно, но в результате несчастного случая Первая выгорела дотла и не подлежала восстановлению. О дальнейшей судьбе ога в тексте не говорилось.

Случилось это не так уж давно, во всяком случае — уже после моего рождения. После инцидента охрану на Фабрике ужесточили и совсем перестали пускать посторонних. Официальная доктрина не отражала истинного положения вещей, и хотя Фабрика оставалась верным партнёром Церкви, оги и их хозяева за последние десять-пятнадцать лет превратились в главную страшилку городского фольклора. Этому способствовало и то, ради чего я полез в сеть, — полнейшее отсутствие сведений о работниках концерна «Органогеникс». Получается, Рем был едва ли не единственным сторонним наблюдателем, видевшим Фабрику изнутри. Вот и ещё одна правдоподобная причина, по которой его объявили в розыск. Да, не повезло парню: может статься, он, как и я, желал одного — чтобы его оставили в покое, — но уж слишком много он знал и во многом оказался замешан…

Перестарок просунул голову в дверь и сказал:

— Отдыхаешь? На кухне хлеб закончился. И сахар тоже кончается.

— Сейчас схожу, — вяло отозвался я. Старый транзитник хихикнул.

— Люблю понятливых.

Он зашаркал прочь, а я отодвинулся от ТСМ, откинулся в кресле и напоследок медленным взглядом обвёл все стены. Я бывал в этой каморке лишь несколько раз и теперь осматривал её словно впервые. Здесь Афидман проводил большую часть свободного времени, обучаясь людским обычаям. И здесь же происходила трансляция игры, во время которой он спас меня от призрака.

Вспоминая эти события, я в который раз уже подумал: как это странно, что Афидман живёт, не сознавая своей власти над миром. Вся его огромная сила уравновешивалась столь же огромной незащищённостью. Кокон, которым он себя окружил, стал закономерным итогом борьбы двух этих начал. Попыткой выстроить собственную линию защиты. Только для ога метафоры не годились; всё, что происходило в его психике, тут же материализовывалось вовне. Была в этом какая-то допотопная искренность, свойственная всяким древним чудесам, и мне припомнились слова Эда о фантастических существах прошлого. Казалось, для них мироздание работало иначе, — а вот в основу человеческого мира легли неравенство и несправедливость. И к власти у нас чаще всего добираются подлецы. Этот порядок отражается даже на мелочах: к примеру, мы возим грузы, которые всю Таблицу обеспечивают продовольствием, и всё равно вынуждены стоять в очереди, чтобы сделать своим какой-то жалкий батон. Потому что возим мы, а распределяют — другие. Ну да, я был в плохом настроении и видел окружающее исключительно в мрачных тонах. Прижимая к себе покупки, я выбрался из магазина, и тут же подле меня затормозило авто. Шофёр приглашающе приоткрыл дверцу.

— С продуктами под дождь, а, братишка? Могу подбросить до дома!

Я удивился. Поистине волшебный ответ на моё мысленное брюзжание. Наши местные автолюбители не склонны к такому великодушию. Скорее, окатят тебя с головы до ног из ближайшей лужи, да ещё и обругают попутно за твою неловкость.

— Да нет, спасибо, — поблагодарил я. — Мне тут недалеко. Добегу как-нибудь.

Я ещё договаривал фразу, когда почувствовал под левой лопаткой давление твёрдого предмета. Узнаваемые ощущения, памятные по знакомству с Ремом. Мне опять угрожали оружием. Женщина за спиной негромко скомандовала:

— Садись в машину и не выёживайся… придурок.

Я открыл заднюю дверцу и сел. Моя похитительница плюхнулась рядом. Водитель тронулся с места за миг до того, как она заперлась. Таким образом, вся сцена моего похищения уместилась в несколько секунд. Не думаю, что случайные прохожие что-то заподозрили. Но вот если б я исхитрился послать весточку Перестарку…

— Телефон, — потребовала женщина. Дуло её пистолета по-прежнему смотрело на меня. Пришлось отказаться и от этой возможности сбежать. Подчиняясь отрывистым приказаниям, я достал свой мобильный, вытащил из него аккумулятор и подал похитительнице.

— Молодец, — сказала она. — Остальное спрячь обратно.

Не женщина даже, а девушка. Молодое, насупленное лицо. Но довольно симпатичное. Пряди волос у неё были разного цвета — синие и красные вперемежку. Строгий брючный костюм сидел как влитой.

— Куда мы едем? — спросил я. — И… кто вы такие?

— Союзники, — ответила она на мой второй вопрос. — По крайней мере, пока. Если не будешь рыпаться, тебя не покалечат.

— Не знал, что союзники так себя ведут…

Она пожала плечами.

— Времени нет рассусоливать.

Ну, ладно. Проверить эту информацию у меня всё равно возможности не было. Куда бы меня ни везли, в конце дороги всё разъяснится. Я немного расслабился и обнаружил, что ещё сжимаю в руках свой пакет с продуктами. Вдохнул дразнящий запах свежего хлеба — и понял, что проголодался. Медленно и аккуратно, чтобы не разозлить «союзников», я оторвал от батона горбушку и начал жевать. Шофёр на переднем сиденье хмыкнул.

— Извините, — сказал я в пространство между нами. — Что-то нервы разгулялись. Захотелось заесть.

Пестроголовая поджала губы, но промолчала.

— Хочешь? — предложил я. — В том магазине хороший хлеб.

Она покосилась на протянутый кусок и демонстративно отодвинулась.

— У меня что, такой голодный вид?

— Ну, как хотите.

Продолжая набивать рот, я отвернулся к окну. Стекло было тонированным, за ним мелькали смутные тени зданий. Непонятно, куда мы заехали. Но из города, во всяком случае, не выбирались. Я бы ощутил момент перехода — каждый раз он бывал ярким, как вспышка молнии. Эх, да что там говорить! Будь у меня при себе пластырь-пустышка, я бы мигом вычислил маршрут нашего автомобиля. Так я подумал — и замер, перестав жевать. Так вот что испытывает человек, совершивший открытие! Решение оказывается настолько ясным и близким, что он дивится собственной тупости. Наверное, стресс дал мощную встряску моим мозгам. И вот сейчас благодаря этому я получил чёткий и недвусмысленный ответ о направлении нашего движения. Водитель мог намеренно петлять и делать лишние повороты, но внутренняя стрелка моего компаса упорно показывала на восток.

— Эй! — сказала девушка по соседству. — Эй, ты!

Это вывело меня из ступора. Обретённое знание следовало приберечь. Я отщипнул ещё один кусочек хлебной корки и рассеянно отправил в рот.

— Кончай жрать, мы почти на месте.

Удивительно, до чего этот грубый тон не сочетался с её симпатичной мордашкой. Я хотел сообщить ей об этом, но, похоже, мы действительно достигли финиша. Машина миновала поднявшиеся ворота и плавно въехала в подземный гараж. Так, с полуобщипанным батоном на коленях, я прибыл к следующему этапу своего приключения.

Где-то в глубине дома играла музыка, а в остальном тут было на удивление тихо. Джазовые переходы, казалось, существовали лишь затем, чтобы оттенить здешнюю тишину. Я шёл за фигуристой рыжей служанкой, посматривал по сторонам и думал о том, что никогда не встречал более комфортного дома. Каждая деталь в нём была прочной, тщательно спланированной и идеально подогнанной к окружающему интерьеру. В его планировке, в чередовании комнат и коридоров мне чудилось нечто до боли знакомое, и всю дорогу я силился понять, что именно. Но сумел уловить только слабую вибрацию, как от живого организма. А потом плюнул на всё — и расслабился, и просто продолжал любоваться комфортом и красотой. Наверное, я был даже слегка оглушён ими, потому что, миновав остеклённый коридор и войдя в полутёмную гостиную, не сразу заметил ещё одного гостя. Он-то, надо полагать, почуял меня издалека. Мои чувства и ощущения были для него теперь как открытая книга, поэтому наш разговор начался не совсем так, как принято затевать разговоры.

— Ты угадал совершенно верно, — заметил он, забив на все приветствия, — это — одна из немногих построек, сохранившихся со времён первой Таблицы. Невольно начинаешь уважать Гиаза. Он умудрился построить рай на земле. Почти законченный рай… Но сам же его и разрушил впоследствии.

— Обнадёживает, что этот рай всё-таки не на небе, — ответил я, мгновенно узнав его по голосу. — Я о тебе беспокоился. Здравствуй, Эд.

Он помахал мне рукой из кресла, в котором сидел. Сбоку от него стоял маленький столик, на котором покоились журнал (лежащий обложкой кверху), тарелка с какой-то снедью и пустой винный бокал. Похоже, я оторвал его от весьма приятного отдыха.

— Присаживайся, — пригласил он. — Терпеть не могу просить прощения, но, видимо, придётся. Я не планировал с тобой видеться. Думал уйти в тень до самого перезапуска. Но вокруг тебя стала сгущаться опасная атмосфера. И поскольку я несу частичную ответственность, пришлось организовать эту встречу.

— Погоди, не так быстро, — пожаловался я. — Когда ты не был авгуром, ты выражался куда яснее. Расскажи мне всё по порядку… то есть, нет, всё-всё не надо. Я примерно понимаю, что произошло в туннелях. Ты почуял легионеров и сбежал. Чтобы сохранить свою свободу.

— Из двух зол я выбрал меньшее, — подтвердил Эд. — Если бы Церковь получила и меня, и ога… — он помедлил, раздумывая, потом кивнул. — Да, это было б для них слишком жирно.

— Почему ты не предупредил, что мы встретим Рема?

Он поморщился.

— Не буду отрицать: этот недочёт — целиком и полностью на моей совести. Оправдать меня может лишь то, что там сильно фонило. Эта чёртова Туша…

— Но как ты здесь оказался? — продолжал допытываться я. — Это твоё тайное убежище?

— Можно и так сказать, — согласился Эдвард. — Хотя дом не мой. Я здесь на положении политического эмигранта. Кстати… самое время представить тебя хозяйке.

Время её появления было рассчитано идеально. Свет из коридора жемчужным ореолом окутывал точёную фигуру. И когда я обернулся на цокот каблуков, она показалась мне богиней. Впечатления не портило даже хищное выражение лица.

— Знакомься, — произнёс авгур, — Рита Риомишвард. Моя мачеха, а также соратница Гиаза и проектировщица первой Таблицы.

— Ты, как всегда, предельно тактичен, — перебила она. — Обязательно выдавать первому встречному мой истинный возраст?

Эдвард усмехнулся.

— Я хотел заранее избежать неясностей. И потом, какая тебе разница? Ты ведь не собираешься с ним спать…

Возможно, я бы не возражал, но кто меня тут спрашивал?

— Ну да, я бабушка всей Таблицы, — с вызовом сказала Рита. — И первый, кто посмеет сказать: «Ты неплохо сохранилась», вылетит отсюда к чертям собачьим!

— Я бы попробовал, — с улыбкой заметил Эд, — но явно не сегодня.

Его мачеха достала из специального шкафчика бокал и полупустую бутылку, налила себе солидную порцию и только затем спросила:

— Ну, и к чему же ты клонишь?

— Мне надо, чтобы ты рассказала Алексу о своём первом замужестве, — ответил он.

Её губы сложились в беззвучное «фью». Потом Рита сказала:

— Дорогой пасынок, ты редкостный нахал. Знаешь, сколько тебе это будет стоить?

По улыбке Эда можно было понять, что сделка движется в нужном направлении.

— Как видишь, я даже не торгуюсь.

Рита Риомишвард, дразняще покачивая бёдрами, прошла мимо нас и плюхнулась на боковой диванчик. Положила ногу на ногу, убрала с лица светло-рыжую волнистую прядь и спросила:

— Это действительно так важно?

Она задала этот вопрос нам обоим. Я пожал плечами, но Эд твёрдо ответил:

— Для меня — да.

И она засмеялась, глядя на меня, приглашая присоединиться к веселью: «Вот дурные они, эти авгуры, правда?» — и пригубила свой алкоголь. А потом отставила бокал в сторону, сложила тонкие кисти рук домиком и серьёзно сказала:

— Ну ладно, так и быть, мальчики. Слушайте.

Начать с того, что она была не совсем человеком. В её крови сохранялись примеси крови другого, древнего рода, который управлял Землёй задолго до появления всех человеческих цивилизаций.

— Я бы не назвал их «родом», — запротестовал Эд. — Все эти автохтоны были одиночками. Поэтому и потомство их почти не сохранилось.

— Не буду спорить о том, чего не видела, — сказала Рита. — Может быть, они использовали свои синты как-то иначе. В нашем роду было принято извлекать из них максимальную выгоду.

— Поэтому она такая гедонистка, — пояснил Эд. Но покорно умолк под её сердитым взглядом.

— Подождите, — робко вклинился я. — Значит, вы и ваши предки всегда знали про синты? Ещё до Гиаза?

— Разумеется. Наш фамильный синт не способен творить чудеса, но умение обращаться с ним передавалось из поколения в поколение, неукоснительно.

На что именно способен её синт, она не сказала. Зато назвала свою девичью фамилию. До замужества она была Ритой Серебряковой. Впрочем, это не изменилось и после заключения брака. У её мужа были индейские корни. Почти такие же старинные и древние, как у неё. Вместо фамилии — какое-то дурацкое непроизносимое прозвище. Но в той, первой Таблице многие брали новые имена, и он поступил точно так же. Все звали его просто: Карбон.

Познакомились они, когда Таблица только начинала строиться. Оба работали на Гиаза. Она — главный проектировщик и архитектор города. Что касается Карбона, многие называли его правой рукой Отца-Основателя. Он был не авгуром, а эмпатом. Самым сильным из группы, которой руководил. По поручению Отца-Основателя они занимались в ноосфере какими-то сложными разысканиями. Кажется, ныряли в чужое бессознательное. На эмпатовском жаргоне это называлось «Погружениями». Происходило это внутри только что возведённой АВ-Башни — самого прекрасного и совершенного из всех Ритиных детищ. Тогда она действительно была увлечена своей работой, своим новоиспечённым мужем и собственной ролью при нём. И, возможно, их совместная жизнь сложилась бы неплохо… если б не эта китайская штучка.

У неё тоже было не имя, а прозвище — Уло. Многообещающая юная исследовательница из Лаборатории Абиогенеза — вот как о ней говорили. Белый халатик, золотые серёжки, каблучки… Она и Карбон часто пересекались по разным рабочим вопросам. Рита, которая вычленила Карбона среди нескольких сотен мужских особей, придирчиво изучила все его привычки и предпочтения, провела правильную охоту и законно наслаждалась статусом замужней женщины, оказалась бессильна перед их внезапно вспыхнувшей страстью.

— Обычное дело, в общем-то, — улыбаясь, сказала она. — Как истинная гедонистка, я его не осуждаю.

Однако в их роду не было принято прощать и терпеть. Тем более — выпускать завоёванное из рук. И Рита закатила супругу грандиозный скандал. Напирала на то, что беременна, что обязанность мужа — содержать и её, и отпрыска. Карбон слушал спокойно. Ни слова не проронил на протяжении всего разноса. В какой-то момент Рита осознала, что впустую тратит силы. Как эмпат, он не мог не знать о буре, которая сгущалась над головой. И если не пытался избежать скандала, значит, пришёл к жене с уже созревшим решением. Это было обидно, и Рита не выдержала, расплакалась.

Кажется, супруга это удивило. Из чего делаем вывод: даже самый гениальный эмпат не в состоянии проследить все хитросплетения женской логики. Он заставил её умыться, усадил в удобное кресло, принёс воды. И когда она немного успокоилась, поклялся, что разорвёт связь на стороне. Сказал: «Я навеки останусь твоим мужем». Ну, можно сказать, сдержал обещание.

Успокоенная Рита отпустила его на работу. Группа, которую он возглавлял, готовилась к важному Погружению. Но что-то у них разладилось в самый ответственный момент. Гиаз объяснял ей, и не единожды, но Рита лишь в общих чертах поняла механику процесса. Якобы сознания всех, кто участвовал в эксперименте, угодили в зазор между слоями ноосферы и оказались в плену. Ловушка получилась настолько мощной, что в неё затягивало любого, кто пытался вывести пленников из транса. В скором времени пробовать перестали. К чести Гиаза, он не бросил участников эксперимента совсем уж на произвол судьбы. Их поместили в специальный медицинский центр, расположенный по соседству, в близлежащем городке. В застывших телах всеми способами поддерживали жизнь. Это оказалось не так сложно, поскольку вся Группа Карбона, судя по внешним признакам, погрузилась в мирный летаргический сон. Через какой-то десяток лет систему жизнеобеспечения полностью автоматизировали, и центр поменял свой статус — из медицинского стал мемориальным. Когда же ещё через сорок лет Мемориал бесследно исчез, оставив вместо себя большой котлован и проделав дыру в местном краеведении, всем было уже глубоко плевать на этот реликт Гиазовой эпохи.

Всем, кроме китайской штучки Уло. Кажется, она слегка свихнулась на почве неудовлетворённой страсти. До Риты доходили слухи, что девица страшно терзалась. Когда все уже поняли бесплодность попыток, она одна продолжала настаивать на продолжении спасательной операции. Не побоялась затеять спор с самим Гиазом. Короче, как могла боролась за свою любовь.

Рита искренне недоумевала. К чему вытаскивать мужчину, который тебе не достанется? Мало, что ли, вокруг других достойных особей? Но китаянка отчебучила кое-что похлеще. В один прекрасный день сбежала из Лаборатории, попутно прихватив какой-то ценный генетический материал. Впрочем, в эти коллизии Рита уже не вникала, у неё хватало своих проблем: близилось время родов. Девочка, которую назвали Лидией, родилась за пределами Таблицы. В тихом местечке с неторопливой, размеренной жизнью; сны тех семнадцати сновидцев из Мемориала здесь как будто просачивались наружу. Да, девчонка, хоть и вышла безотцовщиной, а всё-таки обреталась под боком у папаши. Здесь Лидия выросла, получила образование и работу. Замуж не выходила, но романы с мужчинами у неё случались, и спустя какое-то время на свет появился Ритин внук. Рита отнеслась к известию с безразличием. По мере того, как Лидия взрослела, её мать всё чаще покидала насиженное гнездо. Она ожидала совершеннолетия дочери со всевозрастающим нетерпением. Ровно в восемнадцать у Лидии началась самостоятельная жизнь, а к моменту рождения внука Рита уже давно рассталась с девичьей фамилией и звалась теперь госпожой Риомишвард. У неё было всё, о чём она мечтала: богатый муж-бизнесмен, недвижимость в разных частях света, несколько банковских счетов…

— И двое противных пасынков, — добавила она. Эдвард хмыкнул.

— В детстве мы её травили, — признался он. — Настоящая партизанская война, шедшая с переменным успехом.

Как бы там ни было, Рита последовательно обрубила все нити, связывающие её с Лидией и внуком. Это делалось не со зла, а, скорее, из осторожности — да и кто, начав новую жизнь, стал бы цепляться за старую? Однако в 2124 году (внуку должно было исполниться десять) Лидия и ребёнок пропали. Их загадочное исчезновение совпало с пожаром Первой Лаборатории и шестым Глобальным Изменением, после которого в том городке не осталось вообще ни одной души. Группа легионеров, побывавшая на месте происшествия, докладывала странное. Все постройки стояли на прежних местах, в квартирах — никаких следов разрушения или насилия. Но им не попалось ни одного местного жителя, способного поведать, что же произошло. Впрочем, некоторые трудноуловимые признаки позволяли говорить об искажении Реальности. Расследование этого дела тянулось почти полтора года. Наконец все списки пропавших были составлены, все наблюдения произведены, и область, получившую название «ЗоНеР» (Зона Нестабильной Реальности), закрыли для посещения. Вторая Лаборатория, спешно воссозданная на руинах Первой, пришла к заключению, что ЗоНеР — нечто вроде ракового образования, нечто более опасное, чем обычные зоны трансформации, окружающие Таблицу. Причина исчезновения всех жителей осталась невыясненной. И Рита целый десяток лет полагала, что Лидия с внуком потеряны безвозвратно. Она была искренне потрясена, когда по всем телеканалам стали вещать о розыске опасного дезертира, утильщика Рема Серебрякова…

— До тебя долго доходит, — заметил Эдвард, наблюдавший за моей реакцией. — Мне кажется, маман, — это он уже Рите, — вы должны подтвердить для него ещё раз. Что Рем Серебряков, затеявший эту бучу с огами, — ваш родной внук.

Мачеха надменно фыркнула.

— Его проступки меня не касаются. На Фабрике у него была уйма других воспитателей.

— И все — родные бабушки и дедушки, — поддразнил авгур.

— Генетически — да, — недовольно признала она. — Но с точки зрения индивидуальности…

В голове у меня что-то повернулось и щёлкнуло. Внезапно я понял, почему внешность Риты Риомишвард кажется мне такой знакомой. Даже типичной.

— Оги серии АКН, — сказал я. Эд кивнул, а Рита мрачно скривила губы:

— Эта Уло — свихнувшаяся старая стерва! Ну ладно, я ещё понимаю, зачем она окружила себя клонами Карбона. Но сделать моих клонов няньками для каких-то убогих детей!

— Месть неудачливой соперницы? — предположил мой приятель.

— Даже если так, это слишком низко и мелочно.

Авгур пожал плечами.

— Ты сама дала ей в руки этот козырь. Вряд ли она разжилась твоим генетическим материалом случайно…

Рита Риомишвард насупилась.

— Они брали образцы тканей у всех, кто имел отношение к автохтонам, — тоном обиженной девочки сказала она. — Мне пообещали лекарство от старости.

— Ну, ты и так неплохо справляешься, — легкомысленно заметил Эд.

Рита сверкнула глазами, как заправская кошка.

— Мужчине этого не понять. Каких трудов и мучений мне это стоило…

Ну да, она умудрилась пролезть даже в этот, предельно закрытый и бесчеловечный бизнес. Подпольная торговля огами существовала в Таблице задолго до происшествия с Куполом-один. Хотя это было трудное и опасное дело. Круг посвящённых был узок, а месть за разглашение тайны — немедленна и безжалостна. Торговцы и покупатели жили в ожидании подвоха как со стороны Фабрики, так и со стороны Церкви. За год с торгов уходило всего по два-три ога: заполучить их было непросто, да и не всякий мог уплатить назначенную цену. Но на этом рынке имелась своя постоянная клиентура. От знакомых работорговцев Рита знала, что почти все оги серии АКС достаются лантаноидам. Для чего они понадобились хозяевам маленького независимого сектора, никто не знал, но для клонов это был билет в один конец. Что касается Риты, она интересовалась только собственными генетическими копиями. И покупала их исключительно для омоложения. В остальное время они жили у неё в доме на положении служанок. Одна из них, по прозванию Кло, провожала меня сегодня от гаража до гостиной.

— А есть ещё Клонелла и Нелли, — жизнерадостно сообщил Эд. Мачеха поморщилась.

— Не забивай своему приятелю голову всякой ерундой… А вообще, мальчики, я, кажется, поведала обо всём, что вам необходимо. Пойду-ка я баиньки.

— В таком случае мы посекретничаем ещё немного, — сказал авгур. Рита махнула рукой.

— Если вы в состоянии обслужить себя сами, почему бы и нет? — Поднявшись, она взглянула на меня. — Возможно, мы ещё увидимся до твоего ухода. Но лучше попрощаться заранее.

Я тоже вскочил, потоптался в нерешительности и, повинуясь какой-то внутренней потребности, отвесил ей довольно неуклюжий поклон. Как королеве.

— В любом случае, спасибо.

Она засмеялась, польщённо и чуточку удивлённо. Повела плечами, проронила: «ну, ладно» и удалилась.

Комнату затопила прохладная тишина. Даже музыка перестала звучать. Захваченный рассказом, я не заметил, когда это случилось.

— Да сядь ты уже обратно, — попросил Эд. — Не маячь перед глазами. Хочешь есть?

— Не знаю, — сказал я, покорно усаживаясь.

— Значит, хочешь. Я попросил Нелли позаботиться о нас в половине третьего. Надеюсь, ты вытерпишь ещё двадцать минут.

Он сказал это, не сверяясь с будильником. Я ощутил укол любопытства.

— Авгурам часы не нужны?

— Что?

Эд посмотрел на меня озадаченно. Потом тряхнул головой и улыбнулся.

— Ты — мастер неожиданных вопросов, Алекс… Нет, не нужны. Когда мы вангуем, во всяком случае.

— Когда вы… что?

— Хм-м-м, — протянул он. — Как бы так объяснить покороче? У авгуров есть два основных режима. Во-первых, целенаправленное предвиденье. Оно всегда касается определённого события или конкретной персоны. Для полноты и ясности предсказания надо сконцентрироваться. Но чаще всего наш дар работает в фоновом режиме, подсознание бесцельно скользит по ноосфере. В этом состоянии опытный авгур не предсказывает. Он строит свои отношения с собеседником из случайно выхваченных фактов, моментов дежавю, догадок и выводов. Ну вот, чтобы отличить одно от другого, как раз и придумано словцо «ванговать».

Я кивнул, хотя в голове у меня всё равно не укладывалось, как можно одновременно воспринимать и текущие, и будущие события. И как с такой кашей жить. Эд, уловив мои затруднения, вернулся к магистральной теме.

— Скажу тебе больше, хороший ванговщик может дать фору любому другому авгуру… Я ведь упоминал, что над тобой сгущаются тучи?

— То есть, ты увидел мою судьбу? И можешь предупредить, чего мне следует избегать? — предположил я. Он покачал головой.

— Рад бы, да не могу. По самым грубым подсчётам, до перезапуска осталось не больше суток. Понимаешь, о чём я? — Я помотал головой. — Так я и думал. Тогда слушай внимательно. Это происходит каждые пять лет. Глобальное Изменение Реальности. Святая Машина перетасовывает все события в мире. Иными словами, с одного варианта событий тебя перебрасывают на другой. Подходящий комплект воспоминаний прилагается. Вот сила, вызывающая трепет… Но, судя по тому, что я видел и слышал в лаборатории Лакмуса, Церковь не имеет к этому ни малейшего отношения.

— Как так?

Эд развёл руками.

— А вот так. Похоже, Святая Машина делает это самопроизвольно. Чуть ли не со дня смерти Отца-Основателя. По крайней мере, эта теория много чего объясняет в механике нашего сумасшедшего мира.

— И что же… — я запнулся. — Ты сказал, через каждые пять лет? Тогда какой по счёту это перезапуск?

— Если я прав, их было не меньше семи. А скоро начнётся восьмой. И тут я подхожу к основному пункту своих опасений. Знаешь, чем чревато Глобальное Изменение?

— Чем?

— Ты можешь проснуться в своей постели, не помня ни капли из того, что происходило до перезапуска. В твоей голове будет совершенно другой набор воспоминаний, который вытеснит всё, связанное с Афидманом. Или со мной, хотя это к теме уже не относится.

— Как это не относится… — машинально пробормотал я. Всё во мне восставало против подобной мысли. — А если я не хочу?!

Эд меланхолично пожал плечами.

— Нас никто не спрашивает.

— Я могу записать всё, что со мной было, — запротестовал я, — отправить себе письмо. А после перезапуска…

— Твои записи просто исчезнут, — перебил он. — Как ты не понимаешь, Бор? Мощи Святой Машины хватает на то, чтобы подчистить все улики. Вот почему те, кто в курсе дела, видят в ней не благо, а всемирную ползучую тиранию!

Глаза его засверкали, палец грозно указывал вверх, прядь волос отделилась от аккуратной причёски и чёрным крылом упала на вспотевший лоб. Это был какой-то новый Эдвард, фанатично-упрямый и в то же время до странности убедительный. Но вот он перевёл дух и медленно ссутулился.

— Впрочем, я знаю несколько хитростей, которые помогут совладать с наведённой амнезией. И я намерен испробовать их все. Если ты, конечно, не против.

— А это не больно? — с сомнением уточнил я. Авгур засмеялся.

— Вариант с калёным железом я отбросил сразу, так что расслабься!.. Если серьёзно, мой план уже начал действовать. Я решил впихнуть в твою голову как можно больше информации. Даже если память будет перелицована, какого-нибудь ничтожного факта хватит, чтобы вспомнить. Я называю это эффектом клубочка: чтобы раскрутить весь моток, достаточно потянуть за конец нитки.

Значит, вот для чего он так щедро рассыпал передо мной секреты Таблицы… Но, как немедленно выяснилось, это была лишь запасная лазейка.

— Искренне надеюсь, что до этого не дойдёт, — продолжил мой хитроумный друг. — Если основной план сработает, ты пересидишь Изменение в самом безопасном месте — на Фабрике.

Я уже начал опасаться, что Эд заговаривается, но нет: глаза его были такими же пронзительно-синими и ясными, как всегда.

— У тебя есть действенный пропуск, — подсказал он, — Афидман.

— Который сейчас находится в собственности Церкви, — напомнил я.

— Ну да, — Риомишвард не стал спорить. — Но тебе известно его местонахождение, и ты можешь подтвердить, что его захапали церковники. Для оговодов ты — бесценный свидетель, настоящая палочка-выручалочка. Помоги им вернуть Протагониста, и они с радостью распахнут перед тобой все двери на Фабрику.

— И застряну я там на веки вечные, — с сарказмом заметил я. — В точности как Рем Серебряков.

Эд хмыкнул.

— Что заставляет тебя так думать? Впрочем, я догадываюсь: это страх перед ТЦ. Ты боишься, что кучка слюнявых идиотов объявит тебя предателем. И что ты станешь дезертиром, как Рем, и твоё доброе имя начнут трепать по всей Таблице… Верно?

Отвечать я не мог — боялся, что голос мой даст петуха, поэтому просто кивнул.

— Взгляни на это с другой стороны. Ты не обязан защищать их интересы. Они бы и пальцем не шевельнули ради тебя…

— Да знаю я всё это! — ощущая непонятную тоску, перебил я. — Знаю. И вовсе незачем на меня давить!

— Поверь мне, я сдерживаюсь изо всех сил, — отозвался авгур. — Я долго искал самый приемлемый вариант и, как мне показалось, нашёл. Так или иначе, право выбора за тобой.

Должно быть, никто не превзойдёт предсказателя в изворотливости. Вот и Риомишвард на закинутую мной приманку никак не отреагировал. Ни словечком не обмолвился о том, сколько времени мне придётся торчать у оговодов. Волком хотелось завыть от такой перспективы. Я мрачно пробормотал:

— Предпочёл бы Изменение и всё забыть… Как я хоть попаду на эту Фабрику? Меня же превратят в фарш ещё на подходе.

— Об этом не беспокойся, — отмахнулся Эд. — Дипломатические переговоры мы доверим нашим дамам.

— Иными словами, всё, что от меня требуется, — подытожил я, — это проникнуть внутрь, сообщить оговодам, где Афидман, и спрятаться у них на время Изменения?

Эд кивал, соглашаясь со всеми пунктами.

— И ещё — не разлучаться с огом. Это, пожалуй, самое главное.

— Почему? — немедленно вскинулся я, но тут появилась Нелли в кружевном передничке, с большим подносом, плотно уставленным тарелками, и авгур переключился на неё. Голодный блеск в его глазах отпугнул бы даже саблезубого тигра.

— Я страшно хочу есть, — признался он. — Знаешь, сколько калорий тратится на предвиденье? Так что остальные детали давай обсудим после обеда.

Я не настаивал. К тому же запахи, распространившиеся по комнате, раздразнили и мой аппетит. Мы с энтузиазмом взялись за дело. К моменту, когда мы приканчивали десерт, вернулась хозяйка дома.

— Я покончила с дневным сном, — сообщила она. — А вы в это время, значит, уничтожали мои припасы?

— Нельзя посылать человека в трудное путешествие, не покормив его предварительно, — отпарировал Эд.

— Вижу, я пропустила что-то важное. — Она уселась напротив нас, спиной к окну, превратившись в изящный безликий силуэт. — Рассказывайте, что вы ещё задумали.

— Я хочу отослать Алекса на Фабрику.

Рита фыркнула.

— Вы оба ненормальные! Зря я вообще спросила.

— Рита… — начал авгур, но она предупредительно загородилась рукой.

— Всё, никаких больше просьб и подробностей!

— Если бы ты отправила с ним Гелию…

— Я сказала: нет!

Женщина вскочила, собираясь уйти. И тогда я спросил:

— Неужели вам ни капли не интересно?

Я вовсе не собирался её удерживать. Это вырвалось само собой. Однако Рита приостановилась.

— Что именно должно меня интересовать? — холодно проронила она.

— Что случилось с вашей дочерью, например. Или почему Рем так зациклен на огах?

— О, — протянула она, повернувшись ко мне лицом. Вид у неё был ехидный. — А ты, значит, из простого любопытства готов отдаться оговодам?

— Нет. — Возражая ей, я чувствовал, как во мне рождаются правильные слова. Они цеплялись друг за друга, выстраиваясь в цепочку, и всё, что мне оставалось, — это звено за звеном извлекать их наружу. Да и отвечал я, по сути, не Рите, а самому себе.

— Второе правило транзитника: «Если надо разобраться с непонятным, начинай с самого непонятного». Звучит глуповато, но так оно и есть. Конечно, я не такой учёный, как Эд. В отличие от него, я не пытаюсь прыгнуть выше головы. Но мой учитель однажды сказал, что каждый настоящий транзитник — тоже исследователь. Он инстинктивно чувствует, в каком направлении двигаться. И вот, представьте себе… у меня в мыслях полная путаница, и весь этот разнесчастный поход пугает меня, как прыжок в пустоту без страховки… Но, несмотря на это, мой внутренний компас всё-таки указывает на Фабрику. Чтобы двигаться дальше, я должен побывать у огов на родине. Такова уж, видно, моя судьба.

— Интересная версия, — встрял Эдвард. — Ты ведь был на Арене и в подземной Таблице. Невероятно плотный экскурсионный график. Такими темпами и до Наоса можно добраться…

— Что это?

— Шар, венчающий АВ-Башню, — рассеянно обронила Рита. — Где помещалась Святая Машина. С тех пор, как умер Гиаз, доступ на верхние этажи закрылся. Вместе с ним был утрачен и путь к Наосу.

Что-то во мне срезонировало в ответ на эти слова. Но я не успел разобраться, что именно. Хозяйка дома приняла решение:

— Ладно, так и быть. Я отпущу Гелию на Фабрику. Только не подумайте, что я делаю это ради вас. Эти последние годы в Таблице были довольно тухлыми. А когда мир превращается в болото, это не идёт ему на пользу. Лично я предпочитаю драйв и кураж.

— Маленькое уточнение, — поднял руку авгур. — Ты предпочитаешь наблюдать за драйвом из зрительного зала. И спокойно смаковать прекрасное шоу. Я могу обеспечить ещё пару трогательных сцен.

— Каким образом?

— Расскажи ему об устройстве Башни, — Эд кивнул на меня. — Никто не справится с этим лучше самого создателя.

— Ты думаешь, ему это потребуется? — Женщина в сомнении покачала головой. — Даже я понимаю, что шансы ничтожны.

— Ещё бы, — ответил Эд. — Но чем чёрт не шутит!

Тут он посмотрел на меня и неожиданно подмигнул. У него был такой озорной вид, что я невольно засмеялся.

— Не дрейфь, Алекс Бор! — добавил он. — Чудится мне, грядущая перезагрузка принесёт много сюрпризов. И не факт, что они сыграют в нашу пользу. Но я начиню твою память кучей бесценных сведений. Таких, которые сделают честь любому транзитнику. Так что кое в чём ты, может быть, превзойдёшь своего замечательного учителя…

После исчезновения Купола-1 основную нагрузку по выработке биоткани взял на себя Купол-2. Это мелькало в новостях, и я запомнил, потому что мои соседом по комнате был Афидман. Я собирался спросить у него, бывал ли он когда-нибудь в других корпусах Фабрики. Но не успел. Да и вообще, если вдуматься, я бездарно растратил своё время на всякую ерунду. У меня ведь был шанс узнать об оговодах кое-что ценное. Впрочем, тогда я ещё не собирался на Фабрику. Даже вообразить себе такого не мог.

И вот, в очередной раз промахнулся с выводами. Шофёр (не тот тип, что привёз меня к Риомишвардам, а какой-то другой) даже не притормозил напротив Купола-2. Вместо этого мы отъехали ещё дальше от города — настолько далеко, насколько позволяла подступившая зона трансформации, — свернули на раздолбанную узкоколейку и понеслись по красновато-коричневому глинистому пустырю. Нашу машину подбрасывало и качало на каждой паршивой выбоине.

«По ровной дорожке, по ровной дорожке, — назойливо стучало у меня в черепе. — По ровной дорожке, по ровной дорожке… По ухабам, по у-ха-бам!»

Последний ухаб чуть душу из меня не вытряхнул. Я невольно сказал «ух!»; шофёр только хмыкнул в ответ: «Употреблять после взбалтывания». Сразу же после этого за голыми пологими насыпями, окружавшими логово оговодов, показались чёрные головы стражей. Огов серии АКС.

Они были в серой униформе, на каждом красовалась кобура, пристёгнутая к поясу. По незнанию их можно было принять за людей. Если закрыть глаза на почти стопроцентное сходство клонов и на их пугающую неподвижность, людям не свойственную. Вспомнив историю Риты, я глазел на них с любопытством, но стражи стояли незыблемо, как статуи, и мне сделалось неуютно.

Впрочем, затормозили мы не только из-за охраны. Наша дорога упёрлась в холм и исчезла. Водитель подтвердил мои подозрения.

— Дальше не проедем, — сообщил он.

— Они всех так встречают?

— Угу. Правила у них твёрдые: хочешь попасть на Фабрику — топай ногами.

— Главное, не попасть туда ногами вперёд, — пробормотал я.

— Удачи.

Он сказал это мне в спину, пока я выбирался из автомобиля. Я думал, на этом мы и расстанемся, но шофёр внезапно добавил:

— Чуть не забыл. Гелия велела тебе вернуть…

Он передал мне аккумулятор от мобильного телефона и после этого — я еле-еле успел захлопнуть дверцу — поддал газу. Машина взревела, словно раненый зверь, и, развернувшись, умчалась.

Я остался один как перст. Если не считать стражей, головы которых упорно темнели на фоне хмурого неба. Снова начал накрапывать дождик. Не зная, как действовать дальше, я решил начать с малого и оживил свой телефон. Включённый, он пискнул несколько раз подряд. Надо полагать, Перестарок меня уже с собаками ищет. Я хотел позвонить ему и покаяться, но мобильный в моей ладони резко завибрировал. Неопознанный входящий вызов. Я ответил.

— Это Гелия, — сурово представилась собеседница. — Иди прямо и никуда не сворачивай. Выйдешь прямо к воротам. Встретимся там.

— Э-э, а охрана? — робко напомнил я.

— Они тебя не тронут. Так что давай, шевели булками.

Сразу за этим она отключилась. А жаль, её последняя фраза меня насмешила. Будь она более сдержанной, я бы ещё пару минут поломал голову в попытках представить облик Ритиной помощницы. Теперь же, разглядев с вершины ворота Купола и фигурку пестроволосой под ними, ни капли не удивился. Я помахал ей с холма. Фигурка вытянула руку, указывая куда-то влево от меня. Тогда я заметил, что параллельным со мной курсом к воротам движется ещё один человек.

Против воли я ускорил шаг. Другой сделал то же самое. Мобильник в кармане куртки включился снова.

— У нас конкурент, — коротко сообщила Гелия.

— Вижу, — отозвался я. — Что он тут делает?

— Не знаю. Но стражи его пропустили, значит, визит согласован.

— Как и наш? — уточнил я. Она пропустила вопрос мимо ушей.

— Я могу убрать его.

— Ни в коем случае! — запротестовал я.

— Тютя, — буднично сказала она. — Что, если у них лимит на посетителей? Об этом подумал?

— Значит, придётся напрячь булки, — вежливо ответил я и оборвал беседу. Если вас обхамят, просто верните отправителю его грубость. Дополнение к правилам транзитника, пункт «бэ».

Я перешёл на бег, держа в поле зрения конкурента, но вскоре выяснилось, что это невозможно. Склон, такой пологий с внешней стороны, с внутренней был крутоват. Оторви я глаза от земли, точно бы сломал себе шею. Так что я сосредоточился на спуске, стараясь двигаться быстро и осторожно, и лишь достигнув подножия, рискнул оглядеться. Конкурент немного поотстал, но, судя по топоту за спиной, не желал сдаваться. Во время спуска наши с ним траектории сблизились, и теперь он спешил по моим следам. Я едва не проворонил победу в этом забеге. Стоило почве снова стать пологой, как он нагнал меня в несколько огромных скачков. Капюшон его дождевика откинулся, и я узнал Иттрия. Он-то наверняка вычислил меня ещё раньше и теперь не тратил время на изумление: нёсся к воротам, словно безумный кролик. Я поднажал тоже. Мы пришли к финишу, что называется, ноздря в ноздрю, но я всё-таки оказался там первым. Закрепляя одержанную победу, я мазнул ладонью по гладкому металлическому столбу ворот и повернулся к Иттрию. Тяжело дыша, мы глазели друг на друга. Эмпат заговорил первым.

— С радостью, — отдуваясь, выдавил он, — обменял бы свою эмпатию… на твоё везение. Ф-фу… Ты загнал меня, Алекс Бор.

Я хихикнул. В конечном итоге, наше соревнование было таким же бессмысленным и импульсивным, как детский бег наперегонки. Гелия, кажется, тоже об этом подумала. Она стояла с осуждающим видом, сложив руки на груди, и наблюдала, как мы восстанавливаем дыхание. Один взгляд в её сторону подействовал на меня как ушат ледяной воды.

— Что ты тут делаешь? — поинтересовался я.

— То же, что и ты, — с готовностью отозвался Иттрий. — Веду переговоры с Фабрикой. От лица ТЦ. О сути переговоров мне говорить запрещено, но думаю, ты и сам догадаешься, что речь пойдёт об одном из пропавших огов.

Будь я кем-то вроде Эдика, мне следовало развернуться и уйти уже на этом этапе. Своим ответом Иттрий полностью выбил почву у меня из-под ног. Ведь если Церковь добровольно расстанется с Афидманом, это лишит меня моего главного козыря. Но я добрался сюда первым и не желал уступать завоёванные позиции.

— Может, объединим силы? — Гелия, слыша это, фыркнула, и я торопливо пояснил: — Там, внутри, мы окажемся в равном положении. Для оговодов мы все пришельцы. Всё, что я предлагаю, это держаться друг друга. Так безопаснее.

Эмпат как будто даже обрадовался. Он поспешно ухватился за моё предложение.

— Ты прав. Лично мне будет спокойнее, что рядом кто-то ещё…

Я повернулся к спутнице.

— Хм, — уронила Гелия. — Поступай как знаешь. У меня свои инструкции.

Но сдаётся мне, что и она втихаря вздохнула с облегчением.

Наше путешествие по коридорам Купола оказалось недолгим, так что впоследствии я, как ни бился, не смог вспомнить ничего определённого о родине Афидмана. По правде говоря, я углубился в мысли, пытаясь на ходу перестроить свою тактику. Если даже Церковь берёт инициативу в свои руки и готовится вернуть Протагониста третьей серии, я всё ещё могу обратить это себе на пользу. Например, предложить оговодам свои услуги по освобождению ога из кокона. Имелось, правда, большое подозрение, что они справятся с этим и без моей помощи. Тогда все наши планы (я имею в виду себя и Эдика) летели коту под хвост. Единственное, чем я мог быть им по-настоящему полезен, — это предупредить о возможном нападении Серебрякова. Додумав до этого места, я спохватился. Почему-то Эдвард совершенно не учёл роли Рема во всём этом светопреставлении. Или учёл, только мне ничего не сказал? Он ведь так и не объяснил толком, почему во время Глобального Изменения я не должен расставаться с Афидманом. Если Рем рискнёт напасть на Фабрику именно в этот момент… должен ли я защищать ога? Или это ог попробует защитить меня, как уже случилось на Арене? И что тогда произойдёт, интересно знать? Я ломал голову в поисках подходящих ответов и не заметил, как мы оказались в довольно просторном помещении. Это было что-то вроде комнаты для совещаний, с длинным столом и придвинутыми к нему стульями. Противоположную стену закрывал большой тёмный экран. Во главе стола в полном одиночестве сидела женщина; страж-провожатый жестом остановил нас у входа, а сам прошествовал к ней и безмолвно поместился за её правым плечом, из движущейся фигуры превратившись в деталь интерьера.

— Добро пожаловать в мою лабораторию, — сказала женщина. Голос у неё был старческий, негромкий и как бы слегка колеблющийся. И, когда мы приблизились на несколько шагов, я понял, почему она не встала нам навстречу. Она сидела в инвалидной коляске. С близкого расстояния она показалась мне совсем дряхлой: несколько птичьих косточек в высохшем теле. Впечатление глубокой старости рассеивали её глаза — под морщинистыми веками, почти лишённые ресниц, они всё же смотрели ясно и внимательно. Её старость не была уродливой, и я подумал, что она мне нравится. Но внезапную симпатию заглушили куда более сильные эмоции, когда она представилась:

— Меня зовут Уло, и я — хозяйка этой Фабрики.

— Уло?! — Я не мог поверить своим ушам. Иттрий смотрел на меня с недоумением.

— Я хотел сказать… — смешавшись, пробормотал я. — Неужели вы та самая…

— Вижу, ты кое-что обо мне слышал, — прищурившись, ответила старушка. — Да, я — современница Гиаза; ты, конечно, подумаешь, что столько не живут, и будешь прав.

Её глаза искрились весельем. Я вздохнул с облегчением.

— Извините. Я знаю, женщине неприятно слышать про свой возраст, но я и вправду удивлён.

— Ничего удивительного, — легко ответила она. — Я стала здешней Мистрис в довольно юном возрасте и с тех пор ни разу не побывала снаружи. Скорее, странно, что кто-то ещё помнит меня в этом суматошном холодном мире… Присаживайтесь, пожалуйста, — обратилась она ко всей нашей компании. — Моим гостям должно быть комфортно.

— Итак, — продолжала Уло, когда мы перестали греметь стульями и расположились вокруг стола, — если я правильно поняла, Церковь хочет вернуть мне ещё одного ога.

— Если вы захотите его принять, — перехватил инициативу Иттрий. — Он… как бы это сказать… сейчас не совсем мобилен.

Уло взялась за подлокотники кресла и слегка отодвинулась назад, но замешательство её длилось ровно одну секунду; хозяйка Фабрики быстро делала выводы.

— Иными словами, — заключила она, — это Афидман, и он окуклился.

Я посмотрел на эмпата. Тот явно не знал, что ответить.

— Я угадала? — нетерпеливо спросила Уло. — Скажите «да» и порадуйте старую женщину. Я почти потеряла надежду на возвращение моего Третьего Протагониста.

Она выглядела точь-в-точь как бабушка, отыскавшая своего пропавшего внука. Я невольно кивнул.

— Отлично! — Уло хлопнула в ладоши. — Это спасёт нас от множества лишних проблем.

Её тон с задушевного изменился на деловой.

— Я бы предпочла получить его как можно скорее. И без дополнительных условий. В конечном итоге, его возвращение выгодно не только нам, но и всему городу. Чем скорее мы вернёмся к производству биоткани, тем…

— Одну минуту! — громко сказал я. Хозяйка Фабрики запнулась на полуслове. Иттрий, который встречал кивком каждую её фразу, растерянно заморгал. Гелия, изучавшая ровную гладь стола, с ухмылкой подняла голову. И все они уставились на меня. А я и сам не ведал, какие слова пытаюсь произнести. Как исправить эту порочную оптику? Всё, что было в моём распоряжении, — это нескладная, неуклюжая правда. С неё-то я и начал: повернулся к эмпату.

— Я хочу уточнить только одну вещь, скажи мне, правильно ли я понял… Ты ведь не видел ога, о котором идёт речь?

— Видел, — возразил Иттрий. Недоумение в его взгляде проступило ещё отчётливее. — Мы оба его видели.

Только не раздражаться. Я подумал: надо же, как трудно вести правильные переговоры. Но особого выбора у меня не было.

— Ты имеешь в виду тот случай в Департаменте утилизации? — Эмпат настороженно кивнул. — Надо полагать, из-за этого они тебя и послали… Но тебе его не показывали? Перед тем, как отправить сюда?

— Нет, — после паузы отозвался Иттрий. — Я получил только словесные указания. Как надо действовать и что говорить. Разве этого недостаточно?

— С моей точки зрения, достаточно, — подала голос хозяйка Фабрики. — Если речь об одном и том же оге… Но теперь я начинаю сомневаться. Кто из вас — официальный посланник Церкви?

— Он, — я показал на Иттрия. — Я, в отличие от него, пришёл сюда по собственному желанию. Но тоже из-за Афидмана.

— Значит, у меня в гостях — целых два посланца. Первый гарантирует, что я получу назад моего ога. Чего же хочет второй?

— Второй явился с похожей целью, — твёрдо ответил я. — В надежде, что его друг отыщет здесь надёжное пристанище… Но теперь у меня другие планы. Я пришёл к выводу, что Афидману не место на Фабрике.

— Ага. — Уло снова прищурилась. Похоже, наша беседа её забавляла, но и утомляла тоже. Вопрос был в том, когда она потеряет терпение. — Значит, ты из тех… из борцов за права..? Тебя возмущает моё отношение к огам?

— Не угадали. Другие клоны мне безразличны. Звучит ужасно, правда? Но, по крайней мере, Афидмана я рассматриваю как личность, а не как предмет.

Произнося это, я посмотрел на старуху в упор. Моя филиппика её не задела: Уло улыбалась мечтательно и чуточку рассеянно.

— Ты говоришь почти как она… Как Лидия Серебрякова. Если ты общался с матерью, то должен знать, что я приютила у себя дочь. Она была доброй девочкой. Они с Афидманом сильно привязались друг к другу.

— Неужели Рем не ревновал?

Уло рассмеялась. Звонко, как молодая.

— Для своего возраста и положения ты слишком хорошо информирован… Как тебя зовут, посланец доброй воли?

— Алекс Бор… Разрешите мне задать ответный вопрос. У нас говорят, что Фабрика неприступна. Как Рему удалось бежать?

— Это не трудно, если хочешь уйти по-настоящему… Тебя удивляют мои слова?

— Вообще-то да, — признался я. — В Таблице я слышал другую версию: что Рем был пленником оговодов.

Старушка печально развела руками.

— Его держала привязанность к матери. Мои стражи часто видели его в окрестностях Фабрики, он был как на коротком поводке. Наверное, надеялся подыскать для Лидии другое укрытие. Вот только не учёл, что она сама не хотела выходить наружу. Когда она умерла…

— Значит, она умерла? — скороговоркой повторила Гелия. Её вмешательство было таким внезапным, что я вздрогнул.

— Худшим из возможных способов. Рита Серебрякова может порицать меня за молчание, но мне показалось, что я не вправе… — Уло тяжело вздохнула и после короткой паузы произнесла:

— Должно быть, вы хотите узнать всю подноготную? Предупреждаю, история выйдет длинная.

— Мы не торопимся, — отрезала Гелия. Таким стальным голосом, что Иттрий, промямливший: «Но я ведь просто…», заткнулся на полуслове. А мне подумалось: этот день такой нескончаемый, потому что в него умудрились втиснуть половину местного прошлого. Не нанесённое ни на какие карты, оно ещё обитало внутри Купола, подглядывало из-под половиц Ритиного дома, клубилось в водяных потоках подземных туннелей. Прошлое намывалось по крупице, но, набрав достаточную массу, само стало притягивать нужную информацию. Оно начинало исподволь влиять на меня. Хотя в те часы перед перезагрузкой никто, включая Святую Машину, не смог бы представить, как далеко оно меня заведёт…

На полпути между изолятором и столовой, на истёртом пятачке коврового ворса, теснилась стайка щуплых мальчишек. Все — одинакового возраста и роста, а цвет волос, форма ушей и носа, разрез глаз у них были — как многократное повторяющееся эхо. Обычно в это время они уже принимали пищу. Но сегодня весь Купол напоминал растревоженный муравейник, и огам серии АКУ передавалось общее возбуждение. Ещё бы: впервые за неимоверно долгий срок под своды Фабрики ступили двое чужаков. Двое беженцев из городка, опустошённого Лже-Изменением. Об этом никто не сообщал в открытую, но между некоторыми оговодами велись тайные беседы о том, что Фабрика хотя бы в этом случае обязана взять на себя ответственность — и приютить выживших. Один из них, кстати говоря, был ещё мальчик, не намного старше, чем оги третьей серии. Может быть, это и притянуло их к изолятору. Уло, выехавшая из помещения первой, с удивлением посмотрела на них.

— Ого, да нас тут уже почётный эскорт дожидается…

Из-за её плеча высунулась рыжая мальчишечья голова — это пришелец из внешнего мира не сумел сдержать любопытства. Увидев стайку огов, он скривился так, будто съел что-то кислое.

— Смотри, мам, эти клоны и правда жуткие. Они все похожи друг на друга.

— Не груби, Рем, — попросила женщина, появившаяся последней. — Нельзя грубить, когда ты в гостях.

Уло усмехнулась. И сказала доверительно, адресуясь больше к сыну, чем к матери:

— Они не обидятся. Они похожи не только внешне, но и внутренне. И во всём подражают Протагонисту.

— Протагонисту? — переспросил рыжий. Он был довольно крупный для своих лет и стоял в позе, напоминающей боевую стойку: сжав кулаки и слегка набычившись.

— Это их… — Мистрис запнулась, подбирая точное слово, — их староста. Образно говоря. Попробуешь угадать, который из них?

Рем сделал несколько шагов вперёд и обвёл глазами сгрудившихся огов. Казалось, он придирчиво оценивает каждую деталь их облика: невыразительные бледные лица, и белёсые волосы, и блёклые глаза, и одежда тоже девственно-белая, одинаковая, только красные номера на комбинезонах были у каждого свои.

Внезапно мальчик фыркнул.

— Они как насекомые.

— Почему? — заинтересовалась Уло.

— Ну, этих тоже не отличишь друг от друга. Один муравей похож на другого муравья — и так далее.

— Значит, для тебя они как муравьи?

— Ну, может, не муравьи… скорее, как тля. Да, точно, это белая тля, а чёрные и рыжие муравьи её охраняют.

— И всё это происходит в гигантском муравейнике, — с улыбкой закончила Мистрис. — Значит, вот кто я такая. Хозяйка тли и муравьёв. Лидия, твой сын — большой фантазёр.

— Да, только он ошибается, — откликнулась женщина. Она была невысокая, соразмерно сложенная, но кисти рук и стопы чуточку крупноваты; волнистые каштановые волосы собраны на затылке в небрежный узел. В её фигуре, в самом звучании голоса было что-то уютное, домашнее, отчего даже голые стены Фабрики как будто начали излучать тепло. Продолжая говорить, она двинулась вперёд и очутилась перед огом, который несколько отличался от остальных.

— Они всё-таки не насекомые, а дети. А это их командир.

Хозяйка Фабрики засмеялась.

— Учись у своей матери, мальчик. Она угадала правильно.

Рем насупился и с отвращением глянул на низкорослого ога. Тот, похоже, был совершенно заворожён обликом Лидии. Рем неожиданно разозлился.

— Пошли, мам, — он потянул мать за руку. — Нечего здесь торчать! Мы ведь хотели посмотреть наши комнаты.

Уло сочувственно наблюдала за сменой Ремовых настроений. От вмешательства её удерживало любопытство: хотелось получше разобраться в реакциях АКУ-3000. Но и настраивать рыжеволосого мальчика против обитателей Фабрики тоже не следовало.

— Иди обедать, Три Тысячи, — распорядилась Мистрис. — Слышишь меня?

Ог отреагировал с запозданием, но всё ж таки подчинился, и вся его бледная свита стронулась с места, как намагниченная. Уло проводила стайку клонов задумчивым взглядом.

— У него нет имени? — поинтересовалась Лидия.

— Нет, — сказала Уло. Рем за её спиной злорадно хихикнул. — Человеческие имена и клички кажутся огам бессмысленными. Как и человеческие разговоры.

Она и вправду так думала. Однако через пару дней Лидия разыскала Мистрис в одной из лабораторий.

— Он читал про насекомых! — выпалила она. — АКУ-3000. Не такой уж он и безучастный, как вам кажется!

За этим занятием Трёхтысячного застукал Рем. Рыжий не совсем понял, почему взрослые подняли такую шумиху, но принял в ней самое активное участие. Он без конца дразнил и шпынял безответного ога.

— Значит, тебе нравится быть тлёй? — спрашивал он. И приплясывал вокруг Трёхтысячного, напевая противным голосом: — Тля, тля, мерзкая тля!

Мать, услышав эти дразнилки, вышла из себя. Она не может запретить Рему вести себя по-хамски, сообщила она. Но, дав огу такое прозвище, он повёл себя как старший брат; неплохо бы ему принять за это ответственность. Что касается её, Лидии, то ей имя «Афидман» очень даже нравится, и уж теперь она не успокоится, пока не приучит ога отзываться на это нелогичное и глупое сочетание звуков.

И ведь добилась своего. По крайней мере, частично. Когда его окликали Рем, Уло или Лидия, ог поднимал голову на шум. Хотя, по мнению Мистрис, назначение нового имени оставалось для него по-прежнему тёмным. Скорее, это была дань вежливости людям, которых он подпустил к себе настолько близко, насколько мог.

Куда поразительней выглядела его способность вступать в диалог. Уло знала, что Лидия ведёт с ним длительные беседы. Конечно, напрягала голосовые связки в основном она; Афидман же, склонив голову на плечо, внимал и впитывал. Казалось, что огромная невидимая машина в его голове старается одновременно обработать всё, что могла предложить собеседница: малейшие изменения её мимики, прихотливую мелодию звуков, все возможные значения слов, смысл, стоящий за ними, и потаённые движения души, скрытые даже от говорящей. Лучше всего он отзывался на те речи, содержание которых гармонировало с эмоциями собеседника. А вот противоречивые броски человеческой натуры заводили его в тупик. За Ремом, с его наклонностью к фантазированию и непредсказуемыми капризами, ог наблюдал с большим интересом, но без особой симпатии.

Что касается Рема, то его отношение к огам за время жизни на Фабрике претерпело несколько метаморфоз. Первоначальное пренебрежение вскоре сменилось ревностью и неприязнью. Ну, не хотел он входить в роль старшего брата, хоть ты тресни. Уло, чтобы отвлечь мальчишку от его разочарований, разрешила ему пользоваться местной сетью. Тут-то и обнаружился набор тех редких, поистине уникальных качеств, которыми обладал Рем.

Парень оказался прирождённым эмпато-хакером — человеком, способным обеспечить себе полное и достоверное слияние с цифровой реальностью. Очень скоро в пределах Фабрики ему сделалось тесно, и Рем начал совершать вылазки в городскую сеть ТСМ. Мистрис, узнав об этом, едва не запретила ему подобные развлечения — боялась, что Рем принесёт с собой какой-нибудь вредоносный вирус. Но мальчик, поднаторевший в сборе информации, сам поставил себе диагноз. «Не волнуйся, Уло, — объяснил он. — У меня внутри работает Аргенома. Ничего со мной не случится. Я, можно сказать, неуязвим…» Это была большая новость, вызвавшая у Мистрис противоречивые эмоции. Можно было только диву даваться, что две такие полезные способности, как эмпато-хакерство и работающий синт, сосредоточились внутри такого ветреного человека. Следовало как можно быстрее прибрать его к рукам. И Уло пустила в ход все возможные средства — от тонкой лести до продуманной системы поблажек. В обмен на них мальчик добывал для неё полезную информацию из внешнего мира.

«Мы научились заранее вычислять сроки ближайших Изменений — и обращать их себе на пользу. Получили более полное представление о городской инфраструктуре… Нам даже удалось выкупить нескольких похищенных огов до того, как они поступили на подпольный аукцион, — перечисляла Уло. — И всё это благодаря Рему. Он с лёгкостью обходил любые фильтры и получал нужные сведения. Недосягаемой оставалась только Башня — я строго-настрого запретила ему соваться в центральный ТСМ. Но Рем божился, что сможет отправить своё сознание и туда…»

Непоколебимая уверенность в своих силах и азартное любопытство — вот что его сгубило. К тому моменту, как они решили взломать защиту АВ-Башни, Рему исполнилось уже тринадцать лет. Аппетит у него был потрясающий. Чтобы компенсировать часы, проведённые в хакерском трансе, он упражнялся на тренажёрах. Обычная одёжка на нём горела, и Мистрис попросила Афидмана сделать юному хакеру одежду из биоткани. После этого Рем начал относиться к огу чуточку уважительнее: «Я объяснил, а он понял. Всё-таки от него есть какой-то толк». При этом пацан продолжал бомбардировать Мистрис просьбами, доводами и нытьём. Настаивал на том, что взломать базу данных ТЦ будет проще пареной репы. В нём говорила уязвлённая гордость: как же, в кои-то веки его силу подвергли сомнениям! Уло снисходительно слушала горластого парнишку в БТ-комбинезоне, и постепенно, сам по себе, в голове её складывался план. Действительно, отправлять Рема в такой рейд в одиночку было бы рискованно. Но если подключить Афидмана, то это могло подействовать: никто лучше ога не справится там, где задействована техножизнь. Ог выступил бы в роли страховщика: он мог поддерживать связь с Ремом во время хакерского рейда и выдернуть его обратно в случае опасности. План выглядел идеальным; юный Серебряков воспринял его с энтузиазмом, да и Лидия была довольна — ей нравилось, что сын решил поладить с Афидманом. Так это выглядело для неё. Беда была в том, что ни один из участников и наблюдателей эксперимента не понимал как следует мотивы своих товарищей.

Они провели несколько тренировочных сеансов, чтобы дать хакеру и огу возможность сработаться. Наконец настал день расплаты. Час катастрофы, которой никто не ждал.

Уло включила нам видеозапись эксперимента. Четырнадцать томительных минут, из которых только первые шесть были относительно мирными. Потом экранное действо превращалось в кричащее и визжащее месиво, из которого мне отчётливее всего запомнились даже не вопли Рема про какого-то старика, абсурдные и потому наводящие жуть, а бессловесный Афидман, скребущий ногтями по своему шлему из биоткани. Я покосился на Иттрия: лицо у него было такое, будто он наяву переживал всё, происходящее на экране. У меня на кончике языка вертелась просьба прекратить просмотр, но запись оборвалась сама. Все мы, включая Мистрис и её неподвижного стража, украдкой перевели дыхание.

— Вот так это выглядело… — сказала Уло. После хаоса и шума её голос казался ещё более невесомым, чем прежде. Он летал по комнате, как серебряная паутинка, колеблемая сквозняком. — А затем Афидман перешёл в новое состояние и свёл с ума все приборы. Поэтому других записей нет…

Иттрий поднял руку, и мы все повернули головы к нему.

— Что значит — «в новое состояние»? Я не понимаю.

— Я тоже не совсем понимаю, — вздохнула Мистрис. — Даже сейчас. Это было что-то сродни одержимости. Как будто в него вселилась новая личность.

— Этот… старик? — по наитию ляпнул я. Хозяйка Фабрики вскинула на меня удивлённые глаза.

— Никогда не рассматривала такую версию, — медленно, взвешивая каждое слово, призналась она. — Хотя времени у меня было предостаточно. Мне казалось очевидным, что «старик», которого видел Рем, — это какой-то вирус, поставленный на стражу Башни самим Гиазом…

Теперь встрепенулся я. А Иттрий воскликнул шёпотом, таким тоном, каким обычно произносят слово «эврика»:

— Призрак!

Мы переглянулись.

— Существо, которое с некоторых пор завелось на Арене, — пояснил я для хозяйки Фабрики. — Оно создаёт себе тело из биоткани и притягивается к работающим омам и отам. Это и есть призрак.

— Очень характерно для Гиаза, — задумчиво сказала она. — К синтам он испытывал почти болезненный интерес. Если бы я на секунду сошла с ума и предположила, что некая часть личности Гиаза застряла в информационной системе Башни… но это нереально, нет. Он был бы сразу отторгнут Спящим.

— Кто это?

Я спросил машинально; куда сильнее меня интересовала её предыдущая незаконченная фраза. Мне бы хотелось услышать конец рассуждения. Вместо этого на мою несчастную голову обрушилась ещё одна Великая Тайна Таблицы.

— Спящий? Автохтон, которого мы исследовали. Чистокровный древний обитатель Земли. Его обнаружили при закладке Башни, на глубине в несколько метров. Он был жив, но не реагировал на внешние раздражители. Возможно, провёл в таком состоянии не одну тысячу лет. Эта находка была одной из величайших удач Гиаза. Без Спящего не было бы ни Таблицы, ни Церкви… ничего.

Я покосился на своих спутников и напоролся на ответные недоверчивые взгляды.

— В учебниках об этом не написано.

Уло одарила меня слабой улыбкой.

— Конечно, находку скрыли от публики. Гиаз надеялся самостоятельно разобраться в причинах могущества автохтонов — а его обеспечивали необыкновенно мощные синты. Чистые, первозданные структуры. Не воспроизводимые в лабораторных условиях, понимаете? Да, при помощи элементарных синтов мы научились создавать техножизнь. Синтезировался белок, в него впечатывалась матрица синта, и получались простейшие микроорганизмы, подчинённые нашей воле. Но синты автохтонов — совсем другое дело. Слишком они были сложными. Я немножко знаю об этом, так как тоже участвовала в программе исследований. Моей профессиональной областью была генетика. А Карбон… — она помолчала, — отец Лидии и другие эмпаты пытались изучать сознание автохтона.

— Эта часть истории мне известна, — осторожно ответил я. — Вы закончили тем, что расплевались с Гиазом.

В её усмешке смешались горечь и непримиримое злорадство.

— Он подставил моего любимого мужчину. Устроил так, чтобы Карбон не вышел из Погружения. Прямых доказательств у меня не было, так что пришлось уйти из Таблицы. Генетический материал автохтона и собственные разработки позволили мне создать Фабрику.

— Угу, — негромко прокомментировала Гелия. — Не старушка, а божий одуванчик, обнять и плакать. Хотя разработки и образцы она банально спёрла, а попутно развалила Гиазов проект, переманив самых талантливых участников… Не подумай, что я осуждаю, наоборот; но враньё от этого красивее не становится.

— Я это понимаю, — не отрывая взгляда от белой поверхности стола, сказал Иттрий. — Жажда не столько мести, сколько справедливости. Это до сих пор здесь, — он приложил руку к сердцу, — стоит за словами… Я понимаю, да.

— Кто тебя спрашивает, слюнтяй! — вскинулась пестроволосая. — Давай, поплачь ещё!

Эмпат посмотрел на неё долгим, обиженным взглядом. Открыл рот для ответа, но махнул рукой — передумал. Я решил призвать их к порядку.

— И всё-таки… что произошло с Афидманом и Ремом во время эксперимента?

— А… да… — неуверенно откликнулась Мистрис. Невидимым потоком воспоминаний её снесло в далёкое прошлое, и чтобы вновь очнуться в настоящем, ей потребовалось некоторое время.

— Осталось досказать вам маленький кусочек истории. Потом мы навестим могилу Лидии. А потом… вы дадите мне отдохнуть.

Она ужасно устала за последние полчаса, эта дряхлая хозяйка Фабрики. Она отвыкла от длинных разговоров и уже ничего, кроме утомления, не испытывала. Это я мог понять безо всякой эмпатии.

Пусть природа и сущность вируса, который притащился за Ремом на Фабрику, осталась до конца не выясненной, но уж зато причинённый им ущерб был изучен придирчиво и всесторонне. Это позволило восстановить внешний ход событий. Первым делом призрак присосался к Аргеноме Рема, не просто копируя её в себя, а будто бы выдирая из Ремовой психики всю эту живую и трепещущую матрицу. Иттрий, услышав эту новость, закивал понимающе, а я припомнил его слова про повреждённый синт Серебрякова. Дальше — больше. Защищаясь, Рем, похоже, перенаправил вирус к Афидману. В этот же самый момент Уло, уступая требованиям Лидии, отомкнула дверь в лабораторию. Встревоженная мать вихрем ворвалась внутрь и вытащила обмякшего Рема. Мальчик заплатил за эксперимент частью своего синта, но присутствие ога спасло юного хакера от полного распада личности. А вот насколько ожесточённой была борьба между Афидманом и агрессивной программой, можно было судить лишь по косвенным признакам. Произошло то же самое, что я наблюдал воочию в туннелях подземной Таблицы, с той только разницей, что ог не просто окуклился, а замкнул на себя всю окрестную биоткань. Тонны, центнеры нулевого БТ-материала. Длинные, с хорошего удава толщиной, жгуты торчали в пробитых ими стенах и змеились по полу. И, как все дороги ведут в Рим, так и вся эта техножизнь смыкалась в одной-единственной точке — у саркофага, созданного Афидманом.

Какую технику применили оговоды, чтобы раскрыть саркофаг, Мистрис нам не сказала. Разумная предосторожность, если имеешь дело с посланцем ТЦ. Но оговодам пришлось изрядно поломать головы над этой проблемой. Пока они извлекали ога из кокона, Рем находился на излечении в изоляторе. На исходе первой недели у него почти полностью восстановились двигательные функции. Забрезжила надежда на то, что вскоре восстановится и речь. Жизнь как будто налаживалась. И всё же эксперимент имел несколько тяжёлых и важных последствий, которые в перспективе выявились отчётливее.

Во-первых, колоссальный сбой в работе Фабрики. Тонкие настройки огов серии АКУ-2000, связывающие их в общий отлаженный организм, были разрушены до такой степени, что уже не поддавались восстановлению. А оги серии АКУ-3000 не могли работать без Протагониста. Кризис разрешился, когда Афидман вышел из стазиса, но некоторые странности остались. Прежде оги трёхтысячной серии группировались вокруг Протагониста; теперь же они намеренно избегали его. Невидимая, но очевидно неуютная для них аура, окружающая Афидмана, имела чёткие очертания, и они упорно отказывались переступать через эту черту. Оги серии АКУ спали в общей комнате с мягким полом, но если прежде они сбивались в плотную кучку вокруг своего вожака, то теперь Афидман отходил ко сну в полном одиночестве, а весь его Хор теснился в противоположном углу.

Рем мог бы считаться почти здоровым, но в нём проявились патологическая скрытность, какая-то животная хитрость и уклончивость, которые тревожили Уло. Вся его бойкость исчезла бесследно, и на её месте поселилось угрюмое недоверие к миру. Вопреки ожиданиям, он не завязал с сетью, однако характер его вылазок стал другим. Он навещал странные, полулегальные сайты и пристрастился к собиранию слухов, которые тёмным облаком окутывали Башню, Церковь и всё, с ними связанное. Рем никогда не заговаривал о том, что случилось, и как будто напрочь забыл о существовании огов. Упомянутое звериное чутьё выражалось в том, что его пути и пути огов никогда не пересекались. Он будто бы чуял, где ему грозит встреча с Афидманом, и заранее сворачивал в сторону. Потом они всё-таки столкнулись нос к носу; Уло пропустила этот момент, занятая сбоем в системе пожаротушения Фабрики, но поведение Рема вновь кардинально изменилось. Он начал преследовать ога — как в прежние времена, только гораздо злее и изобретательнее. А Хор, отделённый незримой границей, не спешил закрыть собой Протагониста. С этого момента брала отсчёт мрачная игра в прятки, ареал которой совпадал с границами Фабрики: Рем выступал в ней охотником и загонщиком, а Афидман — добычей.

Но самыми страшными и непоправимыми оказались изменения Лидии. Хотя так и осталось загадкой, что послужило катализатором, что пробудило синт, которым она была начинена как бомбой замедленного действия. Он назывался Лиотой и возглавлял перечень синтов, запрещённых к использованию. Таких синтов при Гиазе было известно несколько; все они вызывали деформацию человеческой плоти. Что обозначали этим словом? Нечто вроде скоротечной мутации, необратимый и неисцелимый процесс, уводящий носителя на несколько ступенек вниз по эволюционной лестнице.

Рептилии обладают способностями к гипнозу: их текучее движение, взгляд их немигающих глаз останавливают зачарованную жертву, запрещая ей бегство. Возможно, Лиота — синт, ввергающий окружающих в эйфорию, в былые времена закрепил эту способность в виде психо-матрицы. Но когда человек постепенно утрачивает обычные эмоции, и отращивает когти, и покрывается чешуёй — иными словами, превращается в большую ящерицу, — это слишком суровая плата за неуместный гипноз. Она бы не желала этого, но кто её спрашивал? Уло лечила Лидию, заранее зная, что все попытки бессмысленны. Деформированная боролась, но по мере того, как черты её лица заострялись и вытягивались, она всё дальше уходила от человечности. Она давно уже жила в изоляции, не допуская к себе никого, кроме сына — пока мутация была ещё не так заметна, а затем отменив и его посещения. Рему исполнилось пятнадцать, через свой подростковый возраст он проходил в одиночестве, и никому не было ведомо, сколько часов он провёл, вынашивая планы о бегстве из-под Купола. Охота на Афидмана познакомила Серебрякова с самыми укромными закоулками Фабрики, и у него было время, чтобы продумать всё досконально. Когда парня хватились, он уже, наверное, был в Таблице. Исчезновение Рема поставило крест на бесперебойной добыче сведений из внешнего мира; Уло пыталась выяснить что-либо о нём по своим каналам, но безуспешно.

Выслушивая эту мрачную повесть, я уже предвидел финал, свидетелями которого пару месяцев назад оказались мы с эмпатом. Я о катастрофе с Куполом-1, в которой семья Серебряковых тоже сыграла роковую роль. В этом событии вновь столкнулись три ключевые фигуры: Лидия, одержимая голодом и холодной, нечеловеческой яростью, Рем, пробравшийся на Фабрику ради «спасения» матери, и Афидман. Мотивы последнего никого не заботили, но именно он запустил это странное, незавершённое Изменение Реальности, стёршее с лица земли половину несущих конструкций Купола. И зубодробительный скрежет, и слаженный вопль Хора, который донёсся до нас, пока мы стояли на мосту, — всё это были отголоски общего катаклизма. Здание, лишённое внутренних опор, схлопнулось как карточный домик. Когда оги серии АКС докопались до нижних этажей, там, под стальными балками, отыскалась Лидия, чешуйчатая кожа которой была на несколько градусов холоднее обычного. Рем испарился бесследно, как и Афидман; о кровавом побоище, которое устроила перед смертью женщина-ящерица, напоминали только искалеченные тела белых мальчиков, брошенные неподалёку.

«Воистину, — сказала Уло после продолжительного молчания, — семейство Серебряковых доставляло мне одни неприятности».

Но Лидию всё же похоронили как полагается, со всеми почестями, которые причитались ей как наследнице древнего рода. У оговодов имелось собственное кладбище — прямо внутри Купола-3. Вот куда мы, оказывается, угодили.

Клон Карбона, катя перед собой коляску с утомлённой Мистрис, привёл нас в оранжерею. Вопреки ожиданиям, там не было ни слишком влажно, ни чересчур жарко. Растения, посаженные на приличном расстоянии друг от друга, почти не отбрасывали теней. Конечно, виной тому — искусственные источники света; но, задрав голову, я разглядел в вышине стеклянный пятачок неба. Это место не могло похвастаться тропическим буйством красок или пышностью цветущих клумб — скорее, оно намекало на слегка запущенный сельский сад. Каменные доски надгробий естественно смотрелись в его обрамлении.

К могиле Лидии мы подошли все вместе, но вскоре я и Уло отодвинулись в сторону, предоставив Гелии право побыть с покойницей наедине. Очевидно, она делала это не только за себя, но и за Риту Риомишвард. Иттрий неуклюже потоптался рядом с пестроволосой и, пробормотав что-то насчёт букета, удалился на поиски цветов.

— Скажите мне ещё одну вещь, — попросил я старушку, — если серия АКН — это Ритины клоны, а серия АКС — клоны Карбона, то Афидман и все остальные белые оги — это клоны Спящего?

— Да, — кивнула она. — Теперь всё сходится, верно? Только они могут создавать биоткань, и только их продукция служит пропуском в Башню. Спящий реагирует на биоткань как на свою плоть и кровь.

Я не сразу осознал, в чём загвоздка. А когда понял, сказал:

— Вход в Башню охраняет Спящий?

— Ну, не совсем так. — Мистрис немного оживилась. — Автохтон потому и назван был Спящим, что он крепко спит. Возможно, Гиазу удалось разбудить его своими безумными экспериментами. Но — только на одно мгновение. Подозреваю, что именно тогда Спящий и создал этот замкнутый круг. Эту карусель, на которой все мы вертимся…

— И один её оборот равен пяти годам, — подхватил я.

— Метафора карусели… — не глядя на меня, пробормотала хозяйка Фабрики. С высоты своего роста я видел лишь её седую макушку и одно маленькое сморщенное ухо, в котором равномерно покачивалась золотая серёжка. Некстати я вспомнил, что Рита упоминала про серьги, пленившие её мужа. Неужели Уло так и носит их в память о том человеке? Возможно, когда-то, давным-давно, он сделал ей комплимент: сказал, например, что эти серёжки ей очень идут. Или что там говорят мужчины, когда им нравится женщина? А может быть, это его подарок — единственный материальный предмет, запечатлевший историю их отношений…

— Метафора карусели, — повторила она. — Неплохо описывает то, что творится с миром. Карусель вращается вокруг своей оси. В нашем случае — вокруг Башни. Непрерывное вращение обеспечивает Святая Машина. Спящий не следит за процессом, он лишь вовремя делает нужный толчок, чтобы аттракцион продолжался. Всё остальное — череда автоматических действий, дело техники.

Её кресло совершило изящный разворот, и мы опять, как в самом начале разговора, взглянули в глаза друг другу.

— Теперь ты понимаешь, — улыбаясь, закончила хозяйка Фабрики, — что не в моих силах затормозить вращение? Всё, что мне удалось, — это сделать его более плавным, менее болезненным. Когда-то давно я желала смерти Гиазу. Но вот Гиаз мёртв, а его луна-парк продолжает работать. И все несогласные безжалостно сброшены с карусели.

— Но некоторые остались и продолжают бороться, — возразил я. — Оксиды, например. Или один мой знакомый авгур. Это он подсказал мне явиться на Фабрику.

— Авгуры всегда ставят на будущее, — понимающе откликнулась Мистрис. — Что он тебе велел?

— Не расставаться с Афидманом.

Кладбища оказывают на зрителя загадочное, даже мистическое воздействие: мне, например, захотелось быть с ней честным. Поэтому меня слегка покоробил её протяжный смешок.

— Да, это хороший ход, — угомонившись, сказала она. — Тут тебе и священное безумие, и тонкий расчёт… Но больше всего на свете я ненавижу плясать под чужую дудку. Задам тебе всего один интимный вопрос: что такое для тебя Афидман?

— Друг, — отозвался я. — Так бы я ответил совсем недавно. Проблема в том, что я ещё не сделал ничего, чтобы заслужить этот титул. Я больше навредил ему, чем помог. И хочу это исправить.

Уло в раздумье покачала головой.

— Необычный ты человек, Алекс Бор… Я бы сказала, в тебе есть что-то от ога.

— Я не любитель спать на полу.

Она усмехнулась почти по-доброму.

— Назначаю тебя делегатом от Фабрики. Твоя задача — оберегать моего Второго Протагониста. Его я отправлю за Афидманом. Вы должны вернуться все трое, целые и невредимые, прежде чем нагрянет Глобальное Изменение… Как тебе такая диспозиция?

— Сойдёт.

Глядя на меня снизу вверх, Уло иронически щурилась. Золотые серёжки, как два маленьких маятника, покачивались возле увядших щёк. В юности она, вероятно, была задорной девчонкой. Напутствие, которым она наградила меня на прощанье, не отличалось конкретикой, но я продолжал мысленно твердить его и после того, как наша машина въехала на территорию города.

— Самое главное, — сказала она, — не упади с карусели.

Алекс Бор. Во власти центробожных сил

Время, как огромный змей, готовилось сбросить кожу. Покинув Фабрику с её застывшим укладом жизни, я вдруг остро это почувствовал. Может быть, из-за того, что руки мои покоились на руле, а нога жала на педаль газа. Получив водительское место, я восстановил пошатнувшуюся уверенность в том, что являюсь не простым наблюдателем событий, а их активным участником.

Ог за спиной фыркнул так, словно его раздражала цепь моих рассуждений. Он был наглядной иллюстрацией к будущему Афидмана. Беловолосый — но волосы жёсткой копной закрывают уши и щёки. Тонкокостный, но неожиданно высокий, каланча среди низкорослых огов. Нос у него был длинный, как у какой-то охотничьей собаки, глаза — намного темнее, чем у Афидмана: в коричневом чае плавают золотистые искорки. Он был облачён в добротный коричневый костюм, и это тоже казалось необычным: я привык, что оги серии АКУ не расстаются со своей биотканью. На левом запястье у него красовались дорогие часы, время от времени он поглядывал на них, недовольно хмурясь и моргая. Большую часть нашей совместной поездки мы провели в тишине; я вёл машину и разглядывал его в зеркальце заднего вида, он — сверялся с часами и неприветливо изучал мой затылок. Кажется, я ему не нравился. И эта его мимика тоже была нетипичной для ога.

Иттрия и Гелии с нами не было. Пестроволосая улизнула после посещения кладбища; эмпат уверял, что своим ходом он скорее доберётся до города. Весть о завершении переговоров так его обрадовала, что он охотно уступил мне свои полномочия. Наверное, ему не терпелось оказаться подальше от Фабрики. Он обещал, едва только выберется наружу, связаться с церковниками, с тем, чтобы нашему экипажу дали зелёный свет. Так что продвигались мы беспрепятственно. Однако, судя по всему, не так быстро, как хотелось бы моему попутчику.

— Сколько ещё по времени до этой лаборатории? — разбивая неуютное молчание, спросил он.

Я пожал плечами.

— Минут двадцать.

— Долго, — проронил ог. И уставился в окно. — Такой огромный город.

Мы только-только въехали на окраину. Мимо один за другим проплывали ветхие бетонные корпуса.

— Вы уже бывали за пределами Фабрики? — поинтересовался я. Ог недоверчиво воззрился на мой затылок.

— Нет, разумеется. Но я умею общаться с людьми.

О людях он говорил с очевидным пренебрежением. Как будто это такая низшая форма жизни. И я не удержался, спросил довольно ядовито:

— У вас, наверно, тоже есть имя?

Кажется, своим вопросом я угодил в чувствительную область: Второй Протагонист нахмурился и ответил с запинками, недовольно:

— Нет… Я отказался от этой… сомнительной чести.

— Ясно, — кивнул я. И внезапно его прорвало, ог заговорил мрачно и напористо, словно моя реплика вернула его к решению давней, застарелой проблемы.

— Для вас, для людей, всё просто: кто не имеет имени, тот не индивидуален. Другая культура, вам непонятная… даже чуждая… она выросла у вас под боком, но вы и понятия не имеете… И эта мощь, и вся эта красота…

— Нет, почему же, — перебил я, видно, слегка заразившись его волнением. Мне почудилось, что ог говорил о чём-то, что очень плохо укладывалось в слова, но было для него действительно важным. Хотелось донести до него, что и среди людей есть такие, которые прислушаются к любому призыву о дружбе и помощи.

— Почему же, — повторил я. — Мы пытаемся.

— Это самообман, — печально отозвался он. — Изначально рождённые слабыми, вы всё своё познание сводите к одному вопросу: как это использовать? Не подумайте, что я обвиняю, — мы все ограничены своими рамками. Но вы позабыли, что ваш путь… ваше толкование мира — всего лишь одна из граней. За пределами этого толкования вы видите только хаос. Вот… вот почему я не хочу хоть в чём-то казаться похожим на человека.

— Тогда объясните мне, пожалуйста, — сказал я, пытаясь одновременно смотреть на него и следить за дорогой, — почему Афидман не пошёл по вашему пути? Почему он хотел и пытался играть по нашим, человеческим правилам?

— А почему вы так в этом уверены? — ощетинился ог. — Возможно, вы навязываете ему свои желания?

Это был каверзный вопрос, и я на секунду задумался, прежде чем продолжить наш спор.

— Я… не уверен. Но он учился быть отдельным. Для ога это…

— Верная смерть, — перебил собеседник. — Инвалидность души, а потом — угасание тела.

Должно быть, моё недоверие его раздражало. Он добавил, серьёзно и проникновенно:

— Поверьте, я сам прошёл через это. Когда… после того ужасного эксперимента… Третий Протагонист нарушил связь между мной и моим Хором. Все АКУ второй серии в одночасье превратились в мусор, годный лишь для помойки. Через полгода от них ничего не осталось.

— Но вы-то живы, — возразил я, испытывая странную смесь сострадания и стыда.

— Я жив, — подтвердил ог, — поскольку тоже Протагонист. Но меня не существует.

Я честно пытался вникнуть в его слова. Получался какой-то кот Шрёдингера. Или человек-невидимка. Но для него это была не фигура речи, а реальность — живая и единственная. В зеркальном овале мелькало его мрачно-торжественное лицо.

— Перед вами существо с тяжёлой инвалидностью, — пояснил он.

В кармане у меня загудел телефон. Неизвестный входящий вызов. Ог продолжал, словно не слыша:

— Мистрис была так добра, что сделала меня своим помощником. Я кое-как живу со своей отдельностью, но продолжаю ненавидеть её.

Нехорошо дразнить несчастных, но я не мог не спросить:

— Значит, у вас с Афидманом личные счёты? И вы не делаете скидку на то, что ему тоже пришлось несладко?

Телефон продолжал шуметь и вибрировать. Кто-то настойчиво пытался со мной связаться. Но мне хотелось услышать, что ответит попутчик.

— «Ты не обязан его любить». Так сказала мне Мистрис после той катастрофы. А сострадание огам неведомо.

Эти слова бросали между нами огромную невидимую пропасть, которую невозможно было пересечь. А у меня уже не было времени на поиски подходящего ответа: от филиала Второй Лаборатории нас отделяли несколько метров переулка. Паркуясь, я разглядел у дверей высокую фигуру: нарочито небрежная поза, руки в карманах знакомого чёрного дождевика… сам начальник Службы безопасности, Проспер Кобольд. И, словно убоявшись этого зрелища, телефон поперхнулся собственным сигналом и затих.

— Ну, хорошо, — скороговоркой сказал я, — положим, всё, что вы говорите, — правда. И что человек не в силах понять ога, и что место Афидмана на Фабрике… Обещайте мне только одно, ладно?

— Что именно?

— Что вы не причините ему вреда, когда будете извлекать из саркофага.

Второй Протагонист как будто поперхнулся. Я в его сторону уже не смотрел, но звук был — наподобие этого. И когда он после тяжёлой паузы заговорил, голос его звучал совершенно по-человечески.

— Ну, знаете… Вы просто невыносимы. Что вы там себе нафантазировали?

Кобольд радушно ухмылялся нам всеми своими резцами. Как будто возвращение Афидмана на Фабрику было крупным праздничным событием. Второй Протагонист по контрасту казался мрачнее тучи. В мою сторону он не смотрел, принципиально, разговаривал только с шефом СБ. Они сразу начали с разбора формальностей. Но, в сущности, ог выдвинул только одно условие.

— Процедуру не должны видеть посторонние.

— Разумеется, — поддакнул Кобольд, но Второй Протагонист его перебил. Сухим, не терпящим возражений голосом.

— Под посторонними я имею в виду всех легионеров, медиков и весь обслуживающий персонал. Иными словами, людей.

Наверное, он долго тренировался, подумал я. Чтобы вложить в одну-единственную фразу такой заряд презрения, нужно тренироваться чертовски долго. Но Кобольд, в отличие от меня, никак не отреагировал на эту провокацию. Только задумчиво хмыкнул.

— Вам это не кажется слегка рискованным? Вы останетесь один на один с…

— Нет, не кажется, — последовал быстрый, категоричный ответ. — Наоборот: это существенно ускорит процесс.

— Ускорить процесс может и электропила, — всё так же неторопливо проронил шеф СБ. В этот момент до меня дошло, что он намеренно дразнит ога. Намеренно и небезуспешно. Беднягу чуть кондратий не хватил при упоминании таких варварских методов. Хоть я и давал себе слово не вмешиваться, пришлось почти сразу его нарушить.

— Давайте тогда уж и факира позовём, — сказал я. — Пусть покажет фокус по извлечению Афидмана из шляпы.

Кобольд предупреждающе повёл в мою сторону тёмным глазом. Но я был морально готов к его недовольству.

— Соскучился по цирку, Бор? — кисло проронил он. Я ответил, имитируя легкомыслие:

— Нет, спасибо. Клоуном на Арене я уже поработал.

Кадык шефа дёрнулся вверх-вниз, как будто он нервно сглотнул. Чем его проняла моя последняя фраза, я не понял. Но я определённо сбил его с игривого настроения.

— Ладно, — заключил он. — Харе болтать… Десяти минут одиночества, я надеюсь, вам хватит?

Это уже относилось к огу. Тот замкнулся и, вынеся внутри себя сокрушительный приговор «людям», угрюмо ожидал окончания нашего диалога, с гримасой брезгливости и отвращения на длинном бледном лице.

— Хватит, — эхом отозвался он. — Должно хватить.

Дальше мы стояли и слушали, как Кобольд по рации распоряжается персоналом. Все подчинённые быстро очистили помещение. Двери распахнулись, и на сырой воздух улицы вывалились два техника, группа лаборантов Лакмуса и один легионер. Техники синхронно извлекли свои сигареты и задымили.

— Ну вот, — прокомментировал шеф СБ. — Всё готово. Прошу!

Он сопроводил свои слова издевательским жестом. Лаборанты и легионер издалека обстреливали ога оценивающими взглядами. Перевес был явно не в его пользу.

— Давайте я вас провожу, — вызвался я. И, упреждая возможный протест, добавил: — До входа в лабораторию.

Пока мы со Вторым Протагонистом шагали к пункту назначения, я шёпотом произнёс: «Простите». Никакого ответа на это не последовало, ог оставался всё таким же каменно-непроницаемым. Но мне претила сама мысль о том, что он может рассматривать нас с Кобольдом как сообщников в деле освобождения Афидмана. Мотивов шефа СБ я не понимал, но на всякий случай решил быть начеку. Очень мне не нравилось его гнилое веселье. Конечно, это была всего лишь маска, которая слетела с него, едва я отошёл от порога лаборатории.

— Дуй-ка сюда, — помахал он мне, когда Второй Протагонист скрылся за заветной дверью. — Расскажешь, куда тебя занесло. От вашего мафусаила уже все городские службы стонут.

— От… кого? — не сразу сообразил я. — А. От Перестарка.

— Угу, — кивнул Кобольд. — Он объявил тебя в розыск, а потом названивал каждые полчаса, требуя от полицаев детального отчёта.

Возможно, так оно и было, но теперь Перестарок наверняка уже в курсе, что я вернулся в Таблицу. Вызов-то был не от него… Так что я усилием воли спихнул с себя чувство вины и сосредоточился на насущной проблеме. Следовало быстро решить, что мне стоит рассказать шефу СБ, а о чём лучше было бы умолчать.

— Расслабься, парень, — как бы в ответ на мои мысли заметил он. — Всё равно не сможешь соврать правдоподобно… Покурим?

— Спасибо, не курю, — сказал я.

— Я тоже. Бросил два года назад. Но сегодня, — он помахал в воздухе белой сигаретной пачкой, — сегодня дам себе поблажку. Понимаешь, о чём я?

Я настороженно покачал головой.

— Такой сегодня день. Можно слегка расслабиться. Считай, что это приказ.

— Я ведь гражданский, — рассеянно напомнил я. Его намёки на особенный день заставили меня заволноваться. Сколько часов мы провели на Фабрике? Возможно, шеф СБ давал мне понять, что перезагрузка не за горами? Небо всё так же закидывало нас холодными каплями, и по ползучему сумраку трудно было определить, утро сейчас или вечер. На часы смотреть я не хотел — он бы сразу заподозрил неладное. Поэтому я стоически ждал продолжения. Прикурив, Кобольд с наслаждением затянулся раз, другой и только потом заметил:

— Для чего ты попёрся на Фабрику, я, в принципе, понимаю. Попросить оговодов о помощи — это хороший ход. Удивительно, что тебя впустили. Как ты этого добился?

— Задействовал кое-какие связи, — скромно ответил я. Он фыркнул, обдав моё лицо облачком сизого вонючего дыма.

— Сразу видно, что ты не знаешь, о чём говоришь. А пытаешься вешать мне лапшу на уши… Хммм… — Кобольд примерился ко мне взглядом. — Сломать тебе несколько пальцев, что ли? От этого все становятся разговорчивыми.

— Погодите, — быстро сказал я. Быстро — потому что боялся, что слова у него не расходятся с делом. Он и так уже отправил в лужу свою недокуренную сигарету.

— Я встретился кое с кем из первой Таблицы. Совершенно случайно. Этот человек… посоветовал мне сходить на Фабрику… и помог туда попасть. Вот и всё.

— Хммм, — снова протянул шеф СБ. — Очередные случайности? Будь это не ты, а кто-то другой, я бы в такое не поверил…

На этом месте его речи я позволил себе выдохнуть. Кажется, он передумал сию секунду меня калечить.

— Конечно, ты сильно недоговариваешь.

— Меня попросили помалкивать. Сами понимаете…

— Мда. Это, конечно, наша недоработка. Надо было окружить тебя более плотной опекой. Впрочем… — Он с сожалением посмотрел на брошенный окурок. Шагнул к луже и растёр подошвой сырую бумажную трубочку.

— Это можно исправить. Хочешь начать жизнь с чистого листа?

Ответить я не успел — в кармане моём опять загудел телефон. Я схватился за него, как утопающий за соломинку. Включил связь, даже не посмотрев, кто звонит.

— Алло?

Тишина. Я покосился на Кобольда. Шеф СБ отвернулся от меня — стоял, засунув руки в карманы и качаясь на каблуках, и изучал вход в лабораторию. Кажется, он тихонько насвистывал. Но я сознавал, что разговор наш не кончен, наоборот: именно сейчас игра пошла по-крупному. И не карусель, а рулетка вращалась под моими ногами. Я даже расслышал звук, с которым шарик снуёт и бьётся о стенки ячеек… Но нет, это был не стук шарика, а чей-то судорожный всхлип.

— Алло? — повторил я и на этот раз дождался ответа.

— Алекс… Бор? — неуверенно спросила она. Я не узнал её по голосу.

— Да. А кто…

— Злата. — Она шумно выдохнула мне в ухо. — Злата Секель.

— Что случилось?

Наверное, если существует в судьбе точка невозврата, неприступная для всех, кроме Святой Машины, она была пройдена сейчас, пока Злата Секель собиралась с мыслями. Я во время этой паузы готовился к плохим новостям, ещё не зная о них доподлинно, но ощущая их близкое дыхание и невольно транслируя их наружу. Бог его знает, при помощи какого органа я излучал эти дурные предчувствия; возможно, они просачивались сквозь поры на моей коже, но вот уже и Кобольд встал вполоборота и наклонил голову, прилаживаясь к нашей беседе. Хотя поначалу я только слушал сбивчивый монолог девушки.

— Я… хотела предупредить. — Новый глубокий вздох. — Рем в городе, и… и он готовится действовать. У него с собой пластыри — те самые, из-за которых он лазил в мою квартиру…

— Разве вы их не перепрятали? — удивился я.

— Перепрятали, конечно! В одном из заброшенных кварталов. Тимур каждую неделю ездил проверять их сохранность. Но мы не учли… — Тут голос её снова прервался. Похоже, Злата из последних сил сдерживала рыдания. — Рем следил за ним… наверное. Тимур обожжён, очень сильно.

— Это он сказал тебе про Рема? Или ты его видела?

Кажется, от волнения я заговорил слишком громко. Кобольд, подобравшийся при упоминании Рема, подошёл ко мне вплотную. Но это было хорошо, это было правильно. Я вскинул на него глаза и скороговоркой сообщил:

— Серебряков сейчас в городе с пластырями. Ваш легионер… Тимур Акимов наткнулся на него и был ранен.

Шеф СБ молниеносно всё понял. Взвесил, подверг проверке, оценил уровень опасности. Я видел это по его лицу. Злата спросила: «Кто там с тобой?», и я машинально отозвался: «Кобольд». Он уже рванулся куда-то, на ходу извлекая рацию, но нечто важное, не прояснённое снова бросило его ко мне. Скрипучим изменившимся голосом, похожим на хриплый крик птицы, он спросил:

— Сколько у него пластырей?

Я повторил этот вопрос Злате.

— Не знаю! — в истерике крикнула она. — Откуда мне знать, я приехала позже! Тимур… врачи говорят, он не выживет… Что мне делать, Бор? Это ведь всё из-за меня!

Будь у меня время на размышления, я бы, конечно, придумал какой-нибудь разумный и на сто процентов бесполезный совет. Но в этот миг из-под земли донёсся короткий глухой рёв, и весь переулок словно приподнялся на цыпочки, а потом с размаху опустился на пятки. Нас несильно тряхнуло. Но самым загадочным было не это, а то, что двери лаборатории куда-то исчезли; на их месте зиял странно перекосившийся проём, и Кобольд, выкрикивая в рацию отрывистые команды, сломя голову мчался к нему. Его длинные ноги так и ходили ходуном, будто он пытался опередить само время. Надо было бежать следом, и я торопливо прокричал в трубку единственное, что пришло в голову:

— Не расставайся с ним, слышишь? Будь всё время рядом! Я перезвоню!

За границей раскуроченного пролома висело плотное облако пыли; ступив внутрь, я сразу закашлялся. Прикрыл рот рукавом и прищурился, пытаясь разглядеть внизу Кобольда. Прежде я спускался в лабораторию по нескольким ступеням, но их разметало в мелкий щебень. Бардак даже при первом, поверхностном взгляде выглядел ужасающим. Эта бетонная крошка по всему помещению, и торчащие края железной арматуры, и какое-то невообразимое месиво из мятых, скрученных корпусов там, где раньше стояли приборы. Присмотрев внизу относительно ровное местечко, я мягко спрыгнул на пол. Как ни странно, взрыв пощадил большую часть перегородки, за которой содержался Афидман. Я догадывался, что не найду внутри саркофага, но при виде опустевшего лабораторного бокса у меня защемило сердце. Кобольд, с головой, подсвеченной нимбом, стоял у растрескавшейся дальней стены; бетонная взвесь тут почти улеглась, открывая взгляду путь, которым явился и по которому ушёл Серебряков.

— Как минимум две Сулоты, — сказал он, когда я подошёл вплотную. — А может, ещё что покруче… Он использовал подземные туннели, чтобы подобраться к лаборатории, разворотил внутреннюю стену, а, получив своё, попробовал обвалить наружный вход. Чтобы мы не смогли войти. Но просчитался. Стены здесь больно толстые.

— Это я понимаю, — ответил я. — Но как он прошёл туннелями? Я слышал, что там вода.

Кобольд хмыкнул.

— Это в вашем секторе вода. А здесь уже десять лет как сухо. И подземная ветка метро, ведущая к Башне.

— Короче, ваш персональный крысиный лаз, — прокомментировал я, имея в виду администрацию АВ-Башни. Грубее некуда, но мне было плевать. — Что он сделал с Афидманом?

— Думаю, забрал с собой. Когда я вошёл, твоего ога тут не было. Только ошмётки саркофага и этот, второй…

Лишь теперь я заметил бурый неровный след, который тянулся по полу за оставившим его огом. След уводил в сторону внутреннего пролома, соединявшего лабораторию с подземельем. Стала ясна и причина тревожного запаха, которым был пропитан стоячий воздух. Это был запах крови, и я направился туда, куда вела страшная кровавая тропинка.

Я ожидал увидеть рельсы, полукруглые своды железнодорожного туннеля, а может быть, и подобие перрона, но всё это хозяйство, видимо, начиналось дальше; я попал в узкий и сумрачный коридор, почти лишённый освещения. Только в дальнем его конце была различима бледная точка лампы. Горя, она издавала тонкое противное дребезжание, иными словами, света и шума от неё было примерно поровну. Пыльная сухая атомосфера накрывала входящего волной технических запахов — резина, машинное масло и прочее в том же духе, — но сейчас они только оттеняли довлеющее: сигналы близкой опасности, металлический привкус во рту. Ослеплённый легионерским нимбом Кобольда, я сделал несколько шагов наугад и едва не споткнулся о неподвижное тело ога.

Переворачивая его на спину, я малодушно порадовался полумраку, скрывшему неприятные детали. В лёгких лежавшего что-то заклокотало при перемене позы, а когда я попытался приподнять ему голову, Второй Протагонист закашлялся, и на руки мне выплеснулась порция густой горячей жидкости. Он и вправду больше не мог считаться огом. Иначе бы, наверное, его организм уже приступил к регенерации.

— Вы… — позвал я и запнулся. У него ведь не было имени, и я не знал, как к нему обращаться. — Это Рем вас так изувечил?

— Да… Я распечатал саркофаг, а потом… случилось это. — Он с усилием выталкивал слова, и каждый его вздох сопровождался жуткими клёкотами и хрипами. Словно оркестр, состоящий из каких-то неведомых инструментов, выбрал его грудную клетку для исполнения прощального концерта.

— Он сказал мне «спасибо»… когда забирал Афидмана… Посмеялся надо мной… Люди всё-таки… страшные существа.

— Да, — согласился я. Не смог ничего возразить перед лицом его утекающей жизни. Мы действительно эгоисты и разрушители. Но сожаление, которое я испытывал, касалось и нашего уничтоженного будущего. Проживи он подольше, у нас был бы шанс повлиять друг на друга. Любые ожесточённые споры, любое презрение и вражда лучше небытия. Пока живёшь, всегда есть возможность что-то изменить в себе и окружающих.

Мы молчали несколько минут, но я бы не смог припомнить более наполненного молчания. Я боролся с нахлынувшими чувствами и непрошеными мыслями, а Второй Протагонист… наверное, просто отдыхал. Собирался с силами перед последним рывком в неведомое. И чем дальше, тем острее я ощущал при нём свою собственную ненужность. Когда он неожиданно зашевелился — наверное, это близилась уже агония, — я не нашёл ничего лучше, чем спросить:

— Вам больно?

— А как вы думаете? — Колкость прозвучала так буднично, словно не с ним творилось это ужасное, непоправимое, так что на долю секунды во мне даже проснулась надежда, что всё образуется: в последний момент произойдёт чудо, ог не умрёт на моих руках, и вместе мы быстро отыщем Афидмана. Но уже в следующий момент он добавил, странно гримасничая:

— На самом деле, почти не больно… Скорее, страшно…

И всё. Дальше он только кашлял, выплёвывая кровь. Её было ужасно много вокруг, но его разинутый рот продолжал выталкивать всё новые и новые сгустки. Кровь идеально сливается с полумраком: чудилось, что у ога только одна половина лица — верхняя. Своим невидимым ртом он попытался ещё выговорить какую-то фразу, которую я не понял, но которую подтвердил согласным кивком. Тогда его тело расслабилось, перестало бороться, и Второй Протагонист мешком повалился на пол. Теперь он широко распахнутыми, неподвижными глазами уставился в потолок и ни на что больше не реагировал.

Я ощутил страшную усталость. Могло показаться, что я вместе с ним боролся за жизнь, и всё-таки упустил её, и теперь нуждался в передышке, чтобы воскреснуть. Но вот Кобольд, который, оказывается, стоял рядом, сделал шаг вперёд и небрежно пошевелил тело ога носком ботинка. Я с внезапно вспыхнувшим гневом вскинул на него глаза. Он ухмыльнулся; в ухмылке сквозило понимание.

— Оставь этот мусор утильщикам, — посоветовал он. — И пошли отсюда. Ты ведь хочешь принять участие в поимке Серебрякова?

Я помотал головой. Потом, спохватившись, выдавил из себя сиплое, жалкое «да».

— Вот и правильно. Это по-людски, — одобрил Кобольд. — Отомстишь дезертиру.

Когда я встал, он схватил меня за плечо и властно подтолкнул к выходу, назначив себя замыкающим. И я задвигался, сначала машинально, потом — всё осознаннее и быстрее, потому что ужас перед мёртвым огом оказался в тысячу раз острее страха перед живыми. Даже и не помню, как я выбрался на улицу.

— Эй! — окликнул шеф СБ. Я обернулся. Он насмешливо смотрел на меня снизу вверх.

— Помоги мне вылезти!

Полы его длинного дождевика распахнулись, пока Кобольд карабкался наружу, а затем захлопали на ветру.

— Тьфу, испачкал меня, — проворчал он вместо благодарности, вытирая руку о мой же рукав. И я, постепенно приходя в себя, вспомнил, что запятнан кровью Второго Протагониста. Я присел на корточки и опустил ладони в лужу. Дождевик Кобольда продолжал оглушительно шуршать над моей головой, пока он разговаривал по рации. Разговор получился коротким: до меня долетела лишь пара отрывистых распоряжений — расставить посты по периметру (по какому периметру? я не понял), полагаться при столкновении с дезертиром на оружие, а не на синты, не покалечить заложника. За последнее я был ему благодарен. Хватит уже этих травм и смертей. И ещё я слегка позавидовал той слаженности, той пригнанности рабочих шестерёнок, которые демонстрировала легионерская служба: достаточно было нескольких фраз, чтобы всё вокруг пришло в движение, все исполнители заняли свои позиции и само это дело с похищением Афидмана перешло в новую, деятельную фазу.

— На поверхности ему от нас не уйти, — успокоил Кобольд, когда мы уже сидели в машине (как-то само собой решилось, что я отвезу его к Башне). — А внизу он тоже надолго не засядет.

— Почему?

— Чем дольше на одном месте, тем для него опаснее. Он понимает, что должен двигаться. Вопрос — куда? Точнее, для нас вопрос заключается в том, откуда и когда он вылезет. Дальше уже дело техники: стоит ему высунуть нос на поверхность, как мы его сцапаем.

— А если… — я поколебался, прежде чем продолжить, но важность миссии перевесила. — А если он захочет пересидеть Изменение внизу?

— Это было бы скучно.

Я с удивлением покосился на собеседника. Шеф СБ ухмыльнулся.

— Охота на человека — самое адреналиновое из занятий. Ты же был на Арене, не можешь не знать. Самое главное здесь то, что у человека всегда есть цель. И есть план по её выполнению. Разгадка цели и плана определяет конец охоты. Вот я пока ничего не знаю о целях Серебрякова, поэтому мне интересно. Я задет за живое, принимаю его поимку близко к сердцу.

— То есть, для вас это просто игра, — неуверенно сказал я. Он не стал отрицать.

— Да. Жестокая игра с открытым финалом. А что тебя так смущает? Мы с тобой оба — представители вида хомо люденс, «человек играющий». Весь мир театр, и люди в нём актёры.

— Хорош ли театр, — сказал я, — в котором все страдания — настоящие?

— Ну, с этим, — протянул он, — мы ничего не можем поделать. Остаётся одно — получать удовольствие.

Я растерялся. От этой его жизненной позиции веяло неприкрытым цинизмом, гнилью полуразложившейся души, способной только на хватательные рефлексы. Собеседник истолковал моё молчание по-своему.

— На этом пятиминутку философии будем считать законченной. Лучше займёмся дедукцией. Что связывает Серебрякова с АКУ-3000?

— Ну… — я замялся. — Они знали друг друга на Фабрике.

— Об этом я и без тебя догадывался, — сварливо ответил Кобольд. — Пошевели извилинами, Бор. Интенсивнее! Ну?

Я мог бы сообщить ему, что оба они любили одну и ту же женщину — Лидию. Но вряд ли Рем преследует Афидмана только из чувства ревности. Поэтому личные причины будем считать не подлежащими разглашению.

— Несколько лет назад они участвовали в одном неудачном эксперименте. — Я облизал сухие губы. — По хакерскому проникновению в Башню.

— Ну-ка, ну-ка, это уже теплее. — Кобольд явно оживился. — Эмпато-хакерство — это же специальность Серебрякова? Была.

— Почему была? — удивился я.

— Потому что когда он сбежал в Таблицу, его синт был уже так перекроен и перекорёжен, что ни о каком хакерстве и речи быть не могло. Думаешь, мы его не проверили перед поступлением в ДУОБТ? Он показался нам безвредным чудиком, слегка двинутым на огах, — и всё. Либо паршивец хорошо продумал свою легенду, либо проверка не врёт. Я склоняюсь к последнему, иначе зачем бы ему понадобился тайник для пластырей и присосок?

А правда, зачем? Не дождавшись от меня отклика, шеф СБ назидательно закончил:

— Чтобы компенсировать утрату врождённых способностей. Так мне это видится, во всяком случае. Но это не приближает нас к ответу на вопрос, зачем ему понадобился АКУ. Попробуем зайти с другого конца. Что такого умеет этот ог, чего не могут другие?

— Да ничего практически, — досадливо ответил я. — Другими огами он командовать уже не может, сам говорил. Что он вытворяет с биотканью, вы видели, но вроде бы Рему это неинтересно…

— Вроде бы, — с нажимом повторил Кобольд. — Тут, куда ни кинь, везде сплошные «вроде бы». У твоего Серебрякова больная логика, это очевидно. И от ога ему что-то нужно, тоже очевидно.

Не от ога, внезапно понял я. И вперился в дорогу, чтобы не выдать себя случайным движением. Афидман был единственной ниточкой, связывающей Рема с матерью. Последним, кто общался с ней перед смертью. Лидия сказала или передала огу нечто такое, что было важно для Рема. Но что? Своих вещей у Афидмана не было. Не считать же за искомое биотканый комбинезон — он для ога всё равно что вторая кожа. Значит, это нечто нематериальное.

— Какой-то синт? — я пробормотал это вполголоса и обнаружил, спохватившись, что шеф СБ наблюдает за мной с большим интересом.

— Мне нравится ход твоих мыслей, — заметил он. — Даже как-то жалко глушить твой дедуктивный азарт, но придётся довести гипотезу до логического завершения.

— В смысле? — не понял я.

— В смысле, если это действительно синт, Серебрякову надо каким-то образом вытрясти его из ога. И если он спешит покончить с этим до Изменения, то вряд ли будет церемониться.

Всё, происходившее потом в Башне, я видел как сквозь плотную стену тумана. Наверное, переутомился. Знаю по опыту, ожидание выматывает, а те несколько часов, которые мы провели в штаб-квартире легионеров, свелись к простому ожиданию. Периодически поступали новые сводки от легионерских патрулей и постов, Кобольд выслушивал их и нетерпеливым взмахом руки отметал в сторону всё несущественное. То есть, большую часть сообщений. Существенное заключалось в том, что ни одна живая душа дезертира не видела. На исходе первого часа Кобольд ненадолго вышел из комнаты, а, вернувшись, сообщил, что к поиску подключили второй контур. Я ничего не понял, но согласно кивнул. «Ещё мы запустили дронов, — добавил он. — Минут двадцать тому назад. Егедей выделил нам под это дело целую команду техников. Ждём результатов». Я кивнул ещё раз. Дело происходило в длинной как кишка и пустынной комнате, на одном из подземных этажей АВ-Башни. И я, немного отойдя от лихорадки последних событий, начал медленно и неотвратимо пропитываться здешней атмосферой. Трудно сформулировать, в чём заключалась её особенность. Возможно, само осознание того, что я сижу в Башне, созданной при Гиазе, так на меня подействовало. Во всяком случае, мысли мои распрыгались как блохи. Всплывали какие-то куски сцен и разговоров из моей жизни в общаге — из тех ещё времён, когда я не знал Афидмана; потом вдруг я начинал гадать, каким человеком был Отец-Основатель; а то, снова кусками, в голове высвечивались обрывочные подробности о внутренней планировке Башни, внедрённые в меня Ритой Риомишвард. Пару раз, оставленный наедине, я хватался за телефон — хотел позвонить то Эду, то Перестарку, но номера первого я не знал, а в общагу слать весточку передумал. Третьей попыткой стал звонок Злате Секель, тут-то и выяснилось, что подземный этаж экранируется. Бесполезная оказалась затея, только подлившая масла в общий котёл моей тревожности.

Вернулся Кобольд и со словами «на, подкрепи силы» водрузил передо мной на стол яркую упаковку фастфуда. Надо же, они тоже посещают сетевые забегаловки, подумал я. Меня это в известной степени поразило. Я жевал и вяло думал о том, что за работа у легионеров. Надо бы спросить у Тимура… Ах да, Тимур. Как он там? Подлатали ли его врачи? Интересно, Злата всё ещё дежурит в больнице?

Кажется, со мной творилось что-то неладное. Какая-то разновидность отупения, разъедающего сердце и волю; смесь моральной усталости и совсем уж неуместной жалости к себе. Когда я успел взвалить к себе на плечи столько ответственности? Если отсчитывать начало этой истории с обрушения Купола-1, то я всего лишь оказался в неподходящем месте в неподходящее время. А ведь, не будь этого случая, вполне возможно, что не было бы и всего остального — ни знакомства с Афидманом, ни моей игры на Арене, ни похода в городские катакомбы…

С этими мыслями я задремал; мне приснилось, что Кобольд говорит торжествующе: «Попался!» — и я очнулся в панике от того, что сейчас меня поведут ещё глубже в башенные казематы, чтобы выпытать всё, о чём я умалчивал. «Мы нашли его», — добавил шеф СБ, но я ещё пару секунд тупо смотрел на царапины и потёртости стола, оказавшиеся прямо у меня перед носом, и чувствовал, как тает пот на моей гусиной коже. Кобольд сжал мне плечо своей жёсткой ладонью, и тогда подробности вернулись в мою несчастную голову, всё встало на свои места. Конечно, они отыскали Рема. Я встал, на мгновение всё вокруг поплыло и смазалось, но затем вернулась ясность. Я чувствовал облегчение от того, что не числюсь в преступниках, и от того, что снова можно было действовать не задумываясь.

— Где вы его засекли?

Собеседник досадливо прицокнул языком.

— На самой границе города.

Судя по гримасе Кобольда, добыча ускользала из рук, и я протянул с невесть откуда взявшимся злорадством:

— Ах да, зона трансформации…

— Если бы только это, — мрачно ответил он. И, проведя рукой под столом, включил какие-то приборы. Столешница озарилась, предъявляя нам, как я немедленно догадался, миниатюрный, но довольно точный план Таблицы. Над гладкой поверхностью полупрозрачными прямоугольниками и квадратами взметнулись трёхмерные очертания зданий. Шеф СБ ткнул пальцем в скопление построек, отсечённое от Башни и города пустым и тёмным пространством.

— Похоже, Серебряков намылился в ЗоНеР. Знаешь, что это за фигня?

Я кое-что помнил (в изложении Риты), но помотал головой.

— А должен бы знать. Ты ведь, предположительно, родом оттуда… — К таким вопросам я давно привык, поэтому помотал головой ещё энергичнее. Кобольд вздохнул обречённо. — Ладно, слушай. Это пустой городишко на северо-востоке. Так называемая «зона нестабильной реальности». Люди там не бывают уже давно: слишком сильна опасность исчезнуть.

Я уже догадывался, к чему он клонит, и всё же спросил:

— Рем не знает, что это опасно?

— Наоборот: очень хорошо это знает. Но он там как рыба в воде.

— Местный уроженец? — Я так старательно косил под дурачка, что почти поверил в собственную неосведомлённость. В любом случае, не помешает узнать, какое у Церкви досье на Рема. Шеф СБ диковато глянул на меня, но ответил ожидаемо:

— Да, местный. Сумел выжить, когда всё посыпалось.

Дальше расспрашивать было нельзя, я вдруг ясно это почувствовал — осознание вспыхнуло передо мной, словно красное круглое лицо светофора на обочине дороги. Одновременно я ощутил, что Кобольд от меня чего-то ждёт. Он наблюдал из придорожной засады, замаскированный ветками, но я видел два ярких получеловеческих глаза — они уставились на меня в нетерпеливом ожидании.

Он выдержал подобающую паузу, прежде чем сказать:

— Думаю, для меня охоту можно считать законченной.

«Как?!» — молча вскинулся я. Криво ухмыляясь, Кобольд присел на край стола. Его движение потревожило чуткий сон программ, и белые маленькие прямоугольники зданий на голографической карте утратили резкость, превратившись в кучку блестящей ряби.

— Ты когда-нибудь чувствовал, как твой позвоночник превращается в раскалённую спицу? Вижу, что нет. Но если проживёшь в Таблице безвылазно ещё годиков пять и попробуешь выйти за её пределы накануне Глобального Изменения, — тогда тебе точно кирдык. Церковь метит своих — так, что вовек не отмоешься.

Я едва не повёлся на эту его сказочку. Но, открыв рот для смиренного вздоха, мысленно увидел лицо Зенона. Старший по общаге погрозил мне пальцем, а затем многозначительно постучал им по виску. И тогда я сказал:

— К транзитникам же это не относится.

— Да-а? — иронически протянул Кобольд. — Стоит ли понимать это так, что ты готов последовать за Ремом в ЗоНеР?

Вот она, заготовленная для меня ловушка! Я сунулся в неё слишком глубоко, но капкан ещё не захлопнулся. У меня ещё оставалось достаточно простора для пары простых манёвров. Что же заставило меня колебаться? Кобольд начал неторопливо прохаживаться по комнате; слова, которые он говорил, так же неторопливо падали в сумрачное пространство.

— А ведь это могло бы сработать. У тебя есть вполне реальные шансы проникнуть внутрь и здоровеньким вернуться обратно. Мы бы снабдили тебя всем необходимым. Пропуск, оборудование, всё в таком духе… Вполне возможно, — тут он покосился на меня, словно змей-искуситель, мне даже померещился раздвоенный змеиный язычок, мелькнувший меж его тонких пересушенных губ, — вполне возможно, что ты бы приблизился к разгадке своего прошлого.

О последнем я додумывался и сам. Мелькнуло даже нечто вроде внутреннего образа, похожего на образы из прежних моих повторяющихся сновидений: солнце, ветер, глинистый обрыв…

— Впрочем, это как раз не важно, — продолжал Кобольд, подстраиваясь под амплитуду моих колебаний. — Вряд ли обретённые воспоминания добавят тебе целостности. Это отмазка для слабачков. Так что, если уж решишься на этот шаг, выбери себе другую причину.

— Какую? — вяло спросил я.

— Например, завершение начатого. Зря ты, что ли, старался? Приучал ога к горшку, приобщал, так сказать, к человеческим ценностям. Ты ведь хотел что-то доказать окружающим? А пришёл Серебряков, вломился в твою жизнь, как медведь в малинник, — и всё у тебя пошло наперекосяк.

Это звучало, как издевательство. Но что-то во мне отозвалось, какая-то нотка негодования брякнула внутри в ответ на эти слова. И уже такое вырвалось, словно вопрос оказался решён:

— Что я… буду делать с Ремом?

— А не знаю, — легко отозвался Кобольд. Даже рукой махнул, как бы давая понять, что это совершенно не его дело. — Это ты сам сообразишь. Хотя оружие не помешает, он-то тебя встретит во всеоружии.

Странно, но именно в этот момент я и решился окончательно. Весь мой страх, накопленный за последние дни и часы, собрался в тяжёлый гладкий шар и под собственным весом ухнул вниз, ушёл из моих пяток, провалился куда-то в башенные подвалы. И так мне сразу сделалось легко, что если бы тело поспевало вслед за душой, я был бы уже на полпути между Башней и ЗоНеРом.

— Значит, идёшь? — проницательно понял мой собеседник.

— Значит, иду, — вздохнув для приличия, согласился я. — Но при одном условии…

Я попросил сопровождающих остаться у осыпающейся стены, которая отделяла городское пространство от территории покинутого вокзала, и это было верным решением. Свернув за угол, я в одиночку прошёл сквозь мёртвые турникеты. Здесь голову мою символически защищала крыша, напоминающая решето; пол под ней почти в правильном шахматном порядке усеяли мокрые чёрные и сухие серые пятна. А на перроне я оказался в привычной компании накрапывающего дождика. Впрочем, ожидал меня там ещё один компаньон, увидеть которого я почти не надеялся, но которому обрадовался как родному. Эд Риомишвард, едва завидев меня издали, энергично замахал обеими руками. Он был обряжен по погоде — в синий плащ, который, впрочем, казался ему коротковат и нелепо топорщился на его долговязой фигуре. Я уже начал привыкать, что все наши встречи обходятся без взаимных приветствий, вот и сейчас, едва я приблизился, он спросил только:

— Ну как, готов отдаться местному краеведению?

Я кивнул, и мы решительно слезли с перрона на пустынные рельсы, и дружно, плечом к плечу, зашагали по ним прочь от города. «Держись железной дороги, — наставлял меня Кобольд перед расставанием, — она выведет тебя к ближайшей станции, там и начинается ЗоНеР». У меня было с собой оружие, которое он мне навязал, и один типовой легионерский рацион в рюкзачке, болтавшемся теперь за спиной. Лежала там и бумажная карта двадцатилетней давности, когда городишко, располагавшийся на месте ЗоНеРа, ещё был полон жизни. Эдвард же, как я успел заметить, двинулся в путь совершенно порожним.

Первые полкилометра мы одолели в молчании. Непрерывная тишина царила на заброшенной железной дороге. Но я заметил, что дождь начал стихать. Он пока не выдохся окончательно, но уже не шёл, а плёлся — задумчиво и неуверенно, с повторяющимися передышками, которых становились всё больше. Воздух теплел, и когда я пригляделся к рельсам, сходящимся вдали, то заметил подымавшийся от них белый дымок — я не сразу сообразил, что это водяные испарения. Духота была мне непривычна и неприятна, но она намекала на близость солнца, которое я уже почти забыл и теперь отчаянно мечтал увидеть. Возле очередного полосатого столба Эд замешкался, снимая плащ. Он стащил его с себя через голову, не расстёгивая, и с удовлетворённым вздохом накинул на верхушку столба.

— Вроде как памятник себе воздвиг нерукотворный.

— Больше похоже на чучело, — заметил я, и он засмеялся.

— Пусть распугивает птичек! А теперь объясни-ка мне по порядку, как тебе такое в голову пришло.

— Что именно?

— Выторговать для меня у Церкви полное отпущение грехов.

— Надо же мне было что-то с них стрясти, — честно ответил я. — Чтобы не приняли за совсем уж пустоголового простачка. Я и попросил — за тебя и за своих транзитников.

— Очень дальновидно с твоей стороны, — откликнулся он. — И, в любом случае, большое спасибо. Я тронут, честно, очень тронут.

Я промолчал, размышляя о том, что авгуром быть иногда очень полезно. Риомишвард своим непостижимым чутьём уловил и облегчение своей участи, и то, что я ухожу из Таблицы, да ещё и сообразил, где мы могли бы пересечься. И то, что уходил я не в одиночку, наполняло меня ответной благодарностью, которая для него тоже, надо полагать, была кристально ясна.

— Как приятно снова чувствовать себя порядочным человеком! — поддакнул Эд. — Ты не представляешь, сколько всего гадостного я вытерпел за эти годы в Таблице. — Покосившись на меня, он добавил: — Тебе-то оно только предстоит, к сожалению, где тебе дышать полной грудью? За тебя подышу, Алекс, за нас двоих!

— Ужасно за тебя рад, — пробормотал я. Его нервное возбуждение казалось мне неестественным.

— Никогда не ври авгуру, даже из вежливости, — засмеялся Эд. — Тебя сейчас гложет озабоченность. Как и что ты будешь делать, когда…

Тут он осёкся и придержал меня за локоть.

— Погоди-ка.

Я молча повиновался. Риомишвард постоял с минуту, прислушиваясь, а затем проворно потащил меня прочь с путей на железнодорожную насыпь.

— Надо спрятаться. Вон туда, за те кустики…

Спеша за ним, я едва сдерживал вопрос, вертевшийся на кончике языка. Но Эд, на ходу обернувшись, многозначительно приложил палец к губам. И я покорно топал за ним, пока мы не оказались в укрытии.

— Наблюдай за рельсами, только аккуратно, — прошептал он. — Не высовываясь.

К тому моменту я уже различал далёкий низкий гул или вой — он доносился со стороны оставленного нами города и, ввинчиваясь в воздух, вызывал слабое, но неприятное сотрясение во рту. Мне казалось, что источник шума ещё далеко, но окружённый им человек возник на рельсах практически сразу. Даже не возник, а пронёсся мимо; скользнул легко и стремительно, как тень огромной птицы. Корпус его был слегка наклонён вперёд, как у конькобежца, а в руках он держал длинную палку. Вот и всё, что я успел заметить. Особенно поражала лёгкость его движения. Он как будто едва касался своей опоры. Что служило источником гула и воздушных вибраций, мне понять не удалось.

Авгур, очевидно, воспринял гораздо больше. Когда неизвестный скрылся из виду и когда затих издаваемый им звук, Эдвард пробормотал себе под нос:

— Смесь Феромы и Висоты. Оригинально… — И добавил, неодобрительно качая головой: — Но слишком уж откровенно, слишком.

— Кто это был? — поинтересовался я.

— Патрульный Оксидов. Похоже, они пытаются контролировать ближние подступы к городу. Вот так сюрприз! Что-то явно изменилось за эти годы…

Это неожиданное открытие его, похоже, расстроило. Во всяком случае, от былой эйфории не осталось и следа. Когда мы вернулись на рельсы, я не удержался от вопроса:

— Почему ты не вышел к этому патрульному? Ведь ты за Оксидов.

Эдвард грустно усмехнулся.

— Я-то за Оксидов, да только они об этом не знают. А с простреленной головой я уже вряд ли что-либо объясню…

Мы помолчали, восстанавливая прежний ритм движения и дыхания. Потом Эд заговорил снова.

— Это я тебя сбил с толку своими рассказами. Создал вокруг Оксидов этакий романтический ореол — как же, борцы с Церковью, одинокие, но несгибаемые! Ведь так?

— Так, наверное.

— Я всё время забываю, как ты ещё молод. В твоём возрасте протест сладок, а увлечения неизбежны… Не возражай, пожалуйста, — сказал он, упреждая мой следующий жест. — Я знаю, что ты хочешь сказать.

— Что если выбирать между тобой и Кобольдом… — отозвался я.

— Ну, разумеется, я бы тоже выбрал себя, — улыбнулся авгур. — Речь не об этом. В юности романтика прёт отовсюду. И скрадывает ужасы реальности. Но тут… тут война, тихая и неприметная — и оттого ещё более жестокая. На войне быстро тупеют, знаешь ли.

— К чему ты клонишь, Эд? — не выдержал я. — В ЗоНеРе, что ли, тоже Оксиды?

— Убежища у них там нет, если ты об этом. Но место назначения у этого патрульного явно то же, что у тебя… — Риомишвард, очевидно, испытывал по этому поводу смешанные чувства. — Лучше было бы на них не натыкаться. Или, если уж наткнёшься, не рассказывай об Афидмане.

— Почему? — прямо спросил я. — Неужели они опаснее, чем Рем?

— Смотря откуда смотреть, — откликнулся он. — Я уловил твою мысль. Ты действительно мог бы сделать их своими союзниками. Но для ога это замкнутый круг. Что у Оксидов, что там, — он мотнул головой в сторону города, — ему на роду написано быть пешкой в чужой игре. Кажется, ещё не так давно ты восставал против этого?

— Да, восставал, — с горечью согласился я. — Пока меня самого не затянуло в это болото. В последнее время я только и делал, что действовал по чьей-то указке. Неужели сейчас я свободен? Я иду не знаю куда, не знаю зачем — чтобы спасти ога, по-вашему? Нет, чтобы только вырваться из этой западни!

Увлечённые спором, мы двигались всё медленнее, наконец, совсем остановились. К финалу своей тирады я уже почти кричал. Авгур смотрел понимающе и сочувственно.

— Тш-ш-ш, — негромко сказал он. — Бедный Алекс, тебе давно хотелось выговориться. Ну, вот ты и выговорился. Теперь тебе полегчает, успокойся. И вообще… — он осмотрелся по сторонам, — давай-ка сделаем небольшой привал.

— Да не надо уже, — хмуро отозвался я. — Если ты боишься, что я снова начну орать…

— Нет, просто хочу отдохнуть. Пять минут, не больше… — Он произнёс это с лёгким придыханием, словно вдруг запыхался. Когда мы присели на ближний рельс, я внимательнее вгляделся в его профиль — он показался мне каким-то болезненным. Может быть, сыграло роль непривычное освещение. Небо по-прежнему было затянуто облачной пеленой, но вездесущая, на всём лежащая тень Таблицы была уже смыта, оттеснена прочь рассеянным бледным светом. Эдвард внезапно заговорил о другом:

— Я не любитель давать советы, но всё-таки рискну дать один, который здорово сэкономит тебе силы и нервы. Если тебе покажется, что ты не один, в том смысле, что ты — часть какой-то общности, группы, идеи, вспомни, что это самообман. Но если тебе, человеческой единице, станет очень плохо и одиноко, то лучше вспомни другое. Ты не один. Это величайший парадокс нашей с тобой жизни. Человек никогда не остаётся один. Он находится в постоянном диалоге — с миром, с другими людьми, а то и с самим собой. С теми сущностями, которые сидят у него внутри. Посреди такого шума путаница неизбежна. И чем больше открыто человеку, тем сильнее неразбериха. Многие на этом ломались. Но единственный способ разобраться — это двигаться дальше. А уж тебе, носителю Биоты, все карты в руки…

— Поэтому ты меня и выбрал?

— Как сказать — выбрал… Я клюнул на Афидмана, а он выбрал тебя. И вовсе не за те добродетели, которые ты сам в себе ценишь. Не за гуманизм, а за нечто прямо противоположное.

— За что?

— Ну-у, это трудно сформулировать так, чтобы ты проникся в должной степени.

— Но попробовать-то можно?

— Ладно, я попытаюсь… — Он потёр зажмуренные глаза пальцами и после сосредоточенной паузы выдохнул:

— Тхещь.

— Что? — не понял я.

— Мне интересно, как ты это слышишь, повтори.

— Тхещь?

Риомишвард от души расхохотался.

— Вот они, издержки общего языка! Поколение Калиоты… Но скажи я, что Афидман — просто вещь, ты бы точно обиделся.

— К чему всё это, я не…

— К тому, что Афидман — вещь с определённым артиклем. В английском языке было такое деление — как по мне, очень удачное. Какая-то абстрактная вещь или конкретная тхещь — чувствуешь разницу?

Я неуверенно кивнул.

— Да, Алекс Бор, если веришь моему чутью, поверь и в то, что Афидман — орудие. Ничем иным он себя сознавать не может. И выбрал он тебя так, как орудие, будь оно разумным, подбирало бы себе хозяина. С этой точки зрения, ты — такая же его собственность, как он — твоя.

У меня голова пошла кругом от этих объяснений.

— Не понимаешь? — полуутвердительно сказал Эд. — Ладно, не пугайся. Мои последние слова про собственность — они, скорее, о будущем, чем о настоящем. Просто знай, что у тебя есть на него права.

И добавил совсем уж загадочно:

— Много званых, да мало избранных.

Это был наш последний длинный и важный разговор. И хотя мы прошли вместе ещё не менее километра, беседа больше не клеилась. Возможно, авгур деликатно отдалился, чтобы дать мне время переварить услышанное. Но я не отличник. Не настолько способный ученик, чтобы сразу всё это осмыслить. Беспокойству, которое я испытывал, не было подходящего названия, я не мог облечь его в слова. И оно отступало всё дальше перед лицом очевидной слабости Риомишварда. Авгур начал двигаться какими-то непонятными рывками: он то и дело отставал, плёлся как сонная муха, потом, вскинувшись, делал несколько быстрых шагов, нагонял меня и какое-то время, тяжело дыша, шагал рядом, но ноги его то и дело заплетались, запинались о шпалы. Он производил впечатление человека, бредущего против течения. Я старательно приноравливался к его неровному шагу, но вскоре Эдвард начал выписывать совсем уж несуразные кренделя. Не утерпев, я спросил:

— Как ты себя чувствуешь?

Сказано это было достаточно резко, потому что настроение моё снова изменилось: я рвался вперёд, желая скорее покончить с доверенным мне заданием. И грызли меня подспудные опасения, что отпущенное нам время стремительно истекает. Риомишвард виновато поднял голову. Он дрожал, и я заметил испарину, блестевшую на его висках. Но сказал он только одно:

— Нормально.

Мы зашагали дальше, авгур почти сразу отстал, а я про себя побожился, что больше не стану ни подгонять его, ни донимать расспросами. Пусть сам назначит точку, в которой наши пути расходятся. Потому что в эту минуту я уже точно знал: расставание наше не за горами. Наш сумбурный, горячечный диалог был только прелюдией к прощанию. Не знаю, насколько осознанно действовал Эдвард, но все его недавние реплики внезапно слились для меня в одно большое и грустное напутствие.

Он продержался ещё два десятка метров, после чего выпалил: «Всё! Баста!» — и ничком повалился на шпалы. Я сел, прислушиваясь к его стеснённому дыханию. Не поднимая головы, авгур сказал:

— Сопротивление неимоверное… Прости за эти задержки. Я до последнего надеялся, что прорвусь.

Я пораскинул мозгами, вспомнил слова Кобольда о раскалённой спице в спине и пересказал это Эдварду. Он медленно, морщась, перевалился на бок и усмехнулся.

— Каждому своё… Скажи, когда ты пришёл в Таблицу, ты ведь не подписывал никаких бумаг? В кабинете у мэра…

— Вроде бы нет, — сказал я удивлённо.

— И не подписывай никогда. Страшный человек этот Ирвинг Дж. Терсиппер. Был когда-то неплохим писателем, между прочим… Видишь, как всё складывается? Я тогда ещё удивился, зачем им контракт… Всего-то подпись на бумажке, архаика, а какие последствия…

Это могло показаться бредом измученного или сходящего с ума человека, но такая версия ни капли не объясняла превращение здорового и бодрого авгура в еле ковыляющую развалину. Поэтому я спросил:

— И что теперь?

— Делать нечего, поплетусь обратно. Мог бы заподозрить неладное, когда они так легко меня отпустили… А ты молодец, — он покосился на меня со смесью одобрения и ехидства, — догадался быстрее, чем я. Так что, видишь, даже авгуры небезупречны… Как они меня так поймали, а?

Так мог бы сказать блестящий игрок, которому впервые в жизни поставили шах и мат. Но Эдвард не просто нервничал или досадовал — он боялся. Боялся по-крупному, до дрожи в пальцах, до неконтролируемой паники. Я сказал наобум, только чтобы не подцепить от него этот страх:

— Разве за возвращение наказывают? Что они — изобьют тебя, расстреляют?

— Есть вещи пострашнее физической боли, — со вздохом ответил он. — Любой эмпат, угодивший в здешние силки, рано или поздно задаётся вопросом: «где остальные мои товарищи?» Где все прочие легализованные эмпаты, которые по закону должны работать на Церковь? Дюжина человек, пристёгнутых к моему подразделению, — это ничто в масштабах Таблицы. Куда убрали остальных?

— И куда?

— Это большая загадка, Алекс… Сдаётся мне, что после возвращения я тоже быстро исчезну — да так, что и следов не останется.

— Ты мог бы снова залечь на дно. Рита…

Он криво улыбнулся.

— Она не вмешивается в опасные игры. Такой у неё принцип, очень здравый… Ладно, — кряхтя, он принял сидячее положение. — Давай прощаться. Время не ждёт.

— У тебя хватит сил вернуться?

— Ох, Алекс, для этого не надо быть предсказателем! Обратно я полечу, как с горы.

— Ну… тогда… — пробормотал я. — Тогда, что ж…

Я помог ему подняться. Оказавшись на ногах, Эдвард на мгновение помешкал и заключил меня в неловкое, неуклюжее объятие. Это длилось недолго, почти сразу он отстранился, превратился в прежнего сдержанного всезнайку Риомишварда.

— Я рад, что встретился с тобой в Таблице. Ты, можно сказать, освежил моё тухлое существование.

— Чёрт! — сказал я, терзаясь собственной беспомощностью. — Эд, а может, всё-таки…

Но авгур показал молчаливое: «нет». Так, покачивая головой и улыбаясь мне, как неразумному младшему брату, он отступил на несколько шагов, а затем круто развернулся и зашагал прочь. И больше уже не оглядывался.

Я последовал его примеру. Я решил быть твёрдым и не смотреть назад, но это тоже оказалось мучительно: рельсы простирались в обе стороны бесконечно долго, без уклонов и подъёмов, и я знал, что если обернусь через плечо, то смогу различить его удаляющуюся фигуру. Я начал считать шаги. На триста тридцать шестом шагу меня ослепило солнце.

Эдвард Римишвард. «Авгурская неизведанная»

Ох, Алекс, да разве же надо быть предсказателем, чтобы проследить этапы моего обратного пути?! Уверившись в том, что я повернул назад, мой организм испытает прилив сил. Я всё ещё буду ощущать лопатками пережитое давление, поэтому ноги сами понесут меня к городу. И когда вдали покажется вокзал, мои плечи освободятся от последних остатков тяжёлого груза. Я уже ни за что не буду отвечать, а это, ты знаешь, самый примитивный вариант. Быть безответственным — противно и малодушно, но так легко…

Жалею, что не сказал тебе больше ободряющих слов. Наверное, в глубине души я рассчитывал, что мы ещё увидимся. Хотя надежда на это исчезающе мала. Так, маячит что-то эфемерное, не из этого места и времени. Это, конечно, странно. Возможно, я заразился твоим молодым упрямством и оптимизмом. Молодость ведь, по сути, оптимистична. Её предают и сбивают с ног, наносят ей раны и теснят её к пропасти, а она и на краю продолжает твердить: «Не верю». И смешивает в общем коктейле глупость и чистоту, пьянящее сочетание. Бог, как известно, любит невинных и дураков, а пьяных и беспамятных — хранит и отводит от бед. Так что не надо трезветь, Алекс, не отрезвляйся…

Эх, сюда бы какую-нибудь попутку! На эти рельсы просится броневичок. Всё опять привычно-мокрое и потому — скользкое. Но пахнет травой и землёй, а не бензином и пластиком. Технический запах железной дороги был смыт бесчисленными поколениями осадков, и слабый горьковатый привкус в воздухе напоминает запах междугороднего автобуса, не более… Как я любил этот ночной неповоротливый транспорт! Я обязан ему массой хороших воспоминаний. Сколько раз мы с Мартом сбегали со скучных семинаров и, сев на рейсовый автобус, ехали развлекаться в соседний город! В общежитие следовало вернуться до полуночи, и каждый раз мы, небритые золушки, мчались как угорелые. Тыква превращалась в карету, карета — в самый поздний рейс, а в роли мудрой феи оказывался сторож, запирающий двери кампуса… Потом, прослеживая хитросплетения страшной и прекрасной сказки о будущем человечества, я невольно радовался единственному привычному предмету, способному пересекать мир бесплодных пустынь. Мир измельчавших людей, исчезающих ресурсов, единственными яркими пятнами в котором оставались красные ягоды, кладбищенские венки да салатовые бока последнего на Земле автобуса… Нет, было ещё одно яркое пятно: глаза Спящего, которые откроются в самом финале человеческой пьесы. Уже почти извергнутый из Вёльвы, я мельком поймал этот взгляд — так с тех пор и ношу его с собой, как портмоне в нагрудном кармане.

Левой-правой, сено-солома… Просто так идти скучно, а я позабыл все песни. Подошла бы какая-нибудь частушка, речёвка какая-нибудь, на худой конец. Чтобы идти и скандировать. Хммм, что бы такое… Допустим, «слабость и героизм». Ха! В этом девизе проглядывает нечто возвышенное, хоть сейчас на гербовый щит. Но куда точнее сниженный вариант: «слабоумие и отвага». Можно им заклеймить все огромные, тысячелетние усилия человечества. Потому что главное, как всегда, упустили из виду. Главное — это труд. Трудись в поте лица своего и возделывай землю. Не играй с силами, в которых смыслишь немного. Иначе окажешься перед сухим и бесплодным миром, в заложниках у дряхлой, угасающей Анимы:

«…и мы вверяем ей наши упования и молитвы, и привозим к ней на смотрины Спящего, вечного жениха. Но алхимическая свадьба не состоится…»

Да, моя дорогая Элька, когда ты вычёркивала эти слова из моей беспомощной пьесы, то вместе с водой умудрилась выплеснуть и младенца. Сверхъестественные силы не обязаны сочетаться ради нашего блага. И Спящий — это не магический рубильник, включающий машину изобилия и удачи. Всё, что мы имеем, это наши собственные победы и поражения: убогий возделанный клочок земли в первом случае и горстка диких красных ягод — во втором. Так работает жестокое милосердие этого мира. Устал бороться? Скушай ягодку, доставшуюся бесплатно, только не хнычь потом, что она была ядовитой…

Ещё разрешено уповать на чудо. Именно этим я займусь, когда впереди покажется вокзал. О, а вот и он! Там меня караулит почётный эскорт — трое легионеров в сопровождении Трясуто. Последний — в сильном волнении, но сияет, как начищенный пятак. Ему кое-что пообещали за мою поимку. Заранее знаю, как он будет оправдываться. «Прости, Эд, но в новой Реальности я хочу быть мачо…» Мачо-лечо, ха-ха!

Секундочку, только справлюсь с дурнотой… Это последний наплыв паники, её девятый вал. На самом-то деле, я морально готов. Они будут уверены, что застали меня врасплох, так пусть поломают головы об моё нетипичное спокойствие.

…Будь я поэтом, сочинил бы песню — о своём крестовом походе против Таблицы. В псевдофольклорном стиле. А называлась бы она — «Авгурская неизведанная». Тонкий парадокс, который, конечно, не по зубам такому дебилу, как Трясуто. Но я передам ему по наследству этот забавный экспромт, пусть поржёт напоследок.

Мысли в голове убывают с каждым шагом. Их вытесняет звенящее эхо, источник которого — я это чую — находится где-то за горизонтом. Там титанические пласты воздуха уже расплетают свои змеиные кольца, выделяют из себя странные переливчатые сполохи, похожие на полярное сияние. Селенитовые флаги поступательным маршем стягиваются к городу.

Я делаю последний шаг навстречу карательной делегации и говорю ожидаемое: «Ну, здравствуй, Юсуто».

Алекс Бор. ЗоНеР

На этих пустынных рельсах солнце жарило без передышки. Его блестящие зайчики скакали вокруг, как мячики, и, утомившись, прыгали мне в глаза. Я от такого чихаю. Чихнув десятый раз кряду, я силой воли попытался подавить щекотку в носу. Организм как будто решил избавиться разом от всего сгущённого воздуха Таблицы, вот и выталкивал его наружу самым простым и немудрёным способом. Но мысленная муштра подействовала, и я сумел, насколько позволяли настырные лучи, присмотреться к окрестностям.

Земля по обеим сторонам от железнодорожного полотна простиралась цветущая и нетронутая. Я видел густую траву в половину человеческого роста, из которой высовывались трогательные метёлки молодых берёз. Они уже покрылись салатовыми клювиками новой листвы. Налетающий ветер ласково трепал эту свежую зелень, и она сомнамбулично покачивалась под его порывами. Растения блаженствовали, а вот я очень быстро взмок. Хуже всего чувствовали себя лопатки, накрытые рюкзаком. Ноги у меня ныли ещё с достопамятной гонки по территории Фабрики, но это меня, скорее, обрадовало, чем расстроило, потому что по моим внутренним часам с тех пор прошло не меньше недели; боль же подсказывала другое. Я достал мертво молчащий мобильник и сверил по нему время. Было десятое мая две тысячи сто тридцать четвёртого года. Часы показывали 10:56. Батарейка садилась, поэтому, выяснив всё, что требовалось, я отключил телефон. И после этого начал думать. С тех пор, как я был похищен Гелией, прошло около полутора суток. В этот промежуток каким-то образом втиснулись посиделки у Риты, посещение Фабрики, гибель Второго Протагониста и дежурство в Башне под надзором Кобольда. Никто из перечисленных не назвал мне точное время перезагрузки, но я подозревал, что она уже не за горами. Витало что-то такое в воздухе. И безразличие растений, и всё обманчивое спокойствие земли было иллюзией. Именно поэтому я потел, пыхтел и жарился, но упрямо не сбавлял темпа. Усилия мои были вознаграждены: получаса не прошло, как по сторонам дороги замелькали приземистые бетонные параллелепипеды. Насыпи, на которых они стояли, сделались круче и плешивее; по глинистым склонам за их торцами вздымались и опускались сосновые и берёзовые рощи. Здесь повеяло прохладой, по небу лениво протащилось облако, но впереди, где насыпи сокращались и пятились прочь, меня ожидал финальный отрезок пекла.

Это ещё не стало полноценным воспоминанием, но местность выглядела знакомой. Я остановился и развернул карту, бессмысленно обшарил её взглядом и сунул обратно в рюкзак. Во мне подымалось беспомощное недоумение, которое карта поправить не могла: где именно в ЗоНеРе я буду искать Рема с Афидманом? Город начинался после толики открытого пространства — там, где высились две платформы, прорезанные рельсовыми путями. Теоретически, я мог взобраться на любую и, спустившись с неё, открыто войти в ЗоНеР. Если верить сводкам спецслужб, городок давно превратился в пустошь. И действительно, всё вокруг застыло без движения. Но меня насторожили дома, затаённо следившие за мной с противоположной стороны площади. Семи- и девятиэтажки, несколько штук. Я прикрылся от них дальней платформой и, пригнувшись, пробежал её из конца в конец, как пугливый заяц. На другой стороне чувство опасности слабело. Тут начинались хозяйственные постройки по правую руку и нестрашная асфальтовая дорога по левую, отграниченные от железки звукоизолирующими панелями. Бывшие жилые корпуса издалека таращились своими верхними этажами; спереди и справа они пропадали в шерстяном полумраке леса, и меня внезапно потянуло туда. Этот импульс во мне укрепился при виде брошенной автодрезины, стоявшей на правом рельсовом пути; я аккуратно обогнул её по кривой, присматриваясь к деталям: дрезина была относительно новая, на ходу. Значит, Рем где-то поблизости, подумал я, и кожу ободрало неуютным холодком. Отсюда хорошо просматривался ближний дом — он был как бетонная скала с бесчисленными лазейками пещер. Уже без колебаний я сошёл с путей и, отпихиваясь от веток буйного кустарника, направился туда. Дом приковывал моё внимание с такой силой, что я почти не замечал естественных преград. Краем сознания отметил шелест прошлогодней травы, машинально собрал со штанов несколько шариков репейника и, выходя на проезд, заворачивающий к многоэтажке, бросил их на разогретый асфальт. Двор многоэтажки встретил меня глубокой тенью, детскими горками и песочницами, неподвижными качелями, вереницей железных подъездных дверей. Вблизи стало заметно, что дом не остался нетронутым: кто-то здесь уже бывал, исследовал пустые квартиры; из-за разбитых стёкол тянуло сырым и затхлым запахом покинутого жилья, газоны — усеяны кучками пыльных осколков. Но двери стояли незыблемо, как верные часовые. Только одна была приоткрыта. Я не стал изобретать велосипед и осторожно протиснулся внутрь.

Просачиваясь, я зацепился за дверной косяк металлическим замочком рюкзака. Звонкое щёлканье разлетелось по всему подъездному холлу. Я замер и сквозь своё же тяжёлое дыхание ловил отголоски этого звона, пока они не сменились отдалённым бормотанием. Бубнил человеческий голос, исходящий от лестничного пролёта. Я двинулся на звук, под ногами глухо похрустывала бетонная крошка — со стен она осыпалась, что ли? У подножия лестницы голос зазвучал громче, но внятности не прибавилось. Различимы были только интонации, и вот они-то считывались безошибочно: ярость, ненависть, сарказм. Потребовалось подняться ещё на пару пролётов, чтобы определиться с источником бубнежа. Помещения второго этажа стояли пустые, а Серебряков обосновался на третьем. Дверь занятой им квартиры, вероятно, была распахнута, и на лестнице стоял непрерывный гул. Я уже различал в нём отдельные реплики. Казалось, я случайно забрёл на репетицию пьесы: Рем беспорядочно метался по квартире, сам себе угрожая и возражая. В момент, когда моя нога коснулась плитки третьего этажа, он испустил громкий ликующий вопль. От неожиданности я шарахнулся и, оступившись, едва не пересчитал рёбрами ступени. Мне повезло ухватиться за перила, и я быстро присел на корточки, укрывшись за этой ненадёжной преградой. К счастью, как я понял, вопль предназначался не мне. Серебряков не собирался выходить на лестничную клетку: после недолгой паузы он возобновил разговор с невидимым собеседником.

— Да! Это он и есть! — с какой-то злобной радостью повторял он. — Чей, говоришь? Мой, а чей же ещё?

Тут интонация и сам тембр его голоса резко изменились; я услышал противное «бху-ху-ху», и какая-то другая сущность ответила:

— На нём не написано. И потом, зачем он тебе? Ты же не сможешь его открыть.

— Ну, это мы ещё посмотрим.

— Не смо-о-ожешь, — злорадно протянуло существо. — Изнутри он цепкий и липучий, а снаружи броня. Автохтон сделал броню из твоей Аргеноты. Ты виноват.

Я ничего не понимал, но слушал этот диалог с нарастающим ужасом. Похоже, сознание Серебрякова расщепилось на две половины. И если в первой теплилось что-то от прежней личности Рема, то вторая звучала и ощущалась как нечто чужеродное и однозначно враждебное. Сам он, вероятно, привык к такому соседству и охотно, даже с удовольствием откликался на реплики своего второго «я».

— Нечего было лезть на мою территорию, старикашка, вампир поганый! Сиди и помалкивай, если сам ни на что не способен, плюгавая тварь! Если б не я, ты бы так и торчал в своём первом контуре, сбоку припёку!

— Тебе не по вкусу мои советы? Ну так иди на Фабрику, молокосос, целуйся там с огами. Бху-ху-ху!

— Заткнись! Не доводи меня…

Рем задышал тяжело; «старикашка», видно, решил закрепить достигнутый перевес:

— Протагонист ещё живой. Заставь его, пусть откроет ловушку.

— Как я его, чёрт возьми, заставлю?! Ему на боль наплевать!

Я слушал их беседу, как заворожённый, но тут всё во мне вспыхнуло: Афидман! Ог ведь тоже где-то там, в заложниках у него… у них… Иллюзия, что в комнате находятся два существа, а не один двухголосый Рем, была настолько убедительной, что я уже не мог от неё отделаться. Неважно, пусть будет «у них». Я сорвал со спины рюкзак и начал лихорадочно копаться в недрах, разыскивая оружие, доверенное мне Кобольдом. В квартире бубнили:

— Связался я с зелёным сопляком… дай мне контроль на пару минут, я из него конфетку сделаю.

— Ищи дурака..! Лучше скажи, что это за цифры? Против света видны…

— Ах, цифры? Цифры, циферки… Не хотел тебя расстраивать, тем более что у нас гость.

— Кто?

Так и не нащупав пистолета, я замер, затем в панике попытался нырнуть вниз, но Рем уже стоял поперёк дверного проёма, осматривая этаж. Линять было поздно, и я встал из-за своего укрытия.

— Алекс… это ты?

Он сказал это совсем по-нормальному, с ноткой неуверенности в голосе.

— Давно тут сидишь?

Я кивнул. Наши глаза встретились. Серебряков криво усмехнулся.

— Ну, заходи на огонёк… А ты, — это уже явно не мне адресовалось, — попробуй только пикнуть! Хочу спокойно поболтать с приятелем.

— С кем ты разговариваешь? — резко спросил я. Мне ужасно хотелось вырвать его из шизофренического бреда. Рем усмехнулся снова.

— Есть тут один скользкий тип… Так ты идёшь или нет?

Я всё ещё топтался на месте, ощущая себя безоружным и до крайности беззащитным.

— Афидман у тебя?

— У меня. Сам убедишься…

После этих слов я послушно пошёл за ним. Он не предпринимал ничего, чтобы себя обезопасить, просто повернулся ко мне спиной и нырнул в недра квартиры. Заколебавшись на пороге, я уловил приглушённое «бха-ха-ха». Его вторая сущность не удержалась и прокомментировала ситуацию: «Встретились два друга детства, как трогательно!» — «Заткнись, я сказал!» — рявкнул Рем. Ориентируясь на звук их перепалки, я свернул направо и оказался в большой квадратной комнате. По стенам с жалкими полосочками содранных обоев громоздились руины мебели, чудовищно заросшие пылью и паутиной. Под стать им было и наглухо закрытое окно, в двойных рамах которого чудом уцелели все стёкла. Я подумал, что, наверное, именно из-за окна Рем предпочёл гостиную своей собственной детской: стекло глушило все звуки, не давая им вырваться наружу.

Он вернулся в свою бывшую квартиру. Не понятно, откуда я получил это знание. Да и некогда было разбираться. Серебряков занял стул, одиноко торчавший посреди комнаты, и уставился на меня. Его глаза, обведённые тёмные кругами, со времени нашей последней встречи ввалились ещё глубже.

— Извини, — после паузы проронил он, — что не приглашаю тебя присесть. Это единственный целый стул на моём этаже.

— Где Афидман? — спросил я. Он внезапно взорвался.

— Что ты заладил, как попугай: Афидман то, Афидман сё?! Не виделись тыщу лет, а он меня спрашивает про какого-то ога! — Рем сердито стукнул кулаком по краю сиденья. — Он в порядке, клянусь тебе сердцем матери.

Манжеты его куртки были подвёрнуты, но я заметил на ткани бурые разводы.

— Ты не… мучил его?

Проследив за направлением моего взгляда, Серебряков буркнул:

— Нет! Ну, может, слегка зацепил остриём, когда разрезал на нём этот чёртов комбинезон… Не смертельно… И вообще, какая тебе разница?! Всё равно он скоро сдохнет!

— Не сдохнет, — в тон ему ответил я, — если вернуть его на Фабрику.

Рем некрасиво прищурился.

— А, так ты за этим пришёл?

— А что тебя так удивляет? — с вызовом сказал я. — Или ты меня ждал в гости?

Он замялся.

— Ну, не то чтобы именно тебя… Скорее, всяческих неприятностей.

— Неприятностей не будет, — твёрдо пообещал я. — Если отдашь Афидмана без сопротивления.

— Вот всегда ты был занудой. — Рем заёрзал, почесал кончик носа и, взглянув на меня, ухмыльнулся. — Да забирай на здоровье. Всё, что мне было нужно, я от него получил.

Он откинулся на спинку стула, упиваясь моей растерянностью.

— Что? Думаешь, я обманываю? Так иди проверь. Он на кухне валяется. Потом вернёшься, поговорим спокойно.

Я было дёрнулся к дверному проёму, но Серебряков спохватился:

— Стой! Рюкзак оставь. Положи вот здесь на пол, потом заберёшь… И, я тебя умоляю, не вздумай тащить ога сюда. Я уже насмотрелся на его тупую рожу. Понял?

Я честно выполнил все указания. И через минуту сидел на кухне, осматривая Афидмана. Он был похож на сломанную игрушку. И когда я присел перед ним на корточки, вглядываясь, мне представилось, что всё это повторяется не впервые. Точно так же я взывал к нему в день нашей первой встречи, и точно так же был озадачен увиденным. Впрочем, всё это — и моя досада, и его равнодушие — было сейчас мелким и несущественным. Я на скорую руку проверил его физическое состояние, насчитал несколько порезов, длинных, но неглубоких, три на руках и один, наискось пересекающий ключицу, но Серебряков не соврал — ничего смертельного тут не было, кроме его исключительной вялости. Ог практически не реагировал на внешние раздражители. Но я всё-таки заговорил с ним, успокаивая и утешая, несколько раз повторив обещание, что скоро мы отправимся восвояси… Рем в соседней комнате нетерпеливо кашлянул, затем засмеялся и сказал: «Какой я деликатный, чёрт побери!» Я скинул куртку, кое-как закутал в неё ога и побрёл обратно в бывшую гостиную.

— Ну, убедился? — деловито сказал Серебряков, едва я показался на пороге. Я кивнул. — Веришь мне теперь?

— Не очень.

— Потому что я похож на психа?

— Д-да, — промямлил я. Ожидал новой вспышки раздражения, но её не последовало. И я рискнул спросить:

— Послушай, если ты не псих, тогда зачем ты это сделал?

— Что именно? — Он опять прищурился.

— Ну… полез на Фабрику, разрушил Купол. А потом охотился на Афидмана.

— Бха-ха-ха! — вырвалось из его глотки. Рем быстро зажал рот руками и злобно зыркнул на меня.

— Ты меня достал своими вопросами. Лучше поговори о детстве, а я послушаю. Помнишь, как я на твоём велике въехал в речку?

Я сокрушённо покачал головой.

— Не помню.

— Вот балбес! Ну, тогда расскажи, куда ты делся в тот день, когда всё обрушилось? Когда мы оба спустились в Котлован? Не хочешь? — Так он истолковал моё недоуменное молчание. — Да ладно, брось выпендриваться! Я, может, и запомнил тебя так хорошо только из-за этой загадки. Лежал у оговодов без сна и ломал себе голову: как это Санёк так ловко спрятался на ровном месте? Так что давай, выкладывай!

Он жаждал ответа, поэтому я промямлил:

— Извини, но я совсем ничего не помню. Я уже много лет как беспамятный. Таким и пришёл в Таблицу.

Надо было видеть его разочарование. Я невольно проникся сочувствием к этому парню, который на своём пути к несуществующей родине рушил всё налево и направо. А что в результате? Мы, как два противника, окружённых пустотой, зависли друг против друга на уровне третьего этажа. Должно быть, он жаждал заполнить эту гулкую пустоту призраками своих воспоминаний. Но я годился только на роль постороннего слушателя. Движимый жалостью, я сказал:

— Значит, мы дружили?

Рем согласно наклонил голову.

— Не разлей вода. Точнее, ты везде за мной таскался. Санька-липучка. Я был старше тебя года на три… Что, совсем забыл?

— Совсем.

— Ты просто плохо стараешься. Ничего не помнить — это же так удобно!

— Не говори о том, чего не знаешь, — сдержанно ответил я. — Пожалуйста.

Ничего не помнить — это очень болезненно и нифига не удобно. Ответственно об этом заявляю, раз и навсегда. Все годы, проведённые в Таблице, я мечтал только о возвращении памяти. О том, чтобы на равных участвовать в вечерних беседах интернатских мальчишек. Они-то свободно могли делиться друг с другом забавными семейными сюжетами, перечислять свои увлечения, поездки, подарки ко дням рождения. Я присутствовал в общей спальне, но был навеки выкинут из этих обсуждений. В такие минуты я накрывался с головой одеялом, зажимал уши и грезил наяву. О том, как в один прекрасный день в интернате появятся мои родители, чтобы увезти меня домой. И что я сразу их узнаю, как только увижу… Лишь в последний год я перестал терзать себя этими приторно-сладкими грёзами. Сначала стало окончательно ясно, что я один как перст, а потом у меня завелись друзья в общаге и в городе. И когда на меня накатывала знакомая хандра, я вспоминал Заши, Эдварда, Зенона, Джона, хитрого ворчуна Перестарка… иногда — даже Иттрия и Тимура. Я оказался вынужден строить свою жизнь заново, с самого первого кирпича, и научился ловить от этого кайф.

Может быть, я и впрямь настолько привык рулить своей новой жизнью, что не хотел ворошить прошлое?

— Подойди-ка сюда. — Рем поманил меня к подоконнику. Я настороженно приблизился. — Видишь вон ту горку? Я тебя один раз спихнул, ради прикола. Как ты летел! Орал потом как резаный. Но дома ябедничать не стал. Пришлось взять тебя в мою разбойничью шайку. С тех пор ты всем встречным-поперечным представлялся как Алекс Бор. — Он с ухмылкой, искоса, глядел на меня. — Когда ты так назвался в машине, я ушам не поверил. Присмотрелся — действительно, думаю, он. Жив мой брат-разбойник.

Я молчал. На дне моей взбаламученной памяти клубились какие-то смутные образы. Я боялся их спугнуть.

— Вот здесь, — Рем обвёл рукой обшарпанные стены, — жили мы с мамой. Твоя квартира была этажом ниже. Я не проверял, что там. Ладно, теперь вопрос на засыпку: как думаешь, у меня была своя комната?

— Да, — отозвался я. — Чуть дальше по коридору и налево.

— Точно! Мы там клеили модели самолётиков. А потом запускали их с балкона.

— Послушай, — сказал я, — всё это очень увлекательно, но у меня мало времени. Может, на этом…

— Ну, хорошо, — перебил он. — Я тебе кое-что расскажу. Чтобы ты понял, ради чего я сюда стремился. Ты ведь этого добиваешься?

Это было заманчивое предложение, и я поддался.

— А у нас хватит времени до перезагрузки?

— Хватит! — Серебряков беспечно тряхнул головой. — Главная буча начнётся либо поздно вечером, либо в полночь… Что, опять не веришь?

Помешкав секунду в задумчивости, он выставил вперёд ладонь с отогнутым мизинцем.

— Уль.

Одно слово, одно простое движение — и ленивые потоки на дне моей памяти закрутились бешеными воронками. Я с усилием отвёл глаза от знакомого знака, облизнул пересохшие губы и согласно кивнул.

— Принято. Можешь начинать.

— Десять лет, — рассказывал он. — Десять лет назад всё тут выглядело иначе. Обычные люди жили своей повседневной жизнью. Сонное царство, между нами говоря, периферия Таблицы. Но мы никого не трогали… Однажды утром по радио передали про пожар в Башне. Мы с тобой всё равно собирались идти на Котлован, Башня оттуда хорошо видна, так что я не особо спешил. Ещё подумал: если взять бинокль, то можно будет различить детали. Но бинокля ни у кого во дворе не было… Это было в тот день, когда сгорела Первая Лаборатория.

Рем сидел, закинув одну руку на спинку стула, повернувшись в профиль. Отсчитав пару минут от начала рассказа, я осторожно обошёл его и сел на пол рядом со своим рюкзаком. Он покосился на меня, но никакого протеста не выразил — опять уставился в стену.

— Я собирал по сети свидетельства очевидцев; нашлись те, кто видели огромного страшного биоробота, — он двигался от города в нашу сторону. Нам об этом ничего не сказали, следующее экстренное сообщение было про то, что объявлена чрезвычайная ситуация и все жители должны сидеть по домам. Но мы-то с тобой гуляли на улице и никакого робота не увидели! Только дохлого ога на дне Котлована.

Он прервался, явственно скрипнув зубами.

— Всё зло от этих тварей. Оборотни, которые прикидываются людьми… Но этот, дохлый, оставил после себя одну интересную штуку, а я её подобрал.

— Какую штуку? — спросил я. Серебряков осклабился.

— А то ты не знаешь? Твой любимчик за неё цеплялся, как клещ. Вот, смотри.

Он сунул руку в карман и тут же взвизгнул не своим голосом: «Не сметь! Не показывать!» — и жутко загримасничал, и весь скукожился. Это его второе «я» пыталось вклиниться в разговор. Однако Рем, овладев собой, всё-таки предъявил мне на ладони круглый стеклянистый предмет, в котором я опознал загадочную «бусину» Афидмана.

— Ты спрашивал, зачем я полез на Фабрику… Так вот, лично я хотел забрать оттуда мать. Но старик мне все мозги изгрыз, требовал найти эту игрушку. Утверждал, что ог присвоил её себе. Твой Афидман.

— Маленький воришка! — ябедой прорвался «старик». Серебряков воскликнул «тьфу!» и продолжил:

— Так что, в принципе, я возвращал свою личную собственность. Теперь осталось её открыть. Я-то считал её монолитной, но старый хрыч уверяет, что это такой киндер-сюрприз, помнишь, мы их копили в детстве?

Я не помнил, но кивнул.

— И… что за сюрприз там внутри?

Рем помрачнел, насупился.

— Вот мне тоже интересно. Сосед на этом месте всегда затыкается. Что-то скрывает от меня… Эй, сосед! Ты ведь такой общительный, давай, объясни нам! — Выдержав паузу, Рем развёл руками. — Что я говорил? Молчок.

Всё это было так тягостно, я тоже не мог пересилить себя — безмолвствовал, как воды в рот набравши. Серебряков угрюмо наблюдал за мной.

— Ненавижу урода! — признался он. — Представляет меня сумасшедшим перед людьми, нарочно. Подлее гада я не встречал. Если б мы не делили одно тело, давно бы воткнул мне нож в спину… И ога твоего ненавижу, лучше бы эта дрянь вселилась в него. Но ог соскочил, всех вокруг искалечил, а сам в белом… Надо было придушить его, тогда ещё, на Фабрике.

Он начал раскачиваться, сидя на стуле; ненависть, о которой он так упорно твердил, была лишь осколком отвращения к собственному телу, осквернённому чужим присутствием. И я спросил, имея в виду «соседа»:

— Неужели его нельзя прогнать?

Серебряков резко вскинул голову, и в его глазах, направленных на меня, была такая концентрация бешенства и надежды, что я испугался. Вслед за тем он захохотал, из глотки вылетали уже знакомые пронзительные звуки. «Бха-ха-ха», — давился он. Потом, утихнув, сказал:

— Жалостливый парнишка. С такими легко иметь дело — стоит надавить на нужную кнопку, как они сами просятся в помощники. Окажу тебе любезность прямым ответом: нет, прогнать меня не получится. Но я могу уйти по собственному желанию, на определённых условиях.

— И что это за условия? — отозвался я. После первых же раскатов смеха мне сделалось ясно, что Рем ушёл, был оттеснён в сторону, а его место занял тот, кого я знал только под прозвищами «старика» и «соседа». Странно, но мне мерещилось, что призрак Арены — это тоже он. Слишком уж много расплодилось вокруг таинственных неприкаянных сущностей. Однако на сей раз я был вооружён. Слушая признания Рема, я незаметно ощупывал рюкзак. И пальцы наконец-то наткнулись на твёрдые контуры пистолета. Я вовсе не собирался стрелять, но сразу почувствовал себя увереннее. Хотя разговор со стариком кого угодно поставил бы в тупик.

— Мне нужно тело, — сознался он. — Мешки из псевдоплоти, конечно, куда послушнее, но я соскучился по нормальному человеческому телу. А выбор, как видишь, практически равен нулю. Тело Протагониста меня отвергает — да и на что он мне, такой чахлый? Единственный был вариант — этот вредный мальчишка. Впрочем, теперь появился ты…

Я ждал какого-нибудь подвоха, поэтому сразу вытащил оружие. Это не произвело на него должного впечатления.

— Когда будешь стрелять, вспомни, что стреляешь в друга детства. И что овчинка не стоит выделки. Всё равно ты нас не убьёшь, я заранее об этом позаботился.

Моя рука непроизвольно дёрнулась, когда он взялся за ворот куртки; я спохватился, что надо убрать предохранитель, и тут он как раз приглашающе распахнулся. Удивительно, как меня не стошнило: с тела Рема в разных местах свисали гроздья живой, пульсирующей плоти.

— Да, не только оги могут контролировать биоткань, — с удовольствием протянул он, когда решил, что я насмотрелся вдоволь. — У меня тут запасные лёгкие, печень, почки… ещё два сердца, на всякий случай.

— Кто вы такой?

Я спросил это, чтобы потянуть время. Однако его ответ меня озадачил.

— Кто я? Может быть, Лантан? Или всё-таки Гиаз..?

Он наконец-то прикрылся, и я немножко перевёл дух. В комнате с самого начала пованивало, а уж когда он расстегнул куртку, запах повалил удушающей волной. Я сглотнул и сделал глубокий вдох-выдох, чтобы прочистить ноздри. Рукоять оружия елозила в моей потной ладони. Я опустил руку на колено.

— Я, видишь ли, искусственный конструкт, в некотором роде. — Он сказал это почти добродушно. — Но ты можешь звать меня Лантаном.

Я растерялся, вообще не понимал, как такое возможно, но он был до крайности убедителен, и волосы у меня на загривке встали дыбом.

— Приведи сюда ога, — распорядился он. — Пусть распечатает ловушку. Это всё, что от вас требуется.

— После этого мы сможем уйти?

Конечно, это не по-геройски прозвучало, но я и правда не знал, что делать с этим существом, стоявшим напротив. А пугал он меня до одури.

— Да, после этого вы сможете уйти, — издевательски проскрипел он. Я готов был броситься за Протагонистом, но что-то удерживало меня на месте.

— А Рем?

Режущие звуки его смеха заставили меня попятиться.

— Об этом забудь. Он с тобой уже попрощался. Но ты ещё можешь спасти ога… и себя.

Он качнулся в мою сторону, и это было как оживший кошмар. Мысль о том, что эта тварь может меня коснуться, заставила меня выскочить в коридор. Я вмазался плечом в стену, споткнулся обо что-то в полумраке, упал на четвереньки. И задышал часто-часто, стараясь побороть накатившую слабость. Из гостиной выпорхнуло эхо напутственной фразы: «Я жду-у…» Что-то зашуршало и задвигалось между мной и шершавым боком стены. Замирая от ужаса, я скосил глаза, но это был всего лишь Афидман. Он, видно, переполз из кухни поближе к комнате и сидел в проходе, из последних сил дожидаясь меня. В эту опустошающую минуту я потянулся к нему, как к единственному утешению. Прижал его к себе крепко-крепко, лицом уткнувшись в нагрудный карман собственной куртки. Она была запачкана пылью этого места. И под этой пылью, под тканью, пропитанной знакомым запахом общаги, трепетало сердце ога. Я прислушивался к его слабым ударам и чувствовал на щеках горячие мокрые дорожки, а больше ничего не хотел чувствовать. Я оказался в полном одиночестве и не знал, как поступить. Всё это было гениально предугадано Эдвардом, но его поучения оказались простым сотрясением воздуха, и никакой опоры, никакого второго дна в них не было. Одна шелуха. И я мысленно твердил в полном отчаянии: «Я так больше не могу; помоги мне, пожалуйста; я не знаю, что делать; я ничего не умею; мне страшно, я больше не выдержу…» Потом весь мир повернулся как-то иначе, встал под другим углом, и я перестал чувствовать ога. Я стал набором действий, которые следовало совершить. И вовремя, потому что длинная тень закрыла убогое освещение; я поднял глаза и увидел над собой фигуру Рема. Хотя это был уже не Рем, конечно. Он держал шарик на раскрытой ладони и был начеку — хорошо ко всему приготовился, но я знал, что он замешкается, когда ударил его по руке. Тело Серебрякова всё-таки было ему чужое, и у меня в запасе оказалось несколько секунд. Я выстрелил в упавшую бусину — промазал, конечно, но, главное, это переключило его внимание. Он взвизгнул по-звериному, когда шарик покатился прочь, затем прозвучал мой выстрел, пуля со свистом срикошетила куда-то вбок. А следующую я послал ему в голову. Он рухнул ниц, даже с развороченным виском постарался упасть так, чтобы накрыть бусину собой, но я продолжал стрелять в упор, снова, снова и снова. Глаза застилала какая-то тёмная пелена, но я точно знал, куда следует бить, и отсчитывал выстрелы по коротким вспышкам, озарявшим мою слепоту. Потом вспышки прекратились, и я разглядел неподвижное тело, парящее в мутных серых разводах. И понял, что я — тоже тело, дрожащее и мокрое, с четырьмя непослушными конечностями. Во мне ещё жила навязанная извне потребность отыскать бусину, но когда я дотянулся до трупа, меня вырвало прямо на него. И я больше не смог до него дотронуться. Всё, на что меня хватило, — это побыстрее убраться с того этажа.

Совсем не помню, как я спускался по лестнице, волоча за собой ога. И как я вошёл в свою бывшую квартиру — тоже. Но я увидел пустую и даже как будто чистую дорожку линолеума, на которую слева падал большой и яркий прямоугольник света, и бессознательно потянулся к нему. Комната, куда я попал, была невелика и забита мебелью; большую часть пространства занимала кровать, стоящая поперёк прохода и покрытая рыжим плешивым ковром, на который я и повалился. И был блаженный промежуток беспамятства, на протяжении которого я не думал, не боялся и не печалился; только следил, как ползёт по закрытым векам тёплый солнечный луч. Свет был мягким и лёгким, но, соскальзывая ниже, к месту, где моя щека смыкалась с жёсткой щетиной ковра, медленно переключался с прозрачно-жёлтого на густо-пурпурный. Я ещё лежал на боку, неподвижно, как спящий, однако тяжесть, хлынувшая в мои руки и ноги, вернула мне привычные ощущения. А вслед за переменой освещения и тяжестью пришли голоса.

Сначала они звучали слабо и неразборчиво, омывали меня со всех сторон, как это бывает в многоквартирных домах. Шкворчание пищи на сковородке, плеск льющейся воды, стук ножа по разделочной доске — всё это на фоне мирной семейной беседы. Будто бы компания людей неподалёку собралась на ужин. Потом наступила пауза, прерываемая звяканьем столовых приборов, и голоса возобновились чуточку ближе и отчётливее. Или это я настроился на нужную волну и начал улавливать больше. Беседовали два голоса, женский и мужской, женщина спрашивала: «А что она..?», мужчина бубнил в ответ свою историю. Интонации и тембр казались до крайности притягательными, я сам не заметил, как распахнул глаза и всё напряжённее начал вслушиваться. Они чередовались: «…Аню вести к врачу в конце недели, а у нас на работе…» — это женский; «Шли их куда подальше, у тебя скоро отпуск…» — мужской, и опять женский: «Мы этим летом поедем к морю?» Я видел Афидмана, он лежал рядом со мной, на спине, неподвижными глазами сверля потолок, и в углах комнаты уже копились вечерние тени, а свет опустился к подножию стены и превратился в огненные руины. Я воспринимал это как-то вскользь: весь мой слух, всё внимание сконцентрировались на звуках семейных посиделок. Ужинали в паре шагов отсюда, на кухне; осознав это, я покрылся ледяными мурашками. Они заканчивали трапезу, опять из крана лилась вода, женщина собирала со стола посуду. Мне казалось, я вижу, как она перемещается между мойкой и обеденным столом, чуточку полная, но ловкая и сноровистая. Мужчина был худой и смуглый, он сидел у края стола, положив расслабленную руку на столешницу. На тыльной стороне ладони синела самодельная татуировка. «Ладно, пойду покурю», — сказал он. Женщина ответила: «Посмотри, как там Санёк, ещё спит?» — «Дрыхнет, а как же», — добродушно протянул мужчина. «Проснётся голодный, вот тут на плите…»

— Мама! Папа! — крикнул я. И, кубарем скатившись с кровати, в два прыжка добрался до кухни. Там было пусто, темно и тихо. Я стоял в центре холодного помещения и, тяжело дыша, озирался вокруг. На эту сторону дома уже пробрались вечерние сумерки, и окно окрасилось в сочный синий цвет, не разбавленный фонарями. Воздух тут был сухой, переложенный мелкой пылью, окутанные ею предметы утратили знакомые очертания. Только в правом углу мерцала светлая точка на изгибе крана. Я подошёл, наощупь открутил вентиль. Воды не было. Я оставил кран в покое и придирчиво исследовал тишину, но это был напрасный труд. Голоса, вспугнутые моим вторжением, не возвращались.

Невозможно подобрать правильные слова ко всему тогдашнему сумбуру, царившему в моей голове. Образы помещений двоились, наслаивались друг на друга, но все безмолвно взывали, тесня друг друга: «вот, это мы, мы и есть настоящая и единственная реальность!» Я уже перестал понимать, что из увиденного и услышанного было галлюцинацией, а что происходило на самом деле. И не сразу вычленил из хаотичного мельтешения образов новую резкую трель, разрезавшую воздух. Она повторялась через равные промежутки, с механическим упорством. После дюжины повторов я понял, что это такое. Рядом, в прихожей, звонил стационарный телефон.

Шаркая подошвами, я доплёлся до коридорной тумбы и какое-то время тупо стоял перед аппаратом, в слабой надежде, что он скоро заткнётся. Но трель настырно буровила уши. Что ж, вяло подумал я, будет одной галлюцинацией больше. И снял трубку.

Моё «алло» пробудило глубины эфирного моря, они разразились серией шорохов и тресков, сквозь которые эхом прошелестело ответное «алло», парное моему приветствию. Потом телефонный собеседник сказал:

— Привет.

Голос его звучал знакомо, но как-то скованно. Как у человека, который долго не звонил старому приятелю, а теперь заранее смущается, гадая, с чего начать разговор. Но я-то не знал, с кем общаюсь, поэтому спросил в лоб, почти машинально:

— Кто это говорит?

— Это я… — Новый набор помех. — …сбор… Собирайся и уходи, скоро нагрянет Изменение! Слышишь меня?

Последнюю фразу он, наверное, прокричал в трубку, поэтому её я услышал ясно. Это меня встряхнуло, вернуло к насущному положению дел.

— Когда?! — завопил я в ответ. Эхо моего крика пролетело сквозь покосившуюся входную дверь и раскатилось по лестничной клетке. Я поёжился и понизил голос.

— Когда Изменение?

— Скоро! — повторил этот долдон. — Начнётся вот-вот! Но это не главное, что я долж… — Новый треск в трубке не дал ему закончить фразу. — Послуш… Я тоже ограничен по времени, так что не перебивай больше.

Он заговорил быстро-быстро, периодически пропадая, я улавливал только отдельные слова:

— То, что ты слышал, не галлюцинация! Не волнуйся об этом… видимый ЗоНеР… реалом… защита от дураков… просто слепок с настоящ… — И, напоследок, чётко и громко:

— Туда ещё можно прорваться.

Это была абракадабра, смесь обрывочных фраз, но его напор пробил стену моего безразличия.

— Что от меня требуется? — сказал я.

— Возвращайся. Быстро. И запомни: ни в коем случ… фидмана!

— Что? — в нетерпении я опять повысил голос. — Не терять Афидмана?

С той стороны послышался громкий неприятный щелчок, собеседник буркнул непонятное, и связь прервалась. После нескольких коротких гудков трубка умолкла. Я озадаченно потряс её, пошевелил телефон — по линолеуму заелозил оторванный провод. У меня в руке был только мёртвый кусок дешёвого пластика.

Я вернулся в бабушкину комнату — там было светлее, чем в остальных частях дома. Наклонился к огу: тот лежал в прежней позе и беззвучно дышал, на шее пульсировала жилка. Я присел на край кровати и крепко задумался. Последнее услышанное слово звучало как «потеряй!» Так мне, во всяком случае, показалось. Должен ли я был «потерять» Афидмана в ЗоНеРе? И не оправдываю ли я этим призывом собственное нежелание возиться с огом? Я не отследил, с какого момента это началось, но его безволие меня бесило. Мысль о том, что придётся тащить его на своём горбу всю обратную дорогу до города, вызывала во мне только протест. Наверное, я чересчур много вытерпел из-за него.

Додумав до этого места, я сказал себе: «нет, я не хочу закончить так же, как Рем». Надо было двигаться — с огом или без. Придётся топать пешком по темноте. Впрочем, весенние ночи не бывают совершенно тёмными. Я встал, мысленно взвешивая свои шансы, и тут за окном проревел мотор.

Снаружи было светлее, чем я думал, а должно было стать ещё светлее, потому что вдоль шоссе, уходящего в сторону Таблицы, один за другим загорались фонари. Они выстроились цепочкой, как придворные на пути у короля. Под ближайшим из них стоял мотоцикл. Его хозяин курил, нервно поглядывая по сторонам. Из коляски мотоцикла торчали верхушки каких-то растений.

Я затравленно оглядел комнату. Зачем-то метнулся к огу, раскрыл рот, чтобы позвать его, однако в последний момент передумал. Пока я не переговорю с мотоциклистом, нет смысла его тревожить. Я ещё раз ткнулся носом в стекло, проверяя, не привиделся ли мне человек на улице, — и, обогнув изножье кровати, трусцой поспешил к выходу из квартиры. Никто не ждал меня на лестнице, никто не караулил в тенях у подъезда. Путь был печален и чист. Я спешил к шоссе, и посвежевший ветер мягко, но настойчиво подталкивал меня в спину.

Content

Ольга Игоревна Дернова
Реальность 7.11

Пролог. Разбивая мандалы

Алекс Бор. Выбор

Эдвард Риомишвард. Дело эмпата Крамарова

Алекс Бор. Арена

Интермедия. Иерархи

Алекс Бор. «Мосандер»

Эдвард Риомишвард. Записи, надиктованные в телефон

Интермедия. К 70-летию Субраманьяма Гиаза. Интервью с биографом Первого Координатора

Алекс Бор. На изнанке Таблицы

Интермедия. Котлован

Алекс Бор. Неприкосновенное время

Алекс Бор. Во власти центробожных сил

Эдвард Римишвард. «Авгурская неизведанная»

Алекс Бор. ЗоНеР