Томас А. Баррон

Потерянные годы

T. A. Barron

Merlin Saga. The Lost Years

* * *

Печатается с разрешения литературных агентств Writers House LLC and Synopsis Literary Agency

Text copyright © Thomas A. Barron, 1996

Map illustration copyright © Ian Schoenherr, 1996

© О. Ратникова, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

ПАТРИСИИ ЛИ ГОШ, ВЕРНОМУ ДРУГУ,

ТАЛАНТЛИВОМУ АВТОРУ

И ТРЕБОВАТЕЛЬНОМУ РЕДАКТОРУ,

А ТАКЖЕ,

С ГЛУБОКОЙ ПРИЗНАТЕЛЬНОСТЬЮ.

ЧЕТЫРЕХЛЕТНЕМУ БЕНУ,

КОТОРЫЙ СПОСОБЕН ВИДЕТЬ

И ЛЕТАТЬ, КАК СОКОЛ.

Предисловие автора

Я мало знаю о волшебниках, однако с уверенностью могу утверждать одно: они умеют удивлять.

Заканчивая «Эффект Мерлина», роман по мотивам одной из артуровских легенд, действие которого начинается в эпоху друидов и заканчивается на рубеже XXI века, я обнаружил, что сюжет так крепко завладел моим воображением, что я не в силах освободиться. Я вырывался, но меня тянули обратно. Я пытался выпутаться, но древняя легенда захватывала меня все сильнее.

Это была легенда о Мерлине. Образ загадочного мага поражает воображение со времен средневековья. Он рождается мудрецом, дерзает бросить вызов Тройной Смерти[1], ищет Священный Грааль и беседует с духами рек и деревьев. И я понял, что мне хочется узнать о нем больше.

Современные исследователи считают, что у легендарного Мерлина был реально существовавший прототип — друид, который в VI веке жил где-то в Уэльсе. Но этот вопрос мы оставим историкам. Не так уж важно, действительно ли Мерлин историческая фигура и житель средневековой Англии. В мире фэнтези этот персонаж вполне реален. Именно там он прожил долгую жизнь и до сих пор продолжает жить и здравствовать. И время от времени даже принимает гостей. Поскольку я хотел написать не исторический труд, а книгу в жанре фэнтези, двери Мерлина я нашел широко распахнутыми.

Итак, не успел я опомниться, а Мерлин уже обрел надо мной власть. Пришлось отложить все другие книги и проекты. Настало время изучить еще одну грань средневековой легенды об Артуре и его дворе. Я имею в виду биографию волшебника. Я с самого начала подозревал, что, как это часто бывает, чем больше сил я потрачу на изучение жизни Мерлина, тем меньше узнаю. И, разумеется, я прекрасно понимал, что попытка добавить хоть крупицу нового в корпус знаний о Мерлине — довольно смелое предприятие. Но любопытство иногда помогает свернуть горы. А наш маг оказался весьма настойчивым.

Затем волшебник преподнес мне первый сюрприз. Погрузившись в мир традиционных сказаний о Мерлине, я обнаружил необъяснимый пробел в его биографии. Юность мага — важнейшее для становления личности время, когда он должен был узнать правду о своем таинственном происхождении, о своих родителях и своем могуществе, — упоминается в легендах лишь мельком, а в некоторых пропущена вообще. Мы не знаем, когда и почему он впервые испытал печаль, познал радость, где приобрел начатки мудрости.

Большинство традиционных сказаний, следуя примеру, поданному Томасом Мэлори, полностью умалчивают о ранних годах жизни Мерлина. Есть несколько историй о рождении мага, о страданиях его матери, о том, что он не знал отца и очень рано повзрослел. Согласно одной легенде, Мерлин, когда ему едва исполнился год, выступил с целой речью в защиту матери. Далее следует пробел; мы снова встречаемся с Мерлином, когда он, уже став юношей, рассказывает вероломному королю Вортигерну о сражающихся под землей драконах[2]. Эти два эпизода разделяют несколько десятков лет. Возможно, будущий маг действительно, как предполагают некоторые, провел «потерянные годы», бродя в одиночестве среди лесов. Но возможно — это, разумеется, всего лишь гипотеза — он совершил путешествие в некий иной мир.

Недостаток сведений о ранних годах Мерлина резко контрастирует с изобилием подробностей относительно его дальнейшей жизни. Став взрослым, он фигурирует в легендах в многочисленных ипостасях; его описывают как пророка, мага, Лесного Безумца, обманщика, жреца, провидца и барда. Он появляется в самых ранних мифах кельтской Британии; некоторые из них пришли из такой глубокой древности, что их источники были неизвестны уже тысячу лет назад, когда создавался великий валлийский эпос «Мабиногион». Волшебник Мерлин — персонаж «Королевы Фей» Спенсера[3] и «Неистового Роланда»[4] Ариосто. Он — советник молодого короля в «Смерти Артура» Т. Мэлори, строитель Стоунхенджа в средневековом романе Робера де Борона[5] «Мерлин», автор многочисленных пророчеств в книге Гальфрида Монмутского[6] «Historia Regnum Brittaniae» («История королей Британии»).

Многие писатели, в том числе Шекспир[7], Теннисон[8], Томас Харди, Т. Х. Уайт[9], Мэри Стюарт, К. С. Льюис[10], Николай Толстой[11] и Джон Стейнбек[12], обращались к этой загадочной фигуре. Но все они, за редким исключением (Мэри Стюарт) пользовались легендами о зрелых годах жизни Мерлина.

Итак, как это ни странно, детство и юность Мерлина по-прежнему покрыты мраком. Остается лишь строить догадки относительно трудностей, страхов и стремлений его ранних лет. Каковы были его самые заветные мечты? Его страсти? Каким образом он обнаружил, что обладает необыкновенными способностями? Как он справлялся с трагедиями и потерями? Как познакомился с темной стороной своей души, как принял ее? Когда впервые узнал о культе и преданиях друидов — и, кстати, древних греков? Как сумел примирить свое стремление к могуществу и ужас перед проявлениями этого могущества? Короче говоря, каким образом он превратился в мудреца и наставника короля Артура, каким мы его знаем сегодня?

Традиционные сказания не дают ответа на подобные вопросы. Высказывания, приписываемые самому Мерлину, тоже не проливают света на эту проблему. Возникает впечатление, будто он был решительно настроен умалчивать о своем прошлом. Человек, читающий артуровские легенды, может представить себе Мерлина старцем, сидящим рядом с мальчиком Артуром и рассеянно вспоминающим «потерянные годы» своей юности. И все же остается неясным — то ли он имеет в виду мимолетность жизни, то ли говорит об исчезнувшей главе из своего прошлого.

Что касается меня, то я считаю, что на эти «потерянные годы» Мерлин не просто исчез из мира песен и преданий. Я думаю, что он в буквальном смысле исчез — исчез из нашего мира.

Написанная мной серия романов призвана заполнить этот пробел. История начинается с того, что на берег Уэльса море выбрасывает мальчика, который не помнит ни своего имени, ни своего прошлого. И завершается моя эпопея в тот момент, когда возмужавший герой, успевший многое приобрести и многое потерять, готовится занять высокое положение при дворе короля Артура.

В промежутке между этими двумя эпизодами происходит немало событий. Мерлин обнаруживает у себя дар ясновидения, «второго зрения», однако за этот дар ему приходится дорого заплатить. Он учится разговаривать с животными, деревьями, реками. Он находит настоящий Стоунхендж, гораздо более древний, чем круг из камней на равнине Солсбери, возведение которого приписывается ему в легенде. Но сначала он должен узнать, что означает название Стоунхенджа на языке друидов — «Хоровод Великанов». Он исследует свой первый хрустальный грот. Совершает путешествие на затерянный в океане остров Финкайра (на гэльском языке — Fianchuivé); в кельтских мифах это остров, лежащий под поверхностью моря, мост между Землей, принадлежащей людям, и Миром Иным, где обитают духи и божества. Он встречается с существами, имена которых известны нам из древних сказаний — великим Дагдой[13], злым Рита Гавром[14], несчастной Элен[15], загадочной Домну[16], мудрым Каирпре[17] и жизнерадостной Рией. Он также знакомится с другими, менее знаменитыми жителями острова — Шимом, Стангмаром, Тэйлеаном, Гарлатой и Великой Элузой. Он многое узнает на волшебном острове. Например, для того, чтобы видеть мир таким, каков он есть, недостаточно человеческого зрения; истинная мудрость часто объединяет противоположные качества, например, веру и сомнение, мужское и женское начала, свет и тьму; настоящая любовь приносит как радость, так и горе. И самое главное — он получает имя «Мерлин».

Я хочу выразить благодарность Карри, моей жене и лучшему другу за то, что она охраняла мой покой во время работы; нашим шумным и шустрым детям Денали, Брукс, Бену, Россу и Ларкину за неистощимое чувство юмора и бесконечное любопытство; Патрисии Ли Гош за ее твердую веру во власть романа над воображением читателей; Виктории Акорд и Патрисии Вейнека за неоценимую помощь; Синтии Кройц-Ур за ценные разъяснения относительно происхождения мифов; а также всем, кто помогал мне во время создания эпопеи, особенно Мадлен Л’Энгл, Дороти Маркинко и М. Джерри Вайсу; всем бардам, поэтам, сказителям и ученым, которые внесли свой вклад в создание легенды о Мерлине; и, разумеется, самому таинственному волшебнику.

Итак, читатель, прошу тебя последовать за мной в мир Мерлина и познакомиться с повествованием о его потерянных годах. В этом путешествии ты — зритель, я — летописец, а сам Мерлин станет нашим проводником. Но будем внимательны и приготовимся к неожиданностям, потому что волшебники, как я уже говорил, умеют удивлять.

Т. А. Б.

Тот, кто создал жизнь и свет,

Землю, воду, воздух, хлеб,

Благословит простых людей,

Что внемлют повести моей.

Рассказ мой будет посвящен

Тому, как Мерлин был рожден,

И мудростью был наделен;

И всем событьям тех времен,

Что видел в землях наших он.

Из баллады XIII в. «Об Артуре и Мерлине»

Пролог

Когда я закрываю глаза и начинаю дышать медленно, в такт приливу, я живо вспоминаю тот далекий день. Он был суровым, холодным, полным одиночества и лишенным надежды; и когда я вспоминаю его, мне снова кажется, что я задыхаюсь, и я отчаянно хватаю ртом воздух.

С тех пор в жизни моей было много таких дней — у меня сейчас нет сил считать их. И все же тот день сияет в моей памяти ярко, как сам Галатор, я помню его так же четко, как тот день, когда узнал свое имя, как день, когда впервые взял на руки дитя по имени Артур. Возможно, я помню его в мельчайших подробностях потому, что эта боль, подобно шраму у меня на сердце, никогда не исчезнет. Или потому, что он ознаменовал собой конец целой эпохи в моей жизни. Или, может быть, потому, что он был не только последним днем, но и первым — первым днем моих потерянных лет.

* * *

Темные волны бороздили поверхность океана. Вдруг над водой показалась рука.

Волна вздымалась все выше, к небу, такому же угрюмому и серому, как море, и рука тоже тянулась вверх. Вокруг запястья образовался «браслет» из пены, пальцы в отчаянии искали, за что ухватиться, но не могли ничего найти. Рука была маленькой. Это была рука слабого существа, слишком слабого, чтобы продолжать борьбу.

Рука принадлежала мальчику.

Раздался громкий плеск, и волна устремилась к берегу. На мгновение она остановилась, замерла между океаном и сушей, между суровой Атлантикой и коварными скалами Уэльса, известного в те дни под названием Гвинед. Затем плеск сменился оглушительным ревом, волна обрушилась на берег и швырнула обмякшее тело мальчика на черные камни.

Он ударился головой об острый выступ скалы — с такой силой, что ему раскроило бы череп, если бы голову не защищали густые волосы. И остался лежать совершенно неподвижно; лишь ветер, гонимый следующей волной, слегка шевелил черные пряди, слипшиеся от крови.

Растрепанная чайка, заметив безжизненное тело, перепрыгнула через кучу камней и приблизилась, чтобы рассмотреть утопленника. Она подошла к голове мальчика, ухватила клювом длинную водоросль, обмотавшуюся вокруг его уха. Водоросль не поддавалась, и птица принялась тянуть и дергать за нее, издавая сердитые крики.

Наконец, чайке удалось оторвать водоросль, и она с торжествующим воплем прыгнула на обнаженную руку. Тело, которое едва прикрывала изорванная, мокрая коричневая туника, казалось таким маленьким — даже для семилетнего мальчика. Однако, взглянув на его лицо, можно было подумать, что он намного старше — возможно, дело было в форме лба или морщинках у глаз.

Внезапно мальчик закашлялся; его вырвало морской водой, затем снова начался приступ кашля. Чайка с резким криком выронила водоросль и, захлопав крыльями, поднялась на скалу.

Мальчик несколько мгновений лежал неподвижно. Во рту у него стоял вкус тины и рвоты, на зубах скрипел песок. Он чувствовал мучительную пульсирующую боль в затылке, острые камни впивались в тело. Затем его снова одолел кашель, изо рта хлынула морская вода. Он с трудом втянул в себя воздух. Сделал второй вдох, третий. Тонкие пальцы медленно сжались в кулак.

Волны накатывали на берег и отступали, накатывали и отступали. Так прошло долгое время, и крошечная искорка жизни в теле мальчика вот-вот готова была погаснуть. Он чувствовал лишь боль, и мысли его были пусты. Как будто он утратил самого себя. Или как будто в сознании его возникла некая стена, за которой скрылись все чувства, и остался только страх.

Дыхание его замедлилось, пальцы разжались. Он сделал резкий вдох, словно собрался снова закашляться, но затем обмяк, как мертвый.

Чайка приближалась осторожно, мелкими шажками.

И в этот момент луч энергии, возникший неизвестно откуда, пронизал его тело. Оказалось, что он еще не готов умирать. Мальчик снова пошевелился, сделал вдох.

Чайка остановилась.

Он открыл глаза; дрожа от холода, перевернулся на бок. Почувствовал, что на язык попал песок, и хотел его выплюнуть, но ничего не получилось — он лишь снова ощутил позыв к рвоте от тошнотворного привкуса водорослей и морской воды во рту.

Собрав все силы, мальчик поднял руку и вытер рот остатками рукава. Затем ощупал свежую шишку на затылке, поморщился. Заставил себя приподняться, уперся локтем в камень и сел.

Так сидел он, слушая шум волн и шорох камней. На мгновение ему показалось, что сквозь мерные удары волн и пульсирующую в черепе боль донесся какой-то звук — возможно, голос. Голос из иных времен, из иного мира — но он не помнил, какого именно.

Внезапно на него обрушилось сознание того, что он не помнит ничего. Ни откуда он пришел. Ни матери. Ни отца. Ни собственного имени. Имя. Как он ни старался, ему не удалось вспомнить. Имя.

— Кто я?

Услышав это восклицание, чайка издала пронзительный крик и взлетела.

Заметив свое отражение в лужице, мальчик присмотрелся. Перед ним маячило незнакомое лицо, принадлежавшее ребенку, которого он никогда не видел. Глаза, как и волосы, были совершенно черными, с золотыми искорками. Уши, почти треугольной формы, заостренные сверху, казались необычно большими по сравнению с лицом. Лоб тоже был слишком высоким. А нос — наоборот, тонким, небольшим, скорее похожим на клюв. Лицо выглядело каким-то несообразным, словно было составлено из черт разных людей.

Мальчик снова собрался с силами и поднялся на ноги. Голова закружилась, и он, опершись на острую скалу, подождал, пока тошнота не пройдет.

Он окинул взглядом пустынное побережье. Повсюду громоздились камни, груды обломков, образовывавших нечто вроде черной стены, которая отгораживала сушу от моря. В стене этой была только одна брешь, и то небольшая — у подножия древнего дуба. Серая кора облезла, но вековое дерево уцелело под напором штормов. В стволе виднелась глубокая дыра, выжженная много лет назад. С годами ветви и сучья пригнулись к земле, от некоторых остались лишь обломки. И все же дуб стоял, крепко вцепившись корнями в землю, не поддаваясь волнам и ветру. За дубом виднелась темная рощица более молодых деревьев, а дальше чернели отвесные скалы.

Мальчик в отчаянии искал вокруг что-то знакомое, что-то такое, что помогло бы ему вспомнить. Но он не узнавал ничего.

Тогда он обернулся к морю, обдававшему его солеными брызгами, от которых щипало лицо. Волна за волной обрушивалась на гальку, волна за волной. Впереди, насколько он мог видеть, не было ничего — лишь бесконечные серые валы до самого горизонта. Он снова прислушался, стараясь расслышать таинственный голос, но до него донесся лишь далекий крик чайки-моевки, примостившейся на скале.

Неужели он пришел откуда-то с той стороны, из-за моря?

Он яростно потер голые руки, чтобы унять дрожь. Заметил на камне слипшуюся массу морских водорослей, поднял их. Он знал, что недавно этот безжизненный зеленый комок исполнял на дне морском свой изящный танец, но затем волны вырвали водоросль и унесли ее с собой. И теперь она жалко обвисла в его руках. Он подумал — зачем кому-то понадобилось вырвать его из того места, где он жил прежде, и что же это за место?

Внезапно до него донесся негромкий стон. Снова тот голос! Он шел со стороны скал, громоздившихся за древним дубом.

Мальчик бросился в том направлении и в первый раз ощутил тупую боль между лопатками. Он решил, что ударился о камни не только головой, но и спиной. И в то же время ему почему-то показалось, что эта боль идет изнутри, словно давным-давно ему нанесли ужасную рану, которая не зажила до сих пор.

Двигаясь неверными шагами, он добрался до векового дерева. С сильно бьющимся сердцем прислонился к могучему стволу. И снова услышал загадочный стон. И снова тронулся в путь.

Множество раз босые ноги мальчика скользили по влажным камням, и он терял равновесие. Но он шел вперед, спотыкаясь, пошатываясь, и рваная туника хлопала его по ногам; он напоминал нескладную морскую птицу, пробирающуюся по каменистому берегу. И все это время он не переставал думать о своем положении одинокого ребенка без имени, без дома.

А потом он увидел ее. Среди камней было распростерто тело женщины, и совсем рядом с ее лицом блестела лужа воды, оставшейся после прилива. Длинные распущенные волосы цвета золотой летней луны окружали ее голову, словно лучи света. У нее были высокие скулы, кожа молочно-белого цвета, слегка тронутая синевой. Длинное синее платье было порвано в нескольких местах и перепачкано водорослями и песком. Однако, рассмотрев дорогую шерстяную ткань платья, драгоценную подвеску на кожаном шнурке, висевшую на шее у неизвестной, мальчик понял, что эта женщина богата и занимает высокое положение.

Мальчик поспешил к ней. Женщина снова застонала, и этот стон был полон невыносимой боли. Он почти чувствовал ее боль, но одновременно ощутил пробуждающуюся надежду. «Знаю ли я ее?» — спросил он себя, склоняясь над безжизненным телом. А затем где-то в глубине души возник второй, полный тоски вопрос: «Знает ли она меня?».

Пальцем он прикоснулся к ее щеке, холодной, как морская вода. Она несколько раз судорожно, с трудом втянула в себя воздух. Он прислушался к ее слабому стону и со вздохом признался себе, что для него эта женщина — незнакомка.

И все-таки, рассматривая ее лицо, мальчик не мог изгнать из сердца надежду на то, что она прибыла к этим берегам вместе с ним. Если ее не выбросила та же самая волна, то, возможно, они хотя бы явились из одного и того же места. Возможно, если женщина останется в живых, она сможет заполнить пустоту в его воспоминаниях. Может, ей даже известно его имя! Или имена его отца и матери. А может быть… может быть, это она — его мать.

Ледяная волна коснулась ног мальчика. Он снова задрожал и почувствовал, что надежда оставляет его. Наверное, женщина умрет; но даже если она останется в живых, то вряд ли узнает его. И, разумеется, она не может быть его матерью. Это было бы уже слишком. А кроме того, она совершенно на него не похожа. Она была поистине прекрасна, даже на пороге смерти — прекрасна, как ангел. А он видел свое отражение и знал, как выглядит он сам. Он отнюдь не напоминал ангела — скорее, чумазого дьяволенка.

За спиной у него раздалось рычание.

Мальчик резко развернулся, и внутри у него все сжалось. На краю сумрачной рощи, среди теней, стоял огромный дикий кабан.

Снова издав низкий, зловещий рык, чудовище начало приближаться. Все тело его покрывала жесткая бурая шерсть, блестели лишь глаза, да по передней левой ноге змеился серый шрам. Клыки, острые, словно кинжалы, почернели от крови предыдущей жертвы. Однако еще больший страх наводили красные глазки зверя, горящие, словно уголья.

Несмотря на немалый вес, кабан двигался проворно, даже с легкостью. Мальчик попятился. Зверюга весила в несколько раз больше него. Кабан мог одним пинком швырнуть его на землю, одним движением челюстей разорвать на кусочки. Зверь резко остановился и напряг могучие мускулы, готовясь к прыжку.

Мальчик оглянулся, но позади него тянулось лишь бескрайнее море, изборожденное волнами. Отступать было некуда. Он схватил с земли искривленный сук, вынесенный на берег приливом, хотя понимал, что с его помощью не сможет даже поцарапать чудовище. Но, несмотря на это, он постарался тверже стать на ноги, приготовился отразить нападение.

А затем вспомнил. Дупло в старом дубе! Хотя дерево находилось примерно посередине между ним и кабаном, он решил, что успеет добежать туда первым.

Он бросился было к дубу, затем резко остановился. Женщина. Нельзя оставлять ее одну. Но если он помедлит хоть чуть-чуть, то ему грозит смерть. Поморщившись, он отбросил свою палку и схватил безжизненные руки утопленницы.

Напрягая последние силы, едва держась на подгибавшихся ногах, мальчик попытался приподнять ее с камней. Но, либо от воды, которой наглоталась женщина, либо оттого, что она была уже практически мертва, тело оказалось тяжелым, как камень. Тем не менее, под огненным взглядом кабана мальчик продолжал тащить ее за руки, и, наконец, тело сдвинулось с места.

Мальчик поволок женщину к дереву. Острые камни врезались в его босые ноги, сердце бешено колотилось, в голове словно отдавались удары молота, но он продолжал тащить за собой тяжелое тело.

Кабан снова зарычал, и на этот раз рык его походил на хриплый смех. Все тело его напряглось, ноздри раздувались, блестели клыки. А в следующее мгновение он напал.

Несмотря на то, что от спасительного дерева мальчика отделяли всего несколько футов, что-то удержало его от бегства. Он схватил острый камень и швырнул его, метя в голову кабана. Тот был уже совсем близко, но внезапно отскочил в сторону, и брошенный камень, просвистев у него над головой, ударился о землю.

Мальчик удивился и решил, что зверь, наверное, все-таки испугался человека; он наклонился за вторым камнем. Но затем какое-то шуршание за спиной заставило его обернуться.

Из кустов, окружавших древнее дерево, выскочил гигантский олень бронзового цвета — лишь ноги внизу были белыми, как снег. Олень наклонил голову, увенчанную могучими рогами со смертоносными остриями, и прыгнул на кабана. Но тот вовремя бросился в сторону и сумел избежать столкновения.

Кабан рычал и бил копытом о землю, но олень снова атаковал. Воспользовавшись этим, мальчик потащил безжизненное тело женщины в дупло. Он прижал ее колени к животу, и, сложив тело пополам, сумел целиком уместить его в нору. Ствол, обугленный после какого-то давнего пожара, окружал ее, подобно огромной черной раковине. Мальчик сумел уместиться в тесном пространстве, оставшемся рядом, а в это время кабан и олень кружили на одном месте, рыли копытами песок и гневно фыркали.

Глазки кабана загорелись, он притворился, будто собирается напасть на врага, но сам рванулся к дереву. Мальчик, скрючившийся в дупле, попытался забиться еще дальше. Но лицо его находилось совсем близко к отверстию, окруженному сморщенной корой, и он чувствовал горячее дыхание твари, яростно терзавшей клыками ствол. Клык задел лицо мальчика, едва не выколол глаз.

Мгновение спустя рога оленя впились в плоть кабана. Огромное чудовище взлетело в воздух и рухнуло на бок рядом с кустами. Из раны на ноге хлестала кровь, но все же кабан поднялся.

Олень наклонил голову, готовясь к следующему выпаду. Однако кабан, помедлив лишь мгновение, взревел в последний раз и отступил в рощу.

Олень медленно, грациозно обернулся к мальчику. На краткий миг взгляды их встретились. И вдруг мальчик понял, что самым четким его воспоминанием о дне чудесного спасения останется именно эта картина: бездонные, немигающие карие глаза оленя, глубокие и загадочные, словно морские глубины.

Затем олень перепрыгнул через корявые корни дуба и исчез так же внезапно, как и появился.

Часть первая

Глава 1

Живой камень

Я стою в одиночестве под звездами.

Все небо охвачено пламенем, как будто рождается новое солнце. Люди с воплями разбегаются в разные стороны. Но я стою на месте, будучи не в силах пошевелиться, не в силах даже вздохнуть. А потом на фоне огненного неба я вижу дерево, темное, как ночь. Горящие ветви извиваются, подобно ядовитым змеям. Они тянутся ко мне. Они приближаются. Я хочу бежать, но не могу — ноги словно приросли к месту. Мое лицо горит! Я закрываю глаза, я кричу.

Мое лицо! Мое лицо горит!

* * *

Я проснулся. Глаза щипало от пота. Соломинка из тюфяка царапала мне лицо.

Поморгав, я сделал глубокий вдох и вытер щеки ладонями. Руки показались мне ледяными — таким горячим было мое лицо.

Я вытянул руки в стороны и снова ощутил ту боль между лопатками. Все еще болит! Как мне хотелось, чтобы эта боль оставила меня! Почему она беспокоит меня до сих пор, ведь прошло больше пяти лет с того дня, как меня вынесло на берег? Раны на голове давно уже зажили, хотя я так и не вспомнил ничего из своей жизни до того момента, когда меня выбросило на прибрежные камни. Так почему же эта боль никак не уйдет? Я пожал плечами. Я понимал, что никогда не узнаю этого — как и многих других вещей.

Я начал запихивать высыпавшуюся солому обратно в тюфяк и нащупал муравья, который тащил дохлого червяка в несколько раз тяжелее себя. Я едва не рассмеялся, глядя на то, как насекомое пытается перебраться через крошечное препятствие — соломинку, преграждавшую ему путь. Он легко мог бы обойти ее с той или другой стороны. Но нет. Некая загадочная сила побуждала его идти напролом; он пытался перелезть, опрокидывался на спину, поднимался, снова лез и снова падал. Несколько минут я наблюдал за его тщетными попытками.

В конце концов, мне стало жаль малютку. Я хотел было схватить его за лапку, но сообразил, что могу ее нечаянно оторвать, особенно если муравей начнет сопротивляться. Поэтому я взял червяка. Как я и ожидал, муравей вцепился в свою добычу и не отпускал ее, отчаянно размахивая лапами.

Я перенес муравья и его ношу через соломинку, осторожно опустил их с другой стороны. К моему удивлению, когда я выпустил червяка, муравей тоже отцепился от него. Он повернулся ко мне, неистово размахивая крошечными усиками. У меня возникла твердая уверенность в том, что он бранит меня.

— Прошу прощения, — прошептал я, ухмыляясь.

Муравей еще несколько мгновений ругался, затем ухватил червяка и поволок свою гигантскую добычу прочь. К себе домой.

Моя улыбка погасла. А где же мне искать свой дом? Если бы только я знал, куда мне идти, я смог бы утащить за собой не только этот тюфяк, но и всю хижину, если нужно.

Я поднял голову, взглянул в окно, пробитое в стене над моей постелью, и увидел полную луну, сиявшую ослепительно, словно котел с расплавленным серебром. Лунный свет, проникая в окно, сквозь прорехи соломенной крыши, окрашивал внутренность хижины своей мерцающей кистью. На миг сияние небесного светила преобразило убогую комнатку, набросило на земляной пол серебряное покрывало, осыпало грубые глинобитные стены яркими искорками и озарило фигуру спавшей в углу женщины ангельским светом.

Но я знал, что все это обман, игра воображения, как и мой сон. Пол был лишь слоем грязи, кровать — кучей соломы, жилище — лачугой из переплетенных веток, замазанных глиной. Даже крытый загон для гусей, находившийся неподалеку, был уютнее! Я это знал, потому что иногда ночевал там — когда гогот и шипение птиц казались мне более приятными, чем брань и пустая болтовня людей. В феврале в птичнике было теплее, чем в нашей хижине, а в мае — суше. Но пусть я не заслуживал лучшего, чем гуси, никто не усомнился бы в том, что Бранвен[18] достойна настоящего дома.

Я взглянул на спящую. Дыхание ее было таким легким, едва заметным, и шерстяное одеяло, укрывавшее ее, почти не шевелилось; казалось, она обрела мир и покой. Увы, я знал, что это было не так. Возможно, во сне ей и удавалось найти покой, но днем она была лишена этого благословенного дара.

Она пошевелилась во сне, перевернулась лицом ко мне. В свете луны она казалась еще более прекрасной, чем всегда; на лице с безупречно белой кожей застыло безмятежное выражение, как бывало только в те ночи, когда ей не снились кошмары. Или в минуты молчаливой молитвы, наступавшие все чаще.

Я нахмурился, глядя на нее. Если бы только она заговорила! Рассказала мне все, что ей известно! Если она что-то и знала о нашем прошлом, она отказывалась говорить об этом. Я не мог бы сказать, почему — оттого ли, что она действительно ничего не знала, или оттого, что просто не желала делиться со мной.

И за пять лет, что мы делили с ней эту хижину, о себе она рассказала не больше. Я вообще едва знал ее — мне оставались лишь мягкие прикосновения ее руки, вечная печаль, которую я видел в ее взгляде. Но я твердо знал одно: несмотря на то, что она называла меня сыном, она не была моей матерью.

Откуда взялась эта уверенность в том, что она мне не мать? Я просто знал это, мне подсказывало сердце. Она была необыкновенно скрытной, держалась отстраненно. Наверняка мать, настоящая мать, не стала бы вести себя с собственным сыном, как с чужим. А самым надежным доказательством служило ее лицо. Такое прекрасное — и такое непохожее на мое. Я не мог унаследовать от нее черные глаза, заостренные уши! Нет, я такой же сын ей, как гуси в загоне — мои братья и сестры.

И еще я не верил в то, что ее настоящее имя — Бранвен, а мое — Эмрис[19], хотя она пыталась меня в этом убедить. Я понятия не имел, какие имена носили мы до того дня, когда море вышвырнуло нас на прибрежные камни, но почему-то был уверен, что нас звали иначе. Сколько бы она ни называла меня Эмрисом, я никак не мог избавиться от чувства, что мое настоящее имя… другое. Но я понятия не имел, где искать правду, разве что среди зыбких теней в моих сновидениях.

Однако бывали моменты, когда Бранвен, если это было ее настоящее имя, слегка приподнимала завесу, скрывавшую ее прошлое; это случалось, когда она рассказывала мне истории. Особенно истории, дошедшие до нас со времен древних греков. Это явно были ее любимые сказания. И мои тоже. Возможно, она сама не осознавала этого, но она буквально оживала, рассказывая о богах и титанах, о чудовищах и подвигах героев греческих мифов.

Конечно, она любила говорить и о жрецах-друидах, и о таинственном бродяге из Галилеи. Но когда она заводила речь о греческих богах и богинях, в ее сапфировых глазах загорался какой-то особенный свет. Временами мне казалось, что, пересказывая мне мифы, Бранвен погружалась в размышления о некоем месте, в существование которого искренне верила — о месте, где по лесам и полям блуждают неведомые существа, а могущественные боги живут и действуют среди людей. Мне подобные выдумки казались глупыми, но она, очевидно, считала иначе.

Я заметил, как луч луны сверкнул у нее на шее, и это прервало течение моих мыслей. Я знал, что это всего лишь блестит ее драгоценная подвеска, которую она носила на кожаном шнурке, но сегодня зеленый свет показался мне ярче обычного. Я ни с того ни с сего вспомнил, что она никогда не снимала эту подвеску — ни на секунду.

Что-то упало на земляной пол у меня за спиной. Обернувшись, я разглядел перевязанный травой пучок узких сухих листьев, посеребренных луной. Должно быть, листья свалились с балки, тянувшейся под крышей, которая не только поддерживала соломенную кровлю, но и служила хранилищем для дюжин связок всяческих трав, листьев, цветов, кореньев, орехов, мешочков с корой и семенами. Это была лишь часть запасов Бранвен — еще множество узелков с травами и кореньями висело на окне, за дверью, громоздилось на хромоногом столике у ее тюфяка.

В хижине сильно пахло тимьяном, корнями бука, горчичным семенем и много чем еще. Мне нравились эти ароматы — все, кроме укропа, от которого я начинал чихать. Запах кедровой коры, мой любимый, заставлял меня чувствовать себя высоким, как великан, от запаха лепестков лаванды почему-то щекотало пальцы ног, а запах морских водорослей напоминал мне о чем-то давно забытом.

Все эти травы Бранвен использовала для приготовления целебных порошков, мазей и припарок. На столе ее теснились всевозможные чаши, ножи, ступки, пестики, сита и прочие принадлежности. Часто я наблюдал за тем, как она толчет листья, смешивает порошки, процеживает отвары, лечит раны и выводит бородавки. Но, тем не менее, о ее ремесле я знал не больше, чем о ней самой. Она позволяла мне сидеть рядом и смотреть, но сама молчала и ничего не объясняла. Она просто делала свое дело, обычно напевая какую-нибудь таинственную песню.

Где она научилась искусству врачевания? Откуда узнала она такое множество историй о далеких странах и давно минувших временах? Где впервые услышала она об учении человека из Галилеи, которое все больше занимало ее мысли? Она никогда не говорила об этом.

Не только меня смущало ее молчание. Часто жители деревни перешептывались у нее за спиной, пораженные ее врачебным искусством, ее сверхъестественной красотой, ее странными заклинаниями. Несколько раз я даже слышал слова «колдовство» и «черная магия»; но толки о колдовстве, по-видимому, не мешали людям обращаться к ней, когда нужно было вылечить нарыв, избавиться от кашля или ночных кошмаров.

Саму Бранвен не волновали пересуды соседей. Пока большинство людей платили за помощь, и мы могли сводить концы с концами, ей было безразлично, что о ней говорят или думают. Я вспомнил, как недавно ей пришлось лечить пожилого монаха — тот поскользнулся на мокром каменном мосту у мельницы и поранил руку. Перевязывая рану, Бранвен произнесла христианское благословение, и монах, казалось, остался доволен. Однако затем она добавила заклинание друидов, и монах выбранил ее и предупредил, что это богохульство. Она спокойно ответила, что сам Иисус считал исцеление больных настолько важным делом, что охотно воспользовался бы при необходимости мудростью друидов или иных народов, теперь называемых языческими. После этого монах разозлился, сорвал ее повязку и ушел, перед этим успев предупредить половину деревни о том, что лекарка — пособница дьявола.

Мысли мои вернулись к подвеске. Она, казалось, светилась собственным внутренним светом, а не только отражала лучи луны. Впервые я заметил, что кристалл, красовавшийся посередине, не просто зеленого цвета, как я считал раньше. Наклонившись ближе, я рассмотрел фиолетовые и синие завитки, мерцавшие под поверхностью, алые искорки, пульсировавшие, словно тысячи крошечных сердец. Кристалл походил на глаз живого существа.

«Галатор. — Слово это неожиданно возникло у меня в мозгу. — Он называется Галатор».

Я в недоумении покачал головой. Откуда взялось это слово? Я не помнил, чтобы кто-нибудь произносил его при мне. Должно быть, я услышал его на деревенской рыночной площади, где звучало множество наречий — кельтское, саксонское, латинское, гэльское и другие, еще более странные, где они сталкивались и сливались. А может быть, я слышал его в какой-нибудь легенде, рассказанной Бранвен — в них часто встречались слова из греческого, еврейского языков, языка друидов и прочих.

— Эмрис!

Ее резкий шепот перепугал меня, и я даже подскочил на месте. На меня смотрели синие, как небо, глаза женщины, которая делила со мной жилище и хлеб — но больше ничего.

— Отчего ты проснулась?

— Не знаю. Ты странно смотрел на меня.

— Не на тебя, — ответил я. — Я смотрел на твою подвеску. — Повинуясь странному импульсу, я добавил: — На твой Галатор.

Бранвен ахнула и быстрым движением спрятала кристалл за ворот платья. Затем, изо всех сил стараясь говорить спокойно, произнесла:

— Не помню, чтобы я упоминала при тебе такое название.

Я распахнул глаза.

— Ты хочешь сказать, что это настоящее слово? Что это верное слово?

Она задумчиво рассматривала меня, открыла было рот, чтобы что-то сказать, но удержалась.

— Тебе надо идти спать, сын мой.

Когда я услышал это слово, с которым она обращалась ко мне, меня охватило обычное в таких случаях раздражение.

— Я не могу уснуть.

— Может, рассказать тебе что-нибудь? Можно закончить историю про Аполлона.

— Нет. В следующий раз.

— Тогда я сварю тебе снотворное зелье.

— Нет уж, спасибо. — Я покачал головой. — Я помню, как ты сварила зелье для сына кровельщика, и потом он спал три с половиной дня.

Она улыбнулась уголками губ.

— Бедный дурачок выпил сразу порцию, рассчитанную на неделю.

— Ну неважно — все равно скоро рассвет.

Она натянула на себя грубое шерстяное одеяло.

— Хорошо, если ты не хочешь спать, я хочу.

— Пока ты не заснула, расскажи мне еще об этом слове! Гал… забыл, как же дальше?

Бранвен притворилась, что не слышит меня, закуталась в свое обычное покрывало молчания, укрылась шерстяным одеялом и снова закрыла глаза. Через несколько секунд она, казалось, уснула. Но мирное выражение, которое я недавно видел на ее лице, исчезло.

— Неужели ты не можешь мне сказать?

Она не пошевелилась.

— Почему ты никогда не помогаешь мне? — заныл я. — Мне нужна твоя помощь!

Но она лежала все так же неподвижно.

Некоторое время я уныло смотрел на нее, затем слез с тюфяка, поднялся на ноги и умыл лицо водой из большой деревянной чаши, стоявшей у двери. Оглянувшись на Бранвен, я ощутил новый приступ гнева. Почему она никогда не отвечает мне? Почему она не хочет мне помочь? И все же, глядя на нее, я почувствовал слабый укол вины из-за того, что так ни разу и не смог заставить себя назвать ее матушкой — а ведь я знал, как это обрадует ее. Но с другой стороны… какая же она мать, если не хочет помочь своему сыну?

Я взялся за веревочную ручку двери. Зашуршала трава, дверь отворилась, и я вышел из хижины.

Глава 2

Сова приближается

Луна почти зашла, и небо на западе потемнело. Тускнеющие серебристые полосы окаймляли тяжелые облака, нависшие над деревней Каэр Ведвид. В полутьме округлые крыши домишек, крытые соломой, походили на кучку валунов. Где-то поблизости блеяли ягнята. Мои друзья, гуси, начали просыпаться. В зарослях папоротника дважды прокуковала кукушка. С ветвей дубов и ясеней капала роса, свежий аромат пролески смешивался с запахом влажного тростника.

Стоял май, а в мае перед рассветом даже самая убогая деревня кажется прекрасной. Я вытащил колючку из рукава туники, прислушиваясь к голосам леса. Май был моим самым любимым месяцем. Цветы открывали свои личики солнцу, рождались телята, распускались листья. И вместе с растениями буйно расцветали мои мечты. Иногда в майский день мне удавалось отогнать прочь сомнения, и я верил, что однажды узнаю правду. О том, кто я такой, откуда я пришел. Если не от Бранвен, то от кого-нибудь другого.

В мае все казалось мне возможным. Если бы только я научился управлять самим временем! Как хотел я, чтобы май стоял круглый год! Или чтобы можно было возвращаться в прошлое, чтобы за последним днем месяца снова следовало первое число, и все начиналось сначала.

Я прикусил губу. Я знал, что даже в самое прекрасное время года эта деревня всегда будет вызывать у меня отвращение. Это не мой дом. Раннее утро было самым лучшим временем суток — до того момента, пока лучи солнца не освещали убогие хижины и враждебные лица. Подобно большинству деревушек в этой холмистой, покрытой густыми лесами местности, Каэр Ведвид была обязана своим существованием старой римской дороге. Наша дорога шла вдоль северного берега реки Тауи, которая спустя некоторое время сворачивала на юг и бежала к морю. Когда-то по этой дороге нескончаемым потоком двигались римские солдаты, а сейчас на ней попадались в основном нищие и бродячие торговцы. Дорогу использовали для бечевой тяги, лошади тащили вниз по реке баржи с зерном, по ней шли пилигримы в храм Святого Петра, в город Каэр Мирддин[20], расположенный на юге, и еще — я хорошо это помнил — река вела к морю.

В кузнице под гигантским дубом загремели какие-то железные инструменты. С дороги послышался стук копыт лошади, впряженной в баржу, побрякивала уздечка. Обычно в базарный день деревенские собирались на площади под дубом, где сходились три главные улицы. Скоро здесь начнется шум: голоса торговцев, споры из-за цены, крики зазывал и, разумеется, жалобы ограбленных покупателей.

Я прожил здесь пять лет, но селение по-прежнему оставалось для меня чужим. Почему? Возможно, из-за того, что все — от местных богов до местных имен — постоянно изменялось, и изменялось быстро. Недавно прибывшие саксы уже называли гору Ир Видва, белая вершина которой была видна отовсюду, «Снежным холмом», или «Сноудоном». Точно так же люди теперь называли эту местность, исстари известную как Гвинед, «страной Уэльс». Но слово «страна» подразумевает некое единство, которого не существовало на самом деле. Если вспомнить количество людей, ежедневно проходивших через нашу крошечную деревушку, и количество наречий, на которых они говорили, то Уэльс можно было счесть скорее не страной, а каким-то перевалочным лагерем.

Спускаясь по тропе к мельнице, я заметил последние отблески лунного света, касавшиеся склонов горы Ир Видва. Звуки, доносившиеся из пробуждавшейся деревни, заглушал плеск воды под каменным мостом. Заквакала лягушка — где-то у мельницы, единственного здания в деревне, возведенного из настоящего кирпича.

Внезапно в мозгу у меня раздался чей-то негромкий голос, он прошептал: «Сова приближается».

Я развернулся как раз вовремя, чтобы заметить квадратную голову и широкие бурые крылья — птица пронеслась мимо меня стремительно, словно ветер, и бесшумно, как сама смерть. Мгновение спустя она камнем упала в траву за мельницей, и когти ее впились в беззащитную жертву.

«На ужин у нее будет горностай». Я улыбнулся, довольный тем, что мне откуда-то стало известно о приближении совы и о том, что ее невидимая добыча — именно горностай. Откуда я узнал об этом? Я понятия не имел. Я просто знал, и все. И решил, что любой человек, обладавший элементарной наблюдательностью, тоже догадался бы об этом.

Однако в последнее время я все чаще задумывался о своей странной проницательности. Иногда я действительно на шаг опережал других людей, как будто предчувствовал будущее. Этот дар, если его можно было так назвать, я заметил у себя всего несколько недель тому назад, поэтому я совершенно не понимал, что происходит. И никому не рассказывал об этом, даже Бранвен. Возможно, думал я, это лишь череда удачных совпадений. Однако, если это на самом деле было нечто большее, моя способность, по крайней мере, сулила какое-то развлечение. И даже могла оказаться полезной в трудную минуту.

Только за день до этого я увидел, как несколько деревенских мальчишек носятся друг за другом с палками, изображавшими мечи. На краткое мгновение мне захотелось поиграть с ними. Затем вожак, Динатий, заметил меня и набросился на меня прежде, чем я успел убежать. Мне никогда не нравился этот Динатий, который после смерти матери пошел в подручные к кузнецу. Он казался мне ничтожным, глупым и злобным. Но я старался ничем не обижать и не задевать его — отнюдь не из доброты, а потому, что он был намного старше и крупнее меня, да и любого другого мальчишки в деревне. Не раз я видел, как он получал увесистые оплеухи от кузнеца за лень и небрежность, и не менее часто мне приходилось наблюдать, как Динатий лупит более слабого. Однажды он сильно обжег руку другому мальчишке, который осмелился усомниться в его происхождении от римлянина.

Все это промелькнуло у меня в мозгу вчера, когда я пытался увернуться от противника. В этот миг я случайно заметил чайку, летевшую очень низко у нас над головами. Я указал на птицу и закричал: «Смотри! Манна небесная!» Динатий поднял голову, и как раз вовремя — птица уронила необыкновенно вонючий подарочек, который угодил моему обидчику прямо в глаз. Пока он бранился и вытирал лицо, а остальные мальчишки хохотали, я успел сбежать.

Я с улыбкой вспоминал вчерашнее приключение. Впервые мне пришло в голову, что я, возможно, обладаю даром — или могуществом — более ценным, нежели просто умение предсказывать грядущие события. Если предположить, просто предположить… а вдруг я могу действительно управлять событиями? Заставлять вещи и людей повиноваться себе. Не с помощью рук, ног или голоса. При помощи лишь своих мыслей.

Как это здорово, думал я. Конечно, возможно, это только мечта, одна из тех, что приходили ко мне майскими ночами. А что, если это правда? Я решил испытать себя.

Подойдя к каменному мосту, перекинутому через реку, я опустился на колени около какого-то скромного цветка с плотно сомкнутыми лепестками. Сосредоточив все мысли на цветке, я постарался отключиться от окружающего мира. Постепенно стихли звуки — крики телят, бряканье железа в кузнице; я уже не ощущал на лице дуновения прохладного ветерка.

Я пристально смотрел на лиловую чашечку; с восточной стороны она была тронута золотистым светом первых солнечных лучей. Края каждого лепестка обрамляли крошечные волоски, на которых застыли капельки росы; маленькая бурая тля пробежала по бахроме из зеленых листочков, окружавших основание цветка. Цветок источал свежий, но не сладкий аромат. Почему-то я был уверен в том, что внутри он желтый, как созревший сыр.

Наконец, я приготовился и, собрав всю свою волю в кулак, приказал цветку раскрыться. «Покажись, — мысленно произнес я. — Раскрой лепестки».

Несколько долгих минут я ждал. Ничего не произошло.

И снова я сосредоточился на цветке. «Раскройся. Раскрой лепестки».

Опять ничего.

Я начал подниматься на ноги. И в этот момент бахрома из зеленых листиков едва заметно затрепетала, словно тронутая легчайшим ветерком. Мгновение спустя один лиловый лепесток пошевелился, край его развернулся, затем медленно начал раскрываться. За ним последовал второй лепесток, и еще один — и вот, наконец, полностью распустившийся цветок приветствовал зарю. В сердцевине его прятались шесть нежных тычинок, похожих на перышки. И каков же был их цвет? Желтый, как созревший сыр.

Мощный пинок в спину повалил меня на землю. Раздался хриплый хохот, и волшебство было грубо развеяно — а лиловый цветок погиб под тяжелым башмаком.

Глава 3

Гроза

Я со стоном поднялся на ноги.

— Динатий, свинья!

Рослый мальчишка, широкоплечий, с взлохмаченными темными волосами, глупо и злобно ухмылялся, глядя на меня.

— Это не я свинья, а ты — с твоими остроконечными ушами. Или нет, ты — демон! Хотя лучше уж быть свиньей, чем ублюдком.

Кровь бросилась мне в лицо, но я сдержался. Я взглянул в глаза противника, серые, как гусиные крылья. Для этого мне понадобилось задрать голову — мой мучитель был намного выше. Динатий мог переносить тяжести, которые были не под силу многим взрослым мужчинам. В кузнице он занимался тем, что поддерживал огонь в горне — это была тяжелая работа, в помещении было жарко, как в аду; кроме того, он рубил и носил из лесу дрова, управлялся с мехами, таскал на спине десятки фунтов руды. За это он получал от кузнеца еду один-два раза в день, мешок с соломой вместо постели и множество зуботычин.

— Я не ублюдок.

Динатий медленно потер пробивавшуюся на подбородке щетину.

— Тогда где твой папаша? Может, он сам свинья? А может он — одна из тех крыс, которые живут с тобой и твоей матерью.

— У нас в доме нет крыс.

— В доме? Ты называешь это домом? Это просто грязная дыра, где твоя мамаша прячется от людей и занимается ворожбой.

Руки мои сжались в кулаки. Оскорбления, предназначенные мне, жгли, будто огонь, но когда я услышал, как он грубо отзывается о ней, кровь моя вскипела. Однако я понимал, что Динатий нарочно нарывается на драку. И прекрасно знал, каков будет ее исход. Я решил, что лучше всего будет сдержаться — если я смогу. Я с огромным трудом заставил себя стоять неподвижно, но прежде чем успел обдумать свои слова, они уже сорвались у меня с языка.

— Чья бы корова мычала, а твоя бы молчала.

— Что ты сказал, щенок безродный?

Не знаю, кто подсказал мне ответ.

— Я сказал, что не тебе называть других людей безродными — твой отец был простым саксом-наемником, который однажды ночью проезжал через эту деревню и ничего не оставил после себя, кроме ублюдка да пустой фляги из-под вина.

Динатий разинул рот, затем молча закрыл его. Я понял, что произнес слова, которые он всегда боялся услышать, и которые были правдой — хотя он ни за что не признался бы в этом. Слова, которые причинили ему жестокую боль, были хуже удара дубины.

Лицо его побагровело.

— Ты лжешь! Мой отец был римлянином, солдатом! Это все знают. — Он в ярости уставился на меня. — Сейчас я покажу тебе, кто здесь ублюдок.

Я попятился.

Динатий наступал.

— Ты ничто и никто, щенок! У тебя нет отца. Нет дома. Нет имени! У кого ты украл имя Эмрис, шваль безродная? Ты ничтожество! И всегда останешься ничтожеством!

Услышав эти слова, я поморщился; я видел во взгляде Динатия разгоравшуюся ярость. Я огляделся вокруг в поисках путей к отступлению. Бежать было бесполезно. Необходимо было действовать хитростью. Но сегодня над головой у нас не пролетала чайка. В голову мне внезапно пришла новая мысль. «Над головой не пролетает чайка».

Точно так же, как вчера, я указал в небо и крикнул:

— Смотри! Манна небесная!

Динатий, который уже протягивал ко мне свои лапищи, на этот раз не стал поднимать головы. Вместо этого он скорчился, словно защищаясь от удара. Это было все, на что я мог надеяться. Я развернулся и, словно перепуганный кролик, бросился бежать по влажной от росы траве через двор мельницы.

Со злобным ревом Динатий устремился вслед за мной.

— А ну стой, трус!

Я пересек двор, перепрыгнул через треснувший точильный камень и кучу каких-то досок, рванулся к мосту; мои кожаные башмаки стучали по камням. Я еще не достиг противоположного края моста, когда услышал прямо у себя за спиной топот Динатия, заглушавший мое хриплое дыхание. Я резко свернул в сторону и побежал по старой римской дороге, проложенной вдоль берега. Справа от меня шумели волны Тауи. Слева до самого подножия Ир Видва тянулся сплошной непроходимый лес; среди деревьев петляли лишь оленьи да волчьи тропы.

Шестьдесят-семьдесят шагов я пробежал по мощеной дороге, слыша, как неумолимо приближается мой преследователь. Дорога шла вверх, и, добравшись до вершины небольшого холма, я бросился в сторону от проезжей части, в густые заросли папоротника, окаймлявшие стену леса. Какие-то острые шипы впивались мне в ноги, но я отчаянно ломился вперед. Затем, выпутавшись из папоротников, я вскочил на упавший сук, перепрыгнул через узкий ручеек, чуть ли не на четвереньках прополз по огромному замшелому валуну, высившемуся на другом берегу. Найдя едва заметную оленью тропу, извивавшуюся среди чащи, подобно змее, я понесся вперед и вскоре оказался в роще высоких деревьев.

Я остановился на несколько мгновений и услышал, как Динатий продирается сквозь подлесок у меня за спиной. Не думая, я присел на подстилку из хвои, устилавшую землю у меня под ногами, и, подпрыгнув, уцепился за нижнюю ветку гигантской сосны. Словно белка, я полез вверх, перебираясь с одной ветви на другую, пока не оказался на высоте, в три раза превышавшей человеческий рост.

В этот момент внизу появился Динатий. Я сидел прямо над ним, вцепившись в сосновый сук; сердце мое трепыхалось, в груди болело, ноги кровоточили. Я старался сидеть совершенно неподвижно, дышать беззвучно, хотя мне не хватало воздуха и хотелось вдохнуть полной грудью.

Динатий поглядел направо, налево, прищурился, напрягая зрение — в роще стоял полумрак. Он даже поднял голову, но в глаза ему попали упавшие с дерева кусочки коры, и он громко выругался: «Чертов лес!» Потом он услышал какой-то шорох неподалеку и побежал в том направлении.

Еще несколько часов я ждал на своей ветке, наблюдая за тем, как медленно движутся лучи света по пушистым сосновым лапам, слушая, как гуляет среди деревьев неторопливый ветерок. Наконец, убедившись в том, что Динатий ушел, я осмелился пошевелиться. Но я не стал слезать с дерева.

Я полез вверх.

Поднимаясь по «лестнице», образованной ветвями, я вдруг сообразил, что сердце мое снова стучит быстро-быстро, но на этот раз не от страха, не от напряжения. Сердце билось от радостного предчувствия. Что-то было такое в этом дереве, в самой этой минуте, что возбуждало во мне необъяснимое волнение. Всякий раз, забравшись на следующую, более высокую ветку, я чувствовал новый прилив радости, свежих сил. Казалось, чем выше я взбирался, тем острее становились мое зрение, слух, обоняние. Я воображал себя парящим в небесах рядом с крошечной точкой — соколом, кружившим вдалеке над деревьями.

Теперь я мог видеть пространства, раскинувшиеся далеко внизу. Я проследил за лентой реки, спускавшейся с северных холмов. Река напомнила мне огромную змею, чудовище из легенд, слышанных от Бранвен. Холмы образовывали причудливый рисунок, подобный извилинам окаменевшего мозга, лишенного черепа. Я подумал: интересно, какие размышления рождались в этом мозгу за многие тысячи лет, проведенные здесь, среди лесов? Может, сам этот лес — материальное воплощение его мыслей? Или этот день?

Из клубов тумана, скрывавшего острые скалы у подножия горы, вздымалась величественная громада Ир Видва; вершина, покрытая вечными снегами, сверкала на солнце. По склонам двигались тени от проплывавших облаков, темные и округлые, подобные отпечаткам ног великанов. Как мне хотелось собственными глазами взглянуть на великанов, посмотреть на их танец!

На западном горизонте собирались тучи, но мне удалось пару раз уловить блеск солнечных лучей на морской глади. Вид бескрайнего океана пробудил во мне смутную, неопределенную тоску. Вдруг мне стало ясно — мой настоящий дом, мое настоящее имя скрывается там… где-то там, далеко. В душе у меня зарождалась буря, что-то поднималось со дна ее, бурлило, как глубинные течения в бездонном море.

Я протянул руку к следующей ветке, напрягся, подтягиваясь выше. Обхватил обеими руками основание ветви, перекинул через нее ногу. Несколько веточек отломились и, изящно кружась, полетели вниз. Кряхтя, я собрал все силы и, наконец, уселся на ветку верхом.

Я устал, мне захотелось отдохнуть, и я, устроившись на развилке, прислонился спиной к стволу. Ощупал руки, липкие, перепачканные древесным соком, поднес их к лицу. Ноздри мои наполнил сладкий аромат сосновой смолы.

Вдруг я почувствовал, как что-то коснулось моего правого уха. Я повернул голову. Пушистый бурый хвост исчез за стволом. Я вытянул шею, чтобы заглянуть за ствол дерева, и услышал громкий свист. В следующее мгновение чьи-то крошечные лапки застучали по моей груди, затем по ноге.

Я снова сел прямо, и как раз вовремя для того, чтобы заметить белку, перескочившую с моей ноги на нижнюю ветку. Улыбаясь, я смотрел на юркое существо, которое трещало что-то на своем языке. Белка бросилась бежать вверх по стволу, потом вниз, снова вверх, размахивая своим хвостом, словно меховым флажком; все это время она грызла сосновую шишку размером с собственную голову. Внезапно белка замерла на месте, как будто только что заметила меня. Несколько секунд она рассматривала меня, затем пискнула что-то и перепрыгнула на находившуюся рядом ветвь соседнего дерева. Оттуда она перебралась на ствол, побежала вниз и скрылась из виду. Я подумал: а вдруг я показался белке таким же забавным, как она — мне?

Восторженное чувство, снова охватившее меня, побуждало меня лезть дальше. Поднялся ветер, и аромат, исходивший от сосен, усилился. Запах смолы от покачивавшихся вокруг ветвей окутал меня, и мне почудилось, будто я погружаюсь в реку благовоний.

Снова я заметил того сокола — он по-прежнему кружил над лесом. Я, конечно, не мог быть в этом уверен, но почему-то подозревал, что сокол видит меня. Зачем-то наблюдает за мной.

Первый раскат грома раздался, когда я забрался на самую высокую ветку из тех, что в состоянии были выдержать мой вес. За ним последовал еще более громкий шум — шум тысяч деревьев, сгибавшихся под порывами ветра. Я окинул взглядом зеленое море; ветви колыхались, отчего казалось, будто по лесному балдахину идут волны. Я обнаружил, что могу различать в лесном хоре отдельные голоса деревьев: глубокий вздох дуба, пронзительный скрип ветвей боярышника, шелест сосны и шорох листьев ясеня. Щелкали иголки, хлопали на ветру листья. Стонали стволы, ветер посвистывал в дуплах. Все эти голоса и многие другие объединялись в один величественный хор, поющий на языке, походившем на мой собственный.

Ветер задул еще сильнее, и мое дерево начало раскачиваться. Оно склонялось то в одну, то в другую сторону, почти как тело человека, сначала едва заметно, затем все сильнее и сильнее. Скоро я уже испугался, что сосна рухнет, и я упаду с огромной высоты, но затем уверенность вернулась ко мне. Меня поражало то, что дерево одновременно может быть таким гибким и устойчивым, и я крепко держался за сук, пока оно склонялось и шелестело ветвями, которые трещали, сгибались, описывали круги в воздухе. С каждым порывом ветра, раскачивавшим сосну, во мне росло чувство, будто я больше не принадлежу земле, что я сам — часть этого ветра.

Начался дождь, и шелест его сливался с плеском речных волн и шумом деревьев. С ветвей струилась вода, отчего они походили на зеленые водопадики. Крошечные речушки бежали по стволам, извиваясь среди поросших мхом лугов и долин, прорезанных в старой коре. Я по-прежнему летел вперед, меня нес ветер. Никогда еще я не промокал под дождем так сильно. Никогда еще я не чувствовал себя таким свободным.

Когда гроза, наконец, немного утихла, мне показалось, что весь мир родился заново. Солнечные лучи танцевали на омытой дождем листве. Над полянами поднимались завитки и столбы пара. Цвета леса стали ярче, запахи — сильнее. И я впервые в жизни осознал, что Земля постоянно возрождается, что жизнь все время обновляется. Возможно, сегодня был обычный майский день, но одновременно это было утро первого дня Творения.

Глава 4

Куча лохмотьев

Вечерний свет золотил кроны деревьев, тени становились длиннее, и я почувствовал какую-то боль в животе. Боль быстро усиливалась. Я был голоден. Голоден, как волк.

В последний раз окинув взглядом безбрежные зеленые просторы, я увидел, как золотистая сеть медленно движется через холмы. Тогда я начал спускаться со своего «насеста». Наконец, добравшись до нижней ветки, все еще влажной после дождя, я обхватил ее руками и соскользнул вниз. Мгновение я висел над землей, раскачиваясь, как дерево на ветру. Неожиданно я осознал, что боль между лопатками не беспокоила меня с того момента, когда я начал взбираться на сосну. Я отпустил ветку и упал на ложе из хвои.

Я осторожно прикоснулся ладонью к шершавой коре. Мне показалось, будто я чувствую, как течет смола по жилам дерева, поднимается вверх по его высокому, похожему на колонну стволу — точно так же кровь бежала по моему телу. Слегка похлопав дерево, я поблагодарил его.

Взгляд мой упал на кучку бурых грибов с лохматыми юбочками, примостившихся среди опавшей хвои у подножия сосны. По своим вылазкам с Бранвен я знал, что эти грибы съедобны и вкусны, и бросился к ним. За несколько минут я проглотил их все до единого, а заодно несколько корешков растения с пурпурными листьями, росшего неподалеку.

Я нашел оленью тропу и вернулся по ней к ручью. Зачерпнув ладонями ледяной воды, я утолил жажду. Вода обожгла язык, заныли зубы. Полный новых сил, с легким сердцем я вернулся на римскую дорогу, ведущую к деревне.

Я перешел реку по мосту. За мельницей виднелись соломенные крыши Каэр Ведвид, похожие на кучку снопов. Наверное, под одной из этих крыш женщина, называвшая себя моей матерью, сейчас готовила свои снадобья или перевязывала кому-нибудь рану — как всегда, таинственная, молчаливая. К своему удивлению, я обнаружил в душе надежду на то, что однажды все-таки буду чувствовать себя в этой дыре как дома.

Войдя в деревню, я услышал веселые крики мальчишек. Первым моим побуждением было спрятаться в одно из своих обычных убежищ. Но вдруг… я ощутил какую-то новую уверенность в себе. Настал день для меня присоединиться к их играм!

Однако я медлил. А что, если поблизости околачивается Динатий? Нужно приглядывать за кузницей. С другой стороны, возможно, даже Динатий со временем перестанет мучить меня.

Я медленно приблизился. Под раскидистым дубом, там, где сходились три главные дороги, я заметил толпу крестьян и торговцев, разложивших на земле свои товары. Лошади и ослы, привязанные к столбам, размахивали хвостами, отгоняя мух. Поблизости какой-то бард с унылым лицом развлекал кучку крестьян пением баллады. Вдруг хвост лошади угодил певцу прямо в рот; к тому времени, когда он выплюнул волосы и откашлялся, слушатели разошлись.

В дальнем конце площади толклись четверо мальчишек, упражнявшихся в стрельбе — они метали камни и палки в кучу рваных тряпок, лежавшую у подножия дуба. Заметив, что Динатия среди них нет, я вздохнул свободно. Подойдя поближе, я окликнул одного из парней.

— Как сегодня, везет тебе, Луд?

Коренастый мальчик с песочными волосами обернулся. Круглое лицо и маленькие глазки придавали ему озадаченный вид. Хотя раньше он никогда не относился ко мне враждебно, сегодня он отчего-то держался настороженно. Я не мог сказать, боялся ли он Динатия… или меня.

Я шагнул вперед.

— Не волнуйся. Птицы сегодня не будут гадить тебе на голову.

Луд рассматривал меня какое-то время, затем расхохотался.

— Хороший был выстрел!

— Очень хороший, — ухмыльнулся я в ответ.

Он бросил мне небольшой камень.

— Попробуй и ты!

— Ты что? — удивился другой мальчишка. — Динатию это не понравится.

Луд пожал плечами.

— Ну, давай, Эмрис. Посмотрим, на что ты годишься.

Я взвесил камень на ладони, и мальчишки переглянулись. Резким движением я швырнул камень в кучу тряпья. Камень взлетел слишком высоко и далеко — угодил в загон для гусей и вызвал там немалый переполох. Раздался оглушительный гогот и хлопанье крыльев.

Я с жалким видом пробормотал:

— Не очень хорошо вышло.

— Может, тебе подойти поближе, — издевались парни. — Лучше встань прямо под деревом, тогда получится.

Все расхохотались.

Луд взмахом руки приказал им молчать и швырнул мне другой камень.

— Попробуй еще. Тебе просто нужно приноровиться.

Что-то в его тоне вернуло мне уверенность в себе. Под пристальными взглядами мальчишек я снова прицелился. На этот раз я принял более удобную позу, мысленно измерил расстояние до мишени, вес камня. Не отрывая взгляда от кучи тряпок, я отвел руку назад и сделал бросок.

Камень угодил прямо в цель. Луд с довольным видом хихикнул. Я не смог удержаться от гордой усмешки.

Вдруг мое внимание привлекла одна странная вещь. Вместо того, чтобы пролететь сквозь слой тряпья и удариться в ствол дерева, камень отскочил, как будто лохмотья были твердыми. Я присмотрелся, и сердце мое замерло. Куча тряпок пошевелилась, и из-под нее донесся жалобный стон.

— Это же человек! — не веря своим глазам, воскликнул я.

Луд покачал головой.

— Это не человек. — Он небрежно махнул рукой в сторону жертвы. — Это просто еврей.

— Грязный еврей, — подхватил другой мальчишка и швырнул в кучу лохмотьев камень. Очередной удар. Новый стон.

— Но… но так же нельзя… — Я хотел было продолжить, но сдержался. Споря с мальчиками, я рисковал быть не принятым в их игры.

— А почему нельзя? — удивился Луд, отступая подальше, чтобы бросить увесистую палку. — Здесь раньше никогда не показывались евреи. Они исчадия ада, как демоны, у них рога и хвосты. Они переносят заразные болезни. У них дурной глаз.

Человек под кучей тряпок застонал и начал подниматься.

В горле у меня пересохло; я сглотнул.

— Я не верю в эти басни. Отпустите нищего и бросайте камни во что-нибудь неживое.

Луд как-то странно посмотрел на меня.

— Зря ты защищаешь евреев. Люди могут подумать, что ты… — Он смолк, подбирая слова. — Что ты одного с ними роду-племени.

— Но мы, люди, все одинаковы! Еврей — такой же человек, как ты или я. — Я бросил взгляд на несчастного в лохмотьях, который медленно пополз прочь, и прорычал: — Оставьте его.

Луд лишь глупо ухмыльнулся и швырнул в еврея палку.

Я взмахнул рукой и вскричал:

— Нет! Не бей его!

Летевшая палка остановилась на полпути и упала на землю. Казалось, будто она врезалась в невидимую стену. Мальчишки замерли в изумлении. У меня отвисла челюсть. Я был поражен случившимся не меньше, чем они.

— Черная магия, — прошептал один из них.

— Колдовство, — произнес другой.

Круглое лицо Луда побелело, он медленно попятился от меня.

— Убирайся отсюда, ты… ты…

— Дьявольское отродье, — закончил чей-то голос.

Обернувшись, я оказался лицом к лицу с Динатием; туника его была порвана в нескольких местах и заляпана грязью после блужданий по лесу. Несмотря на жалкий вид, он был явно доволен тем, что, наконец, настиг свою жертву.

Я выпрямился, но это только еще яснее показало мне, насколько противник выше и крупнее меня.

— Зачем нам с тобой быть врагами?

Он плюнул мне в лицо.

— Думаешь, я буду другом такому ублюдку дьявола, как ты?

Я вытер лицо, прищурился, посмотрел на Динатия. Собрав последние силы, я загнал подальше гнев и попробовал снова. Дрожащим голосом я произнес:

— Я не демон. Я мальчик, такой же, как и ты.

— Я знаю, кто ты такой. — Голос Динатия разносился над площадью, словно грохот горной лавины. — Твой отец был демоном. А твоя мать занимается колдовством. Ты отродье дьявола!

С пронзительным криком я бросился на него.

Динатий проворно отступил в сторону, отшвырнул меня прочь, и я с силой ударился о землю. Вдобавок он пнул меня в бок, и я покатился в грязную лужу.

Ребра страшно болели, и я едва смог сесть. Динатий навис надо мной, он хохотал, откинув назад нечесаную голову. Другие мальчики тоже смеялись и подначивали его.

— Что это с тобой случилось, дьявольское отродье? — издевался Динатий.

Боль моя была сильна, но гнев оказался сильнее. Прижимая руку к боку, я попытался подняться на колени, затем встал на ноги. Я зарычал, как раненый зверь, затем снова устремился на противника, молотя кулаками.

Мгновение спустя я лежал на траве лицом вниз. Я едва мог дышать и чувствовал во рту вкус крови. Мелькнула мысль о том, чтобы притвориться мертвым — может быть, тогда мучитель отстанет от меня. Но я знал, что это не поможет.

Я заставил себя подняться, вытер кровь, струившуюся по подбородку, и Динатий перестал смеяться. Я потверже встал на ноги и посмотрел ему в глаза, и выражение их оказалось совершенно неожиданным для меня.

Несмотря на свой воинственный вид, он был удивлен.

— Клянусь смертью Христовой, а ты упрямый.

— Упрямства у меня хватит, чтобы сразиться с тобою, — хрипло ответил я и сжал кулаки.

В этот момент неизвестно откуда появившаяся фигура шагнула между нами. Все мальчишки, кроме Динатия, отступили. Я разинул рот от удивления.

Это была Бранвен.

В глазах Динатия промелькнул страх, но он плюнул женщине под ноги.

— Отойди, дьяволица.

Глаза у нее загорелись, и она гневно взглянула на него.

— Оставь нас.

— Убирайся к дьяволу, — выругался он. — Вам обоим там самое место.

— Правда? Тогда лучше тебе спасаться от нас бегством. — Она угрожающе подняла руки. — Не то я призову адское пламя, и оно пожрет тебя.

Динатий потряс головой.

— Это не я сгорю в аду, а ты!

— Но я не боюсь адского огня! Меня нельзя сжечь!

Луд, в тревоге наблюдавший за Бранвен, потянул Динатия за рукав.

— А вдруг она правду говорит? Пошли отсюда.

— Я не уйду, пока не покончу с ее щенком.

Синие глаза Бранвен сверкнули.

— Уходи немедленно. Или сгоришь.

Он сделал шаг назад.

Она наклонилась к нему, затем повелительным тоном произнесла одно лишь слово:

— Убирайся.

Остальные мальчишки бросились бежать. Динатий, видя их бегство, заколебался. Он сложил пальцы обеих рук в знаки, предохраняющие от дурного глаза.

— Уходи! — повторила Бранвен.

Динатий несколько мгновений сверлил ее ненавидящим взглядом, затем пошел прочь.

Я взял Бранвен за руку, и вместе мы медленно направились к нашей хижине.

Глава 5

Священное время

Вытянувшись на своем тюфяке, я морщился от боли, пока Бранвен ощупывала мои покрытые синяками бока. Тонкие лучики света, просачивавшиеся сквозь прорехи в соломенной крыше, падали на ее плечи и лицо. Она озабоченно нахмурила лоб. Синие глаза смотрели на меня так пристально, что мне казалось, будто взгляд их пронизывает меня насквозь.

— Спасибо, что помогла мне.

— Не стоит благодарности.

— Ты держалась прекрасно. Честное слово, прекрасно! И появилась как раз вовремя, прямо как с неба свалилась. Будто одна из твоих греческих богинь — Афина или еще кто-нибудь.

Морщинки на лбу Бранвен стали глубже.

— Боюсь, скорее как Зевс.

Я рассмеялся и тут же пожалел об этом — бок жутко заболел.

— Хочешь сказать, что обрушила на них гром и молнию?

— Вместо мудрости. — Она печально вздохнула. — Я сделала лишь то, что сделала бы на моем месте любая мать. Хотя ты никогда…

— Что?

Она покачала головой.

— Ничего.

Бранвен поднялась и на несколько минут ушла, чтобы приготовить припарку, источавшую запахи дыма и кедра. Я слышал, как она рубила и растирала кору. Потом она вернулась к моему ложу. Приложив припарку к моим ребрам, она слегка прижала ее ладонями. Я почувствовал, как тепло постепенно проникает в мое тело, в кости, и как будто сам костный мозг превратился в тлеющие уголья.

Через некоторое время она закрыла глаза и начала негромко и медленно напевать заклинание, которое я слышал от нее не раз во время работы. Раньше я часто задумывался о том, поет ли она его для того, чтобы излечить больного, или же каким-то образом — а каким, я не мог сказать — излечить саму себя. Но на этот раз, когда я вгляделся ей в лицо, у меня не осталось сомнений: песнь предназначалась для нее, а вовсе не для меня.

Хи гододин катан хье

Худ а лледрит маль видан

Гаунсе аэ баллавн вен кабри

Варигаль дон Финкайра

Дравиа, дравиа Финкайра.

Я чувствовал, что слова эти принадлежат языку иного мира, лежащего далеко за морем. Я подождал, пока Бранвен откроет глаза, затем задал так часто волновавший меня вопрос, хотя и не ожидал услышать ответ.

— Что это означает?

И снова она окинула меня взглядом, проникавшим в самую душу. Затем, тщательно подбирая слова, ответила:

— Это песнь о волшебной стране. Стране соблазнов. Стране миражей. Эта страна называется Финкайра.

— А что это за слова в конце? «Дравиа, дравиа Финкайра».

Она понизила голос до шепота.

— «Живи вечно, живи вечно, Финкайра». — Она опустила взгляд. — Финкайра. Страна многих чудес, прославленная бардами на тысяче языков. Песни говорят, что страна эта находится на полпути между нашим миром и миром духов — она не принадлежит ни земле, ни небесам, но служит мостом, соединяющим их. О, я могла бы столько рассказать тебе о ней! Цвета там ярче цветов Земли на восходе солнца, воздух там ароматнее самого благоуханного земного сада. Множество загадочных существ обитает там — и легенда говорит, что среди них есть первые великаны.

Я пошевелился и, придвинувшись ближе, взглянул ей в лицо.

— Тебя послушать, так она существует на самом деле.

Руки Бранвен крепче прижали меня к тюфяку.

— Не больше, чем любое другое место из тех, о которых я рассказывала тебе. Мои истории могут быть не такими реальными, как вот эта припарка, сын мой, но тем не менее они правдивы! Достаточно правдивы, чтобы помогать мне жить дальше. И трудиться. И находить скрытое значение в каждом сне, в каждом листе дерева, в каждой капле росы.

— Ты что, хочешь сказать, что твои легенды — как и те мифы о греческих богах — на самом деле правда?

— О да. — Она помолчала минуту. — Легенды требуют веры, а не доказательств. Неужели ты не понимаешь? Они существуют в священном времени, которое движется по кругу. Это не историческое время, текущее в одном направлении. И все же они реальны, сын мой. Во многом более реальны, чем повседневная жизнь этой жалкой маленькой деревушки.

Я озадаченно нахмурил лоб.

— Но ведь греческая вершина Олимп — совершенно не то, что наша гора Ир Видва.

Пальцы ее слегка расслабились.

— Они не так сильно отличаются друг от друга, как ты считаешь. Гора Олимп существует на земле и в мифах. В земном и священном времени. Там можно найти Зевса, Афину и других. Это промежуточное место — оно не совсем принадлежит нашему миру и не совсем — Миру Иному, оно лежит посередине. Точно так же туман — это не воздух и не вода, а одновременно и то, и другое. Есть еще одно такое место — греческий остров Делос, где был рожден и живет Аполлон.

— Разумеется, в мифах. Но не в настоящей жизни.

Бранвен странно взглянула на меня.

— Ты в этом уверен?

— Ну… допустим, не уверен. Никогда не был в Греции. Но сотни раз видел гору Ир Видва, прямо вот из этого окошка. Никакого Аполлона там нет! Ни на этой горе, ни в этой деревне.

И снова этот странный взгляд.

— Ты уверен?

— Ну конечно, уверен! — Я вытащил из тюфяка несколько соломинок и швырнул их на пол. — Эта деревня — жалкая дыра! Грязная солома, потрескавшиеся стены, злобные людишки. Злобные и невежественные. Подумать только, половина из них верит, что ты действительно колдунья!

Сняв припарку, она осмотрела синяк, расплывавшийся у меня на боку.

— И все-таки они приходят сюда за помощью.

Бранвен взяла деревянную чашу с зеленовато-бурой мазью, от которой исходил едкий запах, похожий на запах перезрелых ягод. Двумя пальцами левой руки она осторожно начала накладывать мазь на синяк.

— Скажи мне вот что, — начала она, не отрывая взгляда от моих ребер, — никогда не случалось так, что, гуляя в одиночестве, вдали от деревенской суеты, ты вдруг чувствовал присутствие потусторонних сил, чего-то невидимого? Может быть, внизу, у реки, или где-нибудь в лесу?

Мысли мои обратились к гигантской сосне, раскачивавшейся на ветру. Я почти слышал шелест ветвей, чувствовал запах смолы, ощущал под руками шершавую, липкую поверхность коры.

— Да, иногда, в лесу…

— Что?

— Я чувствовал, что деревья, особенно старые деревья, как будто живые. Не просто как растения, а как люди. У них есть лица. Есть души.

Бранвен кивнула.

— Как у дриад и гамадриад. — Она задумчиво взглянула на меня. — Как жаль, что я не могу прочесть тебе легенды о них на языке греков. Они рассказывают истории намного лучше меня! И эти книги… Эмрис, однажды я видела комнату, полную книг — толстых, заплесневелых, таких заманчивых, что мне захотелось всю жизнь сидеть с одной из них в руках и читать с утра до вечера. Я бы читала до поздней ночи, пока сон не сморил бы меня. Тогда, мечтала я, во сне меня посетили бы дриады или сам Аполлон.

Внезапно она замолчала.

— Я никогда не рассказывала тебе о Дагде?

Я покачал головой.

— А при чем тут Аполлон?

— Терпение. — Она набрала еще мази и продолжала работу. — У кельтов, которые жили в Гвинеде достаточно долго, чтобы узнать все о священном времени, было немало своих Аполлонов. Я слышала о них в детстве, задолго до того, как научилась читать.

Я вздрогнул от изумления.

— Так ты из кельтов? А я думал, твоя родина… там, откуда я пришел, за морем.

Рука Бранвен замерла.

— Так оно и есть. Но прежде чем отправиться туда, я жила здесь, в Гвинеде. Но не в этой деревушке, а в Каэр Мирддине, хотя в те дни там было гораздо меньше жителей. А теперь позволь, я продолжу.

Я покорно кивнул; услышанное возродило во мне надежду. Это было немного, но сегодня она впервые упомянула о своем детстве.

Бранвен вернулась к работе и прерванному рассказу.

— Дагда — один из этих Аполлонов. Это едва ли не самое могущественное кельтское божество, бог абсолютного знания.

— А как выглядит Дагда? Я имею в виду, в легенде.

Бранвен набрала остатки мази из чаши.

— О, это хороший вопрос. Очень хороший вопрос. По какой-то причине, известной только ему самому, Дагда никому и никогда не позволяет увидеть свое истинное лицо. В разные времена он принимает разные обличья.

— Какие?

— Однажды, во время знаменитой битвы с могущественным врагом, злым духом по имени Рита Гавр, оба они приняли вид огромных животных. Рита Гавр превратился в гигантского кабана, с жуткими клыками и кроваво-красными глазками. — Она смолкла, вспоминая остальное. — И еще. На передней ноге у него был длинный шрам.

Я окаменел. Шрам у меня под глазом, оставленный клыком кабана пять лет назад, начал саднить. Много раз с того дня темными ночами этот кабан появлялся снова, и снова нападал на меня — в моих кошмарах.

— А Дагда во время битвы превратился в…

— Огромного оленя, — закончил я. — Со шкурой бронзового цвета, белыми пятнами над копытами. Каждый рог его оканчивался семью остриями. И глаза у него были бездонными, словно звездное небо.

Бранвен удивленно кивнула.

— Значит, ты слышал эту легенду?

— Нет, — признался я.

— Тогда откуда тебе это известно?

Я испустил долгий, медленный вздох.

— Я видел эти глаза.

Она замерла.

— Ты видел?

— Я видел оленя. И кабана — тоже.

— Когда?

— В тот день, когда нас выбросило на берег.

Она пристально взглянула мне в глаза.

— Они сражались?

— Да! Кабан хотел убить нас с тобой. Скорее даже, тебя, думал я — если это действительно был какой-то злой дух.

— Почему ты так решил?

— Ну, потому, что ты — это… ты! А тогда я был просто маленьким костлявым мальчишкой. — Я окинул взглядом свое тело и усмехнулся. — А вот теперь превратился в большого костлявого мальчишку. Но неважно — этот кабан наверняка прикончил бы нас. Но вдруг появился олень и прогнал его. — Я прикоснулся к шраму под глазом. — Так я получил эту отметину.

— Ты никогда мне об этом не рассказывал.

Я бросил на женщину укоризненный взгляд.

— Ты тоже ни о чем не рассказываешь мне.

— Ты прав, — с горечью произнесла она. — Мы рассказываем друг другу истории о других людях, но почти никогда — о себе. На самом деле, это моя вина.

Я промолчал.

— Но кое-что я все-таки могу поведать тебе. Если бы этот кабан — Рита Гавр — смог добраться до одного из нас, он убил бы не меня. Он растерзал бы тебя.

— Что? Но это же смешно! Из нас двоих ты обладаешь такими знаниями, искусством врачевания.

— А ты наделен великим могуществом! — Взгляды наши встретились. — Ведь ты уже начинаешь это осознавать! Твой дед сказал мне однажды, что сила пришла к нему, когда ему шел двенадцатый год. — Она спохватилась и замолчала. — Я не должна была упоминать о нем при тебе.

— Но ты все-таки упомянула! Так что теперь ты можешь рассказать мне больше!

Она сурово покачала головой.

— Не будем говорить об этом.

— Прошу тебя, ну пожалуйста! Расскажи мне хоть что-нибудь. Каким он был, как выглядел?

— Я не могу.

Я покраснел от негодования.

— Но ты обязана! Зачем тогда ты вообще заговорила о нем — ведь наверняка есть что-то такое, что я должен знать о своем предке?

Бранвен провела рукой по золотым волосам.

— Он был магом, могущественным волшебником. Но я передам только то, что он сказал однажды о тебе. Еще до твоего рождения. Он сказал, что могущество, подобное тому, которым обладал он сам, часто передается через поколение. И что у меня родится сын, который…

— Который что?

— Который будет наделен могуществом, намного превосходящим его собственное. Что его магические способности будут происходить из глубоких, неведомых источников. И если ты научишься управлять ими, то сможешь навсегда изменить будущее этого мира.

Я даже рот открыл от изумления.

— Это неправда. И ты это сама понимаешь. Стоит только посмотреть на меня!

— Я и смотрю, — спокойно ответила она. — Пока что ты, конечно, не таков, каким описывал тебя дед, но возможно, когда-нибудь обретешь могущество.

— Нет, — возразил я. — Мне это не нужно. Я хочу только одного — чтобы ко мне вернулась память! Я хочу знать, кто я такой на самом деле.

— А вдруг окажется, что ты действительно наделен сверхъестественным могуществом?

— Но как это возможно? — рассмеялся я. — Я же не волшебник.

Она наклонила голову.

— Я думаю, однажды с тобой случится нечто такое, что удивит тебя.

Внезапно я вспомнил происшествие с палкой Луда.

— На самом деле… это уже случилось. Там, на площади, перед тем, как ты пришла. Случилось кое-что странное. Я даже не уверен в том, что именно я совершил это. Но и в обратном тоже не уверен.

Бранвен молча достала тряпицу и начала обвертывать ее вокруг моего тела. Мне показалось, что она смотрит на меня с каким-то новым почтением, даже страхом. Руки ее двигались проворнее, как будто тело мое было раскалено докрасна и ей больно было прикасаться к нему. Но, что бы ни чувствовала она, и что бы там ни казалось мне, мне стало очень неуютно. Я только-только ощутил хоть какую-то близость к ней, и внезапно она снова отдалилась от меня — еще сильнее, чем прежде.

Наконец, она заговорила.

— Что бы ты ни совершил, это проявление твоего могущества. Оно принадлежит тебе, и ты волен пользоваться им, это дар свыше. Дар самого великого из богов, того, кому я молюсь чаще всего, того, кому мы обязаны всем, что имеем. Я не знаю, велика ли твоя сила, сын мой. Но я знаю твердо: Бог дал ее тебе для того, чтобы ты ею воспользовался. Бог ждет от тебя взамен лишь одного — чтобы ты пользовался ею во имя добра. Но сначала ты должен, как сказал твой дед, научиться управлять этой силой. То есть узнать, как применять ее с мудростью и любовью.

— Но я не просил никакой силы!

— Я тоже не просила. И не просила, чтобы меня называли колдуньей. Но любой дар небес несет с собой опасность того, что другие могут не понять его.

— Значит, ты не боишься? В прошлом году в Ллене сожгли заживо одну женщину — говорили, что она колдунья.

Бранвен подняла взгляд к лучикам света, просачивавшимся в дыры у нас над головой.

— Всемогущему Господу известно, что я не колдунья. Я всего лишь стараюсь применить свои скромные дарования на благо людям.

— Ты пытаешься соединить древнюю мудрость с новой. И это пугает людей.

Взгляд сапфировых глаз смягчился.

— Ты видишь больше, чем я. Да, это пугает людей. Как почти все в наши дни.

Она осторожно закрепила повязку.

— Мир меняется, Эмрис. Я никогда не видела подобных смутных времен, даже… в другом месте. Вторжения из-за моря. Наемники, в одну ночь меняющие хозяина. Христиане воюют с приверженцами старой веры. Приверженцы старой веры воюют с христианами. Люди напуганы. Смертельно напуганы. Все неизвестное считается дьявольщиной.

Я с трудом приподнялся и сел.

— А у тебя никогда не появлялось желания… — Голос изменил мне, и я сглотнул. — Навсегда отказаться от этого дара? Желания стать такой, как все? Чтобы никто не называл тебя дьяволицей?

— Разумеется, появлялось. — Она в задумчивости покусала губу. — Однако мне помогает моя вера. Понимаешь ли, новая религия могущественна. Очень могущественна! Вспомни только, что Бог сделал для святой Бригитты[21] и святого Колумбы[22]! И все же я знаю достаточно о древней вере, чтобы понимать: она тоже обладает большой силой. Разве нельзя питать надежду на то, что они — старое и новое — смогут существовать вместе? Что могут принести пользу друг другу? Несмотря на то, что учение Иисуса изменило мою душу, я не могу отказаться от веры в прежних богов. Еврейских. Греческих. Богов друидов. И других, более древних.

Я уныло смотрел на нее.

— Ты так много знаешь. А я так невежествен.

— В этом ты ошибаешься. Я знаю мало. Очень мало. — Внезапно на лице Бранвен промелькнуло выражение боли. — Например, я не могу понять… почему ты никогда не зовешь меня матушкой.

Я ощутил болезненный укол в сердце.

— Это потому…

— Почему?

— Потому что я не верю в то, что ты — моя мать.

Я заметил, что у нее перехватило дыхание.

— И ты не веришь в то, что твое настоящее имя — Эмрис?

— Нет.

— И в то, что мое имя — Бранвен?

— Нет.

Она подняла голову и несколько долгих минут смотрела на соломенную крышу, за многие годы почерневшую от копоти очага. Наконец, она снова взглянула мне в лицо.

— Насчет моего имени ты прав. Когда мы очутились здесь, я взяла себе новое имя из одной древней легенды.

— Той, которую я слышал от тебя? О Бранвен, дочери Ллира?

Она кивнула.

— Ты помнишь ее? Тогда ты должен помнить, что Бранвен приехала из далекой страны, чтобы выйти замуж за короля Ирландии. Юность ее была озарена счастьем и надеждами.

— А закончилась ее жизнь, — продолжал я, — ужасной трагедией. Ее последние слова были: «Увы! Горе мне, что я родилась!»[23].

Она взяла мою руку в свои.

— Но я солгала тебе только о своем имени, а не о твоем. О моей жизни, но не о твоей. Прошу тебя, поверь мне! Тебя на самом деле зовут Эмрис. И ты мой сын.

Где-то в горле у меня родилось рыдание.

— Но если ты и вправду моя мать, почему ты не можешь рассказать, где мой дом? Мой настоящий дом, моя родина?

— Нет, я не могу! Эти воспоминания слишком болезненны для меня. И слишком опасны для тебя.

— Тогда как же ты можешь ожидать, что я тебе поверю?

— Прошу, выслушай меня. Я ничего не рассказываю тебе только потому, что знаю — так будет лучше! Ты лишился памяти не просто так. Это благословение.

— Это проклятье! — сердито воскликнул я.

Бранвен посмотрела на меня, и взор ее затуманился. Мне показалось, что она вот-вот заговорит, расскажет мне то, что я так жаждал узнать. Но внезапно пальцы ее сжали мою руку — это был жест не сострадания, но страха.

Глава 6

Пламя

Возникшая в дверном проеме фигура заслонила свет.

Я вскочил с тюфяка, уронив на пол деревянную чашу Бранвен.

— Динатий!

Мускулистая рука протянулась к нам.

— Выходите отсюда оба.

— Мы никуда не пойдем. — Бранвен поднялась на ноги и стала рядом со мной.

Серые глаза Динатия злобно вспыхнули. Обернувшись, он крикнул кому-то через плечо:

— Сначала хватайте ее!

Он вошел в хижину, следом за ним появились двое парней — из тех, что швырялись камнями на площади. Луда с ними не было.

Я схватил Динатия за руку, но он стряхнул меня, как муху. Я отлетел прочь и врезался в стол, заставленный утварью и снадобьями Бранвен. Ложки, ножи, сита, чаши рассыпались по земляному полу хижины, стол треснул под моим весом. Отвары и мази забрызгали глинобитные стены, в воздухе закружились семена и сухие листья.

Я увидел, как он борется с Бранвен, вскочил на ноги и прыгнул на него. Он развернулся и нанес мне удар такой силы, что я спиной ударился о ближайшую стену. У меня закружилась голова, и несколько мгновений я лежал неподвижно.

Когда туман перед глазами рассеялся, я сообразил, что в хижине, кроме меня, никого нет. Я не сразу понял, что произошло. Затем снаружи послышались какие-то крики, и я, спотыкаясь, двинулся к выходу.

Бранвен лежала на земле в двадцати или тридцати шагах от дома, на тропе. Руки и ноги ее были связаны плетеной веревкой. В рот ей запихнули кусок ткани, оторванный от ее платья, чтобы она не смогла позвать на помощь. Видимо, торговцы и крестьяне, занятые своими делами на площади, не заметили, что происходит — или не желали вмешиваться.

— Только посмотрите на нее, — гоготал тощий смуглый парень, указывая на распростертое тело. — Сейчас она не так уж страшна.

Приятель его, еще державший в руке кусок веревки, тоже засмеялся в ответ.

— Скоро колдунья свое получит!

Я бросился на помощь Бранвен. Вдруг я заметил Динатия — тот склонился над кучей хвороста, наваленной под раскидистыми ветвями дуба. Затем он швырнул в кучу веток полный совок раскаленных угольев из кузницы, и меня пронзила ужасная мысль. «Огонь. Он разводит огонь».

Сухие ветки затрещали. Столб дыма устремился к небу сквозь крону дерева. Динатий выпрямился, уперев руки в бока, любуясь своей работой. Темный силуэт его вырисовывался на фоне рыжего пламени, и мне показалось, что передо мной сам Сатана.

— Она сказала, что не боится огня! — заявил Динатий, и мальчики закивали. — Она сказала, что ее нельзя сжечь!

— Сейчас посмотрим, правда ли это, — сказал парень с веревкой.

— Пожар! — крикнул какой-то торговец, внезапно заметивший огонь.

— Потушите костер! — крикнула соседка, появившись на пороге своей хижины.

Но прежде чем кто-либо успел пошевелиться, два парня схватили Бранвен за ноги и потащили к пылавшему дереву, где ждал Динатий.

Я выбежал из дома, не отрывая взгляда от своего врага. Во мне бушевала ярость, такая ярость, которой я никогда прежде не испытывал. С ней невозможно было справиться, ее невозможно было унять, она нахлынула на меня подобно гигантской волне, затопив все остальные чувства и ощущения.

Увидев меня, Динатий ухмыльнулся.

— Ты как раз вовремя, ублюдок. Поджарим вас вместе.

Меня охватило одно-единственное могучее желание. «Он должен сгореть. Он должен гореть в аду».

В это мгновение дерево задрожало, раздался треск, словно в него ударила молния. Динатий поднял голову, и один из самых толстых сучьев, возможно, поврежденный огнем, обломился. Динатий не успел отскочить в сторону — огромная ветка рухнула прямо на него, пригвоздила его к земле. Пламя вздымалось все выше, подобно дыханию дюжины драконов. Крестьяне и торговцы бросились врассыпную. Ветки ломались и летели вниз, рассыпая дождь искр; вой пламени и треск горящего дерева почти заглушали вопли придавленного к земле мальчика.

Я поспешил к Бранвен. Ее бросили всего в нескольких шагах от пылающего дуба. Пламя уже лизало край ее платья. Я быстро оттащил ее от дышавшего жаром дерева и развязал веревки. Она выплюнула кляп и уставилась на меня с выражением одновременно благодарности и страха.

— Это ты сделал?

— Я… я думаю, да. Это какая-то магия.

Взгляд сапфировых глаз пронизывал меня насквозь.

— Это твоя магия. Проявление твоего могущества.

Но я не успел ответить — из костра раздался леденящий кровь вопль. Человек кричал и кричал, и голос его был полон смертной муки. Когда я услышал этот крик — крик беспомощного человеческого существа, — кровь застыла у меня в жилах. Я вдруг понял, что я наделал. И понял также, что я должен сделать дальше.

— Нет! — воскликнула Бранвен, схватив меня за подол туники.

Но было уже поздно. Я бросился в ревущее пламя.

Глава 7

Тьма

Голоса. Ангельские голоса.

Я резко сел. Неужели это действительно поют ангелы? Неужели я действительно умер? Меня окружала полная темнота. Чернее самой темной ночи в моей жизни.

А потом пришла боль. Боль в лице, боль в правой руке сказала мне, что на самом деле я все-таки жив. Боль была невыносимой. Она жгла, когтила. Мне казалось, будто с меня заживо сдирают кожу.

Сквозь эту боль я постепенно различил, что у меня на лбу лежит какая-то странная тяжесть. Я осторожно поднял руку к лицу и сообразил, что пальцы моей правой руки перебинтованы. А также лоб, щеки, глаза — все лицо скрывал слой влажной прохладной ткани, от которой исходил резкий запах лечебных трав. Даже самое легкое прикосновение причиняло такую боль, как будто в тело мое вонзались десятки кинжалов.

Скрипнула тяжелая дверь. По каменному полу зашуршали чьи-то шаги, порождая эхо в просторном помещении с высоким потолком. Мне показалось, что я узнаю звук этих шагов.

— Бранвен?

— Да, это я, сынок, — ответил мне голос из темноты. — Ты очнулся. Я рада. — Однако голос ее звучал скорее печально, чем радостно, подумал я, когда она ласково погладила меня по голове. — Я должна сменить тебе повязки. Боюсь, это будет больно.

— Нет. Не трогай меня.

— Но так надо, иначе ожоги не заживут.

— Нет.

— Эмрис, ты должен потерпеть.

— Ну хорошо, только осторожно! У меня и так все очень болит.

— Я знаю, я знаю.

Я изо всех сил старался лежать смирно, пока она прикосновениями легкими, как крылья бабочки, осторожно развертывала повязки. Прежде чем заняться этим, она капнула мне на лицо какую-то жидкость — снадобье пахло свежестью, словно лес после грозы. И слегка успокоило боль. Я почувствовал себя немного лучше и засыпал ее градом вопросов.

— Долго я спал? Где мы? Что это за голоса?

— Мы с тобой — прости, если тебе это покажется неприятным — в храме Святого Петра. Мы гости здешних монахинь. Ты слышишь, как они поют.

— Святого Петра! Но это же в Каэр Мирддине!

— Верно.

В открытое окно или дверь ворвался прохладный ветер, и я натянул на плечи грубое шерстяное одеяло.

— Это же в нескольких днях пути от нашей деревни, даже на лошади.

— Да.

— Но…

— Лежи тихо, Эмрис, мне нужно снять это.

— Но…

— Тише, тише… вот так. Потерпи минутку. Все, готово.

Повязка исчезла, и все вопросы относительно нашего путешествия были забыты. Новый вопрос занимал мои мысли. Несмотря на то, что глаза мои больше не были завязаны, я по-прежнему ничего не видел.

— Почему здесь так темно?

Бранвен не ответила.

— Ты не принесла свечу?

И снова молчание.

— Сейчас ночь?

Бранвен молчала. Но ей не нужно было отвечать: я получил ответ от кукушки, которая куковала где-то поблизости.

Пальцы моей здоровой руки тряслись, когда я прикоснулся к обожженной коже вокруг глаз. Я поморщился, ощупывая струпья, под которыми кожа горела огнем. Брови исчезли. Ресницы — тоже. Превозмогая боль, я провел кончиками пальцев по краям век, обугленных, покрытых коркой.

Я понял, что глаза мои широко раскрыты, но я ничего не вижу. Когда до меня, наконец, дошло, в чем дело, все тело мое пронизала дрожь.

Я ослеп.

Я взревел в ярости. Затем, вновь услышав голос кукушки, я отбросил прочь одеяло. Несмотря на слабость, я заставил себя встать с тюфяка, оттолкнул руку Бранвен, которая пыталась меня остановить. Шатаясь, я пошел по каменному полу навстречу птице.

Я споткнулся обо что-то и, рухнув на пол, ударился плечом. Вытянув руки, я нащупал лишь камни — холодные и безжизненные, как могильные плиты.

Голова у меня закружилась. Я чувствовал, как Бранвен помогает мне подняться на ноги, слышал ее приглушенные рыдания. И снова я оттолкнул ее и неуверенно двинулся вперед; мои вытянутые руки уперлись в каменную стену. Голос кукушки раздавался откуда-то слева. Пальцы моей левой руки нащупали окно.

Я ухватился за подоконник, подтянулся поближе. Прохладный воздух обжег мне лицо. Птица куковала так близко, что мне казалось, будто я могу прикоснуться к ней, вытянув руку. В первый раз, наверное, за несколько недель лицо мое ласкали солнечные лучи. Но как ни пытался я разглядеть солнце, я не видел его.

«Оно скрыто. Весь мир скрыт от меня».

Ноги у меня подкосились, я повалился на пол, ударился головой о камни. И заплакал.

Глава 8

Дар

Недели тянулись, складываясь в месяцы, а я по-прежнему корчился в муках под сводами храма Святого Петра. Жившие при храме монахини, тронутые благочестием Бранвен и моими страданиями, открыли для нас двери своего святилища. Все сочувствовали женщине, которая целыми днями молилась или ухаживала за своим больным ребенком. А что касается самого ребенка — они старались меня избегать, и меня это вполне устраивало.

Дни мои были черны — тьма стояла у меня перед глазами, тьма поселилась у меня в душе. Я чувствовал себя подобно грудному младенцу, я едва способен был ползать по холодной каменной комнате, которую мы делили с Бранвен. Я знал на ощупь все четыре ее твердых угла, неровные полосы штукатурки, соединявшей камни, единственное окно, у которого я часами стоял, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь. Но вместо этого окно служило для меня орудием пытки — сквозь него доносился жизнерадостный голос кукушки, слышался далекий шум рыночной площади Каэр Мирддина. Иногда я чувствовал запах готовящейся пищи из соседнего дома, аромат цветущего дерева, который смешивался с запахами тимьяна и корней бука, поднимавшимися над столиком у изголовья Бранвен. Но я не мог выйти, не мог побродить по городу. Я был пленником, навеки заключенным в темницу своей слепоты.

Два или три раза я осмеливался покинуть комнату, на ощупь открывал тяжелую деревянную дверь, углублялся в лабиринт коридоров и комнат, тянувшийся за ней. Внимательно прислушиваясь к эху собственных шагов, я обнаружил, что могу судить о длине и высоте коридоров и размере комнат.

Однажды я наткнулся на лестницу с сильно вытертыми каменными ступенями, за долгие годы превратившимися в чаши. Осторожно ощупывая стены, я спустился, открыл какую-то дверь и оказался в саду, на свежем воздухе, напоенном ароматами цветов и трав. Ноги мои коснулись мокрой травы, теплый ветер подул мне в лицо. Я вдруг вспомнил, как это прекрасно — гулять на свободе, идти по траве, под солнцем. Затем я услышал пение монахинь, доносившееся из монастыря. Я пошел быстрее, желая найти их, и внезапно врезался в каменный столб с такой силой, что упал на спину, в небольшую лужу. Пытаясь подняться, я поскользнулся на каком-то камне, потерял равновесие и стукнулся о колонну левой стороной лица. Я лежал на каменных плитах, покрытый синяками, окровавленный, с сорванными повязками, и всхлипывал, пока Бранвен не нашла меня.

После того дня я не вставал со своего тюфяка, убежденный в том, что остаток своих дней проведу беспомощным слепцом, камнем на шее у Бранвен. О чем бы я ни думал, мысли мои неизменно возвращались к тому дню, когда на меня свалилось несчастье. Бранвен, связанная, с кляпом во рту, лежащая на тропе у пылающего дерева. Непреодолимый гнев, охвативший меня. Хохот Динатия, сменившийся пронзительными воплями. Жгучее пламя, окружающее меня. Переломанные руки и обугленное тело человека, придавленного веткой. Мои собственные крики — когда я понял, что лицо мое горит.

Я не помнил нашего путешествия в Каэр Мирддин, но по краткому рассказу Бранвен мог представить себе его. Я почти что видел круглое лицо Луда, провожавшего нас взглядом, когда мы переваливали через гребень холма в телеге бродячего торговца — он сжалился над женщиной с сапфировыми глазами и ее больным сыном. Мне казалось, я чувствую, как покачивается повозка, слышу скрип колес, стук копыт по древним камням. Я чувствовал привкус горелого мяса во рту, слышал горячечные стоны, срывавшиеся с моих губ во время дней и ночей нашего бесконечного пути.

Теперь дни мои были похожи один на другой. Пение монахинь. Шорох их шагов по коридорам, ведущим в кельи, в трапезную, в храм. Негромкие молитвы и песнопения Бранвен, пытавшейся залечить мои раны. Постоянное кукование птицы, скрывавшейся в ветвях дерева, название которого я не мог угадать.

И темнота. Вечная темнота.

Иногда, сидя на своем тюфяке, я осторожно проводил кончиками пальцев по коросте на щеках и под глазами. В коже моей пролегли ужасные глубокие борозды, так что теперь мое лицо, наверное, напоминало кору сосны. Я знал, что искусство Бранвен не поможет — что шрамы останутся навсегда. Даже если случится чудо и ко мне вернется зрение, шрамы до конца дней будут напоминать мне и окружающим о моей ужасной глупости, о моем опрометчивом, бесполезном поступке. Конечно, я понимал, что предаваться подобным мыслям бесполезно. И все-таки они посещали меня.

Как-то раз мне ужасно захотелось отрастить бороду. Я представил себя с длинной развевающейся бородой — как у древнего мудреца, прожившего на свете тысячу лет. Какая это была великолепная борода! Белая, волнистая, она скрывала мое лицо, подобно облаку. Там могла бы свить гнездо парочка птиц.

Но подобные мечты занимали меня недолго. Я все глубже погружался в пучину отчаяния. Никогда больше я не залезу на дерево, думал я. Никогда мне не придется бегать по полю. Никогда я не увижу лицо Бранвен — от нее остались лишь воспоминания.

Я перестал есть. Несмотря на уговоры Бранвен, я не притрагивался к пище — у меня пропал аппетит. Однажды утром она молча опустилась на колени рядом со мной, чтобы перевязать мои раны. Когда она прикоснулась к повязке, я покачал головой и отодвинулся от нее.

— Я хочу, чтобы ты оставила меня, пусть лучше я умру.

— Твое время еще не пришло.

— Откуда ты знаешь? — резко ответил я. — Я уже почти что мертвец! Это не жизнь! Это бесконечная пытка. Лучше отправиться в ад, чем оставаться здесь.

Она схватила меня за плечи.

— Не говори так! Это кощунство!

— Это правда! Видишь, что сделало со мной это могущество, которое ты когда-то назвала даром Божьим? Будь оно проклято! Лучше бы я умер.

— Замолчи!

Я вырвался из ее рук; сердце мое стучало, как молот.

— У меня нет жизни! Нет имени! Ничего нет!

Бранвен, тихонько всхлипывая, начала молиться.

— Господь милосердный, Спаситель наш, Создатель всех строк, что написаны в Великой Книге Небес и Земли, прошу Тебя, помоги этому мальчику! Прошу Тебя! Прости его! Он не ведает, что говорит. Если Ты вернешь ему зрение, хотя бы самое слабое, хотя бы ненадолго, я обещаю Тебе, что он заслужит твое прощение. Он никогда больше не воспользуется своим могуществом, если Ты этого потребуешь! Только помоги ему. Пожалуйста, помоги ему.

— Никогда больше не пользоваться могуществом? — презрительно усмехнулся я. — Я с радостью избавился бы от него насовсем, если бы взамен мне вернули зрение! Колдовство мне не нужно и никогда не было нужно.

Я сердито дернул за край повязки, скрывавшей мой лоб.

— А у тебя теперь что за жизнь? Не намного лучше моей! И это правда. Ты можешь говорить бодрым голосом. Можешь обманывать здешних монахинь. Но не меня. Я знаю, что ты несчастна.

— Я обрела покой.

— Это неправда.

— Я обрела покой, — повторила она.

— Покой! — крикнул я. — Покой! Тогда почему на руках у тебя ссадины — ты ломаешь их в отчаянии! Почему на щеках у тебя следы…

Я внезапно смолк.

— Боже милостивый, — прошептала она.

— Я… я ничего не понимаю. — Я нерешительно протянул руку туда, где должно было находиться ее лицо, легко коснулся ее щеки.

В это мгновение оба мы поняли: я каким-то образом почувствовал, что щеки ее влажны от слез. Несмотря на то, что я не мог видеть слез, я был уверен в том, что они есть.

— Значит, у тебя имеется еще один дар. — В голосе Бранвен прозвучал благоговейный ужас. Она стиснула мою руку. — Ты обладаешь даром ясновидения.

Я не знал, что думать. Может, это та же самая способность, которой я когда-то воспользовался, чтобы заставить раскрыться цветок? Нет. Это было нечто иное. Казалось, менее подверженное моей воле. Ну, а как же моя догадка насчет цвета лепестков? Возможно. И все же эти новые ощущения были другими. Они больше походили на… ответ на молитву Бранвен. На милость Божью.

— Не может быть, — запинаясь, произнес я. — Как это могло случиться?

— Но это случилось, Господь услышал нас!

— Испытай меня, — попросил я. — Подними несколько пальцев.

Она повиновалась.

Я прикусил губу, пытаясь разглядеть, сколько их.

— Два?

— Нет, попробуй снова.

— Три?

— Еще раз.

Я сосредоточился, инстинктивно прикрыл глаза, хотя, разумеется, для меня не существовало никакой разницы. Мне было все равно, открыты они или нет. После долгого молчания я произнес:

— Ты подняла две руки, я прав?

— Прав! Ну а теперь скажи… сколько там пальцев?

Шли минуты. На лбу моем, покрытом шрамами, выступил пот, он щипал чувствительную новую кожу. Но я не шевелился. Наконец, я дрожащим, неуверенным голосом спросил:

— Может быть, семь?

Бранвен вздохнула с облегчением.

— Да, семь.

Мы обнялись. В этот миг я понял, что жизнь моя снова изменилась навсегда. И подумал, что до конца моих дней число «семь» будет иметь для меня особое значение.

Но самым важным для меня был данный обет. Не имело значения, кто дал его — Бранвен, я или мы оба. Никогда больше мне не суждено было мысленно передвигать предметы. Даже лепесток цветка. Нельзя было читать будущее, нельзя пытаться освоить те таинственные силы, которыми я был наделен. Но взамен я получил зрение. Я получил жизнь.

Я снова начал есть с большим аппетитом. Я буквально набрасывался на еду — особенно если мне доставался хлеб с молоком, мое любимое блюдо. Или ежевичное варенье с хлебными корками. Или сырые гусиные яйца, приправленные горчицей — последнее особенно забавляло меня, потому что от запаха этой пищи монахинь начинало мутить. Однажды вечером Бранвен отправилась на рынок и нашла один-единственный, но сочный финик — и финик этот показался нам чудесней самых роскошных королевских блюд.

Вместе с аппетитом ко мне вернулась бодрость духа. Я начал исследовать коридоры, помещения храма Святого Петра, дворы. Вся церковь превратилась в мое царство. В мой замок! Однажды, когда монахинь не было поблизости, я пробрался во двор и искупался в неглубоком бассейне. Самым трудным для меня при этом было подавить желание запеть во все горло.

Ежедневно мы с Бранвен трудились долгими часами, пытаясь обострить мое сверхъестественное зрение. Во время первых занятий мы пользовались ложками, глиняными горшками, другой утварью, которую она раздобывала где-то в церкви. Со временем я смог в подробностях разглядеть небольшой алтарь, все его очертания, даже сучки в досках, из которых он был сооружен. И закончил я потиром с двумя ручками и надписями, выполненными замысловатой вязью. На надпись потребовалась почти неделя, но в конце концов я прочел слова, тянувшиеся вдоль бортика чаши: «Просите, и дано будет вам»[24].

Вскоре я заметил, что лучше всего «вижу» предметы, если они находятся недалеко от меня и неподвижны. Если они двигались слишком быстро или располагались слишком далеко, я часто терял их из виду. Летящая птица сливалась с небосводом.

Более того; с заходом солнца и наступлением темноты ослабевало и мое «второе зрение». В сумерках я различал лишь туманные очертания предметов. Ночью я вообще ничего не видел, если только факел или лунный свет не прогоняли тьму. Мне оставалось лишь гадать, почему мое второе зрение нуждалось в свете. Ведь, в конце концов, оно в корне отличалось от зрения обычных людей. Так почему же мне мешала темнота? Я много думал и решил, что ясновидение направлено, с одной стороны, внутрь, а с другой стороны — во внешний мир. Возможно, в нем каким-то непонятным мне образом участвовали остатки обожженных глаз. А может, оно требовало чего-то иного, какого-то особенного умения, которым я пока не мог овладеть.

Таким образом, несмотря на то, что ясновидение было, разумеется, лучше полной слепоты, оно было гораздо хуже того зрения, что я утратил. Даже при дневном свете я мог различать лишь намеки на цвета, и по большей части видел мир будто сквозь серую пелену. Я видел, что голова и шея Бранвен теперь скрыты покрывалом, что оно светлее, чем ее просторное платье, но не мог бы сказать, какого цвета ткань — серого или коричневого. Я уже начал забывать, какого цвета те или иные предметы, виденные мною со времени прибытия в Гвинед.

Но я легко мирился с этими ограничениями. О да, легко и с радостью. Осмелев, набравшись опыта, я ходил в храм или в трапезную вместе с Бранвен. Я садился рядом с какой-нибудь монахиней, разговаривал с ней и смотрел ей прямо в лицо, так что она не подозревала, что глаза мои мертвы. И однажды утром мне удалось по-настоящему побегать по двору, петляя между колоннами, и даже перепрыгнуть бассейн.

В тот раз я не стал удерживаться от пения.

Глава 9

Оперившийся птенец

Постепенно мое «второе зрение» улучшалось, и Бранвен помогала мне читать религиозные манускрипты на латинском языке, хранившиеся в церкви. Волна сильного запаха кожи и пергамента обдавала меня всякий раз, когда с треском раскрывался один из этих томов. И еще более сильное впечатление производили на меня иллюстрации, переносившие меня в другие эпохи, в другие страны — пророк Илия на огненной колеснице, тайная вечеря, каменные скрижали Моисея.

Иногда в те часы, что я корпел над древними текстами, все мои тревоги оставляли меня. Я погружался в мир книги, передо мной развертывались сцены героических деяний, мелькали цвета, проходили вереницы лиц — так четко и ярко я никогда не увидел бы их своими глазами. И я начал понимать то, что прежде проходило мимо моего сознания: книги — это истинное чудо. Я даже осмеливался надеяться на то, что однажды, еще сам не зная, каким образом, я соберу библиотеку книг, написанных в разные времена, на разных языках, подобную той, о которой мне рассказывала Бранвен.

С каждым днем я видел мир все яснее. Однажды утром я обнаружил, что могу догадаться о настроении Бранвен по выражению ее лица — изгибу губ, блеску в глазах. Еще через несколько дней, стоя у окна и наблюдая, как ветер качает ветви, я вдруг понял, что шелестевшее дерево, служившее жилищем кукушке — это боярышник, густой и раскидистый. И как-то ночью мне удалось в первый раз с того дня, когда я бросился в огонь, разглядеть на небе звезду.

На следующую ночь я уселся посередине церковного двора, подальше от света факелов. Низко над северным горизонтом мерцала вторая звезда. Назавтра я смог разглядеть еще три новых светлых точки. Затем еще пять. И еще восемь. И еще двенадцать.

А на следующий вечер, когда я сидел во дворе, ко мне подошла Бранвен. Мы улеглись рядом на камни. Она рукой обрисовала мне очертания созвездия Пегаса. Затем медленно, нараспев пересказала мне историю огромного крылатого коня. Пока она говорила, я чувствовал себя так, будто взмываю в небо на широкой спине Пегаса. Мы перепрыгивали с одной звезды на другую, проплывали мимо луны, скакали за горизонт.

Каждый вечер после того дня, если небо не было полностью затянуто облаками, мы с Бранвен проводили на вымощенном камнем дворе, под черным куполом небес. Я обожал читать церковные манускрипты, но чтение небесного манускрипта приводило меня в еще больший восторг. Бранвен служила мне проводницей, и я коротал вечера в обществе Лебедя, Водолея и Медведицы — ее когти не раз задевали мне спину. Я поднимал Паруса, плавал вместе с Рыбами, шагал рядом с Геркулесом.

Иногда, изучая звезды, я представлял себе, как небо уменьшается в размерах и превращается в небольшую шапку, сверкающую алмазами. Я быстро надевал ее. Темно-синяя, усыпанная звездами шапка падала с моей головы, мерцая на лету. Звезды катились у меня по плечам. Планеты звенели у меня под ногами. Как хотелось мне в один прекрасный день заполучить такую шапку!

Однако, радуясь своим открытиям, я ни на минуту не забывал о том, что множество вещей остаются сокрытыми от меня. Некоторые звезды заслоняли облака; слепота заслоняла от меня еще больше. Даже в ясную погоду звезды никогда не были яркими. Но восторг от того, что я могу видеть далекие огоньки, перевешивал раздражение от того, что их так мало.

И все же… в душе моей оставался темный уголок, куда не мог проникнуть даже звездный свет. Призраки прошлого продолжали преследовать меня. Особенно воспоминания о том, что я сделал с Динатием. Я все еще слышал его крики, смотрел в его глаза, полные смертельного страха, воображал, как хватаю изломанные, обугленные остатки его рук. Я спрашивал Бранвен, остался ли несчастный в живых, но она не могла сказать. Она знала лишь, что в день, когда мы покидали деревню, он находился между жизнью и смертью. Но мне все было ясно. Он причинил мне много зла, его постигла заслуженная кара, и все-таки я обошелся с ним гораздо более жестоко, чем он со мной.

Но хуже всего было то, что меня продолжало терзать некое чувство, еще более мучительное, нежели чувство вины. Страх. Страх перед самим собой и своим ужасным могуществом. Одна лишь мысль о нем разжигала в душе моей пламя, жгучее, испепеляющее пламя. Если мне не хватит сил сдержать обещание, данное Богу, размышлял я, смогу ли я воспользоваться этим могуществом, или сам превращусь в его орудие? Если в припадке безумной ярости я с такой легкостью смог уничтожить человека и огромное дерево, что еще суждено уничтожить мне в будущем? Может, я сам сгорю дотла в этом пламени, как сгорели мои глаза?

«Что же я за существо на самом деле?» Возможно, Динатий все-таки был прав. Возможно, в жилах у меня действительно текла кровь демонов, и именно поэтому я носил в себе нечто жуткое, готовое вырваться на свободу в любой момент, подобно чудовищному змию, поднимающемуся на поверхность из неведомых морских глубин.

И поэтому даже теперь, когда дни мои снова озарил свет солнца, меня продолжали преследовать мои собственные темные страхи. Шли недели, и жизненные силы вместе со зрением возвращались ко мне. Но беспокойство мое тоже росло. И я был уверен в том, что мне никогда не избавиться от этих страхов — если мне не удастся выяснить, кто я такой.

А потом пришел день, когда я услышал за окном своей комнаты новый звук. Я с любопытством высунулся на улицу. Напрягая свое чудесное зрение, я обнаружил источник звука, находившийся среди ветвей боярышника. Некоторое время я смотрел и слушал. Затем обернулся к Бранвен, которая сидела на своем обычном месте — на полу у моего тюфяка — и растирала в ступке какие-то травы.

— Кукушка свила гнездо в кусте боярышника, — произнес я со смесью уверенности и печали в голосе; мой тон заставил Бранвен прервать работу. — Я каждый день наблюдал за ней, видел, как она сидит на яйцах. Она снесла только одно яйцо. Она охраняла его от врагов. И сегодня, наконец, птенец вылупился. Молодая птица, сидевшая в темноте, вышла на свет.

Бранвен, прежде чем ответить, пристально посмотрела мне в лицо.

— И, — дрожащим голосом заговорила она, — эта молодая птица уже может летать?

Я медленно покачал головой.

— Пока еще нет. Но очень скоро она должна научиться этому.

— А птенец не может… — У нее перехватило дыхание от волнения, и она на миг смолкла. — А он не может еще ненадолго остаться с матерью, еще хоть какое-то время делить с ней гнездо?

Я нахмурился.

— Все птицы должны вылетать из гнезда, когда у них вырастут перья.

— Но куда? Куда он отправится?

— В моем случае — искать себя самого. — Помолчав, я добавил: — А для этого он должен узнать о своем прошлом.

Бранвен схватилась за сердце.

— Нет. Даже не думай об этом. Ты погибнешь, если вернешься на… вернешься туда.

— Я погибну, если останусь здесь. — Я шагнул к ней. Хотя глаза мои были безжизненны, я впился в ей в лицо своим сверхъестественным взглядом. — Если ты не можешь или не желаешь сказать мне, откуда я пришел, я обязан выяснить это сам. Прошу, пойми меня! Я должен узнать свое настоящее имя. Я должен найти мать и отца. Я должен найти свой настоящий дом.

— Останься, — в отчаянии умоляла она. — Ты всего лишь двенадцатилетний мальчик! И к тому же почти слепой! Ты понятия не имеешь о том, какие опасности ждут тебя. Послушай меня, Эмрис. Если ты останешься со мной еще хотя бы несколько лет, ты станешь взрослым. Тогда ты сможешь выбирать себе дорогу в жизни. Сможешь стать бардом. Монахом. Кем захочешь.

Видя упрямое выражение моего лица, она попыталась подойти с другой стороны.

— Что бы ты ни собрался предпринять, давай не будем решать прямо сейчас. Давай я расскажу тебе какую-нибудь историю, что-нибудь такое, что помогло бы тебе разобраться в этом безумии. Как насчет твоего любимого сказания? О бродячем друиде, который спас святую Бригитту от рабства? — Не дожидаясь ответа, она начала: — Настал день в жизни юной Бригитты, когда она…

— Нет, — покачал я головой. — Я должен узнать свою собственную историю.

Бранвен с трудом поднялась на ноги.

— Я оставила там многое из того, что было дорого мне — тебе этого не понять. И знаешь, почему я бежала? Чтобы спасти свою жизнь — и твою. Разве тебе этого мало?

Я ничего не ответил.

— Неужели тебе обязательно это делать?

— Пойдем со мной.

Она прислонилась к стене, чтобы не упасть.

— Нет! Я не могу.

— Тогда расскажи мне, как туда добраться.

— Нет.

— Хотя бы с чего начать поиски?

— Нет.

Я ощутил внезапное желание проникнуть в ее мысли, словно в сердцевину цветка. Затем вспыхнуло пламя, опалило мой мозг. Я вспомнил о своем обете — и о своих страхах.

— Скажи мне только одно, — взмолился я. — Однажды ты обмолвилась, что знала моего деда. А отца моего ты знала?

Лицо ее исказилось.

— Да. Я знала его.

— А он был… э-э… он не был человеком? Он был… демоном?

Лицо Бранвен превратилось в неподвижную маску. После долгого молчания она заговорила странным голосом, словно обращалась к кому-то далекому.

— Я скажу тебе только одно. Если тебе суждено с ним когда-нибудь встретиться, помни: он не таков, каким кажется.

— Я это запомню. Но больше ты мне ничего не расскажешь?

Она сделала отрицательный жест.

— У меня есть отец! Я просто хочу увидеть его, познакомиться с ним.

— Лучше тебе этого не делать.

— Но почему?

Вместо ответа Бранвен снова печально покачала головой, затем отошла к низкому столику, на котором были разложены ее целебные травы. Она быстро выбрала какие-то листья, истолкла их в крупный порошок и насыпала в кожаный мешочек, перевязанный шнурком. Протягивая мне мешочек, она покорно произнесла:

— Надеюсь, это поможет тебе исцелиться от болезней и ран, возможно, даже смертельных.

Я хотел было ответить, но она снова заговорила.

— И еще прими вот это от женщины, которая так хотела, чтобы ты называл ее матушкой. — Она медленно сунула руку за ворот рубахи и вытащила свою подвеску.

Несмотря на слабое зрение, я заметил, как сверкнул зеленый камень.

— Но это твоя вещь!

— Тебе она понадобится больше, чем мне.

Она сняла с шеи кожаный шнурок и, прежде чем повесить драгоценный камень мне на шею, в последний раз сжала его в пальцах.

— Он называется… Галатор.

Когда я услышал это слово, у меня перехватило дыхание.

— Храни его, как зеницу ока, — продолжала Бранвен. — Сила его велика. Если он не сможет уберечь тебя, значит, тебя не спасет ничто и никто, кроме Бога.

— Ты берегла меня. Ты свила мне надежное гнездо.

— Возможно, когда-то это было и так. Но сейчас… — На глазах у нее выступили слезы. — Сейчас ты должен лететь дальше.

— Да. Сейчас я должен лететь дальше.

Она мягко прикоснулась к моей щеке.

Я повернулся и вышел из комнаты, и за мной следовало лишь эхо моих шагов.

Глава 10

Древний дуб

Ступив за резные деревянные двери церкви Святого Петра, я очутился среди суеты и шума Каэр Мирддина. Мое слабое зрение не сразу освоилось с непрерывным движением. Колеса телег и копыта лошадей громыхали по мощеным улицам, во всех направлениях двигались ослы, свиньи, овцы и лохматые собаки. Торговцы во все горло расхваливали свои товары, нищие хватались за одежды прохожих, прося подаяния, зеваки собрались вокруг какого-то человека, жонглировавшего шарами, и люди самого различного облика и положения шагали мимо меня, нагруженные корзинами, узлами, свежими овощами, кипами тканей.

Я оглянулся на куст боярышника, верхушка которого виднелась над церковной стеной. Несмотря на всю боль и отчаяние, испытанные мною в этом месте, я знал, что мне будет не хватать монастырской тишины нашей комнаты, монотонного пения монахинь, голоса птицы, живущей среди листвы за окном. И еще я неожиданно сильно затосковал по Бранвен.

Силясь рассмотреть сливавшиеся в одно целое толпы людей, животных, кучи товаров, я заметил на противоположной стороне улицы нечто вроде святилища. Мне стало любопытно, и я решил подойти поближе, хотя для этого требовалось переплыть стремительную реку — то есть перебраться через оживленную улицу. Закусив губу, я двинулся вперед.

Меня немедленно начали толкать, пинать, ударили, развернули в другую сторону. Я видел очень плохо и не успевал уклоняться от встречных; я тут же столкнулся с каким-то человеком, тащившим вязанку хвороста. Ветки полетели во все стороны, а вслед мне полетели проклятья. Затем я врезался прямо в круп лошади. Спустя несколько секунд колесо телеги едва не отдавило мне ногу. Однако каким-то чудом мне удалось перейти на противоположную сторону улицы. Я подошел к святилищу.

Оно было не слишком заметным и представляло собой всего лишь вырезанную из камня фигурку сокола, сидевшего над каменной чашей с грязной водой. Если когда-нибудь люди и ухаживали за ним, то, судя по всему, давным-давно его забросили. Крылья сокола обломились. Основание статуи разрушалось. Наверное, из тысяч людей, проходивших здесь ежедневно, только два-три человека замечали каменную птицу.

Но что-то влекло меня к этой забытой древней святыне. Я подошел ближе, прикоснулся к клюву сокола, источенному непогодой. Вспомнив рассказы Бранвен, я решил, что статуя была, скорее всего, воздвигнута в честь одного из наиболее почитаемых богов древних кельтов, Мирддина, который иногда принимал облик сокола. Один из их Аполлонов, говорила Бранвен. Хотя я до сих пор не мог разделить ее веру в то, что боги и духи бродят по земле, я снова подумал об олене и кабане, которые много лет назад сражались у меня на глазах на морском берегу. Если это на самом деле были Дагда и Рита Гавр, может быть, бог Мирддин тоже до сих пор еще жив?

Осел, нагруженный тяжелыми мешками, с силой поддал меня копытом. Я повалился на каменную статую, рука моя оказалась в лужице тухлой воды. Поднявшись и обтерев руку, я попытался представить себе, как выглядел Каэр Мирддин сотни лет назад. Бранвен рассказывала мне, что многолюдный город был тогда маленьким мирным селением на холме, и пастухи останавливались у родника, чтобы напиться. Со временем он превратился в оживленный торговый центр, сюда привозили товары с хуторов Гвинеда и таких отдаленных областей, как Гвент, Брихейниог и Поуис. Затем пришли римляне и построили на высоких берегах Тауи крепость. И теперь старые военные дороги, подобные той, что вела в Каэр Ведвид, связывали город с плодородными долинами и кишевшими дичью лесами на севере; одна из дорог шла вдоль реки к морю. Несмотря на то, что сегодня мало кого интересовали подобные вещи, это разрушающееся святилище — как и само название города — по-прежнему связывало Каэр Мирддин с его далеким прошлым.

Я сейчас особенно четко осознавал, что путешествие мое имеет такую же цель. Восстановить узы, связывающие меня с моим прошлым. Узнать свое имя. Найти свой дом. Своих родителей. И хотя я представления не имел о том, куда может завести меня моя дорога, или где она окончится, я внезапно понял, где находится ее начало.

Море. Я должен вернуться к морю. На прибрежные камни, на то самое место, куда более пяти лет назад меня вышвырнули волны.

Возможно, думал я, добравшись до сурового морского берега, я найду там лишь острые скалы, крикливых чаек и бесконечные волны, накатывающие на пляж. А возможно, найду ключ к разгадке тайны. Или хотя бы намек на то, где искать этот ключ. Надежда была слабой, но мне ничего больше не оставалось.

Долгие часы я блуждал по городу, стараясь держаться тихих переулков, чтобы меня не задавили или не затоптали. Как и в первые дни после появления у меня дара ясновидения, я спотыкался и цеплялся за все подряд, и вскоре ноги мои ужасно заболели, несмотря на кожаные башмаки. Но я продолжал двигаться к цели. Уверен, многие горожане вполне справедливо сочли меня неуклюжей деревенщиной; однако я твердо убежден в том, что ни один из них не догадался о моей слепоте. Несколько человек обратились ко мне с сочувственными словами, но они не замечали пустых незрячих глаз, а видели только шрамы на лице.

В конце концов, я нашел дорогу, идущую вдоль берега Тауи. Я знал, что, следуя по ней на север, доберусь до деревни, где мы прежде жили. И уже оттуда начну свой путь к морю.

Я дошел до городской стены, сооружения толщиной в десять шагов и высотой в двадцать. Я пересек широкий мост, стараясь не споткнуться на неровной мостовой, затем спустился в поросшую лесом долину.

Шагая по дороге вдоль реки, я сосредоточенно смотрел себе под ноги. Я знал, что если хотя бы на секунду отвлекусь, то упаду на землю. Я падал слишком часто. Однажды я споткнулся прямо посередине деревенской площади, и на меня едва не наступил осел.

И все-таки я более или менее благополучно продвигался вперед. Три дня я шел, питаясь ягодами малины и ежевики, а кроме того, у меня был круг сыра, подаренный одной из монахинь. За все это время я ни с кем не разговаривал, и никто не заговаривал со мной. Однажды на закате я помог какому-то пастуху вытащить ягненка из ямы и получил в качестве вознаграждения корку хлеба, но больше я не общался с людьми.

Наконец, я добрел до старой тропы для бечевых лошадей, проходившей через Каэр Ведвид. По реке плыли баржи, за ними следовали утки и лебеди с вереницами птенцов. Когда до деревни осталось полдня пути, я укрылся в лесу и пошел параллельно тропе, не выходя на открытое место, чтобы случайно не наткнуться на кого-нибудь из знакомых и бывших соседей. Время от времени я выкапывал коренья, находил ягоды и съедобные листья. Я снова напился из ручейка, протекавшего под гигантской сосной, где я когда-то качался на ветру, и в очередной раз пожалел о том, что тогда спустился с дерева. Странно, но здесь, в непроходимом лесу, я чувствовал себя дома, в то время как остальной Гвинед был для меня чужим.

Вечером того же дня я остановился у моста в деревне Каэр Ведвид и смутно различил на противоположной стороне какую-то высокую, но скрюченную в три погибели фигуру. Я попытался рассмотреть, кто это, но мне мешал поднявшийся ветер. Это могло быть искалеченное дерево, только я помнил, что в этом месте не росло никаких деревьев. Я не мог избавиться от чувства, что это фигура человека — человека с короткими культями вместо рук.

Я не стал там задерживаться. Несмотря на многочисленные препятствия, я довольно долго шел по лесу и обогнул еще несколько деревень. Тени становились длиннее, мое зрение ухудшалось, и идти становилось все труднее. Наконец, когда признаки присутствия человека остались позади, я очутился на широком лугу. Я смертельно устал после перехода, тело мое покрывали царапины и синяки, и я, найдя какое-то углубление в земле, свернулся на мягкой траве и тут же уснул.

Меня разбудил луч солнца, коснувшийся лица. Я пересек луг и вышел на дорогу в том месте, где она уходила прочь от берега реки. Если не считать одного старика с трясущейся нечесаной белой бородой, в то утро я никого не встретил. Я оглядел старика, снова жалея о том, что не могу отрастить бороду, чтобы скрыть уродливые шрамы. Но, возможно, успокаивал я себя, когда-нибудь борода вырастет. Если я доживу до зрелого возраста.

Поселений мне больше не попадалось, но я знал, куда идти. Воспоминания о пути к морю у меня оставались на удивление отчетливыми. Несмотря на то, что я проходил этой дорогой всего лишь раз в жизни, я очень часто путешествовал по ней во сне. Я ускорил шаги. Мне почти казалось, что я слышу далекий рокот волн.

Время от времени я засовывал руку под тунику и прикасался к Галатору. Я совсем ничего о нем не знал, но меня почему-то успокаивало присутствие камня. А также прикосновение к кожаному мешочку, подарку Бранвен, висевшему у меня на плече.

Древняя дорога постепенно заглохла и превратилась в заросшую тропу. В конце концов, я очутился у расщелины между скалами, источенными ветрами и дождем. Я почувствовал едва уловимый запах морской воды. Я помнил это место, я чувствовал, что пришел именно туда, куда нужно.

Черные скалы, по высоте в двадцать раз превышавшие мой рост, вздымались вокруг. Над утесами с пронзительными криками кружились чайки. Тропа резко поворачивала направо, и я знал, где она закончится.

На берегу моря.

Передо мной тянулись серо-голубые воды океана, безбрежного, бездонного. Запах водорослей щекотал мои ноздри. Волны накатывались на берег и отступали прочь, обтачивая камни, превращая их в песок. Над водой метались крикливые чайки.

Я перебрался через стену из черных камней, переступал через лужицы морской воды, оставленные приливом, и выброшенные на берег обломки дерева. Все осталось по-прежнему, говорил я себе. Когда волны коснулись моих башмаков, я взглянул на запад. Туман, застилавший мне зрение, сливался с туманом, висевшим над водой. Я изо всех сил старался хоть что-нибудь разглядеть, но это было невозможно.

«Все осталось по-прежнему». Черные скалы, ветер, несущий запах соли, бесконечный ритмический шелест волн. Как в тот день. Неужели где-то здесь спрятан ключ, размышлял я. Но если так, разве я могу надеяться отыскать его? Море такое огромное, а я такой… ничтожный. Я уронил голову на грудь и бесцельно пошел вперед, шлепая башмаками по холодной воде.

А затем я заметил одно изменение в пейзаже. Вековой дуб, по-прежнему остававшийся великаном, лишился почти всей коры, и скрученные полосы ее были разбросаны у корней. На каменистом пляже валялись ломаные, расщепленные ветки. Даже дупло, где я прятался от нападения кабана, оказалось разрушено, в стенках его образовались дыры и трещины. Древнее дерево, в конце концов, умерло.

Приближаясь к его останкам, я снова споткнулся и поранил щиколотку об острый камень. Но я сдержал крик боли, опасаясь привлечь кабанов, которые могли бродить поблизости. Я не знал, был ли встреченный мною пять лет назад кабан действительно Рита Гавром или нет, но в одном я был уверен — он жаждал крови. Если сейчас появится какой-нибудь другой хищник, прятаться мне будет негде, размышлял я. И вряд ли на сей раз Дагда придет мне на помощь.

У меня болела спина, ноги. Я присел на мертвые корни дуба. Проведя рукой по краю дупла, я нащупал отметины от острых клыков кабана. Это нападение, казалось мне, произошло совсем недавно. Словно вчера. Но дуб-исполин, которому как будто предстояло жить еще многие сотни лет, превратился в безжизненный скелет.

Я поддал ногой валявшийся на земле кусок коры, понимая, что у меня самого дела идут немногим лучше. Хотя я вернулся на этот берег живым, но был весьма близок к смерти. Я был практически слеп. Я был совершенно одинок.

Так я сидел, сжав голову руками, и невидящим взглядом смотрел на берег. Скоро я понял, что начался отлив. Постепенно безжизненное пространство между суровыми скалами и морем расширилось, показалась полоса песка, усеянная своими крошечными горами и океанами.

По этому песчаному лабиринту ковылял рак-отшельник. Я наблюдал за тем, как крошечное существо сражается с раковиной, застрявшей во влажном песке на краю лужи. Рак долго щелкал клешнями и царапался, но, в конце концов, ему удалось извлечь из трясины свою добычу — раковину моллюска, цветом напомнившую мне апельсин. Я представил себе радость рака, после долгих поисков нашедшего себе новый дом. Но прежде чем он успел насладиться своим торжеством, резкий порыв ветра вырвал раковину из его клешней. Раковина соскользнула в миниатюрный бассейн и поплыла, как плот, покачиваясь на волнах.

Глядя на бездомного рака, от которого уплывало сокровище, добытое с таким трудом, я позволил себе сардоническую ухмылку. Вот как оно бывает в жизни. Ты думаешь, что нашел свою мечту, но тут же теряешь ее навсегда. Ты думаешь, что обрел свой дом, но он уплывает у тебя из рук.

«Уплывает». В мозгу у меня вдруг возникла идея, которую не мог заглушить голос разума. Дикая, безнадежная, безумная идея.

Я построю плот! Может быть, именно это самое дерево, которое уже однажды помогло мне, сможет помочь мне снова. Может быть, тот самый прилив, который когда-то принес меня к берегу, унесет меня обратно, в море. Мне нужно было только верить. Просто верить. В дерево. В морские волны.

Мне нечего было терять, кроме собственной жизни.

Глава 11

Плавание

Я соорудил свой плот из собранных на пляже сучьев старого дуба, связав их полосами коры, как канатами. Мне приходилось полагаться исключительно на ясновидение, и я часто ошибался в размерах деревяшек и прочности узлов. Но все-таки мой плот рос, к нему добавлялась ветка за веткой. Посередине я установил большой кусок дерева, отломленный от бывшего дупла; из него получилось сиденье с изогнутой спинкой, в котором я мог устроиться. И, наконец, я обвязал края плота несколькими длинными полосами водорослей, найденными среди камней.

К тому времени, как я закончил свою работу, солнце уже начинало садиться. Я подтащил свой жалкий плот к воде. Но прежде чем столкнуть плот в море, я, повинуясь минутному порыву, бросился обратно к лужице, где плавала раковина. Я вытащил ее и положил неподалеку на песок в надежде, что рак снова придет сюда и найдет свой дом.

Я вошел по колено в холодную воду под резкие крики чаек; мне чудилось, что они смеются надо мной. Прежде чем взобраться на свое утлое суденышко, я помедлил. Во мне боролись противоположные чувства. Я стоял на границе — на границе суши и моря, прошлого и будущего. На мгновение я утратил свою решимость. Вода плескалась у моих коленей — та самая вода, в которой я однажды едва не утонул. Может быть, я поторопился? Может быть, надо вернуться на берег и придумать более надежный план?

В этот момент я заметил на останках старого дуба золотые отблески. Лучи заката коснулись ствола, опалили его огнем. Это зрелище напомнило мне о другом дереве, охваченном пламенем, пламенем, которое еще горело где-то глубоко внутри меня. И я понял, что обязан попытаться узнать ответы на свои вопросы.

Я подтянулся и забрался на плот. Устроился в деревянной «чаше», скрестил ноги. В последний раз я оглянулся на черные утесы, затем повернулся в сторону открытого моря. Опустив ладони в ледяную воду, я какое-то время греб, пока у меня не устали руки. Заходящее солнце стояло еще довольно высоко и согревало мою влажную кожу, отражалось в воде, которая сверкала всеми цветами радуги, неразличимыми для меня. Но несмотря на то, что я не мог видеть море по-настоящему, я чувствовал, что под поверхностью воды как будто пляшет розовая сеть, унизанная золотыми искорками.

Отлив уносил меня все дальше от берега, ночной бриз дул мне в спину. Я понятия не имел, куда может принести меня море. Мне оставалось только одно: довериться ему.

Я вспомнил древних мореплавателей, о которых я слышал от Бранвен — Брана Благословенного[25], Одиссея и Иону. И подумал, что никому на всем белом свете, кроме Бранвен, нет дела до того, чем закончится мое морское путешествие. Мне захотелось, чтобы поскорее пришел день нашей встречи, чтобы я смог рассказать ей обо всем. Но в глубине души я был твердо уверен в том, что никогда больше ее не увижу.

Мимо плота в поисках ужина пронеслась черноголовая чайка, едва касаясь волн крыльями. Птица издала пронзительный вопль, сделала вираж в сторону плота и уселась на обрывок водоросли, свисавший с его края. Птица вонзила клюв в зеленую прядь и начала яростно дергать и кромсать ее.

— Пошла прочь! — Я замахал руками. Меньше всего мне сейчас хотелось, чтобы мой убогий плот уничтожила голодная чайка.

Чайка выронила водоросль, снова крикнула и, поднявшись в воздух, принялась кружить у меня над головой. Несколько секунд спустя она села — на сей раз мне на колено. Глаз птицы, показавшийся мне желтым, как солнце, пристально уставился на меня. Затем, видимо, заключив, что я слишком крупный (или слишком жесткий), чтобы составить готовый ужин, чайка наклонила свою черную голову, поднялась в воздух и полетела в сторону берега.

Глядя ей вслед, я зевнул. Непрерывная качка нагоняла на меня сон, к тому же я был утомлен после нескольких дней перехода из Каэр Мирддина. Но я знал, что спать нельзя. Я мог свалиться в воду или, хуже того, упустить что-нибудь важное.

Я попытался отдохнуть, не засыпая. Я свернулся в клубок, положил подбородок на колени. Для того, чтобы не уснуть, я сосредоточил «взгляд» на медленно опускавшемся солнце. Огромный пылающий шар уже коснулся горизонта, и на волнах, справа от моего плота, дрожала огненная полоса. Она походила на дорогу, вымощенную золотом, на путь через волны морские.

Я подумал: хорошо бы узнать, куда ведет эта дорога. И куда ведет меня мой путь.

Я оглянулся: оказалось, я отплыл уже довольно далеко от берега. Бриз утих, но плот продолжал двигаться вперед, и я сообразил, что, должно быть, поймал какое-то течение. Плот сильно раскачивало, меня постоянно окатывали брызги. Несмотря на качку, плот держался, бревна не разваливались. Облизнув губы, я почувствовал вкус соли. Снова опустил голову на колени и невольно зевнул.

Гигантское алое солнце окрасило облака в цвета заката, которые я мог различить лишь смутно. Очертания солнца были видны яснее; оно постепенно исчезало за горизонтом. И вот настал миг, когда оно растаяло вдали, словно мыльный пузырь, который, наконец, лопнул.

Но я не заметил наступления темноты — меня одолел сон.

Разбудила меня попавшая на плот холодная вода. Наступила ночь. Россыпи звезд окружали тонкий серп луны — такого узкого серпика мне никогда не приходилось видеть. Я прислушался к вечному плеску и шелесту моря, к ударам волн о дерево. Меня пробрала дрожь, и я плотнее прижал колени к груди. Мне оставалось только ждать появления того, что приберегло для меня море.

Когда за спиной у меня взошло солнце, я обнаружил, что берег Гвинеда исчез. Не было больше видно даже самых высоких скал. Лишь едва заметное облако вытянулось, точно вымпел, далеко над горизонтом — я решил, что это вершина Ир Видва, но не был в этом уверен.

Я заметил, что одно бревно почти отвязалось, и поспешил укрепить его. Тянулись минуты и часы, у меня онемела спина и ноги, но я не мог встать и потянуться из боязни, что плот перевернется. Волны каждую секунду обдавали плот. Солнце, светившее в полную силу, жгло мне затылок. А рот и горло жег еще более сильный огонь, с каждой минутой пылавший все яростнее. Никогда в жизни мне не приходилось испытывать такой жажды.

На закате я заметил кучку каких-то крупных, но изящных существ, которые появлялись из волн, затем ныряли обратно. Их было семь или восемь, но они двигались, как одно целое, подобно волне, которая то наступает, то отступает. Когда плот мой приблизился к ним, они развернулись и описали круг вокруг меня. Они обогнули меня один раз, второй, третий, то выскакивали из пены, оставленной ими же самими, то вновь ныряли в воду.

Может быть, это были дельфины? Те, которых Бранвен называла «народом моря» и которые, по преданию, были наполовину рыбами, а наполовину людьми? Я слишком плохо видел и не мог хорошенько их рассмотреть. И все же это зрелище пробудило во мне любопытство. Когда они проплывали мимо, и тела их блестели в золотых лучах солнца, я пообещал себе, что если останусь в живых после своего путешествия, постараюсь изучить таинственные морские глубины.

Миновала вторая ночь, такая же холодная, как и первая. Лунный серп исчез, растворился среди звезд. Я принялся вспоминать названия созвездий и рассказы Бранвен об их происхождении. После долгих поисков мне удалось найти несколько созвездий, в том числе мое любимое — крылатого Пегаса. Я вообразил, что меня укачивают не морские волны, а галоп, что я несусь по водной глади на спине огромного коня.

Я уснул, и мне снилось, что я сижу на спине какого-то огромного крылатого существа, но был ли это Пегас или нет, я не мог сказать. Внезапно мы оказались среди мрачных скал. Перед нами вставал темный замок, охраняемый призрачными часовыми. Я понял, что замок вращается вокруг своей оси, вращается на своем фундаменте. Он притягивал нас к себе. Я изо всех сил пытался свернуть в сторону, но не мог. Я понял, что через несколько секунд мы врежемся в каменную стену.

В этот момент я проснулся. Меня била дрожь — но не только от холода. Сон заставил меня задуматься о том, что принесет мне грядущий день, но значение его ускользало от меня.

С приближением вечера западный горизонт потемнел. Волны вздымались выше, мой плотик швыряло из стороны в сторону, море обдавало меня дождем соленых брызг. Плот стонал и трещал. Несколько полос водорослей оторвалось, в большом куске дерева, взятом из полого ствола дуба, появилась трещина. Но буря прошла стороной. С наступлением сумерек море успокоилось. Конечно, я промок насквозь и испытывал мучительную жажду, но сам я и мой плот остались целы и невредимы.

В ту ночь я постарался связать разболтавшиеся бревна. Затем, когда я уселся со скрещенными ногами, в лицо мне ударил резкий порыв ветра. Новая тень, еще темнее прежней, скрыла звезды. Она мгновенно заволокла южный горизонт, затем небосвод у меня над головой, и наконец, все небо скрыла непроницаемая тьма.

Когда темнота поглотила меня, мое второе зрение оказалось бесполезным. Я ничего не видел! Я был так же слеп, как в тот день, когда впервые вошел в двери церкви.

Снова появились могучие волны, швырявшие из стороны в сторону мой утлый плот, словно веточку. Вода заливала мне лицо, спину, руки, ноги. Но на этот раз шторм не прошел стороной. Наоборот, он усиливался с каждой минутой. Скрючившись на своем сиденье, я сжался в плотный комок, подобно ежу при появлении хищника. Я стиснул пальцами края плота, отчаянно цеплялся за эти жалкие куски дерева, которые не давали мне утонуть.

Мое могущество! На какое-то мгновение я уже решил обратиться к нему. Может, связать плот покрепче, или даже успокоить море! Но нет. Я дал обет. А кроме того, собственная сила пугала меня еще больше, чем буря. Дело было в том, что я не имел ни малейшего представления о магии и помнил только жуткие последствия ее применения — запах обугленной плоти, крики горящего заживо человека, пламя, лизавшее мне лицо. Конечно, в тот день магия помогла мне, но я знал, что никогда больше не воспользуюсь ею.

Всю эту черную ночь завывал ветер, неистовствовала буря. На меня обрушивались стены воды, бушующие волны раскачивали меня. В какой-то момент мне вспомнилась история Брана Благословенного, попавшего в жуткий шторм, и это дало мне слабую надежду на то, что я тоже могу остаться в живых. Но вскоре надежда эта была унесена гигантскими волнами.

Руки мои онемели от холода, но я не осмеливался выпустить плот, чтобы растереть их. Лопнуло еще несколько полос коры. Одна толстая ветка расщепилась. Спина у меня болела, но еще сильнее болело сердце. Что-то подсказывало мне, что эта буря означает конец моего путешествия.

Взошедшее солнце лишь слегка осветило небосклон, но этого света оказалось для меня достаточно — я снова начинал различать очертания окружающих предметов. Ясновидение едва успело вернуться ко мне, когда одна особенно высокая волна обрушилась на плот с такой силой, что едва не вышибла из меня дух. Плот вздрогнул и, в конце концов, развалился.

Спустя короткий ужасный миг я оказался в воде, среди зеленых волн. Мне повезло — нащупав один сук, я уцепился за него. Следующая волна накрыла меня с головой, за ней последовала третья, четвертая.

Силы оставили меня, и пальцы мои готовы были разжаться. Неистовая буря продолжалась, меня швыряло вверх и вниз, заливало водой. Наступил рассвет нового дня, и я понял, что этот день будет последним в моей жизни. Я едва обратил внимание на странное облако, низко висевшее над водой и походившее на остров, сотканный из тумана.

С жалобным криком я выпустил деревяшку. Вода хлынула мне в легкие.

Часть вторая

Глава 12

Павший воин

Я больше не качался на волнах.

Я больше не тонул.

Второй раз в жизни я пришел в себя на незнакомом берегу. Я слышал тот же неумолчный шум прибоя. Во рту стоял тот же тошнотворный соленый привкус. Все внутри сжималось от того же безумного страха.

Неужели мучительные годы, проведенные в Гвинеде, были всего лишь сном? Жутким, нелепым сном?

Я понял, каков будет ответ, еще прежде, чем руки мои, перепачканные песком, коснулись покрытых шрамами щек и безжизненных глаз. И Галатора, висевшего у меня на шее. Гвинед был реальностью. Такой же реальностью, как незнакомый сильный запах, плывший над неизвестным берегом.

Я перевернулся на бок, и подо мной хрустнула какая-то раковина. Затем сел и сделал глубокий вдох. Воздух был сладким, как летом на лугу, но в нем чувствовался некий странный привкус. Резкий привкус, привкус реальности.

Я слышал доносившееся откуда-то шлепанье и шелест волн, но не видел моря. Однако причиной тому было не мое ограниченное зрение. Море было скрыто за клубами тумана, такого густого, что он скрывал все вокруг меня.

Среди этой белой мглы время от времени возникали странные фигуры; затем, через несколько секунд, они таяли. Я различил нечто вроде огромной арки; дверь, скрывавшая проход под аркой, захлопнулась. Затем дверь растворилась в тумане, и на месте ее возник чей-то хвост с шипом на конце — он был таким огромным, что вполне подошел бы дракону. У меня на глазах хвост превратился в чудовищную голову с носом «картошкой». Голова туманного великана медленно повернулась ко мне, приоткрыла рот, словно собираясь что-то сказать, затем растаяла в белом облаке.

Я распрямил затекшую спину и огляделся по сторонам. На этом пляже, в отличие от берега Гвинеда, суша и море встречались мирно. Не было куч острых камней, усеивавших то враждебное побережье, лишь раковины всевозможных расцветок — розовые, белые, пурпурные — виднелись на мелком песке. Совсем рядом с собой я заметил покрытую листьями лиану, ползущую по пляжу, подобно блестящей зеленой змее.

Розовый. Пурпурный. Зеленый. Сердце мое замерло, затем учащенно забилось. Я воспринимал цвета! Не настолько четко, как прежде, до пожара, но намного лучше, чем до момента, когда море уничтожило мой плот.

Нет, не спеши, сказал я себе. Этого не может быть. Осмотрев свои руки и одежду, я понял, что цвет их остался таким же тусклым, как прежде.

Снова оглядев пляж, я все понял. Зрение мое не улучшилось. Дело было в том, что окружающий пейзаж просто светился. Раковины, блестящие листья, даже песок на этом берегу отчего-то казались ярче, насыщеннее, чем в обычной жизни. Я подумал: если цвета представляются такими ослепительными моему внутреннему взору, то каковы они были бы для взгляда моих настоящих глаз!

Я подобрал коническую раковину. Сверкающую белую поверхность украшали пурпурные полосы. Ее приятно было держать на ладони — как руку старого друга.

Я приложил раковину к уху, ожидая услышать шум прибоя. Но вместо этого до меня донесся странный звук, подобный дыханию, и я как будто бы различил голос, доносившийся откуда-то издалека. Голос шептал, обращаясь ко мне на незнакомом языке. Пытался сообщить мне что-то.

Я затаил дыхание. Отняв раковину от уха, я осмотрел ее внутренность. Это была самая обыкновенная раковина. Наверное, просто показалось, решил я. И снова поднес ее к уху. Опять этот голос! На этот раз он звучал яснее, и мне даже почудилось, что я расслышал слово: «Берегиииись… берегиииись».

Я резким движением швырнул раковину на песок. Ладони у меня взмокли, сердце готово было остановиться от страха. Я поднялся на ноги. Ноги, руки, спина болели — я слишком долго лежал неподвижно. Я еще раз осмотрел раковину и покачал головой. В уши попала вода, поэтому мне мерещится всякая чушь. Да, так оно и есть.

«Вода. Нужно найти пресной воды». Я знал, что если удастся чего-нибудь попить, мне станет лучше.

Я вскарабкался на вершину дюны, нависавшей над пляжем. Открывшееся зрелище поразило меня настолько, что я даже забыл сделать вдох.

Я смотрел на запад; передо мной простирался густой лес, над вершинами гигантских деревьев сновали пестрые птицы. На горизонте вставала гряда гор, скрытых туманной дымкой, и зелень леса переходила в голубой цвет предгорий. В нескольких местах виднелись долины, покрытые мягким ковром пышной травы. Сверкали на солнце речушки и водопады, возникавшие из-под сводов леса, бежавшие по лугам и сливавшиеся в одну широкую реку, которая устремлялась к океану. Вдалеке виднелись еще деревья, но они росли ровными рядами, не так, как в лесу — это скорее походило на сад, высаженный давным-давно.

Я уже собрался спускаться в долину, чтобы утолить жажду, когда один участок леса привлек мое внимание. Хотя восточный берег реки был виден мне лишь частично, мне показалось, что там гораздо меньше зелени, чем на западном. Деревья были какого-то красно-бурого цвета, цвета высохшей листвы. Или ржавчины. Сначала зрелище это встревожило меня, но затем я сообразил, что это, должно быть, некая незнакомая мне растительность. А может быть, игра света, вызванная движением кипы темных облаков, нависавших над восточным горизонтом.

В горле у меня пересохло, и я снова вернулся мыслями к ярко-зеленой долине и лесу, расстилавшемуся передо мной. Пора уже попить! Затем, решил я, отправлюсь исследовать окутанный мглой остров, если это действительно остров. Я еще пока сам не понимал, в чем дело, но было в этой местности нечто такое, что побуждало меня остаться и исследовать ее — несмотря на странное происшествие с раковиной. Возможно, яркие, чистые цвета природы. А может быть, просто воспоминание о том, что я доверился морю, и море принесло меня сюда. Но, какова бы ни была причина этого любопытства, я решил остаться ненадолго — лишь ненадолго. Если я не найду никаких намеков на свое прошлое, то поспешу дальше. Построю себе лодку, которая будет прочнее того плота, и продолжу поиски.

Я начал спускаться с дюны. Вскоре песок сменился травой; тонкие стебли покачивались под порывами легкого бриза, несущего ароматы цветов. Я еще не совсем оправился после плавания, но шагал все быстрее. Вскоре я уже бежал по широкому полю. Я почувствовал на лице дуновение ветра и вспомнил, что бегу впервые с того дня, как покинул Каэр Мирддин.

Я добрался до ручья с прозрачной водой и опустился на прибрежные камни, поросшие мхом. Я наклонился к ручью. Чистая, прохладная вода коснулась моего лица и волос, и прикосновение это потрясло меня не меньше, чем цвета и запахи чудесной страны. Я напился воды; мне показалось, что я сейчас лопну, но я продолжал пить.

Наконец, будучи уже не в силах глотать воду, я лег, оперся на локоть и полной грудью вдохнул бодрящий воздух, напоенный диковинными ароматами. Подбородок мой щекотала трава. Трава была такой высокой, что какой-нибудь путник издалека мог бы принять меня за бурое бревно, лежавшее у ручья. Я вслушивался в шорох стеблей, шум ветра в листве деревьев, плеск воды. Длинноногий красный жук медленно полз по складкам моей туники.

Внезапно прямо у меня над головой что-то со свистом пронеслось, выведя меня из дремоты. Существо пролетело стремительно, как выпущенная из лука стрела, и я даже не понял, кто бы это мог быть. Я осторожно приподнялся, и «второе зрение» помогло мне заметить какое-то движение в траве ниже по течению ручья. Я вскочил на ноги.

Из травы донесся пронзительный свист, затем какое-то шипение и рычание. Я двинулся туда; голоса животных, полные злобы, становились все громче. Сделав еще несколько шагов, я замер в изумлении.

Передо мной была крыса, самая крупная из всех, что мне когда-либо доводилось видеть; туловище ее было толщиной с мое бедро, ноги были необыкновенно мускулистыми, зубы — острыми, как кинжалы. Крыса сражалась с соколом с серой спиной и полосатым бурым хвостом. Это был дербник[26]. Несмотря на то, что крыса была по меньшей мере в три раза крупнее птицы, они показались мне достойными противниками.

Битва была жестокой. Сильные когти сокола прочно вцепились в загривок крысы. Крыса извивалась, пытаясь укусить или оцарапать голову врага, придавить его к земле. Но сокол проявлял храбрость, удивительную для такой небольшой птицы — он только трещал что-то и погружал когти все глубже в плоть зверя, и вскоре по толстой шкуре крысы заструилась кровь. В воздухе кружились перья, трава была забрызгана кровью. Птица и крыса, охваченные дикой яростью, когтили, кусали друг друга, рычали и катались по траве.

Бой мог бы продолжаться еще какое-то время, и неизвестно, кто вышел бы победителем, но вдруг из зарослей у ручья возникла вторая крыса. Возможно, из чувства солидарности с сородичем, а скорее, в предвкушении легкой добычи, она присоединилась к первой крысе. Челюсти ее сомкнулись на крыле несчастной птицы, и она начала немилосердно рвать перья.

Сокол издал пронзительный крик боли, но не сдавался. Первая крыса, с расцарапанной мордой, выпустила птицу и обежала ее, чтобы впиться в другое крыло. Раненое крыло безжизненно повисло — теперь оно было бесполезно; кроме того, сокол лишился одного когтя. Первая крыса, предчувствуя близкую победу, стряхнула застрявшие в зубах перья и приготовилась прыгнуть на ослабевшего противника.

В этот момент я подбежал к дерущимся и поддал крысу ногой с такой силой, что она отлетела в кусты. Вторая мерзкая тварь прекратила терзать сокола и уставилась на меня злобными, налитыми кровью глазками. Могучим движением крыса отшвырнула сокола в траву, и тот остался лежать неподвижно; видимо, он ослабел настолько, что не мог даже пошевелиться.

Крыса издала тонкое шипение. Я шагнул ближе и поднял руку в угрожающем жесте. Крыса, по-видимому, утомленная битвой, решила не вступать в новую драку, развернулась и скользнула прочь в высокую траву.

Я наклонился, чтобы осмотреть сокола. Несмотря на то, что его глаза — две черные точки, обведенные желтым — уже закрывались, он пристально уставился на меня. Когда я протянул к птице руку, она зашипела и ударом лапы оцарапала мне запястье.

— Что же ты делаешь, глупый? — вскрикнул я, облизывая кровь. — Я хочу тебе помочь, я не причиню тебе вреда.

И снова я потянулся к павшему воину. И снова птица просвистела что-то и попыталась меня царапнуть.

— С меня хватит! — сказал я и, раздраженно тряхнув головой, поднялся, чтобы идти дальше.

Уходя, я в последний раз оглянулся на сокола. Глаза его, наконец, закрылись. Тело сотрясала мелкая дрожь.

Я сделал глубокий вдох и вернулся к несчастному. Я осторожно поднял птицу, стараясь избегать когтей на случай, если она вновь придет в себя. Держа в руках теплое, пушистое тельце, я поразился тому, что такое мягкое на ощупь существо может быть таким воинственным. Я погладил поврежденное крыло и понял, что, несмотря на серьезные раны, кости остались целы. Я снял с плеча мешочек, подаренный Бранвен, вытащил щепотку целебных трав, разбавил порошок несколькими каплями воды из ручья. Краем туники я кое-как очистил ранки, нанесенные зубами крысы. Крыса оставила несколько глубоких укусов, особенно у верхнего края крыла. Я осторожно наложил на раны свою мазь.

Тело сокола напряглось, и он открыл глаза, но на этот раз не стал отбиваться. По-видимому, он был настолько слаб, что даже не мог свистеть, и ему оставалось только настороженно наблюдать за мной.

Когда я закончил с ранами, то снова взял маленькую птицу на руки, размышляя о том, что с ней делать дальше. Оставить на берегу ручья? Нет, крысы наверняка вернутся и закончат свою работу. Взять с собой? Тоже исключено — мне не нужна обуза, и к тому же такая строптивая.

Я заметил на краю чащи дуб с раскидистыми ветвями, и в голову мне пришла новая мысль. Положив птицу на землю, я нарвал травы и соорудил из нее нечто вроде примитивного гнезда. Затем взял под мышку сокола и гнездо и забрался на одну из нижних веток, густо поросших мхом. Я устроил гнездо около ствола и положил в него беспомощную птицу.

На миг я встретил вызывающий взгляд глаз, обведенных тонкими желтыми веками. Затем слез на землю и углубился в лес.

Глава 13

Ветка липы

Пока я пробирался среди похожих на колонны стволов, под балдахином из переплетенных ветвей, возникшее у меня странное ощущение постепенно усиливалось.

Дело было не в том, что мое «второе зрение» ослабло, хотя под сводами леса действительно царил полумрак, и лишь изредка солнечные лучи достигали подножия деревьев. Дело было не в запахе смолы и древесного сока, таком сильном, какого мне не доводилось чувствовать прежде; хотя запах этот напомнил мне тот день, когда я наблюдал за грозой в объятиях гигантской сосны у подножия Ир Видва. И не в звуках, доносившихся со всех сторон — шорохе листьев на ветру, скрипе ветвей, шуршании хвои под ногами.

Нет, странное ощущение было вызвано чем-то иным. А возможно, его порождали одновременно и запахи, и звуки, и вид сумеречного леса. Мне мерещилось, будто что-то или кто-то в этом лесу знает, что я пришел. Что кто-то наблюдает за мной. Мне казалось, что шепот, подобный тому, который я слышал из раковины, теперь издает сам лес. Я заметил какую-то сучковатую палку, длиной почти с меня самого — палка была прислонена к стволу древнего кедра. Я подумал, что добрый посох может помочь мне пробраться через плохо освещенный лес, и протянул руку. Пальцы мои уже были готовы сомкнуться вокруг палки в том месте, где торчали несколько мелких веточек, но я охнул и отшатнулся.

Палка ожила! В верхней и нижней частях ее выступили еще палочки и начали быстро шевелиться, подобно маленьким ножкам. Узловатый «посох» согнулся, сполз вниз по чешуйчатому стволу, на корни, затем устремился к зарослям папоротника. Через несколько секунд существо в виде палки исчезло из виду. И вместе с ним исчезло мое желание найти себе посох.

Я ощутил знакомое побуждение. Нужно залезть на дерево! Может быть, не на самую верхушку, но достаточно высоко, чтобы осмотреть верхнюю часть крон. Я выбрал высокую липу с тонким стволом; ее листья-сердечки трепетали на ветру, отчего крона напоминала поверхность ручья, подернутого рябью. Я полез наверх. Оказалось, что по дереву очень легко взбираться, я нашел много веток, за которые можно было ухватиться, и поднимался довольно быстро.

Оказавшись на высоте, в пять раз превышавшей мой рост, я обнаружил, что пейзаж сильно изменился. Сквозь путаницу ветвей просачивалось гораздо больше света, и я стал лучше «видеть». Сквозь дрожащие листья липы я различил у себя над головой круглый зеленый комок мха, но, вспомнив происшествие с палкой, решил его не трогать. Среди ветвей промелькнули две бабочки, оранжевые с синим. Паук спустился откуда-то сверху на свою паутину, усыпанную жемчужными каплями росы. Громко трещали белки с огромными глазами. Птица с золотым оперением перепрыгивала с ветки на ветку. Но одно оставалось неизменным и в кроне дерева: странный шепот не прекращался.

Повернувшись в ту сторону, откуда я пришел, я смог рассмотреть зеленое поле, на котором произошла битва сокола с крысами. За полем я заметил сверкающую ленту широкой реки, которая струилась по направлению к стене тумана — то есть к морю. К моему изумлению, внезапно над порогами поднялась высокая волна, похожая на гигантскую руку. Сначала я решил, что мне это мерещится. При виде возникшей из реки огромной водяной кисти, с пальцев которой струилась вода, я испытал одновременно любопытство и страх. Рука опустилась вниз, раздался плеск, и видение исчезло.

Затем откуда-то сверху, с верхушки липы, сорвалась большая ветка с множеством листьев. Однако она не полетела прямо вниз, а устремилась в сторону и оказалась в кроне соседнего дерева. То дерево таинственным образом поймало ветку, прочные сучья приняли ее в свои объятия, затем снова швырнули прочь. Еще одна ветвь поймала ее, согнулась под ее тяжестью, отбросила в сторону. Так пушистая ветка неслась к земле, пролетая от одного дерева к другому, вращаясь, словно танцор. Казалось, будто могучие деревья играли друг с другом в мяч, как мальчишки играют мотком бечевки.

А тем временем ветка опускалась все ниже. Наконец, она упала на землю, покрытую бурыми сосновыми иглами, и замерла.

У меня перехватило дыхание. Неожиданно из «ветки» высунулся длинный, поросший листьями побег. Нет, это был не побег. Это была рука в рукаве из переплетенных лиан. Затем вторая рука. Показалась нога, вторая. Голова с волосами, украшенными блестящими листьями. Два глаза, серых, как кора бука, с голубым оттенком.

Фигура, одетая в листья, поднялась на ноги и громко рассмеялась. Смех этот, ясный и звонкий, разнесся среди стволов, подобно звону колокольчика.

Я свесился со своего «насеста», пытаясь разглядеть чудо в подробностях. Я уже понял, что пушистая ветка на самом деле была девочкой.

Глава 14

Риа

Внезапно сук подломился подо мной, и я полетел на землю; мое падение, однако, смягчили несколько нижних ветвей. В одну я изо всех сил врезался грудью, о другую ударился поясницей, ушиб плечо и обе ноги. С глухим стуком я приземлился на ковер из хвои.

Я со стоном перекатился на бок. Мало того, что все тело болело после трехдневного путешествия на плоту; снова появилась прежняя боль между лопатками, и все это вместе было просто невыносимо. Я медленно сел — и оказался лицом к лицу с девочкой.

Смех оборвался.

Несколько долгих мгновений ни я, ни она не шевелились. Даже в скудном свете я разобрал, что она примерно моего возраста. Она рассматривала меня, стоя неподвижно, подобно окружавшим нас деревьям. Если бы не серо-голубые глаза, она в своем зеленом наряде, сплетенном из лиан, вполне могла бы сойти за дерево. Но глаза невозможно было не заметить. Они сердито сверкали.

Она произнесла какое-то приказание на странном языке, напоминавшем шорох листьев, и взмахнула рукой, как будто отгоняла муху. В тот же миг тяжелые ветви росшего поблизости хвойного дерева обхватили меня поперек туловища, оплели мне руки и ноги. Ветки держали меня крепко, и чем сильнее я сопротивлялся, тем сильнее они сжимали меня. Затем меня стремительно подняли в воздух, и я повис над землей, беспомощный, связанный по рукам и ногам.

— Отпусти меня!

— Теперь ты не упадешь. — Девочка говорила на моем языке, кельтском наречии, распространенном в Гвинеде, но со странным мелодичным акцентом. Разгневанное выражение лица сменилось усмешкой. — Ты напоминаешь мне коричневую ягоду — большую, но невкусную.

Она подобрала крупную пурпурную ягоду, росшую среди мха у подножия дерева, и сунула ее в рот. Но тут же поморщилась и выплюнула.

— Фу. Перезрелая.

— Отпусти меня! — взревел я. Я извивался, пытаясь вырваться, но ветка так сильно стиснула мне грудь, что я едва мог дышать. — Пожалуйста, — прохрипел я. — Я не хотел… ничего плохого.

Девочка сурово взглянула на меня.

— Ты нарушил закон Леса Друма. Чужакам вход сюда запрещен.

— Но… я… не знал… — с трудом выговорил я.

— Теперь знаешь. — Она сорвала другую ягоду. Видимо, на вкус та оказалась лучше предыдущей, потому что девочка, наклонившись, начала собирать алые шарики.

— Пожалуйста… выпусти… меня.

Но незнакомка не обращала на меня никакого внимания и продолжала есть ягоды — быстро срывала их и тут же совала в рот. Наконец, она направилась прочь с поляны, даже не взглянув на меня.

— Подожди!

Девочка остановилась и с раздраженным видом оглянулась.

— Ты похож на белку, которую застигли за кражей чужих орехов. Теперь ты хочешь их вернуть, только уже поздно. Я вернусь за тобой через день или два. Если не забуду.

Она снова повернулась ко мне спиной и зашагала прочь.

— Подожди! — снова прохрипел я.

Но девочка уже скрылась в чаще.

Я снова попытался высвободиться. Колючие ветви сжали меня сильнее, и Галатор, спрятанный у меня под одеждой, впился мне в ребра.

— Постой! Во имя… Галатора.

Среди ветвей снова показалось лицо девочки. Она неохотно вернулась к подножию могучего дерева и, подняв голову, некоторое время рассматривала меня. Затем махнула рукой и произнесла несколько непонятных слов.

Ветки немедленно разжались, и я упал на землю лицом вниз. Выплюнув изо рта горсть сосновых иголок, я с трудом поднялся на ноги.

Она подняла руку, приказывая мне стоять на месте. Не желая снова оказаться на дереве, я повиновался и замер.

— Что ты знаешь о Галаторе?

Я нерешительно помолчал, сообразив, что Галатор, должно быть, действительно знаменитая вещь, если о нем известно даже в этом глухом углу. Я решил рассказывать как можно меньше.

— Я знаю, как он выглядит.

— Я тоже знаю — по крайней мере, то, что говорит легенда. А что тебе еще известно?

— Совсем немного.

— Жаль, — сказала девчонка, обращаясь скорее к самой себе. Приблизившись, она с любопытством посмотрела на меня. — А почему у тебя такой странный взгляд, как будто ты смотришь куда-то далеко-далеко? Твои глаза напоминают мне две звезды, скрытые за облаками.

Я вздрогнул и угрюмо ответил:

— Глаза как глаза.

Она опять уставилась на меня. Затем, не говоря ни слова, сунула мне в руку последние несколько пурпурных ягод.

Я неуверенно понюхал их. Аромат ягод вдруг напомнил мне о том, как сильно я проголодался, так что, вопреки здравому смыслу, я сунул ягоду в рот и ощутил на языке сладкий вкус. Остальные я проглотил в один присест.

Девочка задумчиво смотрела на меня.

— Вижу, тебе немало пришлось пережить.

Я нахмурился. Она заметила шрамы. Их замечали все, стоило только взглянуть мне в лицо. И все же… мне показалось, будто она увидела нечто такое, что обычно было скрыто от посторонних глаз. Я ощутил необъяснимое желание излить душу перед этой незнакомой девочкой, только что встреченной в глухом лесу. Но тут же подавил этот порыв. В конце концов, я совершенно не знал ее. Лишь несколько минут назад она готова была бросить меня в чаще, связанного. Нет, довериться ей было бы глупостью.

Она медленно поворачивала голову, прислушиваясь к негромкому шепоту деревьев. Я рассматривал сложный головной убор из листьев, покрывавший ее курчавые каштановые волосы. В тусклом свете трудно было разглядеть ее как следует, но мне показалось, что уши у девочки имеют треугольную форму и заострены сверху, как у меня.

Неужели она, подобно мне, тоже терпела когда-то издевательства из-за того, что у нее уши, как у демона? Или… может быть, в этой незнакомой стране у всех такие уши? Может быть, мы с этой девочкой принадлежим к одному народу? Неужели это возможно?

Тряхнув головой, я вернулся мыслями к реальности. Скорее уж у самих ангелов остроконечные уши. Или у демонов — пушистые белые крылья!

Я продолжал изучать девочку, занятую звуками леса.

— Ты что-то услышала?

Взгляд серо-голубых глаз обратился ко мне.

— Только слова своих друзей. Они говорят мне, что в лес забрался чужеземец, но это я знаю и без них. — Она помолчала. — Они также говорят мне: «берегись». Стоит ли мне быть настороже?

Я вздрогнул, вспомнив голос, доносившийся из раковины.

— Человеку всегда следует быть настороже. Но тебе нечего бояться меня.

Мои слова, казалось, позабавили девочку.

— А разве похоже, что я боюсь?

— Нет, — вдруг я сообразил, что тоже улыбаюсь. — Думаю, я на вид не очень страшный.

— Не очень.

— Эти друзья, о которых ты говорила. Это… деревья?

— Да.

— И ты с ними беседуешь?

И снова по поляне разнесся смех, подобный звону колокольчика.

— Ну конечно! Точно так же, как разговариваю с птицами, животными и ручьями.

— И с раковинами тоже?

— А как же! Разве ты не знаешь, что все вокруг умеет говорить? Нужно только научиться слушать. — Она приподняла бровь. — А почему ты ничего этого не знаешь?

— Я приплыл… издалека.

— Так вот почему ты ничего не слышал о Лесе Друма и его обычаях. — Она нахмурила лоб. — Но все же тебе известно о Галаторе.

— Как я уже сказал, совсем немного. — И, криво усмехнувшись, я добавил: — Хотя, я бы сказал что угодно, чтобы избавиться от этих колючих веток.

Тсуга у меня над головой сердито зашуршала хвоей. Я отшатнулся.

— Ты знаешь о Галаторе не так уж мало, — уверенно заявила девочка. — Когда-нибудь ты мне о нем расскажешь. — Она двинулась вперед с таким видом, будто я обязан был покорно следовать за ней. — Но сначала назови мне свое имя.

Я осторожно переступил через упавший сук.

— Куда мы идем?

— Раздобыть себе что-нибудь поесть, куда же еще. — Она свернула налево, на тропу, которую только она могла различить в зарослях папоротника, доходивших чуть ли не до пояса. — Так ты скажешь мне свое имя?

— Эмрис.

Она покосилась на меня с таким видом, как будто не слишком мне поверила. Но ничего не сказала.

— А как твое имя?

Она остановилась под буком, старым и искривленным, но с корой гладкой, как у молодого деревца. Подняв руку к пушистым ветвям, она произнесла:

— Тебе ответит мой друг.

Листья старого бука зашуршали. Сначала я ничего не мог разобрать и озадаченно посмотрел на девочку. Постепенно я начал различать в шелесте ветвей какие-то слоги. «Рррриииииаааа. Рррриииииаааа. Рррриииииаааа».

— Тебя зовут Риа?

Она пошла дальше, миновала группу сосен с длинными иглами, стройных и крепких.

— Полностью меня зовут Рианнон[27], хотя я и не знаю, что означает это имя. Деревья называют меня Риа.

Меня охватило любопытство, и я переспросил:

— Не знаешь, что это означает? А разве родители не говорили тебе?

Она перепрыгнула через неторопливый ручеек; среди зарослей тростника плавала толстая утка.

— Я потеряла родителей, когда была маленькой, очень маленькой. Как птенец, который вываливается из гнезда, прежде чем научится летать. — И не оборачиваясь, она добавила: — Или как ты.

Я резко остановился и схватил девочку за руку, но, заметив, что ветки ближайшего дерева угрожающе потянулись ко мне, я ее выпустил.

— Почему ты говоришь так?

Она взглянула мне в глаза.

— Потому что ты кажешься мне одиноким, вот и все.

Мы молча углубились в лес, миновали ярко-рыжую лисицу, которая при нашем появлении даже не пошевелилась и продолжала поедать только что пойманную куропатку. Местность начала повышаться, и вскоре мы уже взбирались вверх по склону крутого холма. Но несмотря на то, что идти становилось все труднее, Риа не замедляла шаг. Мне даже показалось, что она пошла быстрее. Отдуваясь, я с трудом поспевал за ней.

— Ты похожа… на Аталанту[28].

Риа приостановилась и с удивлением посмотрела на меня.

— Это еще кто?

— Аталанта, — тяжело дыша, заговорил я, — это героиня… одного греческого мифа… которая умела… бегать так быстро… что никто… не мог поймать ее… пока наконец один… человек… не обманул ее… с помощью золотых яблок.

— Мне это нравится. А где ты услышал такую историю?

— От… одного человека. — Я вытер пот со лба. — И сейчас… мне бы хотелось… чтобы у меня были такие… золотые яблоки.

Риа улыбнулась, но продолжала идти по-прежнему быстро.

По дороге нам то и дело попадались огромные валуны, потрескавшиеся, покрытые розовыми и пурпурными лишайниками; они вырастали из земли, подобно гигантским грибам. Деревья редели, и сквозь лесной балдахин проникало больше света. Часто встречались папоротники, лесные цветы распускались у мощных корней и вокруг поваленных деревьев.

Наконец, Риа остановилась и подождала меня у обрыва, под каким-то деревом с белой корой. Пока я с трудом пробирался среди корней, она приложила руки ко рту и издала странное уханье. Мгновение спустя из дупла, находившегося высоко над землей, высунулись три небольших совиных головы, плоских и пушистых, с огромными оранжевыми глазами. Совы внимательно рассмотрели нас. Затем дважды ухнули хором и снова исчезли в дупле.

Риа, обернувшись ко мне, улыбнулась. Затем двинулась дальше. Мне показалось, что прошло немало часов, прежде чем она, наконец, взобралась на гребень очередного холма и остановилась, подбоченившись, глядя вниз. Еще прежде, чем я поравнялся с ней, до меня донесся какой-то новый, сладкий аромат, разлитый в воздухе. Когда я догнал Рию и, тяжело дыша, остановился рядом, от открывшегося перед нами зрелища у меня снова перехватило дыхание.

Перед нами, на круглой поляне, росли деревья всевозможных пород, высокие, низкие, раскидистые и стройные; роща покрывала всю вершину холма. Ветви, отягощенные плодами, клонились к земле. И что это были за плоды! Ярко-оранжевые шары, тонкие зеленые полумесяцы, плотные гроздья желтых и синих ягод блестели, окруженные роями бабочек и пчел. Круглые плоды. Квадратные плоды. Тяжелые плоды. Маленькие плоды. Большинства из этих фруктов я никогда прежде не видел и даже представить себе не мог, что такое существует. Но тем не менее, рот у меня наполнился слюной.

— Это мой сад, — объявила Риа.

Несколько мгновений спустя мы уже набросились на еду. Фруктовый сок тек по моему подбородку, шее; пальцы, руки мои были липкими и сладкими. Семена налипли мне на волосы, недожеванная кожица плодов цеплялась за тунику. Наверное, издалека меня самого можно было принять за фруктовое дерево.

Оранжевые шары, лопаясь, издавали горьковатый запах, и сначала я принялся есть их, очищая от кожуры, а когда наелся, взялся за другие. Одна разновидность фруктов, в виде урны, содержала так много семян, что я с отвращением все это выплюнул. Риа рассмеялась, и я тоже. Затем я попробовал другой фрукт, в виде бублика. К моему облегчению, он оказался сладким, как молоко, и совершенно без семян. Следующим был серый плод яйцевидной формы. Хотя он был почти безвкусным, съев его, я почему-то ощутил печаль и затосковал по тому, что давно утратил.

Увидев, что именно я ем, Риа указала мне на бледно-лиловый фрукт в виде закрученной раковины. Я откусил кусочек. Мне показалось, что я отведал солнечного света, и этот вкус смыл тоскливое ощущение.

Риа, в свою очередь, проглотила огромное количество крошечных алых ягод, растущих по пять-шесть штук на одном стебельке. Я попробовал было одну, но она оказалась такой приторно-сладкой, что меня даже затошнило; мне совершенно расхотелось ее есть.

Я с изумлением наблюдал за тем, как Риа поглощает их десятками.

— Как ты можешь столько есть таких сладких ягод?

Но она, не обращая на меня внимания, продолжала бросать ягоды в рот.

В конце концов, я почувствовал, что насытился. Я объелся. Я сел на землю, прислонившись к одному из самых толстых стволов в саду. Полуденный свет просачивался сквозь листву, в ветвях блестели фрукты, и ласковый ветерок овевал вершину холма. Риа, наконец, наелась ужасных сладких ягод. Она села рядом со мной под деревом, прикоснувшись ко мне плечом.

Разведя руками, она словно обняла чудесную фруктовую рощу.

— Все эти деревья, — радостно произнесла она, — выросли из одного семени.

Я даже глаза выпучил.

— Из одного семени? Не может быть!

— Еще как может! Семя дерева шоморра дает не один побег, а множество, а затем — сотни видов плодов. Но хотя это дерево порождает столько новых деревьев, само его так трудно найти, что оно превратилось в легенду. «Редкий, как шоморра», — есть такая старая поговорка. Во всем Лесу Друма существует только одна подобная роща.

Я полной грудью вдохнул ароматный воздух.

— Это место мне чужое, но мне кажется, что я с радостью остался бы здесь надолго.

— Тогда где же твой дом?

— Я не знаю, — вздохнул я.

— Значит, ты его ищешь?

— Да, ищу свой дом и еще многое другое.

Риа оторвала от своего рукава кусочек стебля.

— А разве твой дом не там, где ты есть?

— Ты шутишь, — усмехнулся я. — Дом — это такое место, где ты родился. Место, где живут твои родители, где скрыто твое прошлое.

— Скрыто? Ничего не понимаю, что значит «скрыто»?

— Я ничего не помню о своем прошлом.

Это сообщение, казалось, вызвало у Рии любопытство, но она не стала больше задавать вопросов. Вместо этого, протянув руку за веткой красных ягод, она принялась совать их в рот одну за другой. С набитым ртом она произнесла:

— Возможно, то, что ты ищешь, находится гораздо ближе, чем тебе кажется.

— Сомневаюсь. — Я потянулся. — Я еще осмотрю этот остров, но если не найду ничего, указывающего на мое прошлое, построю себе новую лодку и поплыву прочь, так далеко, как только смогу. За самый горизонт, если понадобится.

— Тогда, думаю, ты здесь ненадолго.

— Наверное, да. Кстати, а где это — «здесь»? У этой страны есть имя?

— Конечно.

— И как она называется?

Девочка нахмурилась.

— Эта страна, то есть остров, называется Финкайра.

Глава 15

Несчастье

Я подскочил на месте, будто меня ударили кнутом.

— Финкайра?

Риа с интересом разглядывала меня.

— Ты слышал это название?

— Да. Мне о ней кое-что рассказывали. Но я никак не думал, что она существует на самом деле.

Риа мрачно вздохнула.

— Как видишь, Финкайра действительно существует.

Значит, вот оно как, подумал я. Существует, как Ир Видва. Как гора Олимп. Если бы только я смог поведать об этом Бранвен! Я попытался вспомнить, что именно она рассказывала мне о Финкайре. «Страна многих чудес, — назвала она ее. — Она не принадлежит ни земле, ни небесам, но служит мостом, соединяющим их». Да, она упоминала и о необыкновенно ярких цветах. Это была правда, я уже знал это! И еще что-то. Что-то насчет великанов.

Пока мы сидели так, погруженные каждый в свои мысли, пелена сумерек начала опускаться на сад шоморры. С каждой минутой таяли цвета, четкие силуэты превращались в смутные тени.

Наконец, Риа пошевелилась. Потерлась спиной о ствол дерева.

— Уже ночь! Нет времени добираться до моего дома.

После обильного обеда меня охватила сонливость, и я соскользнул на мягкую траву под деревом.

— Мне приходилось спать в местах и похуже.

— Посмотри. — Риа указала на небо. В просветах между тяжелыми от плодов ветвями мерцали первые звезды. — А тебе не хотелось бы научиться летать? Чтобы плыть среди звезд, лететь вместе с ветром? Как бы я хотела иметь крылья! Настоящие крылья!

— Я тоже, — согласился я, подняв голову в поисках Пегаса.

Она повернулась ко мне.

— А о чем ты еще мечтаешь?

— Ну… мечтаю иметь много книг.

— Правда?

— Да! Мне так хочется, ужасно хочется запереться в огромной комнате, полной книг. В которых рассказываются мифы всех народов, с древнейших времен. Я однажды слышал, что такая комната есть на самом деле.

Она несколько мгновений пристально смотрела на меня.

— От своей матери?

Я испустил тяжкий вздох.

— Нет. От женщины, которая уверяла меня, что она моя мать.

Риа, судя по ее лицу, ничего не поняла, но промолчала.

— В той комнате, — продолжал я, — собраны все книги, какие только можно себе представить. Они окружают меня, они повсюду, куда ни взгляни. Знаешь, сидеть в такой комнате — это почти что летать. Открыв страницу, можно устремиться вдаль, перенестись туда, куда хочешь.

Риа рассмеялась.

— Я предпочитаю настоящие крылья! Особенно такой ночью, как сегодня. Видишь? — Она взглянула на небо сквозь путаницу ветвей. — Вон созвездие Гври Золотые Волосы[29].

— Не слышал о таком. А где оно?

— Прямо над тобой.

Я изо всех сил напряг свое сверхъестественное зрение, но ничего не заметил в той части неба, куда указывала Риа — только одинокую звезду, которая, как я знал, является частью хвоста Пегаса.

— Ничего не вижу.

— Ты не видишь девушку?

— Нет.

Она взяла мою руку и подняла ее к небу.

— И теперь не видишь?

— Нет. Вижу только звезду, входящую в созвездие Пегаса. И еще одну вон там, тоже часть Пегаса.

Риа странно взглянула на меня.

— Звезды? Ты говоришь о созвездиях из звезд?

Я чрезвычайно удивился и спросил:

— А из чего еще, по-твоему, состоят созвездия?

— Мои созвездия состоят не из звезд, а из пространства между звездами. Из темных кусков неба. Из открытых мест, где ты мысленно можешь путешествовать вечно.

С этого момента я уже не мог смотреть на небо так, как прежде. И по-новому взглянул на девочку, сидевшую рядом со мной.

— Расскажи мне еще что-нибудь. О том, что ты видишь там, наверху.

Риа отбросила на спину каштановые пряди и певучим голосом начала свой удивительный рассказ о небе Финкайры. О том, что широкий звездный пояс, пересекавший ночное небо — на самом деле шов между двумя половинами времени; одна половина вечно начинается, а вторая вечно заканчивается. О том, что самые большие темные участки — на самом деле реки богов, соединяющие этот мир с иными мирами. О том, что движущиеся по небу звезды — на самом деле огромное колесо, чье бесконечное вращение превращает жизнь в смерть и смерть в жизнь.

До поздней ночи мы рисовали в небе картины и рассказывали друг другу истории. Наконец, оба мы погрузились в крепкий сон. И когда теплое прикосновение солнечных лучей разбудило нас, я понял, что не хочу покидать этот остров. Пока еще не хочу.

Еще один день и еще одну ночь провели мы в цветущем изобильном саду, поедая плоды и обмениваясь историями. Хотя я постоянно был настороже, стараясь не выдать своих сокровенных тайн, не один раз мне казалось, что Риа обладает диковинной способностью читать мои мысли.

Мы сидели под кроной фруктового дерева, наслаждаясь обильным завтраком из оранжевых шаров с горьковатой кожурой (для меня) и приторных красных ягод (для нее). Закончили мы завтрак, разделив пополам фрукт в виде раковины, и Риа, повернувшись ко мне, задала мне вопрос.

— Та женщина, которая говорила тебе, будто она твоя мать. Какая она была?

Я удивленно посмотрел на девочку.

— Высокая, с очень яркими синими…

— Нет-нет. Неважно, как она выглядела. Какая она была?

Я представил себе Бранвен.

— Ну, она была добра ко мне. Больше, чем я того заслуживал. По крайней мере, в основном. Она была полна веры — веры в своего Бога и в меня. И молчалива. Слишком молчалива. Только когда она рассказывала мне легенды, она становилась красноречивой. Она знала много легенд, мне в этом далеко до нее.

Риа некоторое время рассматривала ягоду, которую держала в руках, затем отправила ее в рот.

— Наверняка она прочитала многие из них в той комнате, полной книг.

— Верно.

— Но хотя она и не была твоей настоящей матерью, ты не чувствовал себя лучше оттого, что она была рядом? Не чувствовал себя менее одиноким? Тебе не казалось, что ты находишься… в безопасности?

Я не сразу смог ответить.

— Думаю, да. А почему ты расспрашиваешь про нее?

Лицо Рии, с которого не сходило веселое, смешливое выражение, вдруг стало серьезным.

— Просто мне интересно, какой бывает мать, настоящая мать.

Я опустил взгляд.

— Хотел бы я знать это.

Риа кивнула. Провела пальцами по ветке фруктового дерева, свисавшей до земли, но смотрела мимо нее; казалось, она видит нечто, находящееся далеко отсюда, в ином времени.

— Значит, ты не помнишь свою мать?

— Я была совсем маленькой, когда потеряла ее. Я помню только свои чувства. Чувство безопасности. И… как меня держали на руках. Я даже не уверена в том, что на самом деле это помню. Может быть, мне так хочется вернуть мать, что я сама это придумала.

— А твой отец? У тебя есть братья или сестры?

— Я потеряла их. Потеряла их всех. — Она протянула руки к зеленым ветвям. — Но я нашла Друму. Теперь лес — это моя семья. И хотя у меня нет матери, зато есть та, кто меня защищает. И обнимает. Она мне почти как мать.

— И кто же это?

— Дерево, — улыбнулась Риа. — Дерево по имени Арбасса.

Я представил ее сидящей на ветвях огромного, раскидистого дерева. И тоже улыбнулся.

Затем я вспомнил Бранвен, которая тоже была мне почти как мать, и почувствовал странную теплоту в груди. Она была от меня так далека, но временами — так близка. Я вспомнил ее рассказы, ее работу, ее глаза, полные печали. Как хотелось бы мне, чтобы она рассказала о себе больше, не только о моем загадочном прошлом, но о своих собственных бедах. Я надеялся, что в один прекрасный день еще увижу ее, хотя в глубине души был уверен, что нам не суждено больше встретиться. Я неуверенно произнес про себя молитву тому Богу, к которому она обращалась так часто, и попросил ниспослать ей покой — покой, который она тщетно стремилась найти.

Внезапно откуда-то сверху раздался резкий свист. Я поднял голову и заметил на ветке знакомый силуэт.

— Не может быть.

— Это сокол-дербник, — сказала Риа. — Молодой самец. И еще, посмотри: у него покалечено крыло. Там не хватает нескольких перьев. — Она наклонила голову, подобно соколу, и издала похожий пронзительный звук.

Птица, повторив ее жест, снова свистнула. На этот раз свист получился более мелодичным, в нем звучали какие-то горловые ноты.

Риа приподняла густые брови и обернулась ко мне.

— Он сообщил мне — и между прочим, не слишком вежливо, — что ты недавно спас ему жизнь.

— Это он тебе сказал?

— А что, это неправда?

— Почему же, правда. Я немного подлечил его после драки. Но где ты научилась разговаривать с птицами?

Риа пожала плечами, как будто я задал ужасно глупый вопрос.

— Это не сложнее, чем разговаривать с деревьями. — И она добавила немного печально: — То есть, с теми, которые еще не спят. Ну, неважно. А с кем дрался этот сокол?

— Он проявил невероятную смелость. Или глупость. Он вступил в бой с двумя гигантскими крысами, каждая из которых была по крайней мере втрое крупнее его.

— С гигантскими крысами? — Риа, судя по ее голосу, встревожилась. — Где? В Лесу Друма?

Я покачал головой.

— Нет, но прямо на опушке. На берегу небольшого ручья, который вытекает из чащи.

Риа мрачно взглянула на сокола, жадно клевавшего конический фрукт.

— Крысы-убийцы на нашей стороне реки… — пробормотала она, качая головой. — Им запрещено входить в Лес Друма. Никогда не слышала, чтобы они появлялись так близко. Конечно, твой друг сокол не слишком благовоспитан, но он хорошо поступил, что напал на них.

— А мне кажется, что эта птица просто любит драться. Она могла с такой же легкостью напасть на тебя или на меня. И он мне совсем не друг.

И, словно для того, чтобы опровергнуть мои слова, сокол, захлопав крыльями, слетел с ветки и уселся мне на левое плечо.

Риа рассмеялась.

— Похоже, он с тобой не согласен. — Она задумчиво рассматривала птицу. — Знаешь, возможно, что ваша встреча произошла неспроста.

Я поморщился.

— Конечно, неспроста — очередное невезение. Несчастье преследует меня повсюду.

— Не уверена. Мне не кажется, что он может принести тебе несчастье.

И, издав веселый, дружелюбный свист, она протянула соколу руку.

Птица в ответ проскрежетала что-то и взмахнула когтистой лапой. Риа отдернула руку, но недостаточно быстро — коготь задел тыльную сторону ее ладони.

— Ой! — Нахмурившись, она слизнула выступившую кровь, затем свистнула строго, укоризненно.

Сокол выругался в ответ на своем птичьем языке.

— Прекратите! — рявкнул я и попытался стряхнуть птицу с плеча, но та держалась крепко, впившись когтями в мое тело сквозь тунику.

— Убери его подальше от меня, — велела Риа. — Эта птица несет с собой несчастье.

— А я тебе говорил.

— Не надо меня поучать! — Она поднялась, собираясь уходить. — Просто избавься от него.

Я тоже встал вместе со своим нежданным гостем.

— А ты не можешь мне как-нибудь помочь?

— Это твой друг. — И она зашагала прочь, вниз по склону холма.

Я снова попытался согнать сокола с плеча, но тот не желал улетать. Глядя мне прямо в глаза, он сердито свистнул, как будто угрожал оторвать мне ухо, если я не смирюсь с его присутствием.

Раздраженно ворча, я побежал следом за Рией, которая уже скрылась в лесу. Птица, крепко вцепившаяся мне в плечо, хлопала крыльями. Когда я, наконец, догнал девочку, то нашел ее сидящей на невысоком квадратном камне; она облизывала свою рану.

— Думаю, ты не сумеешь залечить мне руку подобно тому, как ты вылечил крыло своему другу.

— Он мне не друг! — Я тряхнул левым плечом, но сокол удержался, продолжая сверлить меня ледяным взглядом. — Неужели ты не видишь? Скорее похоже на то, что он мой хозяин, а я его слуга. — Я злобно уставился на птицу. — Я не могу его прогнать.

На лице Рии появилось сочувственное выражение.

— Прости. Я рассердилась потому, что у меня ужасно болит рука.

— Дай я посмотрю.

Я взял ее руку и осмотрел глубокий порез. Кровь не останавливалась. Я торопливо раскрыл мешочек с травами и, достав щепотку порошка, посыпал его на рану. Затем сорвал с ближайшей ветки широкий лист и положил его сверху, предварительно сжав края раны — я десятки раз видел, как это делала Бранвен. Затем с помощью куска лианы из рукава Рии я крепко обвязал ей руку.

Она повертела рукой и с благодарностью взглянула на меня.

— Где ты этому научился?

— У Бранвен. Той женщины, которая рассказывала мне мифы. Она много знала о врачевании. — Я завязал свой мешочек. — Однако она умела исцелять только телесные раны.

— Исцелить душевные раны гораздо труднее, — кивнула Риа.

— А куда ты сейчас пойдешь?

— К себе домой. Надеюсь, ты пойдешь со мной. — Она махнула рукой в сторону сокола, который в ответ поднял лапу, выставив зловещие когти. — Можешь взять с собой своего… э-э… спутника.

— Очень благородно с твоей стороны, — угрюмо ответил я. Несмотря на присутствие надоедливой птицы, мое желание узнать больше об этом острове и о самой Рии не угасало. — С удовольствием пойду с тобой. Но я не смогу остаться надолго.

— Ничего страшного. Только прихвати с собой эту птицу, когда будешь уходить.

— А разве у меня есть выбор?

И мы углубились в лес. Все утро и добрую часть дня мы шли по какой-то тропе, видимой только Рие. Мы огибали холмы, перепрыгивали через ручьи, брели через болота, над которыми жужжали тучи насекомых.

Один раз, когда мы находились посреди болота, Риа указала на мертвое дерево, которое, как мне показалось, было выкрашено ярко-красной краской. Она хлопнула в ладоши, и в тот же миг над ветвями поднялось алое облако. Бабочки — сотни, тысячи бабочек — взмыли в воздух, и дерево вновь превратилось в голый скелет.

Я любовался алым облаком. Крылья бабочек, освещенные солнечными лучами, были такими яркими, что мне показалось, будто они усыпаны, словно драгоценными камнями, кусочками солнца. И я начинал уже надеяться, что мое «второе зрение» улучшается. Я думал: если я в состоянии видеть такие насыщенные цвета без помощи глаз, то возможно, однажды я вновь смогу видеть мир в ярких красках, как и прежде, до пожара.

Мы шли и шли, миновали поляны, поросшие высокими папоротниками, перелезали через поваленные деревья, наполовину вросшие в землю, пробирались под ревущими водопадами. Время от времени мы останавливались, чтобы набрать немного ягод или попить воды, но ненадолго. Однако за время этих коротких остановок я успевал разглядеть хвост какого-нибудь спасающегося бегством зверька, ощутить пряный запах незнакомых цветов, послушать мелодичный голос ручья.

Я изо всех сил старался не отставать от Рии, хотя она шла быстро, а в тени я видел очень плохо, поэтому всю дорогу задыхался и спотыкался, и ноги мои были в синяках. К тому же птица больно царапала мне плечо. Я уже решил, что она никогда не выпустит меня.

День клонился к вечеру, солнечные лучи, пронизывавшие лесной балдахин, подобно светящимся нитям, уже падали под углом, когда Риа резко остановилась. Я, отдуваясь, приблизился к ней; она смотрела куда-то вверх, на ствол липового дерева. Примерно посередине его опоясывал колючий венок, отливавший золотом.

— Что это? — удивился я.

Риа улыбнулась.

— Омела. Золотая ветвь. Видишь, она вбирает в себя солнечный свет. Говорят, что человек, который носит плащ из омелы, может найти тайную тропу в Мир Иной, мир духов.

— Она очень красивая.

Риа кивнула.

— Красивее ее только длиннохвостая птица аллеа — самое прекрасное, что можно увидеть в этом лесу.

Я рассмотрел сияющий венок.

— Она так сильно отличается от других растений.

— Это верно! Это не трава, не дерево, но одновременно и то, и другое. Нечто среднее.

«Одновременно и то, и другое», — повторил я про себя, вспомнив, где уже слышал эти слова. Когда-то Бранвен произнесла их, описывая странные места, вроде греческой горы Олимп, где могут жить рядом смертные существа и бессмертные боги. И особые вещества, такие, как туман, образованные различными стихиями — воздухом и водой, которые сливаются, и получается нечто непохожее ни на первое, ни на второе. Нечто среднее.

Риа поманила меня.

— Пора идти. Нужно поторапливаться, если хотим попасть домой до темноты.

И мы двинулись дальше, мимо гигантских деревьев. Начинало темнеть, и я стал видеть еще хуже. Синяков и царапин становилось все больше. Несмотря на постоянные понукания Рии, в сумеречном лесу я двигался очень медленно, часто спотыкался, цеплялся за камни и корни. Каждый раз, когда я падал, сокол сильнее впивался мне в плечо и сердито свистел — так громко, что левое ухо у меня уже болело ничуть не меньше, чем плечо. Дорога превратилась в сущую пытку.

В какой-то момент я не заметил низко склонившуюся ветку и врезался прямо в нее. Ветка ткнула меня в глаз. Я взвыл от боли, но Риа была слишком далеко и не слышала меня. Затем, тщетно пытаясь удержаться на ногах, я провалился в некстати подвернувшуюся нору и вывихнул щиколотку.

Я рухнул на поваленное дерево; глаз как будто жгло огнем, нога мучительно болела. Я скорчился и опустил голову, приготовившись сидеть так до рассвета, если это понадобится.

К моему удивлению, сокол, наконец-то, взлетел с плеча, чтобы броситься на мышь; он мгновенно перекусил зверьку горло и поднял его в воздух. Затем приземлился рядом со мной на бревно и начал клевать свою добычу. Мне, конечно, было жаль мышь, однако я обрадовался освобождению и потер плечо. Но я знал, что облегчение пришло ненадолго — я был уверен, что птица, даже во время еды не сводившая с меня глаз, скоро вернется на облюбованный ею насест. Ну почему, думал я, изо всех мест в целом лесу она выбрала мое несчастное плечо?

— Эмрис!

— Я здесь, — раздраженно ответил я. Даже голос Рии не поднял мне настроения; мне очень не хотелось рассказывать ей о том, что я совсем ничего не вижу и до рассвета не смогу двигаться дальше.

Послышался треск ветвей, и она появилась из темноты. Вдруг я заметил, что она не одна. Рядом с ней виднелась какая-то фигура, тонкая, как молодое деревце; длинное лицо оставалось скрытым в тени. И хотя я не совсем был в этом уверен, мне показалось, будто от нее исходит сильный аромат, сладкий, как аромат цветущих яблонь.

Я поднялся и направился к ним. Щиколотка болела уже меньше, но я все равно пошатывался на каждом шагу. Близилась ночь, и я видел все хуже с каждой минутой.

Риа указала на своего спутника — точнее, спутницу.

— Это Квен, моя лучшая подруга. Она заботилась обо мне, когда я была маленькой.

— Такой маленькой, что не могла говорить, даже не умела ессссть сссама, — прошептала Квен голосом, напоминавшим шелест листьев на ветру или шорох сухой травы. — Тогда ты была нассстолько же мала, насссколько я теперь ссстара. — Она указала на меня сухой узловатой рукой. — А кто это сссс тобой?

В это мгновение меня оглушил громкий свист и хлопанье крыльев, затем пронзительный крик Квен. Риа ударила кого-то, затем оттащила подругу в сторону. Я сам вскрикнул, когда острые когти снова вонзились мне в левое плечо.

— Аххх! — прошипела Квен, рассерженно глядя на сокола. — Это сссущество хотело укусссить меня!

Риа в ярости что-то просвистела, обращаясь к птице. Но маленький хищник даже не удостоил ее ответом и лишь наклонил голову набок.

Тогда Риа набросилась на меня.

— От этой птицы одни несчастья! Ничего, кроме несчастий!

Я покосился на левое плечо и угрюмо кивнул.

— Хотел бы я знать, как избавиться от него.

— Насссадить его на вертел! — шипела Квен, стараясь держаться подальше от меня. — Выщщщипать ему перья!

Сокол расправил полосатые крылья, и она тут же смолкла.

Риа в задумчивости поскребла подбородок.

— Эта птица цепляется к тебе так упорно, что напоминает мне тень.

— А мне больше напоминает проклятие, — мрачно буркнул я.

— Послушай меня, — продолжала Риа. — Может быть, ты сумеешь его приручить?

— Ты с ума сошла?

— Я говорю серьезно.

— Но зачем мне его приручать?

— Потому что если ты хочешь узнать его ближе, хотя бы немного, ты должен выяснить, что ему от тебя нужно. А потом, возможно, ты найдешь способ освободиться от него.

— Чушшшь, — фыркнула Квен.

Было уже почти темно.

— Ничего не получится, — безнадежно произнес я.

— А у тебя есть мысль получше?

Я покачал головой.

— Думаю, что если мне придется приручать его — а мне кажется, что скорее удалось бы приручить дракона, — тогда сначала нужно дать ему имя.

— Верно, — согласилась Риа. — Но подобрать имя очень сложно. Оно должно подходить птице.

Я застонал.

— Вот это как раз легко. Ты сама только что его назвала. Имя ему — Несчастье, и больше никак. Только Несчастье.

— Отлично. А теперь можешь начать обучение.

Я уныло повернулся к серой фигурке, примостившейся у меня на плече.

— Пойдем же, — сказала Риа, взяв тонкую руку Квен. — До моего дома всего сотня шагов.

— Правда? — Это меня немного взбодрило.

— Да. Я с радостью приму тебя в своем жилище, если только эта птица не принесет нам новых…

— Нессчассстий, — закончила Квен.

Глава 16

Дверь Арбассы

Пока Риа вела нас из густого леса на поляну, находившуюся неподалеку, я вдруг заметил, как ярко светится ночное небо. Затем ветви у меня над головой начали редеть, и я подумал, что это, наверное, загорелась новая звезда и теперь озаряет небосвод своим сиянием. Но тут же понял, что свет исходит не от звезды и вообще идет не с неба.

Свет излучал дом Рии. Посередине поляны высился могучий дуб — я никогда в жизни не видел такого огромного дерева. От ствола во все стороны и вверх отходили крепкие ветви, и сам ствол был таким толстым, что казалось, он был сделан из связанных вместе нескольких древних деревьев. Среди ветвей примостился домик, походивший на гигантский факел; форма его стен и окон повторяла очертания ветвей. Древесный дом был скрыт среди листвы, но свет, лившийся изнутри, проникал даже через плотную зеленую завесу.

— Арбасса. — Риа, произнося имя, высоко подняла руки.

В ответ листья у нее над головой зашелестели, и на поднятое лицо девочки упали капли росы.

Я смотрел на Рию, подошедшую к подножию дерева, и меня снова охватило теплое, приятное чувство. Сбросив дорожную обувь, сделанную из какой-то коры, похожей на кожу, она шагнула в углубление среди корней, напоминавшее чашу. Она негромко произнесла какую-то фразу, состоявшую из шелестящих звуков, и корень медленно сомкнулся вокруг ее ног, так что теперь она и дерево представляли собой как бы единое существо, растущее из земли. Риа вытянула в стороны руки, обняла могучий ствол — точнее, лишь небольшую часть его. В тот же миг одна из толстых дубовых ветвей развернулась, словно побег папоротника, и обвилась вокруг талии Рии, отвечая на ее ласковый жест.

Несколько секунд спустя ветка отпустила девочку, корни разомкнулись. Раздался скрип, в стволе образовалась щель, она расширилась и превратилась в узкую дверь. Риа сунула туда голову и исчезла внутри. Квен неловко шагнула следом.

— Пойдем за мной, — раздался голос Рии.

Однако когда я ступил в дупло, дерево содрогнулось. Кора начала смыкаться. Риа резко прикрикнула на дуб, но тот, не обращая на нее внимания, продолжал заращивать трещину. Я вскрикнул, Несчастье взволнованно захлопал крыльями. И, несмотря на протесты Рии, дверь захлопнулась.

Я с беспомощным видом стоял под деревом. Я совершенно ничего не понимал и не знал, что мне теперь делать. Но одно мне было ясно. Меня прогнали — без сомнения, из-за вздорной птицы, сидевшей у меня на плече.

В этот момент в стволе снова появилась щель. Дверь отворилась. Риа с красным от гнева лицом поманила меня за собой. Неуверенно взглянув на встревоженного сокола, я вошел в темную пещеру.

Риа ничего не сказала. Она просто развернулась и начала взбираться по винтовой лестнице, которая находилась внутри ствола. Я последовал за ней, надеясь, что Несчастье не собирается пока оправдывать свою кличку.

Сучковатые ступени росли прямо из внутренних стенок древесного ствола, так что лестница была влажной и пахла травой и смолой, как лесная поляна после дождя. Мы взбирались все выше, ступени становились ýже, и я различил вырезанные на стенах замысловатые надписи. Стены покрывали тысячи незнакомых мне букв, красивых, но непонятных. Мне захотелось прочитать то, что было там написано.

В конце концов, мы добрались до открытой площадки. Риа отодвинула зеленую завесу из листьев и вошла в дом. Я последовал за ней, не обращая внимания на Несчастье, который сердито клевал листья, касавшиеся его перьев.

Под ногами у меня был пол из плотно переплетенных ветвей, прочный, но неровный. Посреди комнаты в очаге пылал огонь, такой яркий, что я решил, будто там горят не дрова или уголь, а какое-то неизвестное мне вещество. Стены были образованы раскидистыми ветвями, но они были не так часто переплетены между собой, как ветви пола, и повсюду виднелись щели.

Каждый предмет мебели в этой комнате был образован дубовыми ветвями так же естественно, как крона дерева. Низкий стол у очага, пара простых стульев, шкаф с утварью, вырезанной из дерева или вылепленной из пчелиного воска — все это было создано живыми ветвями, принявшими соответствующую форму. Квен, стоя рядом со шкафчиком, что-то помешивала в горшке.

Я шагнул ближе к Рии.

— Что сейчас произошло там, внизу?

Она настороженно перевела взгляд с моего лица на птицу с острыми когтями, сидевшую у меня на плече.

— Мой друг Арбасса не хотела впускать вас.

— Это я и сам понял.

— Дерево могло поступить так только по одной причине. Оно не желает, чтобы в мой дом вошел тот, кто может причинить мне большое зло.

Я испытал новый приступ отвращения к Несчастью. Если его присутствие едва не помешало мне войти в дом Рии, может, он точно так же помешает мне найти свое прошлое, свою семью?

— Будь проклят час, когда я встретил эту чертову птицу!

Риа нахмурилась.

— Да, я тебя понимаю. — Она махнула в сторону Квен, склонившейся над своими горшками. — Пойдем, поужинаем.

Тощая старуха полила свою стряпню какой-то жидкостью, как мне показалось, медом; на тарелке были разложены свертки из листьев, набитые красновато-коричневыми орехами. От блюда исходил аппетитный запах жареного. Неся тарелку к столику у очага, Квен неприязненно покосилась на Несчастье:

— У меня нет ужина для этого зззлобного сссущессства!

Впервые мне пришло в голову, что Квен — скорее дерево, чем человек. Кожа ее была покрыта какими-то узелками и морщинами и очень походила на кору, а спутанные бурые волосы напоминали переплетение лиан. Ноги, не знавшие обуви, выглядели точь-в-точь как корни, и единственным украшением служили два серебряных колечка на самых маленьких из двенадцати узловатых пальцев. Тело ее, скрытое под белым платьем, клонилось из стороны в сторону, как дерево на ветру. Должно быть, она была уже стара, потому что спина ее была согнута, словно древесные ветви под грузом снега, а шея, руки и ноги казались хрупкими и скрюченными. Но ее окружал аромат яблоневого цвета. И глубоко сидящие карие глаза, по форме напоминавшие капли, блестели ярче пламени в очаге.

Стараясь держаться подальше от меня и особенно от моей птицы, Квен поставила тарелку на стол. Однако при этом отвлеклась и перевернула бутыль из дубового дерева, стоявшую на полу.

— Проклятая староссссть! — Квен подхватила флягу, отнесла ее к шкафу и принялась наполнять водой. Я услышал ее бормотание: — Проклятое время, проклятое время. — Затем она, продолжая ворчать, вернулась к столу.

Риа уселась на стул, кивком указав мне на соседний, взяла один из свертков и обмакнула в мед.

Прежде чем отправить еду в рот, она слегка смущенно улыбнулась мне.

— Знаешь, меда никогда не бывает слишком много.

Я усмехнулся. Затем, кивнув в сторону Квен, прошептал:

— Ведь она же не разумное существо, как мы с тобой, правда?

Риа в недоумении посмотрела на меня.

— Она вполне разумное существо, можешь не сомневаться. Но она не такова, как мы с тобой. Она последняя из народа древолюдей — наполовину дерево, наполовину человек. Их было много на Финкайре раньше — в дни, когда этой страной правили великаны. Но сейчас они исчезли, осталась только Квен.

Она сунула в рот рулет, с которого капал мед, затем потянулась к бутыли с водой. Сделав несколько глотков, она протянула мне воду. Поскольку я уже отведал угощения, и листья оказались такими липкими, что их невозможно было жевать, я с радостью взял бутыль.

Ставя ее обратно на стол, я вдруг заметил, что очаг, несмотря на необыкновенно яркий свет, не давал ни дыма, ни тепла. Только в этот момент я догадался, что передо мной вовсе не огонь. Тысячи миниатюрных жуков, сиявших, словно искры, ползали по куче обточенных речными волнами камней, сложенных посередине комнаты. Видимо, камни служили им домом, потому что жучки сновали по ним, вокруг них и под ними непрерывно, как пчелы в улье. Каждый жук представлял собой лишь крошечную светлую точку, но вместе они давали сильное свечение, озарявшее весь древесный дом.

Когда я, наконец, проглотил липкий кусок, застрявший у меня в горле, Несчастье пошевелился у меня на плече и при этом впился когтями еще глубже мне в тело. Я сердито вскрикнул и повернулся к нему.

— За что ты меня так мучаешь? Слезай с меня, говорю тебе! Пошел отсюда!

Несчастье продолжал сверлить меня немигающими глазками.

Я повернулся к Рии.

— Ну и как мне его приручать? Даже сам Галатор не смог бы подчинить его себе!

Квен, стоявшая у одного из окон, вздрогнула.

Фраза эта вылетела у меня непроизвольно, и я, инстинктивно прижав руку к груди, нащупал подвеску, спрятанную под туникой. Сообразив, что делаю, я постарался замаскировать это движение, поднял руку и поскреб правое плечо. Затем небрежно обратился к Рии:

— Разве не замечательно было бы иметь какую-нибудь волшебную вещь, вроде Галатора? Но если бы я обладал им, я ни за что не стал бы тратить его могущество на какую-то птицу. Я бы воспользовался им, чтобы избавиться от боли.

Риа сочувственно кивнула.

— А где у тебя болит?

— Больше всего — ноги. А еще болит спина между лопатками. Эта боль мучает меня так давно, что я уже не помню, когда она началась.

Она приподняла брови, но ничего не сказала. Почему-то у меня возникло ощущение, что она тоже чего-то недоговаривает.

Риа достала из-под стола два небольших серебристых одеяла, сотканных из самого тонкого шелка, который мне когда-либо приходилось видеть. Одно она положила на колени, второе протянула мне со словами:

— Хороший сон поможет тебе.

Я поднес переливчатую ткань к свету.

— Из чего это сделано?

— Это шелк, изготовленный мотыльками.

— Мотыльками? Ты шутишь.

Она улыбнулась.

— Их шелк очень легкий, но прекрасно греет. Ты увидишь сам.

Квен приблизилась, стараясь держаться на безопасном расстоянии от сокола.

— Может быть, пессссня уссспокоит тебя?

— Спой, прошу тебя, — ответила Риа. — Твои песни напоминают мне о тех днях, когда я была маленькой.

Квен кивнула, но ее глаза-капли остались бесстрастными.

— Я ссспою песссню, которая всссегда помогала тебе зассснуть.

Она провела тонкой рукой в воздухе над светляками, и свет их постепенно погас. Затем Квен начала издавать некий звук, подобный скрипу и гудению дерева, раскачивающегося на ветру. Звук то становился громче, то затихал, и это повторялось снова и снова и действовало успокаивающе. Это был не совсем голос, но все-таки звук походил на голос; песня без слов наполняла комнату. Она уговаривала нас забыть тревоги, успокоиться. Я натянул одеяло на грудь, откинулся на спинку стула и почувствовал, что веки отяжелели. Я видел, что Риа уже спит, даже Несчастье склонил голову на грудь. Я какое-то время наблюдал за движениями Квен, но вскоре тоже погрузился в сон.

Мне снилось, что я лежу один в глухом лесу и крепко сплю. Меня окружали высокие деревья, шелестящие на ветру. Мед капал откуда-то сверху мне в рот. Внезапно появились враги. Я их не видел, но чувствовал их присутствие. Они прятались за деревьями. А может быть, врагами были сами деревья! Но как я ни старался, я не мог проснуться, чтобы защитить себя. Одно тонкое, искривленное дерево, растущее поблизости, медленно наклонилось над моим безжизненным телом и просунуло ветку, похожую на кисть руки, под тунику. «Галатор. Оно ищет Галатор». Неимоверным усилием воли я заставил себя подняться.

Я очнулся на стуле у тускло светящегося «очага». Шелковое одеяло соскользнуло на пол. Я нащупал Галатор — к моему облегчению, он был там, под туникой. Прислушавшись, я уловил щебет птиц и понял, что до рассвета остался примерно час. Риа спала на своем стуле, свернувшись в клубок, Квен похрапывала на полу у кухонного шкафа. Несчастье сидел у меня на плече, широко раскрыв глаза с желтыми ободками.

Я подумал: интересно, а сама Арбасса когда-нибудь спит? Может быть сейчас, держа нас в объятиях, дерево по-прежнему с недоверием наблюдает за соколом? Я пожалел о том, что не могу поговорить с древним деревом и узнать у него, найду ли я на Финкайре ответы на свои вопросы. Пришло ли для меня время покинуть Лес Друма и исследовать другие части острова? Или мне следует строить лодку и отплывать в другие страны?

Я вздохнул. В этот предрассветный час я как никогда ясно осознал всю сложность стоявшей передо мной задачи.

Глава 17

Птица аллеа

Внезапно Риа вскрикнула и выпрямилась на своем стуле — не шевелясь, не дыша. Даже золотой луч рассвета, проникший в окно и осветивший ее платье из лиан и листьев, не смог смягчить выражения ужаса, застывшего на ее лице.

Я вскочил на ноги.

— Что с тобой?

Она уставилась на меня широко раскрытыми глазами.

— Это ужасно.

— Что именно?

Риа тряхнула копной курчавых волос.

— Мне снился сон. Такой четкий, что мне показалось, будто все происходит на самом деле. — Она сделала глубокий вдох. — Я очень испугалась.

Я смотрел на девочку, вспоминая свой собственный кошмар.

За спиной у нее маячила худая фигура Квен.

— Рассскажи, что это был за сссон.

Риа обернулась к ней.

— Каждую ночь я вижу во сне Друму. Иначе не бывает.

— И что дальшшшше? Я тоже.

— С ним всегда все в порядке. Он всегда утешает меня. Я всегда чувствую себя… как дома. Даже когда я засыпаю, огорченная плохими вестями из других частей Финкайры — а это происходит все чаще и чаще, — я знаю, что всегда найду покой в своих снах о Друме.

Квен сжала в кулаки свои узловатые пальцы.

— Сссейчас мне не кажетссся, что ты нашшшшла покой.

— Наоборот! — В глазах Рии снова мелькнул страх. — Только что мне снилось, что весь Лес Друма — все деревья, и папоротники, и животные, и камни — истекают кровью! И умирают! Я старалась, и старалась, но ничего не могла сделать, чтобы остановить это. Лес умирал! Небо почернело. Все вдруг стало цвета засохшей крови. Цвета…

— Ржавчины, — закончил я. — Как на другой стороне реки.

Она с мрачным видом кивнула, затем встала со стула и быстро подошла к восточной стене, сквозь щели в которой лились золотые лучи и просвечивало розовато-лиловое небо. Опершись руками о края щели-окна, она взглянула на рассвет.

— Много месяцев я пыталась убедить себя в том, что болезнь, поразившая лес за Вечной рекой, никогда не доберется до Друмы. Что падут только Гиблые Земли, но не вся Финкайра.

— И ты ошибласссь, — вступила Квен. — За многие годы, что прожила я на сссвете, а их немало набралосссь, я никогда не чувсссствовала, что Друма в такой опассссности. Никогда! Есссли мы хотим выжить, нам нужна новая сссила — из любого исссточника. — Последнее прозвучало довольно зловеще, хотя я и сам не понял, почему.

Риа наморщила лоб.

— Это я тоже видела во сне. — Она смолкла и подумала. — Мне снилось, что в лесу появился чужестранец. Чужестранец, не знающий ничего о нашем острове. Он обладал некоей силой… — Она резко развернулась и взглянула мне в лицо. — И он, только он, мог бы спасти Друму.

Я побледнел.

— Я?

— Я в этом не уверена. Прежде чем я смогла увидеть его лицо, я проснулась.

— Так вот я тебе скажу, что ваш спаситель — не я. Это точно.

Риа ничего не ответила, продолжая пристально наблюдать за мной.

Когти Несчастья впились мне в плечо.

Я перевел взгляд с Рии на Квен, потом снова на Рию.

— Вы ошибаетесь! Это ужасная ошибка. Когда-то я… Но я не могу… Я ничего не могу сделать, чтобы помочь вам. Но даже если бы смог, у меня своя цель. — Я кивнул на левое плечо. — И я собираюсь достичь ее, пусть даже с этой птицей.

— Твоя сссобсссственная цель? — переспросила Квен. — Значит, оссстальные тебе сссовершенно безразличны?

— Я этого не говорил.

— Нет, ты именно это и сказал. — Риа устремила на меня гневный взгляд. — Твои поиски значат для тебя гораздо больше, чем Друма.

— Если хочешь знать, да. — Я покраснел от досады. — Ну как ты не понимаешь? Мне необходимо вернуть себе прошлое! Узнать свое имя! И меньше всего мне сейчас хочется встревать в то, что здесь у вас происходит. Ты не можешь просить меня бросить свое дело только из-за того, что тебе приснился дурной сон!

Девочка сурово смотрела на меня.

— И далеко бы ты ушел, если бы Друма не был добр к тебе?

— Ушел бы туда, куда мне нужно. Я ведь смог добраться до этого острова без всякой помощи!

— Ты похож на грудного младенца, который говорит, что сам раздобыл себе пищу и кров!

— Я не младенец!

Риа втянула воздух сквозь зубы.

— Послушай меня. Я — единственное человеческое существо, которое живет в этом лесу. Ты не найдешь здесь больше ни одного мужчины, женщины или ребенка, кроме редкого чужака, пробравшегося в лес подобно тебе. Но мне ни на минуту не приходит в голову, что я живу здесь самостоятельно. Что я могла бы остаться в живых без чужой помощи — помощи Арбассы, или Квен, или птицы аллеа, чью красоту я бережно храню в памяти, хотя мне вряд ли еще раз повезет увидеть ее. Если Друме плохо, значит, им всем будет плохо. И мне тоже.

Она умоляюще протянула ко мне руки.

— Прошу тебя. Помоги нам.

Я отвернулся.

— Он не поможет нам, — презрительно бросила Квен.

Риа стремительно направилась к двери.

— Пойдем со мной. Я хочу, чтобы ты увидел то, что умрет вместе с Друмой.

Она начала спускаться по ступеням винтовой лестницы, вырезанной в стволе Арбассы, и я последовал за ней, хотя и с неохотой. Я был твердо уверен в том, что мои поиски нужно вести где-то в другом месте — в других частях Финкайры, а возможно, даже за морем. Но в любом случае, не в Лесу Друма. Но даже если я задержусь здесь, размышлял я, как я смогу помочь Рии, не обращаясь к своему могуществу, пользоваться которым мне запрещено? Я печально покачал головой, будучи уверен в том, что нашей недавно возникшей дружбе пришел конец.

Прежде чем уйти, я оглянулся на Квен. Она ничем не выразила своих чувств по поводу моего ухода — за одним исключением. Глаза ее, похожие на капли, с ненавистью следили за Несчастьем; было ясно, что она рада расставанию с драчливой птицей. И, словно догадавшись о чувствах старухи, сокол поднял лапу и с хищным видом выставил когти в сторону Квен.

Спускаясь по лестнице, я снова вдохнул знакомый аромат леса после дождя и подумал, что, наверное, больше не вернусь сюда, в гигантское дупло, занимавшее всю внутренность дуба. Я остановился, чтобы рассмотреть любопытные надписи, покрывавшие стены Арбассы.

Риа уже была внизу и крикнула мне:

— Идем!

— Я просто хочу в последний раз взглянуть на эти письмена.

Даже в полумраке, царившем на лестнице, я заметил выражение изумления на ее лице.

— Письмена? Какие письмена?

— Здесь, на стене. Разве ты не видишь?

Девочка вернулась ко мне и долго смотрела на то место, куда я указал, но я понял, что она не может различить никаких надписей.

— А что здесь написано?

— Не знаю.

— Но ты видишь буквы.

— Да.

Риа пытливо взглянула мне в лицо.

— Ты видишь мир не так, как я, верно?

Я кивнул.

— Ты видишь без помощи глаз.

И снова я кивнул.

— Причем можешь видеть такие вещи, которые я не вижу, хотя у меня есть глаза. — Риа прикусила губу. — Теперь ты кажешься мне еще более чужим, чем в тот день, когда я встретила тебя.

— Может быть, для тебя будет лучше, если я останусь чужим.

Несчастье взволнованно захлопал крыльями.

— Ему здесь не нравится, — заметила девочка, направляясь к двери.

Я последовал за ней.

— Наверное, он знает, что о нем думает Арбасса. — И, помолчав, я добавил: — Не говоря уже о том, что думаю о нем я.

Скрипнула кора, и в стволе возникла щель. Мы вышли на поляну, озаренную утренним светом, просачивавшимся сквозь густую листву, и дверь тут же захлопнулась за нами.

Риа бросила взгляд вверх, на раскидистые ветви Арбассы, затем быстрыми шагами направилась в лес. Я поспешил за ней; Несчастью это не слишком понравилось, и он крепче уцепился за мое несчастное плечо.

Вскоре мы оказались у подножия высокого бука со сморщенной от старости серой корой.

— Иди сюда, — позвала меня Риа. — Я хочу тебе кое-что показать.

Я подошел. Она приложила ладонь к стволу дерева.

— Бук — самое разговорчивое из деревьев. Особенно старый. Слушай.

Глядя вверх, на ветви, она издала негромкое шипение. Ветви немедленно зашевелились, откликнувшись на призыв, и зашептали что-то. Риа меняла высоту звука, громкость, тон, и дерево, казалось, отвечало ей. Вскоре между девочкой и буком уже шел оживленный разговор.

Через какое-то время Риа обернулась ко мне и заговорила на обычном языке.

— А теперь попробуй ты.

— Я?

— Да. Сначала приложи ладонь к стволу.

Я, все еще сомневаясь, повиновался.

— А теперь, прежде чем говорить, послушай.

— Я уже слышал, как шелестят ветки.

— Слушай не ушами. Слушай рукой.

Я прижал руку к складкам коры; пальцы мои ощутили прохладную, шелковистую поверхность. Некоторое время спустя я почувствовал кончиками пальцев какое-то биение. Пульсация постепенно охватывала всю кисть, затем руку. Я почти ощущал ритмичное движение воздуха и земли, текущих по жилам дерева; в этом ритме сочетались мощь океанского прилива и нежность дыхания спящего младенца.

Даже не думая, я начал издавать такой же свист, как Риа. К моему изумлению, дерево ответило, слегка взмахнув ветвями у меня над головой. В воздухе пронесся шепот. Я почти улыбался, догадавшись, что дерево действительно разговаривает со мной, хоть я и не понимаю его языка.

Обращаясь одновременно к Рии и буку, я произнес:

— Я хочу когда-нибудь выучить этот язык.

— Тебе это будет ни к чему, если Друма погибнет. Только здесь деревья Финкайры еще бодрствуют и могут разговаривать.

Плечи мои поникли.

— Но чем я могу тебе помочь? Я же сказал тебе — я не тот человек, которого ты видела во сне.

— Забудь о моем сне! Я знаю, в тебе есть нечто примечательное. Нечто… необыкновенное.

Слова Рии согрели мне сердце. Хотя я и не до конца поверил ей, все равно слышать это было приятно. Казалось, в первый раз за сотни лет я представил себя сидящим на траве, сосредоточенным на цветке, заставляющим его раскрыть лепестки, один за другим. Затем я вспомнил, куда привела меня эта тропа, и содрогнулся.

— Когда-то во мне было нечто необыкновенное. Но оно давно умерло.

Серо-голубые глаза заглядывали мне прямо в душу.

— Что бы это ни было, оно и сейчас с тобой.

— У меня есть только я и моя цель — которая, скорее всего, уведет меня далеко отсюда.

Но она упрямо покачала головой.

— Это не все, что у тебя есть.

Вдруг я, как мне показалось, сообразил, о чем она говорит. О Галаторе! Значит, ей нужен был вовсе не я. Ей нужна была моя подвеска, о могуществе которой я мог только догадываться. Неважно, как Риа узнала о ее присутствии. Значение имело лишь одно: она знала. Как глупо было с моей стороны хотя бы на секунду поверить, будто она рассмотрела во мне нечто магическое! Во мне самом, а не в моей подвеске.

— На самом деле тебе нужен не я, — прорычал я.

На лице ее появилось загадочное выражение.

— Ты так думаешь?

Но прежде чем я успел ответить, Несчастье с необыкновенной силой вонзил когти мне в плоть. Я поморщился от боли. Я из последних сил сдерживался, чтобы не спихнуть птицу с плеча, потому что понимал: она может напасть на меня с такой же яростью, как тогда, у ручья, напала на крысу-убийцу. Мне оставалось лишь терпеть боль, проклиная все на свете из-за того, что этот сокол выбрал меня в качестве насеста. Но почему я? И что ему на самом деле было нужно? Я терялся в догадках.

— Смотри! — Риа указала на какое-то яркое пятно, алое с пурпурным, исчезавшее за деревьями. — Птица аллеа!

Она бросилась вслед за птицей, затем остановилась и оглянулась на меня.

— Пошли! Надо посмотреть поближе. Птица аллеа приносит счастье! Я не видела ее уже несколько лет.

С этими словами она побежала догонять алую птицу. Я заметил, что в этот миг в ветвях пронесся ветер, и деревья оживленно заговорили. Но если они и в самом деле пытались что-то сказать, Риа не обращала на них ни малейшего внимания. Я устремился за ней.

Мы преследовали птицу, перепрыгивая через поваленные деревья, продираясь сквозь колючий кустарник. Всякий раз, когда мы подходили достаточно близко, она взлетала, превращаясь в красочное облако перьев, и показывала лишь часть разноцветного хвоста, не давая нам возможности рассмотреть себя целиком.

Наконец, птица аллеа залетела в рощу сухих деревьев и уселась на нижнюю ветку. Возможно, она выбрала это место потому, что живые, зеленые деревья раскачивались на жестоком ветру. Сейчас листья не скрывали ее яркого оперения. Мы с Рией, задыхаясь после погони, замерли неподвижно и во все глаза разглядывали сверкающий пурпурный гребень на голове птицы и длинные алые перья хвоста.

Риа едва сдерживала возгласы восхищения.

— Посмотрим, удастся ли нам подобраться поближе.

И она, отодвинув сухую ветку, осторожно двинулась вперед.

Внезапно Несчастье издал резкий свист. Я весь сжался от боли в ухе, а сокол взлетел. Сердце у меня едва не выпрыгнуло из груди, когда я понял, что он намеревается напасть на прекрасную птицу.

— Нет! — крикнул я.

Риа яростно замахала руками.

— Стой! Стой!

Но сокол не обращал на нас внимания. Испустив очередной гневный свист, он устремился на жертву, словно стрела, выпущенная из лука. Птица аллеа, застигнутая врасплох, пронзительно вскрикнула от боли, когда Несчастье вонзил свои острые когти ей в горло и принялся клевать ее глаза. Однако она отбивалась с удивительной силой. Ветка под нею треснула, во все стороны полетели перья, и две птицы покатились по земле.

Риа бросилась к ним, я — за ней. Подбежав к подножию мертвого дерева, мы оба застыли на месте.

Несчастье с окровавленными когтями сидел на неподвижном теле жертвы, распростертом на бурых листьях. Я заметил, что у птицы аллеа только одна лапа. Возможно, вторую оторвали в драке. При виде изломанных перьев, сверкающих крыльев, которые больше никогда не будут летать, мне стало дурно.

Внезапно, к нашему изумлению, птица аллеа начала изменять внешность. Она, казалось, сбрасывала кожу, словно змея. От птицы аллеа осталась лишь хрупкая полупрозрачная оболочка с пупырышками на месте перьев. Крылья исчезли, перья хвоста превратились в длинное змеиное тело, покрытое тусклыми красными чешуйками. Голова росла, появились массивные челюсти, полные острых зубов — таким ничего не стоило откусить человеку руку. Только глаза, красные, как и чешуя, остались прежними. Змееподобное существо было мертво, и к нему прилипла тонкая кожа его прежнего тела.

Я схватил Рию за руку.

— Что это за дьявольщина?

Лицо ее побелело, и она медленно повернулась ко мне.

— Твой сокол только что спас нам обоим жизнь.

— Что это за… тварь?

— Это… был призрак-оборотень. Он может принимать любое обличье, и потому он особенно опасен.

— Да уж, челюсти у него угрожающие.

Риа с мрачным видом потыкала сброшенную кожу палкой.

— Как я сказала, призрак-оборотень может превращаться в кого угодно. Но всегда остается некий изъян, что-то такое, что выдает его, если присмотреться.

— У этой птицы была только одна нога.

Риа указала на шуршащие ветви деревьев, которые росли за пределами сухой рощицы.

— Деревья пытались меня предупредить, но я не слушала их. Призрак-оборотень в Лесу Друма! Такого еще не случалось прежде. О, Эмрис… я вижу, что мой сон сбывается!

Я наклонился и протянул руку маленькой смелой птице, которая была занята чисткой перьев. Несчастье наклонил голову в одну сторону, затем в другую, и прыгнул мне на запястье. Быстро переступая лапами, он взобрался мне на руку и снова на плечо. Но на этот раз его поведение не разозлило меня.

Я смотрел на хмурую Рию — ее явно одолевали дурные предчувствия.

— Все мы ошибались насчет этого маленького воина. Даже Арбасса.

Она покачала головой.

— Арбасса никогда не ошибается.

— Но…

— Когда она вчера закрыла дверь, то сделала это не для того, чтобы прогнать сокола. — Риа испустила тяжкий вдох. — Дерево не хотело пускать внутрь тебя.

Я отступил назад.

— Дерево решило, что я представляю для тебя опасность?

— Да, это правда.

— И ты ему поверила?

— Да. Но все равно решила впустить тебя.

— Но почему? Это же было еще до того сна.

Риа окинула меня странным взглядом.

— Возможно, когда-нибудь я расскажу тебе.

Глава 18

Имя короля

Я перевел «взгляд» со сброшенной кожи призрака-оборотня, хрупкой, как высохшие листья, на живые, шепчущие ветви деревьев Друмы.

— Расскажи мне о том, что происходит на Финкайре.

Риа нахмурила лоб — и чувствовалось, что такое выражение лица было ей совершенно не свойственно.

— Я знаю очень мало, только то, что рассказывали мне деревья.

— Расскажи мне все, что знаешь.

Она потянулась ко мне, зацепилась указательным пальцем за мой палец.

— Мне кажется, это похоже на корзину со сладкими ягодами, которые испортились и стали кислыми. Такими кислыми, что их невозможно есть. — Она вздохнула. — Несколько лет назад начали происходить странные события — зловещие события. Земли к востоку от реки, прежде почти такие же зеленые и изобильные, как этот лес, подпали под власть Мрака. Земля почернела, небо стало темным. Но все это время Лес Друма был в безопасности. Его сила так велика, что враги не осмеливались появляться здесь. До сегодняшнего дня.

— А много здесь этих оборотней?

Несчастье захлопал крыльями, но вскоре угомонился.

— Я не знаю. — Риа снова помрачнела. — Но призраки-оборотни — не самые страшные наши враги. Есть еще боевые гоблины. Раньше они жили под землей, в своих пещерах. А сейчас вышли на поверхность, убивают для собственного удовольствия. Появились вурдалаки — бессмертные воины, охраняющие Черный замок. И Стангмар, король, который правит ими всеми.

При звуке этого имени живые деревья, окружавшие группу сухих, закачали ветвями и заскрипели. После того, как они, наконец, успокоились, я спросил:

— Что это за король?

Риа пожевала губу.

— Стангмар ужасен — так ужасен, что его невозможно описать словами. В это трудно поверить, но я слышала от деревьев, будто сначала, когда он пришел к власти, он не был злым. В те дни он иногда ездил по Друме верхом на своем огромном черном коне, даже останавливался, чтобы послушать голоса деревьев. Потом с ним что-то случилось — никто не знает, что именно — и он изменился. Он разрушил свой дворец, где его окружали друзья, и где звучала музыка. А на его месте построил Черный замок, в котором царят страх и жестокость.

Некоторое время она сидела молча.

— Он находится далеко отсюда, на востоке, в самом мрачном ущелье, затерянном среди Темных холмов, где вечно длится ночь. Нет такого человека, кроме слуг короля, который вернулся бы оттуда живым. Ни одного! Поэтому трудно узнать, что на самом деле там творится. Но… говорят, что замок этот скрыт за черной пеленой и постоянно вращается, так быстро, что на него нельзя напасть.

Я окаменел, вспомнив сон, приснившийся мне в море. Даже сейчас призрачное видение казалось мне реальным.

— А тем временем Стангмар отравил бóльшую часть природы Финкайры. Все земли к востоку от Друмы, и еще некоторые на юге, были очищены, как говорят его слуги. Это означает, что там царит страх — холодный, безжизненный страх. Он напоминает мне снег, только снег прекрасен. Деревни сожжены. Деревья и реки молчат. Животные и птицы мертвы. И великаны перебиты.

— Великаны?

Глаза ее гневно сверкнули.

— Это древнейший народ Финкайры. Великаны во всем мире называют Финкайру домом своих предков. Еще до того, как реки потекли с гор, великаны оставляли следы на этой земле. Задолго до того, как побег Арбассы появился из желудя, рокот их голосов порождал эхо среди холмов и лесов. Даже сейчас первой песней, которую слышат дети в колыбелях, остается Лледра, древнейшая песнь великанов.

«Лледра». Мне показалось, что я где-то слышал это слово, что оно мне знакомо. Но где я мог слышать его? Возможно, в одном из повествований Бранвен.

— Они могут вырасти выше дерева, наши великаны. Даже выше холма. Но многие века они вели мирную жизнь. Хотя, очень давно они участвовали в Войнах Ужаса — когда гоблины попытались захватить древний город великанов, Варигаль. Обычно они и мухи не обидят, если их не злить.

Риа топнула ногой.

— Но несколько лет назад Стангмар приказал — а зачем, известно только ему, — приказал своим слугам уничтожить всех великанов, каких они только смогут найти. С тех пор его воины начали безжалостно охотиться на великанов. Хотя для того, чтобы убить одного великана, требуется больше двадцати воинов, они почти всегда добиваются своего. Я слышала, что от города Варигаль остались одни руины. Возможно, несколько великанов и выжили, притворившись скалами или камнями, но они должны вечно скрываться, иначе их убьют. Я много путешествовала по Друме, но не видела ни одного.

Я рассматривал труп призрака-оборотня.

— А с этим королем никак нельзя справиться?

— Если и есть способ сделать это, его пока никто не нашел! Могущество его велико. Он командует огромной армией и владеет почти всеми Сокровищами Финкайры.

— Что это за Сокровища?

— Это могущественные магические предметы. Сокровищами всегда пользовались для того, чтобы приносить пользу всей стране и ее обитателям, а не только одному человеку. Но это в прошлом. Сейчас они принадлежат королю — Огненный Шар, Зов Мечты и остальные, и среди них крестьянские орудия труда, их называют Семь Разумных Орудий. У него меч по имени Душегуб — оружие с двумя лезвиями, одно из которых может проникнуть человеку в самую душу, а второе — исцелить любую рану. И самая прекрасная вещь — Цветущая Арфа; когда на ней играют, на любом лугу, на любом бесплодном горном склоне наступает весна. И самая страшная вещь — Котел Смерти.

Голос ее понизился до шепота.

— Но только одно из легендарных Сокровищ пока еще не попало к королю в руки. Говорят, что сила его больше силы всех остальных вещей, вместе взятых. Оно называется Галатор.

Сердце часто-часто застучало у меня в груди, и я ощутил на шее тяжесть подвески.

Пальцы Рии сильнее стиснули мою руку.

— Я кое-что о нем слышала. Деревья говорили, будто Стангмар бросил поиски Галатора, что несколько лет назад камень исчез с Финкайры. Ходят и другие слухи: якобы король ищет нечто такое, что сделает его могущество безграничным — вещь, которую он называет «Последнее Сокровище». Это может означать только одно.

— Галатор?

Риа медленно кивнула.

— Человеку, которому известно, где он находится, угрожает смертельная опасность.

Я не мог оставить намек без внимания.

— Ты знаешь, что он у меня.

— Да, — спокойно ответила она. — Знаю.

— И думаешь, что с его помощью можно спасти Друму.

Риа в задумчивости поджала губы.

— Может, да, а может, и нет. Только самому Галатору это известно. Но я все-таки думаю, что ты можешь нам помочь.

Я сделал шаг назад, и в затылок мне уперлась сломанная ветка. Несчастье с упреком заскрежетал что-то на своем языке.

Но я не обращал внимания ни на боль в шее, ни на гул в ухе от птичьих криков. Я был уверен, что расслышал в голосе Рии намек на нечто такое, о чем запрещал себе думать прежде. Она действительно угадывала у меня необычные способности! Я считал, что она ошибается. Но ее вера для меня была тоже чем-то вроде сокровища, в своем роде не менее драгоценного, чем камень, висевший у меня на шее.

Внезапно в мозгу у меня молнией пронеслась новая мысль. «Не менее драгоценное, чем камень, висевший у меня на шее!» Я вдруг сообразил, что нашел свой ключ! Ключ, который искал все это время!

До этого момента я считал, что о Галаторе на Финкайре просто откуда-то слышали — что он не принадлежит этому месту. Но сейчас я все понял. Камень был самым могущественным из древних Сокровищ этой земли. И он исчез отсюда примерно в то время, когда море выбросило нас с Бранвен на берег Гвинеда. Если бы только я смог выяснить, каким образом Галатор попал к Бранвен, или хотя бы узнать немного о нем самом, я, возможно, приблизился бы к разгадке собственной тайны.

— Галатор… — произнес я. — А что еще ты знаешь о нем?

Риа выпустила мою руку.

— Ничего. А теперь я должна идти. С тобой или без тебя.

— Куда?

Она открыла было рот, но слова замерли у нее на языке. Сокол, крепко цеплявшийся за мое левое плечо, тоже замер.

Очередной порыв ветра пронесся по роще, и распущенные волосы Рии зашевелились, словно ветви дерева. Лицо ее застыло, и я подумал, что мне, наверное, не суждено больше услышать ее смех, разносящийся среди деревьев, подобно звону колокольчика. Ветер усиливался, и вместе с ним усиливался шум леса — шелесты, скрипы, рокот, стоны.

Когда ветер утих, Риа шагнула ко мне.

— В лесу видели гоблинов! У меня нет времени. — Она схватила меня за край туники. — Ты пойдешь со мной? Ты поможешь мне найти способ спасти Друму?

Я в нерешительности помолчал.

— Риа… прости. Дело в Галаторе. Мне нужно узнать о нем больше. Неужели ты не понимаешь?

Она прищурилась, посмотрела на меня, затем молча развернулась и направилась прочь. Я догнал ее и схватил за лиану, торчавшую из рукава.

— Желаю тебе удачи.

— Тебе тоже, — холодно ответила она.

Внезапно в подлеске у нас за спиной послышался громкий треск. Обернувшись, мы увидели молодого оленя с маленькими рогами и бронзовой шкурой. Олень перепрыгнул через какое-то бревно и устремился дальше, словно спасаясь от смертельной опасности. На долю секунды я встретил полный страха взгляд коричневых глаз, темных и глубоких.

Я вздрогнул, вспомнив свою последнюю встречу с оленем. Но в тот раз страхом был охвачен я сам. И тот олень сделал все, что было в его силах, чтобы спасти меня.

Риа вырвалась и побежала прочь.

— Подожди! Я отправляюсь с тобой.

Лицо ее просветлело.

— Правда?

— Да… но только до того дня, пока пути наши не разойдутся.

Она кивнула.

— Значит, мы будем путешествовать вместе какое-то время.

— А куда мы идем?

— Нам нужно найти единственное существо во всем Лесу Друма, которое, возможно, знает, что нужно делать. Ее называют Великая Элуза.

Я слышал это имя впервые, но оно мне почему-то не понравилось.

Глава 19

Улей

Риа бросилась вперед быстрее оленя. Хотя ноги у меня еще болели, я изо всех сил старался не отставать от нее. Мы продирались сквозь густые кусты, перепрыгивали через ручьи, окаймленные поросшими мхом камнями. Но все равно ей приходилось часто останавливаться и ждать меня.

Солнце уже стояло высоко, и колонны света прорезали сумрак, царивший под пологом леса; я видел гораздо лучше, чем вчера вечером. Тем не менее, даже при свете дня я спотыкался так часто, что Несчастье, в конце концов, взлетел с моего плеча. Однако он оставался поблизости, перелетая с ветки на ветку. Плечу моему сразу стало легче, но пристальный взгляд сокола уже не раздражал меня, как прежде.

Навстречу нам двигались всевозможные животные. Над головой летели птицы — маленькие серые пичужки, птицы с ярко-зеленым оперением, с хищными желтыми клювами, иногда стаями, иногда поодиночке. Белки с огромными глазами, бобры, самки с выводками, золотистая змея мелькали мимо меня. Где-то в отдалении выли волки. Внезапно из-за деревьев неторопливым шагом вышло огромное существо, черное, как ночь. Я в ужасе застыл на месте, но когда следом показались два существа поменьше, я догадался, что это семья медведей. В глазах у всех животных метался тот же страх, что я заметил во взгляде оленя. Все они направлялись в сторону, противоположную той, куда двигались мы с Рией.

К полудню, когда по лицу у меня уже струился пот, я оказался на тенистой поляне. Кедры, судя по всему, очень старые, образовывали правильный круг. Кора свисала клочьями, и издалека деревья можно было принять за сборище древних стариков с длинными волосами и бородами, спадавшими до земли. Мне даже показалось, что звуки, издаваемые едва заметно качавшимися ветвями, отличались от шепота других деревьев. Они походили на людей, пришедших на похороны, которые что-то уныло и жалобно бормочут себе под нос.

Затем я заметил в центре поляны узкую земляную насыпь. Она была не шире моего тела, но длина ее вдвое превышала мой рост. Насыпь была обложена округлыми гладкими камнями, блестевшими, точно голубой лед. Я осторожно шагнул вперед.

Несчастье снова уселся мне на плечо. Но вместо того, чтобы уцепиться за тунику, он начал бегать взад-вперед. Птица явно была взволнована.

Я затаил дыхание. «Я уже был здесь когда-то». Эта мысль — эта уверенность — пришла ко мне в одно мгновение. Подобно аромату цветка, исчезающему прежде, чем вы успеваете догадаться, откуда он исходит, какое-то смутное воспоминание всплыло из глубин подсознания и тут же растаяло. Возможно, это был просто сон, или даже воспоминание о сне. Но все-таки я не мог избавиться от чувства, будто это кольцо из кедров мне откуда-то знакомо.

— Эмрис! Идем скорее!

Оклик Рии вернул меня к реальности. Бросив последний взгляд на насыпь, на погруженные в скорбь деревья, я покинул поляну. Вскоре странное бормотание стихло. Но память о нем осталась в каких-то темных уголках моего сознания.

Земля под ногами становилась все более влажной. Лягушки квакали так громко, что иногда я не слышал собственного хриплого дыхания. Журавли, цапли и другие водяные птицы перекликались друг с другом зловещими голосами, эхо которых разносилось среди стволов. В воздухе чувствовались гнилостные запахи. Наконец, я заметил Рию — она стояла среди высокой травы на краю какого-то темного озерца. Болото.

Девочка нетерпеливо махнула мне рукой.

— Пошли.

Я с опаской осмотрел болото.

— Мы должны через него перебраться?

— Это самый короткий путь.

— Ты уверена?

— Нет. Но у нас кончается время — ты видел, все животные бегут! И если у нас получится перейти болото, сбережем лишний час или даже больше. Сразу на другой стороне будут холмы, где живет Великая Элуза.

Риа отвернулась и шагнула в болото, но я схватил ее за плечо.

— Только скажи мне, кто такая Великая Элуза?

Она стряхнула мою руку.

— Я точно не знаю! Ее имя и происхождение — это тайна, даже для Арбассы. Я знаю только, что, по легенде, она скрывается среди живых камней в Туманных холмах. Что она знает такие вещи, которые неизвестны больше никому, даже о том, что еще не произошло. И она стара, очень стара. Я даже слышала, что она уже жила на свете, когда Дагда вырезал из горного склона первого великана.

— Ты сказала… живые камни?

— Их так называют, не знаю почему.

Я покосился на трясину, на мертвые стволы, торчавшие среди заросших ряской луж. Где-то вдалеке кричала цапля.

— И ты уверена, что это существо нам поможет?

— Не уверена… но все возможно. То есть, если она нас сразу же не съест.

Я отшатнулся.

— Съест?

— Предание говорит, что она вечно голодна. И что она свирепее, чем загнанный в угол великан.

Несчастье, глядя на Рию, наклонил голову и издал долгий, низкий свист.

Она приподняла брови.

— В чем дело?

— Несчастье обещает защитить нас. Однако это первый раз, когда я слышу тревогу в его голосе.

Я фыркнул.

— Если Великая Элуза попытается съесть Несчастье, ей можно будет только посочувствовать. Эта птица не знает, что такое страх.

— Вот поэтому мне и не нравится то, что он встревожен.

С этими словами Риа снова повернулась к болоту. Шагнула на островок засохшей грязи, оттуда перепрыгнула на камень. Я последовал ее примеру и заметил, что мы оставили в грязи следы, но не придал этому особого значения. Мы углубились настолько далеко в лес, что это было уже неважно.

Мы принялись перепрыгивать с камней на бревна и снова на камни и, таким образом, медленно продвигались к противоположной стороне болота. Мертвые деревья тянули к нам длинные иссохшие руки. Странные голоса, непохожие на голоса птиц и лягушек, разносились над зловонной трясиной, время от времени раздавался свист Несчастья. Часто, когда мы оказывались по колено в воде и пытались выбраться на кочку, что-то шлепало по поверхности или как будто шевелилось в черных глубинах. Я так и не понял, что было источником этих странных волн. И совершенно не хотел это выяснять.

Наконец, болото осталось позади, но в воздухе появился серый туман. Мы очутились среди высокой влажной травы; заросли тростника постепенно редели и через какое-то время сменились твердой почвой. Перед нами возник крутой склон холма, усеянный камнями, и навстречу нам, словно живые, двигались пряди тумана.

Риа резко остановилась.

— Туманные холмы. Если бы только найти гроздь сладких ягод! Нам понадобятся дополнительные силы, чтобы взобраться туда. — Она неуверенно посмотрела на меня. — И для того, что ждет нас потом.

Когда мы начали подниматься, Несчастье взлетел с моего плеча. Двигаясь бесшумно, медленно, он принялся описывать у нас над головой большие круги. Хотя я решил, что он осматривает лес в поисках опасности, мне показалось, будто он заодно развлекается и наслаждается полетом и ощущением свободы.

Среди деревьев попадались огромные валуны, некоторые были даже больше дома Рии. Деревья же становились все реже, искривленные корни их отчаянно цеплялись за крутой склон. Но несмотря на значительное пространство между стволами, в лесу почему-то не становилось светлее. Может быть, дело было в тенях от огромных камней. Или в клубившемся между ними тумане. Или в чем-то еще. Но, так или иначе, тьма сгущалась.

Пока мы, напрягая последние силы, карабкались на вершину холма, меня, подобно туману, окутывали сомнения. Кем бы ни была эта Великая Элуза, она решила поселиться в таком месте наверняка не потому, что любит гостей. А что, если гоблины, забравшиеся в лес, найдут нас прежде, чем мы — ее? Я сунул руку под тунику и сжал в пальцах Галатор, но лучше мне от этого не стало.

Внезапно передо мной возник высокий серый камень. Я резко остановился. Возможно, туман сыграл со мной шутку, и «ясновидение» подвело меня. Но мне показалось, что это не камень, а загадочное лицо, изборожденное морщинами. «Глаза» смотрели на меня в упор. Затем я услышал — или мне померещилось — какой-то скрежет, как будто кто-то откашлялся. И еще мне показалось, что валун пошевелился.

Я не стал ждать продолжения и бросился бежать вверх по склону, спотыкаясь о корни, камни и собственные ноги.

В конце концов, мы оказались на гребне холма. Сквозь звук своего хриплого дыхания я различил какое-то сердитое жужжание. Пчелы. Тысячи пчел кружились над высоким пнем. В тумане трудно было что-либо разобрать, но, похоже, дерево, в котором они устроили себе улей, совсем недавно повалило бурей. Однако совершенно ясно было одно: пчелам это очень не понравилось.

Риа, подбоченившись, с явным интересом рассматривала пчел.

Я угадал ее мысли и покачал головой.

— Ты же не собираешься… — отдуваясь, проговорил я, — не собираешься лезть туда за медом… правда?

Она хитро усмехнулась.

— Меда никогда много не бывает! Это займет всего минуту. Мы задержимся совсем ненадолго.

— Но как ты туда заберешься? Только посмотри на этих пчел!

В этот момент появился Несчастье и, описав последний круг у меня над головой, приземлился мне на плечо. Эта птица, без сомнения, обожала летать. Устроившись поудобнее, он издал довольное чириканье. Я удивился про себя: оказалось, что присутствие сокола стало для меня уже привычным, почти естественным. Как это отличалось от моих вчерашних чувств! Птица сложила полосатые крылья, наклонила ко мне голову.

Повинуясь какому-то импульсу, я подмигнул Несчастью.

Несчастье подмигнул мне в ответ.

Риа продолжала осматривать пень.

— Если бы только придумать, как отвлечь пчел, всего на несколько секунд. Этого будет достаточно.

Внезапно Несчастье с резким криком взмыл в воздух и устремился прямо в пчелиный рой. Он врезался в гущу пчел, начал бить их крыльями, затем полетел прочь, в туман. Рой бросился в погоню.

— Это же безумие! Эта птица любит летать не меньше, чем ты любишь…

Продолжать не было необходимости; Риа уже забралась на пень и была занята поисками пчелиных запасов. Я прислушался, но жужжания не услышал. Я подбежал к улью, подтянулся и взобрался на нижнюю ветку, и пень вдруг затрещал и закачался.

— Осторожно, Риа! — крикнул я. — Вся эта штука может в любой момент перевернуться.

Но она меня не слышала. Мысли ее были заняты медом; она уже перегнулась через зазубренный край пня.

Я потверже встал на свою ветку и тоже заглянул внутрь. Перед нами лежало золотое озеро меда, окруженное стенами из сот толщиной с мое туловище. В густом сиропе плавали кусочки веток, коры и сот. Я сунул вниз руку, зачерпнул пригоршню меда и начал пить приторную вязкую жижу. Никогда в жизни я не пробовал такого вкусного меда. Риа явно была того же мнения, потому что она уже черпала тягучую жидкость обеими руками, щеки и подбородок у нее были перемазаны, с них капал мед.

— Пора идти, — наконец, объявила она. — Последний глоток.

Я заметил перед собой большой кусок сот, плавающий в меду, и схватил его. Однако, кусок не подавался, как я ни тянул за него. Я уперся ногами в сук, вцепился в свою добычу изо всех сил и как следует дернул.

В это мгновение из медового озера с оглушительным воем возник странный предмет. До меня внезапно дошло, что я держался не за соты, а за кончик огромного носа «картошкой». Риа взвизгнула, я отпрянул в сторону, чтобы избежать столкновения с обмазанной медом головой. Основание пня треснуло, он накренился, повалился набок и покатился вниз по склону, увлекая нас за собой.

Глава 20

Шим

Мы с Рией катились по твердой земле, утыканной острыми обломками. Впереди нас, набирая скорость, подскакивало на камнях тяжелое полое бревно с медом и существом, скрывавшимся в его глубинах. В конце концов, пень врезался в огромный валун и разлетелся на мелкие куски.

Когда я, в свою очередь, остановился, мир вокруг меня продолжал еще некоторое время вращаться. Голова кружилась, перед глазами стоял туман, но я заставил себя сесть.

— Риа!

— Я здесь.

Она подняла голову из травы. Она сидела на склоне чуть ниже меня; волнистые каштановые пряди ее волос были перемазаны медом, в них запутались ветки и прочий мусор.

Мы одновременно повернулись, услышав стон, донесшийся из-под обломков пня. Риа протянула ко мне руку, зацепилась указательным пальцем за мой палец. Мы поднялись и медленно подошли.

У подножия валуна лежала куча веток, щепок и листьев, покрытая слоем меда. Внезапно куча перевернулась, яростно встряхнулась и села.

— Это человек, — в ужасе проговорил я. — Крошечный маленький человечек.

— Гном, — поправила меня Риа. — А я и не знала, что на Финкайре еще остались гномы.

В медовой маске открылись два розовых глаза.

— Вы оба ошибаешься. Полностью, ужасно, отвратительно ошибаешься! Я не были гном.

Риа с недоверием оглядела его.

— Не гном? Тогда кто ты такой?

Маленький человечек чихнул, и из носа у него брызнул медовый фонтан. Мед потек по его подбородку, он начал облизывать пальцы, ладони и запястья. Очистив руки, он нервно огляделся по сторонам.

— Ты не были друг короля, правда?

Риа нахмурилась.

— Конечно, нет.

— А как насчет вон того твоего черноволосого приятеля, который тащили людей за нос?

— И он тоже не друг короля.

— Наверняка, определенно, совершенно нет?

Риа не удержалась от улыбки.

— Наверняка, определенно, совершенно нет.

— Тогда хорошо.

Человечек попытался отлепить себя от земли, чтобы встать на ноги, затем, когда ему это удалось, подошел к Рии. Хотя голова его находилась на уровне ее колена, он гордо выпрямился.

— Я не были гном. Я буду есть великан.

— Кто-кто? — воскликнул я и расхохотался.

Человечек уставился на меня, гневно сверкая розовыми глазенками.

— Я есть были великан. — Затем гордость, казалось, улетучилась. Лицо его вытянулось, плечи опустились. — Просто я были очень, очень, очень маленькая великан. Я хочу бы, действительно хочу бы, чтобы быть большие. Как должна быть великан.

— Я тебе не верю. — Я наклонился, чтобы получше рассмотреть существо. — По мне, так ты совсем не похож на великана. Даже на маленького.

— Но я будем!

— Тогда я — плесень.

— И зачем бы это плесени расхаживать вокруг, тягая других за носы?

Риа разразилась хохотом, и каждый листок на ее древесной одежде затрясся.

— Оставь его в покое, Эмрис. Если он говорит, что он великан, пусть будет так, я ему верю.

Видимо, чувствуя себя восстановленным в правах, крошка похлопал по своему оттопыренному животу.

— Я очень славно ели, кстати, никого не трогали, и вдруг мне помешали.

— Меня зовут Риа. А тебя как?

Наш новый знакомый опять нервно огляделся по сторонам и пробормотал:

— В наши время осторожность никогда не помешала. — Он шагнул ближе. — Мое имя Шим.

Я с подозрением оглядел его.

— Расскажи нам, Шим, ты всегда, отправляясь поесть меду, ныряешь в него?

— Наверняка, определенно, совершенно! Если не хочешь, чтобы тебя покусали пчелы, будешь делать именно так.

Риа улыбнулась; «великан» забавлял ее.

— В этом есть смысл. Но вылезти обратно может быть нелегко.

Маленький великан воскликнул, брызгая слюной:

— Вы смеешься, вы надо мной смеялась!

— Вовсе нет, — заверил его я. — Ты совершенно не смешной. — Я изо всех сил старался удержаться от смеха, но не смог и фыркнул, затем расхохотался, схватившись за бок.

Крошечный человечек подбежал ко мне и с силой пнул меня в ногу. Я сразу перестал веселиться и с рычанием бросился на него.

— Нет, стоять! Пожалуйста, стоять! — воскликнул Шим, прячась за ногами Рии. — Я не хотели сделать тебе больно. На самом деле, истинно, честно.

— Нет, хотел, да еще как! — Я попытался схватить липкое существо. — Я сейчас тебя поймаю, и щипком за нос ты у меня не отделаешься.

— Погоди, — велела Риа и положила руку мне на плечо. — У нас нет на это времени. Мы и так уже слишком долго здесь торчим!

Я неохотно отступил.

— Наверное, ты права. И вообще, пчелы могут вернуться в любой момент, а сейчас они стали еще свирепее. — Я бросил взгляд на Шима. — На твоем месте я бы пошел и хорошенько искупался, пока они не прилетели и не уселись на тебя все сразу.

Розовые глазки от ужаса вылезли из орбит.

— На меня?

— Наверняка, определенно, совершенно.

У маленького великана перехватило дыхание.

— Я правда ненавижу, когда кусаются!

И он рванул в туман, за высокий валун. Но не успел он скрыться из виду, как мы услышали вопль ужаса и бросились вслед, посмотреть, что случилось.

Однако через несколько секунд сами уже кричали от страха. Мы с Рией одновременно упали, полетели вниз головой в какую-то глубокую яму, разверзшуюся у нас под ногами. В конце концов, падение прекратилось. Нас окружала абсолютная темнота.

— О, моя голова, — пробормотал я.

Подо мной что-то зашевелилось.

— Слезла ты с меня, ты, дурень!

Нога или рука, клейкая, облепленная грязью и листьями, угодила мне прямо в лицо.

— Ой! Смотри, что делаешь, безмозглый липучий гном!

— Прекратите! — крикнула Риа. — Мы должны найти выход отсюда.

— А где мы, кстати? — спросил я. — Похоже, мы упали в нору. В глубокую нору. Такую глубокую, что я даже не вижу отсюда света. И пощупайте пол! Он рыхлый, это не скала!

— Я моооогу оооотвеееетить на твоооой вопроооос, — прогудел откуда-то из темноты низкий голос. — Выыыы нашлииии моеееее лооооговооооо.

— Какое логово? — одновременно спросили мы трое.

Последовала долгая пауза.

— Лоооогово Велииикой Элууузыыы.

Глава 21

Великая Элуза

Казалось, от звуков этого голоса содрогнулись стены пещеры. Риа прижалась ко мне. Я изо всех сил старался хоть что-нибудь разглядеть, но в полной темноте мое «второе зрение» было бесполезно. На мгновение я уже решил было нарушить свой обет, данный в Каэр Мирддине, и воспользоваться теми силами, которые, возможно, у меня еще остались. Чтобы защитить нас любым способом. Но сама мысль об этом пробудила во мне старые страхи, и я продолжал сидеть не шевелясь.

— Это ты, — прошептал Шим, обращаясь к темноте, — то существо, которое, которое, которое, едят все подряд?

— Я еееем то, чтоооо захочуууу. — Голос породил оглушительное эхо, которое продолжало греметь внутри моего черепа. — А тепеееерь скааажите мнеее, кто вы такиииие, преждееее чем я вас съееееем.

Я набрался храбрости и откашлялся.

— Меня зовут… Эмрис.

— Эмрииис, а откуда ты роооодом?

На сей раз голос мой прозвучал жалко.

— Не знаю.

— А я Риа из Леса Друма.

После паузы Великая Элуза прогремела:

— Ктоооо здеееесь ещееее?

Ответа не последовало.

— Ктоооо здеееесь ещееее ееесть? — Голос был таким громким, что с потолка на головы нам посыпалась земля.

И снова молчание. Только какой-то хрип — я решил, что это неровное дыхание перепуганного маленького великана.

— Это Шим, — объяснила Риа. — Он тоже из Друмы. — Она сделала глубокий вдох. — Пожалуйста, не ешь нас. Нам нужна твоя помощь.

— Зачеееем?

— Чтобы спасти Друму! Мой дом!

— И твой тоже, — добавил я.

Несколько секунд стояла тишина.

Затем «логово» неожиданно озарилось ярким светом. Мы в изумлении поглядели друг на друга. Мы находились в огромной пещере, вырубленной в скале. Стены ее светились, но было неясно, откуда исходит свет. И, что было еще более странно, мы не заметили поблизости никакой Великой Элузы. Кроме нас, в гроте со светящимися стенами никого не было.

— Где она? — удивился я, осматривая диковинное «логово».

Риа наморщила лоб.

— Ничего не понимаю.

Шим сидел на полу, закрыв лицо руками, и трясся.

— И этот свет… — Я прикоснулся рукой к стене. — Смотри! Он исходит от самих стен!

— Хрусталь, — произнесла потрясенная Риа. — Грот из светящегося хрусталя!

И в самом деле: стены, потолок и пол пещеры излучали яркий свет, и отблески его метались по нашим рукам, лицам. Вокруг нас искрились, вспыхивали огнем кристаллы, как будто откуда-то сверху струился водопад, озаренный солнечными лучами. Я был уверен в том, что мое лицо тоже сияет, потому что даже в те дни, когда я еще не лишился зрения, когда цвета были насыщеннее, а свет — ярче, я никогда не видел ничего прекраснее этого хрустального грота.

Внезапно я ощутил на груди какое-то тепло. Заглянув за ворот туники, я буквально подскочил на месте. Галатор светился — так же ярко, как стены пещеры! Самый крупный камень в подвеске приобрел цвет молодой листвы и излучал зеленый свет. Подняв голову, я увидел, что Риа с улыбкой смотрит на меня.

— Вам нравится моя пещера? — Откуда-то до нас донесся новый голос, веселый и тоненький.

Пока Шим продолжал дрожать от страха, мы с Рией подошли ближе к стене, от которой исходил голос. Среди нагромождения крупных кристаллов была натянута едва заметная паутина. Нити ее расходились из центра, словно лучи света от звезды. В паутине сидел один-единственный паук, размером с ноготь большого пальца. Крошечная голова и спина были покрыты миниатюрными волосками, светившимися так же ярко, как и кристаллы.

— Очень нравится, — ответил я.

— Она напоминает мне скопление всех звезд, которые я когда-либо видела, собранных вместе, — добавила Риа.

Я наблюдал за пауком; округлое брюшко его затряслось, когда он перебирался на соседнюю нить паутины.

— Значит, ты…

— Я, — объявил паук, точнее, паучиха, — Великая Элуза.

— Но только что ты говорила таким громким голосом, и нам показалось, что ты… крупнее.

Паучиха, не обращая на меня внимания, прицепила к паутине новую шелковую нить. Перебросив ее через поврежденный участок сети, она спрыгнула на нижний уровень. Затем быстрыми движениями двух лапок закрепила нить. Покончив с ремонтом, она быстро поползла в центр.

— И как тебе удалось притвориться такой огромной? — не отставал я.

— О, я могу стать огромной, когда захочу. — Паучиха махнула лапой в сторону Шима. — Достаточно огромной, чтобы одним махом проглотить вон тот трясущийся лакомый кусочек.

Маленький великан, не отрывая рук от лица, испустил стон.

— Если я не в настроении есть своих гостей, — продолжала Элуза тем же тоненьким голоском, — я ненадолго становлюсь меньше. Мой желудок при этом сжимается, хотя голод не проходит. Но это неважно; видимость и реальность не всегда одно и то же. Тебе, Эмрис, уж наверняка известно это первое правило магии.

У меня перехватило дыхание.

— Я ничего не знаю о магии! Кроме того, что это опасное, очень опасное занятие.

— В таком случае тебе известно уже немало.

— Больше я ничего не намерен о ней узнавать.

— Очень плохо. В будущем магия может тебе сильно пригодиться.

— Только не мне. В моем будущем нет магии. По крайней мере, такой, которую творю я сам.

Несколько мгновений паучиха пристально разглядывала меня.

— Как тебе будет угодно.

В этот момент в паутину угодил жук, размером раза в два превосходивший паучиху; она поспешила к своей добыче, ужалила ее в шею и подождала, пока жертва прекратит дергаться. В мгновение ока хищница связала жука шелковой нитью, затем оторвала ему лапку и начала жевать.

— Не знаю, как насчет тебя, но мое любимое занятие — еда. Эта часть моего видимого облика вполне реальна.

— Ты можешь нам помочь? — просительно обратилась к ней Риа. — Лес Друма… в опасности.

Великая Элуза оторвала жуку вторую лапку.

— Разумеется, он в опасности! Как и вся остальная Финкайра! Точь-в-точь как этот жук, которого поедают по частям. Неужели ты поняла это лишь сейчас?

Риа повесила голову.

— Я… не хотела верить в это.

— До сегодняшнего дня, когда Мрак уже буквально стоит у дверей! Ты ждала слишком долго.

— Я знаю! Но может быть, у нас еще осталось время. Ты поможешь нам?

Паучиха жадно откусила очередной кусок и принялась с аппетитом хрустеть.

— А какой именно помощи ты ждешь от меня?

— Ты можешь объяснить, почему это происходит.

— Почему? — Снова хруст. — На то, чтобы рассказать тебе все с самого начала, уйдет слишком много времени. У меня кончится пища, и тогда мне придется съесть вас всех.

— Тогда просто скажи мне, можно ли остановить врагов. Может ли хоть что-нибудь помешать им. — И Риа, бросив на меня быстрый взгляд, добавила: — Или кто-нибудь.

Паучиха подняла лапу и почесала волосатую спину.

— Я скажу тебе вот что. Финкайра — а вместе с ней и Лес Друма — погибнут, если не свергнуть короля, которого вы называете Стангмаром.

— Свергнуть? Но разве это возможно?

— Все зависит, — заявила паучиха, — от того, что Стангмар называет «последним Сокровищем». От некоего… скажем так, объекта, которым он владел когда-то давно, но которого затем лишился.

Я взглянул на свою тунику, под которой по-прежнему светился Галатор.

— Ты можешь рассказать нам о его возможностях?

Прежде чем ответить, Великая Элуза поразмыслила.

— Последнее Сокровище обладает огромным могуществом, которого ты даже не можешь себе представить. — Она схватила очередную лапку жука и откусила половину. — Стангмар убежден в том, что, найдя его, он обретет абсолютную власть.

— Он прав, — вздохнула Риа.

— Нет! Он заблуждается. Он не получит абсолютную власть, а, напротив, окончательно и бесповоротно превратится в раба.

— В раба?

— В раба самого ужасного на свете злого духа, известного под именем Рита Гавр.

Я вздрогнул.

— Для Рита Гавра ваш король — лишь средство достижения собственной цели. — Паучиха обсосала колено жука и удовлетворенно чмокнула губами. — Он стремится править всей вселенной — Финкайрой, Землей и Миром Иным. Вот его истинное желание.

Она снова причмокнула, затем вгрызлась в сустав.

— Его главный противник, Дагда, побеждает его во многих битвах, их слишком много, чтобы сейчас перечислять. И все же Рита Гавр подчинил себе Стангмара и с помощью короля захватил власть над большей частью Финкайры. Теперь на пути его осталось совсем немного препятствий, но среди них самое значительное — это…

Очередное причмокивание и хруст.

— Последнее Сокровище. Если оно попадет в его руки, Финкайра будет принадлежать ему. Таким образом, Рита Гавр окажется хозяином моста, соединяющего Землю и Мир Иной. Оттуда недалеко и до завоевания Земли. Прожевать ее непросто, но результат того стоит — я говорю об этой лапке. А если это произойдет, тогда все пропало.

Я, нахмурив лоб, пытался вникнуть в смысл этих слов.

— А разве король не знает, что является орудием чужой воли?

— Знает. Но Рита Гавр уже давно совратил его с пути. — Она проглотила последний кусочек последней лапки. Затем тщательно вытерла рот двумя конечностями, ближайшими к голове. — Стангмар потерял способность действовать самостоятельно.

— И все же, если его удастся каким-то образом свергнуть, мы сможем помешать Рита Гавру.

— Возможно.

Риа с расстроенным видом прислонилась к светящейся хрустальной стене.

— Но как это сделать?

Великая Элуза приступила к туловищу жука.

— М-м-м… нежно, очень-очень нежно.

— Что? — удивилась Риа.

Паучиха сглотнула.

— Осталась единственная возможность. Нет, нет. На самом деле, я считаю, что это совершенно невыполнимо.

— О чем ты говоришь?

— Замок короля должен быть уничтожен.

Риа захлопала глазами.

— Черный замок?

— Да. Это творение Рита Гавра, и сквозь его стены мощь злого духа течет к Стангмару и его армии. И ты знаешь, что сами вурдалаки — часть замка, который они охраняют. — Она снова откусила кусок брюшка. — М-м-м. Чудесно. Так о чем я говорила? Ах да, вурдалаки. Вот почему они никогда не выходят за пределы замка. Если вы сможете разрушить замок, уничтожите заодно и их.

— Но это невозможно! — воскликнула Риа. — Черный замок вечно скрыт за завесой тьмы и постоянно вращается. На него нельзя даже напасть, а тем более уничтожить.

— Есть один способ. — Паучиха, продолжая жевать, повернулась ко мне. — Точно так же, как есть способ для ослепшего человека вновь обрести зрение.

Я вздрогнул.

— Откуда ты знаешь про меня?

— Я увидела это точно так же, как ты видишь своим вторым зрением то, что недоступно обычным людям.

При этих словах я обернулся к Рии.

— Те письмена на стенах дупла Арбассы! Вот почему ты не видела их.

— И если тебе суждено остаться в живых, — продолжала Великая Элуза, — твое второе зрение улучшится. Однажды ты сможешь не только видеть, но и понимать, что видишь.

— Ты хочешь сказать, что оно поможет мне разобрать те надписи?

— Если ты останешься в живых.

— Правда?

— Нельзя недооценивать свое второе зрение! Однажды ты, возможно, начнешь ему полностью доверять. Полюбишь его. Может быть, даже сильнее, чем любил свои глаза. — Она смолкла, чтобы обгрызть голову жука. — Хотя сама я люблю глаза больше всего.

Риа обратилась к паучихе:

— Ты сказала, что есть один способ.

С помощью трех лап белое насекомое схватило останки жука и принялось за брюшко. Оно жевало медленно, наслаждаясь пищей.

— Думаю, мне не хватит времени объяснить вам это. На самом деле, вам пора уходить, пока еще можно. Скоро я покончу с этим вкусным жуком, и боюсь, что тогда настанет ваша очередь.

И снова Шим, скорчившийся в углу, застонал.

— Так что это за способ?

— Тебе известно о том, что такое Котел Смерти? — спросила паучиха, чистя лапку.

Риа мрачно кивнула.

— Человек, которого туда бросают, умирает в тот же миг.

— Верно. Но верно также и то, что у этого Котла есть уязвимое место. Если какой-нибудь человек заберется туда по доброй воле, а не по принуждению, Котел будет уничтожен.

— Забраться по доброй воле? Но кто согласится пойти на такое?

— Только не тот, кому хочется увидеть утро следующего дня. — Паучиха пожевала, чмокая губами. — Замок, подобно Котлу, тоже уязвим. Уязвимое место очень трудно найти, но, тем не менее, оно есть.

— И что это?

— Существует древнее пророчество, древнее, как раса великанов.

Услышав эти слова, Шим слегка раздвинул пальцы руки, скрывавшей лицо, и взглянул на Великую Элузу.

Паучиха поползла по паутине, оторвала от нее какой-то застрявший старый усик, проглотила его за один присест. Вернувшись к жуку, она произнесла нараспев:

Там, где во тьме черный замок кружится,

Тот, кто был мал, с великаном сравнится,

В каменном зале свой хоровод

Спляшут гиганты, и крепость падет.

— Что это значит? — удивилась Риа. — В каменном зале свой хоровод…

— Спляшут гиганты, и крепость падет. — Я отбросил с лица прядь волос. — Итак, замок разрушится, если там когда-нибудь станцуют хоровод великаны?

Паучиха доела брюшко жука и принялась за крылья.

— Так говорит пророчество.

Риа помрачнела.

— Так вот зачем Стангмар выследил и перебил всех великанов! Должно быть, он тоже слышал об этом пророчестве. Он делает все, что в его силах, чтобы оно никогда не сбылось.

Паучиха хрустнула крылом.

— Среди прочего, он разрушил Варигаль, древнейший город в мире.

— О-о-о, — простонал Шим. — Я не хотела этого, когда говорю, что я хочу быть большим. Нет, не говорила. На самом деле, истинно, честно.

Великая Элуза взглянула на трясущееся существо, покрытое грязью, веточками и медом.

— Мне жаль тебя, карлик. Хотя родители твои и происходили из народа великанов, ты не усвоил одного: истинное величие не имеет никакого отношения к размеру твоего тела.

— Но я рады, что я маленький! Это были просто глупость, насчет желания быть большим. Большой и мертвый! Я больше рады быть маленький, но живой.

— Ну и отлично, — сказала паучиха. — А сейчас я хочу вас всех предупредить. От этого вкусного жука осталось лишь одно крылышко и кусочек головы. — Она оторвала крыло, запихнула в рот и несколько секунд жевала. — Хм-м-м-м. Теперь осталась только голова. А я по-прежнему очень голодна. И устала быть такой крошечной. Если вы немедленно не уйдете из моей пещеры, я вынуждена буду закусить вашими руками и ногами.

Риа стиснула мой локоть.

— Она права. Нужно уходить отсюда.

— Но как?

— Я, разумеется, не уверена, — заметила паучиха, — но мне кажется, вы можете вылезти наверх, цепляясь за кристаллы.

— Конечно! — воскликнула Риа. — Пошли.

Она начала карабкаться по светящейся стене, хватаясь руками за массивные выступы, упираясь в них ногами. Шим полез следом, стараясь действовать коротенькими руками и ногами как можно быстрее. За ним по хрустальной стене тянулся липкий след.

Заметив, что я еще стою внизу, Риа окликнула меня.

— Быстрее! Или последуешь за тем жуком.

Но я медлил — мне хотелось задать Великой Элузе последний вопрос.

— Шевелись же!

— Идите вперед, — крикнул я Рии. — Я сейчас вас догоню.

— Тебе лучше послушаться ее. — Паучиха потянулась за головой жука, и вот от него уже осталось лишь несколько шелковых нитей, которыми он был обмотан. — С другой стороны, ты кажешься мне вполне съедобным, хотя ты и костляв.

— Прошу, скажи мне еще одну вещь, — обратился я к ней. — Насчет моей родины. Моей настоящей родины. Ты можешь сказать, где она находится? Галатор — вот он, светится — это моя единственная надежда.

— Ах, Галатор! Ну-ка, подойди ближе, покажи мне его.

— Я боюсь. Ты можешь…

— Боги, ты действительно гораздо сочнее на вид, чем мне показалось сначала.

— Пожалуйста! — воскликнул я. — Тогда скажи мне хотя бы, как мне найти мать? Отца? Мое настоящее имя?

Проглотив последний кусочек жука, паучиха ответила:

— Я не могу тебе этого сказать. Это… Да, теперь мне кажется, что запах у тебя необыкновенно аппетитный. Подойди ближе, мальчик. Подойди ближе. Да! Даааай мнееее взглянуууууть на тебя поблиииииже!

Голос паука становился все громче, и вместе с ним увеличивался в размерах и сам паук. Но я не остался, чтобы понаблюдать за превращением. Я поспешил выбраться из пещеры с максимальным проворством, на которое только был способен.

Глава 22

Встреча в тумане

Выкарабкавшись из норы, я оказался в густом тумане. Я едва смог различить силуэт Рии, хотя она находилась всего в нескольких шагах от выхода. Рядом с ней стоял Шим, настолько густо покрытый палочками, грязью и листьями, что походил он скорее не на маленького великана, а на маленький холмик мусора. Быстро взглянув на Галатор, я заметил, что он перестал светиться.

Риа села на землю среди небольшой группы вязов — пять молодых деревец окружали старое дерево. Увидев, как я вылезаю из пещеры, она вздохнула с облегчением. Затем привалилась спиной к старому вязу посередине рощицы и начала разговаривать с ним, издавая негромкий свист и шелест. Дерево в ответ медленно закачалось, раздался треск — голос, в котором слышалась бесконечная печаль.

Через несколько минут Риа обернулась ко мне; глаза ее застилали слезы.

— Это дерево более двухсот раз видело, как в Лесу Друма времена года сменяли друг друга. Но сейчас оно уверено, что проводило свою последнюю весну. Оно каждый день оплакивает участь своих детей. Я сказала ему, что нельзя терять надежду, однако оно ответило, что надеется только на одно. Что оно проживет достаточно, чтобы суметь хоть чем-нибудь помочь избавлению леса от боевых гоблинов. Однако оно говорит, что, наверное, прежде умрет от горя.

Шим, стоявший рядом с Рией, почесал грязный нос и уставился себе под ноги.

Мне нечего было на это сказать; я лишь печально кивнул и вгляделся в надвигавшийся туман. Внезапно я уловил в воздухе запах яблоневого цвета.

— Вы кажетесссссь мне ужассссно груссссстными, — произнес знакомый голос.

— Квен! — Риа вскочила на ноги. — Откуда ты здесь? Ты же больше не выходишь из дому!

Квен, возникшая из тумана, провела перед глазами рукой-веточкой.

— Мне не сссследовало отправлятьссся за вами. — Она смолкла, и в глазах-каплях промелькнул страх. — Воззззможно ли, что ты когда-нибудь просссстишь меня?

Риа прищурилась.

— Ты совершила что-то ужасное.

В это мгновение шесть огромных боевых гоблинов выступили из-за туманной завесы и быстро окружили нас. Под забралами остроконечных шлемов блестели глазки-щелочки, из-под панцирей виднелись мускулистые плечи; в трехпалых руках враги сжимали эфесы широких мечей. На серо-зеленой коже выступили бисеринки пота.

Один из них, с двумя красными нарукавными повязками, махнул мечом в сторону Квен и сиплым, грубым голосом спросил:

— У которого из этих?

Квен покосилась на Рию, которая смотрела на бывшую подругу в изумлении и гневе.

— Они обещщщали мне, что позззволят мне исссспользовать Галатор для того, чтобы сссснова сссстать молодой. — Она помахала рукой со скрюченными пальцами. — Раззззве ты не видишшшь? Мои руки большшше не будут ссссохнуть!

Лицо Рии исказилось, словно от боли.

— Я поверить не могу, что ты сделала это, после всех лет…

— У которого? — прохрипел гоблин.

Квен узловатым пальцем указала на меня.

Гоблин шагнул к группе вязов и направил мне в грудь острый меч.

— Отдай его мне сейчас же. Или сначала сделать тебе больно?

— Помнишшшь, что ты сссказал? — заговорила Квен. — Ты пообещщщщал не причинять им вреда.

Гоблин развернулся и посмотрел на старуху. Его грубая пасть искривилась в усмешке.

— Я забыл. Кстати, разве я обещал что-то насчет тебя?

Квен взглянула на него в ужасе и попятилась.

— Нет! — воскликнула Риа.

Но было слишком поздно. Меч гоблина просвистел в воздухе и отрубил Квен руку.

Она пронзительно завопила, зажимая рану, из которой хлестала коричневая кровь.

— Вот так. — Гоблин хрипло расхохотался. — Теперь тебе не придется волноваться о своих кривых пальцах! — Он наступал на Квен. — Теперь разберемся со второй.

Квен снова вскрикнула и, оставляя за собой кровавый след, отступила в туман.

— Пусть идет, — просипел гоблин. — У нас есть дела поважнее. — Он приставил к моему горлу острие меча, с которого капала бурая жидкость. — Ну, на чем мы остановились?

Я сглотнул ком в горле.

— Если ты меня убьешь, то никогда не узнаешь, как им пользоваться.

На морде гоблина появилось зловещее выражение.

— Хорошо, что ты мне напомнил; хозяин приказал мне не убивать человека, который носит его. Но насчет твоих друзей он мне ничего такого не говорил.

Сердце мое сжала ледяная рука.

— Однако, может быть, я соглашусь оставить жизнь твоим друзьям, если ты расскажешь мне, как он работает. — Он подмигнул другому гоблину. — Тогда мы с моим дражайшим хозяином сможем поторговаться.

Он бросился к Шиму, который трясся от страха, и пнул его с такой силой, что тот перелетел через всю рощу.

— Может, мне для начала поразвлечься с этим грязным гномом? Нет, неохота. — Он повернулся к Рии, и глазки его сверкнули. — Лесная девушка! Какая неожиданная, но приятная встреча.

Риа отшатнулась.

Гоблин кивнул, и два его воина, бросившись к ней, схватили ее за руки, одетые в зеленые рукава.

— Дай мне его, — приказал гоблин.

Я взглянул на Рию, потом на гоблина. Но как я мог отдать ему Галатор?

— Сейчас же!

Я не пошевелился.

— Ну, хорошо. Пока ты думаешь, мы повеселимся. — Он махнул в сторону Рии. — Для начала, сломайте ей руки.

Гоблины тут же заломили Рии руки за спину. Она крикнула:

— Не делай этого, Эмрис! Не…

И она вскрикнула от боли.

— Нет! — взмолился я и вытащил из-под туники Галатор. Драгоценные камни тускло сверкнули в тумане. — Оставь ее.

Гоблин хищно ухмыльнулся.

— Сначала дай это мне.

Его подчиненные еще сильнее вывернули Рии руки, буквально оторвали ее от земли. Она снова вскрикнула от боли.

Я снял с шеи шнурок. Гоблин, увидев драгоценные камни, возбужденно захрипел и облизал губы зеленоватым языком. Затем он подмигнул мне.

— Я передумал. Сначала я убью твоих друзей, а уж потом спрошу тебя, как этим пользоваться.

— Нет!

Все гоблины, услышав шутку своего вожака, разразились хриплым смехом. Их огромные тела тряслись. Лицо Рии исказилось от боли.

— Ладно, — просипел гоблин. — Может, я надумаю проявить милосердие. Покажи, как работает эта штука. Быстро!

Я стоял неподвижно, не зная, что делать. Я чувствовал, что настал момент нарушить клятву и призвать на помощь свое тайное могущество. Но осмелюсь ли я сделать это? Не успел я задать себе этот вопрос, как мозг мой словно обожгла огненная волна. Я услышал вопли Динатия. Почувствовал запах собственной горящей плоти.

«Вперед, трус! — крикнул мне чей-то голос. — Ты должен попытаться!» Но тут же другой, такой же настойчивый голос ответил: «Больше никогда! В последний раз ты лишился глаз. На этот раз ты разрушишь собственную душу. Нет, больше никогда!»

— Показывай! — велел гоблин. Несмотря на полумрак, я заметил, как мышцы его напряглись, и, подняв меч, он направил острие в грудь Рии.

Но я молчал.

В этот момент неожиданно налетел порыв ветра; с каждой секундой ветер усиливался, и ветви старого вяза, который рос в центре рощи, заскрипели. Вскоре скрип перешел в душераздирающий стон. Едва гоблин успел поднять голову, как дерево покачнулось, корни его показались из земли. Мерзкое существо взвыло от ужаса, а в следующий миг дерево обрушилось и придавило его насмерть.

Я бросился к Галатору, который покатился по земле, и снова надел шнурок на шею. Другой рукой я подхватил меч раздавленного гоблина и сделал выпад в сторону ближайшего врага. Тот был гораздо сильнее меня и быстро загнал меня в тупик — к стволу поваленного дерева.

Гоблин замахнулся для последнего удара и вдруг замер. На морде у него появилось выражение неописуемого ужаса — такое лицо я видел лишь раз в жизни, у Динатия, когда на него упала пылающая ветка.

Я обернулся и тоже окаменел от страха; меч выпал у меня из рук. Из клубов тумана к нам приближалась чудовищная белая паучиха, и с челюстей ее капала слюна.

— Я гооолоооодна, — проревела огромная паучиха голосом, от которого кровь стыла в жилах. — Я хоооочу еееесть.

Я еще не успел очнуться, а Риа уже схватила меня за руку и потащила прочь от Великой Элузы. Под вопли гоблина мы бросились бежать вниз по склону; Шим не отставал. Маленький великан несся вперед ничуть не менее проворно, чем мы, вздымая тучи пыли и опавших листьев.

Два гоблина-воина увернулись от монстра, предоставив оставшимся товарищам защищаться самим, и устремились за нами в погоню. Они хрипели, бранились и размахивали в воздухе мечами, петляя среди окутанных туманом валунов. Хотя мы неслись по склону так быстро, как только могли, гоблины настигали нас. Они уже тянули свои лапищи к Шиму.

Внезапно из тумана показалась река. Риа крикнула:

— Вода! Прыгайте в воду!

Задавать вопросы было некогда; мы с Шимом повиновались и очутились среди стремительного потока. Гоблины последовали за нами, молотя мечами по воде.

— Помоги нам! — взмолилась Риа, хотя я понятия не имел, к кому она обращается. И она быстро забила ладонями по поверхности воды.

И тут же посередине реки возник столб воды. Вода образовала огромную сверкающую руку; я, Риа и Шим оказались у нее на ладони. Жидкие пальцы обхватили нас, подобно струям водопада, и мы поднялись над речными волнами. Нас окружала стена из водных брызг, переливавшаяся всеми цветами радуги. Водяная рука понесла нас вниз по течению, и вскоре преследователи остались далеко позади.

Через несколько минут рука снова слилась с водой реки, и нас вынесло на отмель. Мы выкарабкались из воды, мокрые и взъерошенные, но живые. К тому же, Шиму купание определенно пошло на пользу: он стал гораздо чище.

Глава 23

Великие потери

Риа рухнула на песок; ее влажное платье из листьев блестело на солнце. Река снова выглядела как обычно, но прежде чем она успокоилась, тонкий водяной палец на несколько мгновений задержался в ладони девочки. Затем вода прошла сквозь пальцы и впиталась в песок.

Но Риа, казалось, не заметила этого. Она уныло поддала ногой стебли изумрудно-зеленого тростника, росшего на берегу.

Я сел рядом.

— Спасибо тебе за то, что спасла нас.

— Благодари не меня, а реку. Вечная река — одна из моих самых старых друзей в этом лесу. Она купала меня, когда я была младенцем, поила, когда я была маленькой девочкой. А теперь она спасла жизнь нам всем.

Я бросил взгляд на голубой поток, затем на Шима, который растянулся на песке и подставил живот солнечным лучам. Наконец-то он избавился от панциря из грязи и меда, и я заметил, что его мешковатая рубаха сплетена из какой-то желтой коры.

Вдруг я вспомнил о Несчастье и его глазах с желтыми ободками. Удалось ли храброму соколу спастись от пчелиного роя? И если нет, то не закусали ли его до смерти? А если он остался в живых, сможет ли он найти меня? Плечу моему, как это ни странно, не хватало веса сидящей птицы.

Я обернулся к Рии, у которой по-прежнему был мрачный вид.

— Я вижу, ты не рада.

— А чему мне радоваться? Сегодня я потеряла двух друзей — одного старого, и второго — нового. — Взгляд ее скользнул по моему лицу. — Я знала Квен всю жизнь, с тех пор, как много лет назад она нашла меня брошенной в лесу. А со старым вязом я познакомилась всего за несколько минут до того, как он погиб, пытаясь спасти нас. Они так непохожи друг на друга — одна скрюченная и неловкая, второй высокий и стройный. Одна предала меня, второй — спас мне жизнь. Но я горюю по ним обоим.

Я тяжело вздохнул.

— Тот вяз больше никогда не увидит своих детей.

Она подняла голову.

— Арбасса не согласилась бы с тобой. Арбасса сказала бы, что они встретятся снова — в Мире Ином. Что все мы когда-нибудь там встретимся.

— И ты действительно в это веришь?

Риа сделала глубокий вдох.

— Я… я и сама не знаю. Я знаю, что хочу в это поверить. Но не могу тебе точно сказать, встретимся мы на самом деле после Долгого Пути или нет.

— Что такое Долгий Путь?

— Это путешествие в Мир Иной, которое совершает житель Финкайры после того, как умрет. Арбасса говорит: чем меньше существо узнало за свою жизнь, тем больше времени у него займет Долгий Путь.

— В таком случае, даже если Мир Иной существует на самом деле, мне понадобится целая вечность на то, чтобы попасть туда.

— А может быть, и нет. — Она посмотрела на стремительные речные волны, затем на меня. — Еще Арбасса рассказывала мне, что иногда души самых смелых и праведных людей совершенно избавляются от Долгого Пути. Их жертвы, принесенные в этой жизни, так велики, что они переносятся в Мир Иной сразу после смерти.

Услышав это, я насмешливо фыркнул.

— Значит, вместо того, чтобы умереть, они просто… исчезают? Только что человек здесь, корчится от боли, а в следующее мгновение уже весело пляшет в Мире Ином? Что-то не верится.

Риа опустила голову.

— А по-моему, в это не так уж трудно поверить.

— Но это невозможно! Особенно если человек неспособен на такую жертву.

— Что значит — «неспособен»?

— Если человек слишком труслив! — Я прикусил губу. — Риа, я… мог бы сделать больше, гораздо больше, мог бы спасти тебя.

Она сочувственно посмотрела на меня.

— Но что же можно было еще сделать?

— Я обладаю кое-каким, э-э… могуществом. Оно никак не связано с Галатором. Я даже приблизительно не понимаю, что это такое. Я знаю только, что оно велико — слишком велико.

— Это что-то вроде твоего волшебного зрения?

— Да, но сильнее. Оно более страшное. Неуправляемое. — Несколько мгновений я слушал плеск волн Вечной реки. — Я не просил наделить меня этой силой! Она сама пришла ко мне. Однажды я, разгневавшись, воспользовался ею, чтобы причинить вред, и это стоило мне глаз. А другому мальчику едва не стоило жизни. Эта сила не для смертных людей! Я дал обет больше никогда не пользоваться ею.

— Кому ты дал такой обет?

— Богу. Великому Целителю из молитв Бранвен. Я пообещал, что если мне каким-то образом вернут зрение, я навсегда откажусь от своего могущества. И Бог услышал мои мольбы! Но все-таки… сегодня я обязан был воспользоваться силой. Чтобы спасти тебя! Несмотря ни на какие обещания.

Она пристально смотрела на меня из-под свисавших на лоб кудрей.

— Что-то подсказывает мне, будто это обещание — не единственная причина, по которой ты не желаешь пользоваться своей силой.

В горле у меня пересохло.

— По правде говоря, я ее боюсь. Ужасно боюсь. — Я сорвал стебель тростника, росшего на мелководье, и смял его в пальцах. — Однажды Бранвен сказала, что Бог дал мне силу для того, чтобы я ею пользовался, но сначала мне нужно научиться управлять ею. Пользоваться ею во имя добра, сказала она, с мудростью и любовью. Но как можно пользоваться с мудростью чем-то таким, к чему тебе страшно прикоснуться? Как можно обращаться с любовью с тем, что может уничтожить твои глаза, твою жизнь, саму твою душу? Это невозможно!

Риа ответила не сразу. Она махнула рукой в сторону волн, увенчанных шапками белой пены.

— Со стороны кажется, будто Вечная река — это только поток воды, текущий с гор к морю. Но в ней заключено больше. Гораздо больше. Река — это не только поток, но и то, что скрывается под ее поверхностью.

— А какое отношение это имеет ко мне?

— Самое прямое. Мне кажется, Бранвен была права. Если кто-то — Бог, Дагда, неважно кто — наделил тебя особой силой, ты должен ею пользоваться. Точно так же, как пользуется своей силой Вечная река. В тебе скрыто гораздо больше, чем кажется на первый взгляд.

Я покачал головой.

— Значит, мне следует нарушить свой обет?

— Нет, не нарушить, но спросить себя — действительно ли Бог хотел от меня именно этого?

— Он же вернул мне зрение.

— Он вернул тебе твою силу.

— Это безумие! — воскликнул я. — Ты представления не имеешь…

Меня прервало громкое рычание, раздавшееся поблизости. Я вскочил на ноги, решив, что к нам подкрался дикий кабан. Рычание раздалось снова, и я сообразил, что издает его отнюдь не кабан. Это храпел Шим, уснувший на песке.

Риа оглядела крошечную фигурку.

— Храпит он, как настоящий великан.

— Ну, по крайней мере, глядя на него, ты сразу понимаешь, кто он на самом деле и каковы его возможности. Со мной все не так просто.

Она снова повернулась ко мне.

— Ты слишком сильно тревожишься о том, кто ты такой. Просто будь собой, и в конце концов все выяснится.

— В конце концов! — рассерженно воскликнул я. — Не надо, пожалуйста, учить меня жизни. Разбирайся со своей собственной.

Риа поднялась на ноги и взглянула мне прямо в лицо.

— Тебе не помешало бы вспомнить, что на свете, кроме тебя, существуют и другие люди! Никогда не видела существа, настолько поглощенного собственными переживаниями. Ты самое самовлюбленное создание из всех, что мне встречались в жизни! Пусть даже ты… — Она смолкла. — Забудь об этом. Уходи и думай о себе, сколько влезет.

— Именно этим я сейчас и займусь.

Я углубился в густой лес, окаймлявший берега Вечной реки. Я был слишком зол, чтобы смотреть, куда иду, и ломился прямо через подлесок; острые колючки и ветки царапали мне ноги, я цеплялся башмаками за какие-то корни. Все это разъярило меня еще сильнее, и я выругался вслух. В конце концов, я уселся на какое-то поваленное бревно, уже почти превратившееся в гнилушку.

Внезапно рядом раздался грубый окрик:

— Хватай его!

Из кустов выскочили два гоблина-воина — те же самые, от которых мы недавно спаслись — и швырнули меня на землю. Один приставил к моей груди острие меча. Второй достал огромный мешок из грубой коричневой ткани.

— На этот раз не уйдешь, — прорычал гоблин с мечом и махнул второму огромной серо-зеленой лапищей. — Пихай его в мешок.

В этот миг сверху раздался пронзительный свист. Гоблин с мечом вскрикнул и повалился на спину; из лапы, расцарапанной когтями, хлестала кровь.

— Несчастье! — я откатился подальше от гоблинов и вскочил на ноги.

Сокол, хлопая крыльями и направив когти в лицо нападавшему гоблину, несколько раз отгонял его прочь. Когда гоблин взмахивал мечом, Несчастье бросался на него, пытаясь клювом достать глаза. Несмотря на то, что противник намного превосходил птицу по размерам, Несчастье дрался с необыкновенной отвагой.

Но он забыл о втором гоблине. Не успел я крикнуть предупреждение, как тот взмахнул могучей лапой и успел сбить сокола. Несчастье врезался в ствол дерева и, оглушенный, рухнул на землю. Он остался лежать там, не шевелясь, раскинув крылья.

Последним, что я видел, был гоблин, поднявший меч для того, чтобы разрубить птицу на куски. Затем меня ударили по голове, и наступила темнота.

Глава 24

Подмена

Придя в сознание, я приподнялся и сел. Голова у меня сильно кружилась, но я различил наверху массивные ветви деревьев. Я вдохнул влажный воздух, насыщенный ароматами леса. Прислушался к негромкому шепоту листьев, почему-то показавшемуся мне горестным. И понял, что я по-прежнему нахожусь в Лесу Друма.

Гоблинов поблизости не было. Несчастья — тоже. Неужели все это был просто дурной сон? Тогда почему у меня так жестоко болит голова?

— Вижу я, проснулись ты.

Я вздрогнул и обернулся.

— Шим! Что случилось?

Маленький великан настороженно разглядывал меня.

— Ты никогда хорошо не обращались со мной. Ты собираетесь меня ударить, если я сказала тебе?

— Нет, нет. Успокойся, я тебе не сделаю ничего плохого. Просто скажи, что произошло.

Но Шим молчал и лишь задумчиво скреб свой грушевидный нос.

— Я тебе ничего плохого не сделаю. Наверняка, определенно, совершенно.

— Ну хорошо. — Держась на безопасном расстоянии, он ходил взад-вперед по покрытым мхом кочкам. — Девочка, она добрая, она слышали, как тут дрались. Она испугались, что гоблинсы тебя хватать. Она хотят тебя найти, но я говорила ей, что это сумасшествие. Я правда пытаюсь, я правда пытаюсь!

Он шмыгнул носом. Прищуренные глазки его стали краснее обычного. По щеке, обогнув нос, скатилась слеза.

— Но она не слушали Шима. Я идет с ней, но я боялись. Очень, очень, очень боялись. Мы шел по лесу и нашел место, где ты дрались с гоблинсами.

Я схватил его за руку. Крошечная лапка оказалась мускулистой, как ручища матроса.

— Ты не видел там сокола? Маленького сокола?

Маленький великан вырвался.

— Она нашел какие-то перья, все в крови, около дерева. Но сокола нет. Она грустные, Шим видит. Тот сокол, он твой друг?

Друг. Слово это одновременно удивило меня и причинило мне боль. Да, птица, от которой всего лишь вчера я готов был избавиться любой ценой, действительно стала моим другом. И я сразу же ее потерял. И снова я познал горечь от потери того, что совсем недавно обрел.

— Ты тоже грустные.

— Да, — тихо промолвил я.

— Тогда тебе не понравится остальное. Это нехорошо, совсем.

— Рассказывай.

Шим с удрученным видом подошел к толстому корню тсуги и уселся на него.

— Она идут по вашим следам. Шим идут тоже, но мне все больше страшно. Мы нашла лагерь гоблинсов. Они дерутся. Толкаются, кричат. Затем… она делает подмену.

Я задохнулся от ужаса.

— Подмена?

Новая слеза побежала по щеке великана вокруг носа-луковицы.

— Я говорю ей не делать этого! Я говорю ей! Но она велели мне сидеть тихо и проползли к мешку, где ты сидели. Она развязывают его, вытаскивают тебя, сюда в кусты. Она пытался, мы оба пытался, растолкать тебя. Но ты как мертвый. И она заполз в мешок сама! Я пытаюсь остановить ее, но она говорят…

— Что? Скажи мне!

— Она говорят, что должна так сделать, потому что ты — единственная надежда Друмы.

На сердце мне легла свинцовая тяжесть.

— Потом гоблинсы кончают драться. Не глядя в мешок, они уносить ее.

— Нет! Нет! Ей нельзя было этого делать!

Шим сжался в комок.

— Я знала, что твоя это не понравится.

— Как только они ее увидят, они… о, это слишком ужасно!

— Это ужасно, да, верно, ужасно.

Перед глазами у меня пронеслись картины последних нескольких дней. Пир под тяжелыми от плодов деревьями шоморры. Разговор о созвездиях на ночном небе. Встреча с Арбассой, роняющей росу ей на лицо. Как она обхватывала мой палец указательным пальцем. Как она смотрела на меня и на Галатор в хрустальном гроте.

— Только двое друзей у меня было на всем белом свете, и я потерял их в один день. — Я ударил кулаком по поросшей мхом земле. — Со мной всегда одно и то же! Я теряю все, что приобретаю.

Крошечные плечи Шима поникли.

— Мы ничем не могу помочь ей.

Я резко повернулся к нему.

— О нет, можем. — Несмотря на слабость и головокружение, я заставил себя подняться на ноги. — Я иду ее искать.

Шим отпрянул и чуть не свалился со своего корня.

— Ты полны безумия!

— Может быть, и так, но я не собираюсь терять своего последнего друга без боя. Я пойду за ними, куда бы они ее ни увели. Пусть даже для этого мне придется отправиться в сам Черный замок.

— Безумие, — повторил Шим. — Ты полны безумия.

— В какую сторону они пошли?

— Вниз по течению. И они шел быстро.

— Тогда я тоже пойду быстро. Прощай.

— Погоди, — Шим схватился за мое колено. — Я сами полные безумия.

Слова маленького великана тронули меня, но я покачал головой.

— Нет. Я не могу взять тебя с собой, Шим. Ты будешь мне помехой.

— Я никакие не воин. Это истинно. Я боимся почти всего. Но я полны безумия.

Я вздохнул: я прекрасно понимал, что сам я тоже никакой не воин.

— Нет.

— Я прошу тебя, пожалуйста.

— Нет.

— Та девочка. Она добрая ко мне, она добрая, как день! Я только хотели помочь ей.

Несколько секунд я изучал обращенное ко мне личико, застывшее у моего колена.

— Ладно, — в конце концов, выговорил я. — Можешь пойти со мной.

Часть третья

Глава 25

Посох и лопата

Несколько часов мы двигались вдоль Вечной реки, карабкаясь по гладким прибрежным камням, пролезая под низко нависшими ветками. Наконец, река повернула на юг, и мы достигли восточной границы Леса Друма. Сквозь редеющие деревья я смотрел на блестящую ленту реки, а за ней простирались Гиблые Земли, круглые сутки скрытые в тени. Теперь мне стало ясно, что Вечная река и была тем голубым потоком, который я видел, стоя на вершине дюны в день своего прибытия на остров Финкайра.

Впереди на берегу реки, на некотором расстоянии от нас, я заметил группу каких-то валунов, напоминавших по форме яйца. Они были свалены по обе стороны реки, а один лежал посередине. В этом месте река казалась мельче и шире. Я решил, что, перешагивая с камня на камень, можно будет пересечь реку. На противоположном берегу деревья были высажены параллельными рядами, как в саду. Но если это действительно были фруктовые деревья, то такого неухоженного сада я не видел никогда в жизни.

За спиной у меня хрустнула ветка. Я резко развернулся и увидел Шима, сражавшегося с папоротниками. Несколько зеленых «рук» вцепились в его коротенькие ноги. Он извивался и подскакивал в зарослях, и просторная желтая рубаха, волосатые ноги и огромный нос делали его похожим не на живое существо, а на плохо сделанную марионетку. Но жесткие бурые волосы (по-прежнему перемазанные медом, грязью и полные застрявшего мусора), не говоря уже о сердитых розовых глазках, говорили о том, что он вполне жив. И весьма зол.

— Безумие, — пробормотал он, выпутавшись, наконец, из папоротника. — Это безумие!

— Если тебе надоело, возвращайся обратно, — предложил я.

Шим почесал нос-картошку.

— Я знали, что ты думали! Ты хотели, чтобы я не шли! — Он выпрямился во весь рост, однако по-прежнему едва достигал макушкой моего колена. — Ну, а я идем. Я идем спасать ее.

— Ты же знаешь, это будет нелегко.

Маленький великан, скрестив на груди руки, нахмурился.

Я снова обернулся к землям, раскинувшимся за рекой. Меня поразило то, что все, включая деревья в саду, казалось гораздо более тусклым, чем деревья Друмы. На Финкайре я начал четко различать предметы и видеть яркие цвета, однако сейчас я понял, что все исчезнет, как только я пересеку реку. В Лесу я уже привык к ярким краскам, я даже осмелился надеяться, что мое волшебное «зрение» улучшается. Но теперь я догадался, в чем дело. Зрение мое было таким же слабым, как прежде, таким же убогим, как пейзаж, открывавшийся передо мной.

И, как несколько дней назад, равнины были окрашены в странный красновато-коричневый цвет. Все западные земли, кроме черных хребтов, встававших на горизонте, были того цвета, который Риа назвала «цветом засохшей крови».

Я глубоко вдохнул ароматный лесной воздух. Прислушался к непрерывному шепоту деревьев — возможно, в последний раз. Я едва лишь начинал разбираться в многообразии и сложности языков деревьев, в их голосах, иногда едва слышных, иногда оглушительных. Я подумал: интересно, что же они пытаются мне сказать; и мне захотелось научиться их языку. Я пообещал себе, что если когда-нибудь вернусь в этот лес, то узнаю о нем все и буду хранить его секреты.

Над головой у меня дрогнула ветка хвойного дерева, и воздух наполнился ароматом смолы. Я поднял руку и погладил плоские иглы, в глубине души надеясь на то, что запах леса останется у меня на пальцах навсегда. Что-то заставило меня обхватить ветку рукой, и я крепко стиснул ее, словно в дружеском рукопожатии. Затем отпустил и почувствовал прикосновение шелковистой хвои, скользящей прочь из моих пальцев.

Внезапно ветка сломалась, и я, по-прежнему сжимая ее в руке, покатился в заросли папоротника — прямо на Шима.

— Ты глупый дурак! — Маленький великан вскочил на ноги, хотел ударить меня по руке, но промахнулся и шлепнулся обратно на землю. — Что ты такое вытворила? — крикнул он из зеленых зарослей. — Ты почти меня раздавили.

— Извини, — откликнулся я, стараясь сохранять серьезное выражение лица. — Ветка сломалась.

Два розовых глаза злобно уставились на меня из-за чудовищного носа.

— Шим чуть не сломалась!

— Я же сказал — извини.

Он поднялся на ноги с яростным рычанием.

— Сейчас ты у меня пожалеешь. — И великан, сжав кулаки, приготовился к новому нападению.

В этот момент я обратил внимание на ветку, которую держал в руках. К моему изумлению, кора начала обваливаться с нее. В то же время маленькие ветки защелкали, отскочили одна за другой, и на колени мне посыпались иглы. Кора, свернувшись в спирали, свалилась на землю, словно срезанная невидимым ножом.

Заметив, что происходит, Шим опустил кулаки, и на лице его выразилось любопытство.

Ветка, лежавшая у меня на коленях, уже не была веткой. Она превратилась в прямую, прочную палку, толстую, сужавшуюся книзу, с набалдашником на конце. Подняв палку, я увидел, что она на голову выше меня. Я повертел палку в руках, пощупал гладкое дерево. И вдруг понял.

Пользуясь палкой в качестве опоры, я встал на ноги. Стоя под деревом, вдыхая аромат хвои, я вспомнил свою неудачную попытку обзавестись посохом в мой первый день в Лесу. Я склонил голову в знак благодарности. Теперь у меня был посох. Он был ценен для меня вдвойне — ведь теперь, куда бы я ни пошел, со мной останется частица Друмы.

— Я надеялись, что ты не стукнет меня этой палкой, — с довольно жалким видом пролепетал Шим.

Я сурово взглянул на него.

— Не стукну, если ты не будешь набрасываться на меня с кулаками.

Маленькая фигурка съежилась.

— Я не хотели сделать тебе больно.

Я приподнял бровь, но ничего не сказал. Держа в руке новый посох, я зашагал к куче яйцевидных валунов, замеченных ниже по течению. Шим следовал за мной, продираясь через заросли, ворча не меньше прежнего, но уже не так громко.

Через несколько минут мы добрались до места. Река сильно разливалась, и русло ее устилали белые камни. Как я и надеялся, несмотря на быстрое течение, глубина была невелика. Рядом с камнями в грязи виднелись отпечатки огромных тяжелых сапог.

— Гоблинсы, — заметил Шим, взглянув на следы.

— Уверен, Вечная река не дала им так просто перейти на другой берег.

Шим поднял голову.

— Я вот ненавидим переходить реки. На самом деле, истинно, честно.

Я оперся на посох, сжав пальцами узловатый набалдашник.

— Ты не обязан это делать. Никто не заставлял тебя.

— И как далеко ты пойдете?

— Туда, где сейчас Риа! Поскольку эти гоблины считают, что у них в мешке Галатор, они, наверное, направились прямо в замок Стангмара. Не знаю, удастся ли нам перехватить их прежде, чем они туда доберутся, но мы должны попытаться. Это наша единственная надежда — и надежда Рии.

Я заметил в отдалении скрытые в тени холмы. Над ними висело покрывало облаков, черных, словно грозовые тучи, а хребты в восточной части острова лежали в полной темноте. В памяти у меня всплыли слова Рии о Черном замке: «В самом мрачном ущелье среди Темных холмов, где вечно длится ночь». Я должен найти ее до того, как она окажется в этих горах! «Где вечно длится ночь». Во тьме я буду совершенно слеп. Надежда оставила меня.

Шим сглотнул.

— Ну хорошо. Я идем. Может, не весь этот путь, не до замка. Но я пойдем.

— Ты уверен? Там мед нам вряд ли попадется.

Вместо ответа «великан» вошел в реку. Он сумел пройти несколько шагов, хотя мне казалось, что течение вот-вот собьет его с ног. Однако, не успев добраться до торчавшего из воды валуна, он споткнулся и внезапно оказался на довольно большой глубине. Бедняга закричал, замахал крошечными ручками. Но прежде чем он скрылся под водой, я подоспел ему на помощь. Посадив его на спину, я начал переходить реку.

— Спасибо тебе, — выдохнул Шим. Он встряхнулся, брызгами обдав мне лицо. — Эта вода, она сильно мокрая.

Я осторожно переставлял ноги в стремительном потоке, пользуясь посохом в качестве опоры.

— Я буду тебе очень благодарен, если ты уберешь руки от моего носа.

— Но мне же нужно за что-то держаться.

— Тогда держись за свой собственный нос! — воскликнул я и в очередной раз подумал, что совершил ошибку, позволив этому существу увязаться за собой.

— Ладно-ладно, — донесся до меня гнусавый голос «великана»; и я понял, что он выполнил мое приказание.

Каждый следующий шаг среди быстрой реки давался с трудом; я чувствовал себя так, будто что-то тянуло меня назад за одежду, увлекало обратно в лес. Мне мешал не поток. Словно сотни невидимых рук пытались удержать меня на берегу. Я понятия не имел, что мешало мне идти — вода или нечто внутри меня самого. Одно я знал наверняка: по мере того, как я приближался к противоположному берегу, ноги мои наливались свинцом.

У меня возникло некое дурное предчувствие. И в тот же момент перед мысленным взором моим начала складываться картина, но она не была порождена «вторым зрением». Я видел странные огни, дюжины огней, и они двигались ко мне. Внезапно я понял, что моя скрытая сила пришла в действие. Это была картина из будущего!

— Нет! — вскрикнул я, тряхнув головой с такой силой, что Шиму пришлось вцепиться мне в волосы, чтобы не упасть.

Видение исчезло. Сила отступила. Но зловещее чувство осталось, и гораздо более сильное, чем прежде.

Мы были уже почти у берега, и Шим сполз с моего плеча, предварительно ущипнув меня за ухо.

— Ой! А это еще что такое?

— Это тебе за то, что заставили меня всю дорогу держаться за свой нос.

У меня мелькнула было мысль швырнуть зловредного гнома в реку, но я сумел устоять перед искушением. И гневные мысли были тут же забыты, когда я увидел сад вблизи. Деревья, тонкие и больные, выглядели гораздо более хрупкими, чем самые старые деревья Друмы. Те, что росли дальше всех от реки, казались мертвецами или призраками. Мы ступили на Гиблые Земли.

Я приблизился к одному из самых крупных деревьев, ветки которого нависали над водой. Протянул руку и сорвал маленький, сморщенный плод. Повертев его в руках, я был озадачен, не понимая, что это такое: плод был жестким, кожистым, бурым и бесформенным. Я понюхал его, и запах подтвердил мои подозрения. Это было яблоко. Самое отвратительное яблоко, которое я видел в своей жизни.

Я бросил его Шиму.

— Твой ужин.

Маленький великан поймал яблоко и с неуверенным видом поднес его ко рту. Наконец, осмелился откусить кусочек, и выражение отвращения на его лице сказало мне все.

— Фу! Ты хотели меня отравить!

Я ухмыльнулся.

— Нет. Я не думал, что ты осмелишься откусить от него.

— Тогда ты хотите надо мной смеяться.

— Отрицать не буду.

Шим упер руки в бока.

— Хотела бы я, чтобы девочка была здесь!

Я мрачно кивнул.

— Я тоже.

В это мгновение я заметил вдалеке, за садом, шесть фигур, появившихся со стороны восточных равнин. Мне показалось, что они направляются к саду. Боевые гоблины! Мечи, нагрудники и остроконечные шлемы сверкали в лучах вечернего солнца. Гоблины исчезли за холмом. Но, несмотря на то, что их не было видно, хриплые голоса становились все громче.

Шим, который тоже заметил врагов, как будто окаменел.

— Что мы собиралась делать?

— Надо прятаться.

Но где? Оглядевшись, я не заметил ни одного камня, за которым можно было бы спрятаться. Высохшие деревья не могли служить укрытием. Берег был пустынным — ни канавы, ни ямы.

Гоблины показались на вершине холма, над рекой. Я отчетливо слышал их голоса, различал топот их тяжелых сапог. Сердце мое учащенно забилось. Я продолжал осматривать берег в поисках укрытия.

— Эй, вы! — прошептал вдруг незнакомый голос. — Сюда!

Обернувшись, я заметил чью-то голову, торчавшую среди корней одного из деревьев в дальнем конце сада. Мы с Шимом бросились туда и обнаружили глубокую, недавно вырытую канаву, которая еще не соединялась с рекой. В канаве стоял широкоплечий загорелый мужчина с волевым подбородком и каштановыми волосами, заляпанными грязью. Из одежды на нем были только свободные штаны из бурой ткани. Он держал лопату легко и естественно, как хороший солдат держит меч.

Он махнул нам лопатой.

— Забирайтесь сюда, ребята. Да поживее.

Мы не заставили себя долго ждать. Я отшвырнул посох и нырнул в канаву. Не успел Шим прыгнуть следом за мной, как гоблины перевалили через гребень холма и вошли в сад. Человек быстро забросал нас землей и листьями, оставив лишь небольшое отверстие для дыхания.

— Эй, ты! — услышал я голос гоблина. Сквозь одеяло из листьев он показался мне немного тише, однако был таким же скрежещущим, как и у гоблина-вожака в Лесу Друма.

— Чего? — отозвался крестьянин. Казалось, его раздражает то, что его оторвали от дела.

— Мы ищем опасного заключенного. Он сбежал сегодня утром.

— От кого? — спросил человек.

— От стражников, тупица! То есть, от бывших стражников. Кто потерял пленника, тот потерял голову. — Гоблин хрипло, надсадно рассмеялся. — Ты не видел, чтобы кто-нибудь переходил реку? Говори быстро, ты!

Крестьянин ответил не сразу. Я уже начал думать, что он собирается нас выдать.

— Ну, — наконец, протянул он, — видел я тут кое-кого.

Сердце мое сжалось.

— Кого?

— Это был… мальчишка.

По лицу у меня, смешиваясь с землей, тек пот. Сердце колотилось.

— Где и когда? — рявкнул гоблин.

Человек снова помолчал. Я размышлял о том, не стоит ли мне вскочить и рвануться прочь — может, мне удастся опередить врагов.

— Несколько часов назад, — ответил крестьянин. — Он пошел вниз по течению. К морю.

— Смотри, не ошибись, — прохрипел гоблин.

— Я не ошибаюсь, а еще у меня нет времени с вами болтать. До заката мне нужно закончить эту канаву.

— Ха! Этому старому саду твоя канава уже не поможет.

Другой гоблин, с более низким голосом, произносивший слова медленно, вступил в разговор.

— Почему бы не срубить здесь несколько деревьев, чтобы облегчить бедняге работу?

Вся шайка зашлась в хохоте.

— Нет, — объявил первый гоблин. — Если хотим поймать пленника до заката, надо поторапливаться.

— А что они сделали с этой дурой-девчонкой? — спросил какой-то гоблин, когда стражники, топая сапожищами, собрались уходить.

Я высунул голову из кучи листьев, но не успел услышать ответ. Я уловил лишь слова «короля» и «лучше бы подохнуть».

Я отряхнул с туники землю.

Грубые голоса гоблинов стихли вдали, и в конце концов их заглушил шум реки; я выполз из своего укрытия. Взглянув на человека, я произнес:

— Я очень благодарен тебе. Очень благодарен.

Человек воткнул лопату в рыхлую землю и протянул мне могучую руку.

— Мое имя Хонн, дружище. Я, конечно, простой работник и умею только копать канавы, но я сразу вижу, кто хороший человек, а кто — нет. Любой, кому не нравятся эти жабы-переростки вон там, на дороге — мой друг.

Я взял руку крестьянина, и моя ладонь почти утонула в ней.

— Меня зовут Эмрис. — Я поддал ногой кучу грязи, лежавшую рядом. — А там мой храбрый спутник, Шим.

Шим высунулся из-под листьев, выплюнул изо рта землю и злобно уставился на меня.

— Сейчас нам пора идти, — сказал я. — У нас впереди долгое путешествие.

— И куда вы направляетесь?

Я сделал глубокий вдох.

— В замок короля.

— Неужели в Черный замок, парень?

— Да.

Хонн недоверчиво покачал головой. Я заметил его уши — треугольные, заостренные сверху, почти полностью скрытые густыми каштановыми волосами.

— Черный замок, — пробормотал он. — Где заперты Семь Разумных Орудий, выкованные много веков назад. Я помню время, когда они принадлежали людям. А теперь они принадлежат только королю! Плуг, который сам пашет поле… Мотыга, которая сама рыхлит посевы… пила, которая пилит не больше дров, чем нужно человеку…

Он вдруг опомнился.

— Зачем вы идете туда?

— Чтобы спасти одного человека. Друга.

Хонн уставился на меня, как на сумасшедшего.

— Ты можешь сказать мне, где находится этот замок?

Человек поднял лопату и указал в сторону Темных холмов.

— Вам туда. Больше я ничего не могу тебе сказать, приятель, кроме одного: передумай, пока не поздно.

— Не могу.

Он с жалостью посмотрел на меня и нахмурился.

— Мы с тобой незнакомы, Эмрис. Но да пребудет с тобой вся удача, какая еще осталась на Финкайре.

Хонн потянулся к рубахе, лежавшей на краю канавы, и вытащил из кармана старый кинжал с узким клинком. Повертел его в руке и отдал мне.

— Держи. Тебе это пригодится больше.

Глава 26

Город Бардов

Я шагал по пустынной равнине, по направлению к вздымавшимся на горизонте волнам Темных холмов. Мешочек с травами казался тяжелее — теперь там лежал кинжал Хонна. Безводная, высохшая земля хрустела под моими башмаками, посох стучал по ней, словно по камням. Узловатый наконечник посоха часто касался моего плеча, и до меня доносился слабый запах смолы.

Шим, ворча себе под нос насчет безумия, старался не отставать от меня. Но я не замедлял шага, чтобы дождаться его. У нас не было времени. В ушах у меня звучали слова гоблина: «лучше бы подохнуть».

Несмотря на траву, острую, как лезвия, чахлые кусты и рощицы корявых деревьев, умудрявшихся выживать на бесплодной земле, основными цветами на равнине, протянувшейся до темного горизонта, были тускло-серый и бурый, цвет ржавчины. Несколько раз я оглядывался на исчезавшие позади зеленые холмы Леса Друма, пытаясь вызвать в памяти образы деревьев и цветов. Солнце садилось у нас за спиной, тени наши становились длиннее.

Я заметил в отдалении группу темных деревьев с облетевшими листьями. Приблизившись, я понял, что ошибался. То, что я принял за стволы и ветви, оказалось на самом деле скелетами домов и конюшен — останками деревни, похожей на Каэр Ведвид. Здесь не осталось ни людей, ни животных. Большинство зданий было сожжено дотла. Каменные стены были разрушены. У засыпанной пеплом дороги, проходившей через деревню, валялись обломки колыбели. Ни одного жителя не осталось здесь, чтобы рассказать нам, почему была уничтожена эта деревня.

Мы двигались все вперед, к Темным холмам. Хотя я напрягал и слух, и магическое зрение в поисках гоблинов, но никого не видел. Однако радоваться было рано. Небо на западе уже розовело. Я знал, что через час наступит ночь. И мог только представлять себе, что за существа рыщут по этой равнине после заката.

Тем временем, Шим все больше отставал от меня. Он постоянно останавливался, чтобы отдохнуть, а я торопил его. Силы изменяли ему, как и мое зрение — мне. Я решил, что нужно найти себе какое-то укрытие до темноты, хотя мне очень хотелось идти дальше. Но где его искать? В пустынной местности совершенно негде было приютиться.

Мы продолжали ковылять вверх и вниз по склонам невысоких пологих холмов, пересекавших местность. Тени удлинялись, и вместе с ними росли мои страхи. Откуда-то слышался странный вой, похожий не то на волчьи голоса, не то на завывание ветра. Несмотря на мои просьбы, Шим совсем отстал.

Наконец, поднявшись на вершину очередного холма, я заметил внизу какую-то деревню. Улицы были освещены теплым желтым светом факелов, в невысоких глинобитных хижинах пылали очаги. У меня слюнки потекли, когда я услышал запах горящих дров, смешанный с ароматом свежевыпеченного хлеба.

Подошел Шим, и мы обменялись взглядами. Затем, издав радостный вопль, «великан» бросился бежать вниз, к деревенским воротам. Я устремился за ним, спотыкаясь, но с новой надеждой в душе.

Когда мы приблизились, человек, сидевший на земле у ворот, вскочил на ноги. Он был высоким и худым, и в руке он держал копье. Одежду его составляла грубая туника. Густая черная борода скрывала большую часть лица. Но самой поразительной чертой его были необыкновенно большие черные глаза. Даже в сумерках они светились каким-то зловещим светом. Однако я не мог избавиться от мысли, будто свет этот порожден не разумом, а страхом. И еще я увидел в них безумие, как во взгляде животного, перепуганного до смерти.

Набравшись храбрости, человек направил копье мне в грудь. Он ничего не сказал, но выражение лица у него было угрюмое.

— Мы пришли с миром, — заговорил я. — Мы чужие в этой стране и ищем только убежища на ночь.

Огромные глаза человека раскрылись еще шире, но он ничего не ответил. Вместо этого он сделал выпад, оцарапал мой посох и едва не задел руку.

— Мы голодный, — простонал Шим. — Мы хочу есть и спать.

И снова безмолвный человек поднял свое копье. Только в этот момент я заметил у него за спиной, на столбе ворот, знак, болтавшийся на одном гвозде. На посеревшей от дождя доске были вырезаны слова: «Добро пожаловать в Каэр Нейтан, Город Бардов». Ниже виднелась фраза «Здесь вечно песнь», но дальше строки были повреждены. Я не мог сказать точно, но мне показалось, что их стерли.

За воротами я заметил женщину, высокую и смуглую, как и незнакомец — она торопливыми шагами пересекала площадь. Прежде чем скрыться в доме, она поманила двух детей, лет четырех-пяти, с длинными черными волосами. Дети бросились к матери, и дверь со стуком захлопнулась за ними. Мне вдруг показалось очень странным, что мы слышали шлепанье их босых ног по земле, но не слышали их голосов. Женщина и дети молчали, точно так же, как привратник с копьем.

Вдруг до моего сознания дошло, что во всей деревне не слышно ни одного человеческого голоса. Не плакали маленькие дети. Не смеялись приятели. Соседи не спорили о цене на зерно, о том, откуда взялись вши, о том, пойдет ли дождь. Не было слышно ни гневных, ни веселых, ни печальных голосов.

Вообще никаких голосов.

Человек снова ткнул меня копьем, задел складки моей туники. Я медленно попятился; мне не давал покоя нехороший огонек в его глазах. Постаравшись придать лицу дружелюбное выражение, я обратился к нему:

— Что бы ни случилось с тобой и твоей деревней, я очень сочувствую вам.

Копье просвистело у меня перед носом.

— Пойдем, Шим. Нам здесь не рады.

Маленький великан жалобно заскулил, но развернулся и засеменил следом за мной. Мы шли по равнине, безмолвной, словно Город Бардов. Через какое-то время мерцающие факелы скрылись из виду, но унылая тишина продолжала преследовать нас.

Позади, на западе, закат окутал Лес Друма пурпурным покровом. Впереди сгущалась тьма. Я уже оставил надежду найти какое-нибудь укрытие на этой плоской, как блюдо, местности. И все-таки понимал, что нужно продолжать поиски вплоть до того момента, когда я не смогу видеть свой посох. Иначе, подобно тем неизвестным голодным существам, которые завывали вдалеке, нам с Шимом придется провести ночь под открытым небом.

Через какое-то время я заметил впереди очертания крупного предмета. Мне показалось, что это большой камень — а на камне сидело некое существо.

Мы приблизились, и, к своему удивлению, я увидел, что это девочка. Я решил, что она на несколько лет младше Рии. Она сидела на камне, болтая босыми ногами, глядя на пурпурные и синие полосы, пересекавшие закатное небо. Казалось, она совершенно не испугалась двух незнакомцев.

— Привет. — Она отбросила на спину каштановые волосы, доходившие почти до талии. Веселая улыбка осветила ее черты.

Я осторожно шагнул ближе.

— Привет.

— Не хочешь со мной полюбоваться закатом?

— Спасибо, нет. — Я взглянул в ее блестящие, живые глаза, так отличавшиеся от глаз человека, встреченного нами в деревне. — А разве тебе не пора домой? Уже довольно поздно.

— О нет, — прощебетала она. — Обожаю по вечерам сидеть здесь и смотреть на закат.

Я подошел ближе.

— А где ты живешь?

Девочка смущенно хихикнула.

— Я тебе скажу, если ты мне расскажешь, куда идешь.

Мне захотелось остаться и поболтать с веселой девочкой, возможно, из-за того, что она так дружелюбно обращалась ко мне, а возможно, потому, что она напомнила мне Рию. Я решил ненадолго задержаться. Я представил себе, хотя это было глупо, что я снова беседую с самой Рией. А если ее деревня неподалеку, подумал я, мы можем найти себе убежище на ночь.

— Так куда ты идешь? — повторила она.

Я улыбнулся.

— О, я иду вслед за своей тенью.

И снова она хихикнула.

— Твоя тень скоро исчезнет.

— Как и твоя. Тебе нужно идти домой, пока совсем не стемнело.

— Не беспокойся. Моя деревня сразу вон за тем холмом.

Пока мы беседовали, Шим боком приблизился к камню, на котором сидела девочка. Возможно, его тоже влекло к ней, по тем же причинам, что и меня. Она же, как мне показалось, его не заметила. Затем он внезапно замер и медленно попятился.

Я не придал значения маневрам Шима и спросил девочку:

— Как ты думаешь, сможем мы остаться в твоей деревне переночевать?

Она откинула назад голову и от души рассмеялась.

— Конечно.

Я приободрился. Все-таки у нас будет крыша над головой.

В этот момент Шим потянул меня за подол туники. Я наклонился к маленькому великану, и тот прошептал:

— Я не уверены, но я думаем, что у нее что-то странное с руками.

— Что?

— Ее руки.

Не ожидая увидеть ничего странного, я быстро оглядел руки девочки. Сначала мне показалось, что все нормально. И все же… они действительно выглядели как-то необычно, хотя я и не мог бы сказать, что с ними не так. Внезапно до меня дошло.

Ее пальцы. У нее были перепонки между пальцами.

Птица аллеа! Я вспомнил предупреждения Рии насчет призраков-оборотней, вспомнил, что их всегда выдает некий изъян в обличье. Я потянулся за кинжалом Хонна.

Но было слишком поздно. Девочка уже начала превращаться в змею. Карие глаза стали красными, кожа покрылась чешуей, во рту выросли острые клыки. Оборотень прыгнул на меня, и сброшенная сухая кожа зашуршала, упав на землю.

Я едва успел вытащить кинжал и сделать выпад — в тот же миг змея повалила меня на спину. Шим пронзительно вскрикнул. Мы покатились по высохшей траве, образовав клубок из зубов, хвоста, рук и ног. Я почувствовал, как когти врага впиваются в мою правую руку.

Затем драка окончилась — почти так же неожиданно, как и началась. Не выпуская друг друга, мы с оборотнем остались лежать на земле.

— Эмрис? — робко окликнул меня Шим. — Ты мертвые?

Я медленно пошевелился и высвободился из объятий змеи, горло которой было рассечено моим кинжалом. Кровь, издававшая тошнотворный запах, струилась из раны на чешуйчатый живот. Едва держась на ногах, я проковылял к камню, оперся на него и зажал раненую руку.

Шим в восхищении взглянул на меня.

— Ты спасли нас.

Я покачал головой.

— Нас спасло простое везение. И еще… один наблюдательный маленький великан.

Глава 27

Каирпре

Последние лучи заката быстро угасали. Мы устроились на ночь в нескольких сотнях шагов от трупа оборотня, у жалкого ручейка. Мы сидели молча, погруженные в собственные мысли. Шим пристально вглядывался в источенные непогодой берега, желая убедиться в том, что среди камней не скрываются смертельно опасные твари, а я, достав из мешочка целебные травы, готовил мазь.

Смесь моя пахла тимьяном. И корнем бука. Запах напомнил мне о Бранвен. Я быстро нанес мазь на отметины от когтей, прекрасно понимая, что у нее это получилось бы гораздо лучше. Хотел применить какое-нибудь лечебное заклинание, но вспомнил всего пару строк.

Темнота вокруг нас сгущалась, и я знал, что скоро совершенно ослепну. Я положил посох на землю и привалился к полусгнившему древесному пню, сжимая в руке кинжал. Я поднес к лицу узкий клинок, которым только что убил оборотня. Пользовался ли им Хонн для работы? Или носил с собой только для самозащиты? В любом случае, я теперь был перед крестьянином в неоплатном долгу.

Над головой у меня зажглось несколько тусклых звезд. Я попытался найти какое-нибудь из созвездий Рии, сотканных не из звезд, а из пространства между звездами. Я подумал о дереве шоморра, отяжелевшем от плодов. О надписях на стенах дупла в дереве Арбасса. О хрустальном гроте, полном света. Но мне казалось, что все это я видел так давно, эти воспоминания стали ужасно далекими.

К моему огорчению, звезд было очень мало, и они были так рассеяны, что я не смог найти никаких созвездий. Затем я сообразил, что даже эти несколько звезд не светились ярче с приближением ночи. Казалось, их что-то заслоняло. И не облака — по крайней мере, не обычные облака. Что-то не давало свету звезд падать на землю.

В этот миг я почувствовал в воздухе слабый запах дыма, словно где-то поблизости горел костер. Я выпрямился, напрягая «второе зрение», но нигде не увидел огня.

Однако, что было еще более странно, я заметил тусклый круг света, озарявший место, где мы улеглись отдохнуть. Свет шел не от бледных звезд, а явно из другого источника. Но что же еще могло здесь светиться? Озадаченный, я присмотрелся внимательнее.

Внезапно я понял. Мягкий свет шел не сверху, а снизу. Он просачивался из гниющего пня!

Я быстро отодвинулся прочь, поднялся и осторожно оглядел пень. На плоской верхушке я различил тусклое светлое кольцо, как будто в дереве был прорублен круглый люк.

— Смотри-ка, Шим.

Мой спутник подошел к пню и, увидев круг света, задохнулся от ужаса.

— Теперь я знаем, что мы ночует в неправильном месте.

— Я тоже это знаю. Но мне этот свет почему-то нравится.

— Змеиная девочка тоже сначала тебе нравились, — нахмурился Шим.

Внезапно люк распахнулся, и из него высунулась лохматая голова с высоким лбом и темными, наблюдательными глазами. Голова принадлежала человеку.

Глаза, глубокие, как озера, пристально посмотрели на меня, затем на Шима.

— Ну хорошо, — произнес неизвестный низким, раскатистым голосом. — Можете войти. Но мне некогда рассказывать истории.

Голова исчезла в люке. Мы с Шимом обменялись недоуменными взглядами. Истории? Что бы это могло значить?

Наконец, я объявил:

— Я спускаюсь вниз. Можешь идти со мной или оставаться, как хочешь.

— Я остаемся! — решительно ответил Шим. — А ты должны забыть об этой глупости и остаетесь тоже.

— Мне кажется, лучше рискнуть, чем ночевать в чистом поле.

И, словно для того, чтобы придать убедительности моим словам, далекий вой раздался снова.

— А если этот человек превратится в другую змеиную змею? Если эта нора — ловушка?

Не отвечая, я сунул голову вниз, в узкий туннель. «Нора» была хорошо освещена, так что я снова смог видеть, но видна мне была только грубая деревянная лестница, ведущая куда-то вниз. Я не решался войти, размышляя о предупреждениях Шима.

Вой раздался ближе.

Сжав в руке кинжал, я поставил ногу на порог и начал спускаться. Я заметил, что деревянные ступени были сильно истерты, как будто по этой лестнице спускались сотни и тысячи человек. Я надеялся, что все они остались после этого в живых.

И я спускался вниз, преодолевая ступеньку за ступенькой. Вскоре я уловил запах кожи и плесени. Я необычайно обрадовался, потому что так пахло только в одном известном мне месте — в церкви Святого Петра в Каэр Мирддине. Чем дальше я спускался, тем сильнее становился запах.

Это пахло книгами.

Когда я, наконец, достиг площадки, то замер в изумлении. Меня окружали сотни и тысячи книг. Они целиком скрывали стены и пол подземной комнаты — от края до края и от пола до потолка.

Книги были повсюду! Книги всевозможных размеров, цветов, толщины, на всех языках — судя по надписям на корешках. Некоторые были переплетены в кожу. Некоторые были настолько потрепанными, что обложек вообще не осталось. Одни представляли собой папирусы с Нила. Другие были написаны на пергаментах из страны, которую греки называли Анатолией, а римляне — Малой Азией.

Книги покоились на прогибавшихся от тяжести полках, тянувшихся вдоль стен. Они лежали стопками на полу, их было так много, что от одного края комнаты до другого можно было пробраться лишь по узкому проходу. Они образовывали огромный холм у тяжелого стола, заваленного бумагами и письменными принадлежностями. Книги громоздились даже на стоявшей в углу кровати, крытой овчиной.

На противоположной от кровати стороне комнаты располагалась небольшая, но аппетитная на вид кладовка — полки с фруктами и крупами, хлебом и сыром. С одной стороны от кладовой стояли два низких табурета, с другой находился очаг. В очаге трещало яркое пламя, освещавшее помещение и туннель, ведущий наружу. Рядом с очагом стоял железный котел. Миски и чашки с остатками пищи были свалены рядом — возможно, хозяин надеялся, что через какое-то время они, наконец, вымоются сами собой.

У дальней стены, в кресле с высокой спинкой, сидел погруженный в чтение человек с длинными волосами. Лохматые седые брови торчали над глазами, подобно кустам ежевики. На нем была широкая белая туника с высоким воротником, подпиравшим подбородок. Пару секунд он сидел, явно не замечая моего появления.

Я сунул кинжал обратно в мешок. Человек не тронулся с места. Чувствуя себя неловко, я кашлянул.

Человек по-прежнему не поднимал глаз от книги.

— Спасибо за то, что пригласил меня войти.

На этот раз хозяин норы пошевелился.

— Добро пожаловать. А теперь, если тебе не трудно, запри, пожалуйста, наружную дверь. Сквозняки, понимаешь ли. Уж не говоря о всяких разных тварях, которые любят бродить по ночам. Там есть засов, ты увидишь.

Он помолчал; затем, видимо, заметил Шима.

— И скажи своему миниатюрному другу, что он совершенно не обязан к нам присоединяться. Я на него нисколько не обижаюсь. Конечно, очень жаль, что он не отведает моего свежего клеверного меда.

Я услышал, как дверь наверху захлопнулась. Через несколько секунд Шим уже стоял рядом со мной.

— Я передумали, — просительно пробормотал он.

Человек закрыл книгу и вернул ее на полку у себя за спиной.

— Самое лучшее, чем можно завершить день, проведенный за чтением хороших книг — это почитать хорошую книгу.

Я невольно улыбнулся.

— Никогда не видел столько книг сразу.

Человек кивнул.

— Книги помогают мне. Жить дальше. И трудиться. И находить скрытое значение в каждом сне, в каждом листе дерева, в каждой капле росы.

Я побелел. Однажды в разговоре со мной Бранвен произнесла точно такие же слова!

— Я хотел бы лишь одного: чтобы у меня было больше времени для чтения. В наши дни, как тебе наверняка известно, нас многое отвлекает.

— Ты имеешь в виду гоблинов и им подобных.

— Да. Но именно «им подобные» больше всего беспокоят меня. — Он с мрачным видом покачал головой, откладывая в сторону очередную книгу. — Вот почему у меня сейчас так мало времени для любимых историй. Я пытаюсь найти в книгах хоть какой-нибудь ответ — чтобы история самой Финкайры не закончилась раньше времени.

Я кивнул.

— Мрак распространяется все дальше.

Не поднимая глаз от страницы, старик ответил:

— Это так! У Софокла — ты знаешь древнегреческих драматургов? — есть замечательное выражение. В «Эдипе», если память мне не изменяет. «Зачахли в почве молодые всходы»[30]. Именно это и происходит с нашей землей. Почва истощается. Жизнь чахнет. Все чахнет.

Он снял с полки очередную книгу и положил ее на первую, которая еще лежала у него на коленях.

— Но нельзя терять надежду. Вполне может оказаться, что ответ найдется в какой-нибудь забытой книге. Везде поищешь, и опять разгадку стоит поискать. — Он поднял голову, и на лице его промелькнуло смущенное выражение. — Прости за то, что говорю стихами. Видимо, это как-то само получается. Даже когда я пытаюсь перестать сочинять стихи, все равно не могу остановиться. Итак, как я говорил, коль хочешь мудрость обрести, ты труд забытый прогляди.

Человек откашлялся.

— Но на сегодня довольно об этом. — Он махнул рукой в сторону кладовой. — Вы не голодны? Угощайтесь, пожалуйста. Мед слева, около слив. Там вы найдете много хлебов, выпеченных дважды, как это делают жители деревни Слантос, на севере.

— Никогда о такой не слышал, — признался я.

— Это неудивительно. — Старик снова принялся перелистывать страницы. — Лишь малая часть северных земель исследована и нанесена на карту. Стоит только вспомнить Потерянные Земли! Там тоже вполне могут жить люди самого необычного вида, люди, которых никогда не посещали путешественники.

Он ниже склонился над книгой, заинтересовавшись какой-то страницей.

— Могу я узнать ваши имена?

— Меня называют Эмрис.

Человек поднял голову и как-то странно посмотрел на меня.

— Называют? Ты говоришь так, будто не уверен в том, что это твое настоящее имя.

Я покусал губу.

— А как насчет твоего спутника?

Я оглянулся на коротышку, который уже вовсю хозяйничал в кладовой, поглощая хлеб, намазанный свежим клеверным медом.

— Это Шим.

— А я Каирпре, скромный поэт. Прости меня, я слишком погружен в свои занятия, чтобы быть хорошим хозяином. Но я всегда рад гостям.

Он закрыл книгу, по-прежнему не сводя с меня взгляда.

— Особенно гостю, который так сильно напоминает мне о дорогом друге.

Странно, но я ощутил страх, задавая вопрос:

— И кто же этот друг, могу я спросить?

— Мы были близко знакомы с… твоей матерью.

Каждое слово падало тяжело, словно молот на наковальню.

— С моей… моей матерью?

Каирпре поднялся, сбросил свои книги в кресло. Затем подошел ко мне и положил руку мне на плечо.

— Пойдем. Нам о многом нужно поговорить.

Глава 28

Простой вопрос

Каирпре подвел меня к табуретам, стоявшим у полок с едой. Сняв с сидений какие-то тома в кожаном переплете, мы сели. Что касается Шима, то он уже вскарабкался на нижнюю полку и с довольным видом восседал среди съестных припасов.

Поэт молча смотрел на меня несколько секунд.

— Ты изменился с тех пор, как я в последний раз видел тебя. Сильно изменился! Так сильно, что сначала я даже тебя не узнал. Хотя, думаю, то же самое ты мог бы сказать обо мне. В конце концов, прошло пять или шесть лет.

Я не мог скрыть охватившего меня возбуждения.

— Ты встречал меня прежде? И мою мать?

Взгляд его сделался печальным.

— Так ты не помнишь?

— Я не помню ничего из своего детства!! До того дня, как меня вынесло на берег моря, прошлое для меня — загадка. — Я схватил хозяина за рукав туники. — Но ты можешь мне помочь! Ты можешь ответить на мои вопросы! Расскажи мне все, что знаешь. Сначала… о моей матери. Кто она? Где она сейчас? Почему ты сказал, что был с ней знаком?

Каирпре обхватил руками колени, откинулся назад и прислонился спиной к стене.

— Вижу, мне все-таки придется сегодня рассказывать историю.

И, помолчав еще немного, он заговорил.

— В один прекрасный день к берегам этого острова приплыла некая женщина, смертная женщина. Она приехала из страны кельтов, которая называется Гвинед.

Внезапно в мозгу у меня промелькнула ужасная мысль. Неужели я все-таки ошибался насчет Бранвен? Я неуверенно спросил:

— Как ее звали?

— Элен.

Я вздохнул с облегчением.

— И вот эта Элен была совершенно непохожа на нас, жителей Финкайры. Кожа ее была очень светлой, молочно-белой, а не смуглой, как у нас. Уши были другой формы — круглые, а не треугольные. Но она воистину была прекрасна. Однако ее самой замечательной чертой были глаза. Такого цвета глаз не сыщется ни у кого на этом острове. Они были чистого синего цвета, без примеси серого или коричневого. Синие, как сапфир. Поэтому ее называли Элен Сапфировые Очи.

Я вздрогнул.

— Она приплыла сюда, — продолжал поэт, — из любви к одному мужчине родом с Финкайры. Мужчине, принадлежавшему к этому миру, чужому для нее. Но вскоре после прибытия сюда к ней пришла новая любовь. — Он окинул взглядом комнату. — Книги! Она любила книги, книги разных эпох, на разных языках. На самом деле, мы и познакомились из-за книги — она пришла сюда забрать одно сочинение, которое я одолжил, но задержал у себя совсем ненадолго, примерно лет на десять. После того она часто приходила ко мне, читать, беседовать со мной. Она сидела на том самом стуле, на котором ты сейчас сидишь! Особенно ее интересовало искусство врачевания и его история. Она сама обладала способностью исцелять больных.

И снова я содрогнулся.

Вспомнив что-то, Каирпре улыбнулся своим мыслям.

— Но мне кажется, ее любимыми книгами все-таки были сборники греческих мифов.

— Это правда? — воскликнул я. — Ты клянешься, что это правда?

— Истинная правда.

— Она так мало рассказывала мне. Она не сказала мне даже своего имени! Она называла себя Бранвен.

Каирпре обернулся к высокой полке, уставленной книгами.

— Как это похоже на нее — выбрать себе имя из сказаний. Но мне грустно слышать, что она выбрала такую трагическую легенду.

— «Увы, горе мне, что я родилась», — процитировал я.

Поэт пристально взглянул на меня.

— Значит, тебе знакомо это сказание?

— Я знаю его. — Губы мои задрожали. — Но я не знал ее. Совсем не знал. Она так мало говорила о себе, что я отказывался…

Меня душили слезы, и я начал негромко всхлипывать. Поэт смотрел на меня сочувственно, как человек, знакомый с болью. Но он не пытался меня утешать — он просто дал мне выплакаться столько времени, сколько было нужно.

Наконец, я хриплым шепотом закончил:

— Я отказывался называть ее матушкой.

Каирпре какое-то время молчал. Затем задал мне простой вопрос:

— Она любила тебя?

Я поднял голову и медленно кивнул.

— Да.

— Тогда ты все-таки знал ее. Ты знал ее не хуже, чем себя самого.

Я вытер лицо рукавом.

— Возможно. Но мне почему-то так не кажется. А ты не можешь рассказать мне что-нибудь… о моем отце?

Во взгляде Каирпре появилось какое-то непонятное, отстраненное выражение.

— Твой отец был замечательным юношей. Сильным, волевым, страстным. Страстей и жара полон был, горел в душе его юношеский пыл. Нет, размер хромает. Надо попробовать еще раз. Живой и полный страсти, нет страха пред несчастьем. Вот, так-то лучше. На нашем древнейшем языке его имя означает Древолаз, потому что в детстве он обожал залезать на деревья. Иногда он забирался на верхушку высокого дерева и любовался грозой, пока ураган раскачивал ветви.

Я рассмеялся — я прекрасно понимал, о чем речь, даже лучше поэта.

— Но все же, мне кажется, детство Древолаза было далеко не счастливым. Его мать, Олвен, была дочерью моря, одним из тех существ, которых люди Земли зовут «морские люди», а жители Финкайры предпочитают звать «народом моря». Поэтому он — подобно тебе — был рожден со странным влечением к океанским глубинам. Но Олвен слишком рано пришлось отправиться в Долгий Путь.

— Я уже слышал об этом Долгом Пути.

— И он действительно долог. И труден, если верить «Победам Дагды». Если, конечно, ты не принадлежишь к числу избранных, которые попадают в Мир Иной сразу после смерти. Но это происходит редко, очень редко.

— Ты говорил о моем отце.

— Ах, да. Твой отец. Поскольку Олвен умерла, когда он был совсем маленьким, его воспитал его собственный отец, житель Финкайры по имени Туата[31], сын Финварры. Тот Туата был мудрецом, волшебником и могущественным человеком. Говорят, что даже великий бог Дагда иногда посещал его дом, чтобы посоветоваться о важных делах. Но увы, у этого волшебника оставалось очень мало времени на внука. И еще меньше времени он стал уделять мальчику, когда обнаружил — твоему отцу было тогда примерно столько же лет, сколько тебе, — что он лишен магического дара. «Силы», как называл это Туата.

Я сглотнул ком в горле; я знал, что эти способности отнюдь не дар, а проклятие. Я вспомнил пророчество деда, переданное мне Бранвен… то есть Элен, моей матерью. Что однажды она произведет на свет сына, который будет обладать еще большим могуществом, чем он сам. «Его магические способности будут происходить из глубоких, неведомых источников». Какая глупость! Возможно, он и был великим волшебником, но на этот раз совершил ошибку.

— Однако жизнь твоего отца переменилась после того, как во время одного из своих путешествий на Землю он встретил Элен. Они сильно полюбили друг друга. И, несмотря на то, что это происходит редко, и почти всегда заканчивается плохо, эти мужчина и женщина из разных миров поженились. Элен переехала жить на Финкайру. И ее любовь дала твоему отцу новое мужество, новое спокойствие. Воистину любовь сильна, и чудеса творит она. Какое-то время они были очень счастливы, но, к сожалению, это продолжалось недолго.

Ухватившись за край табурета, на котором много лет назад сидела моя мать, я наклонился вперед.

— Что произошло?

Лицо Каирпре, и без того серьезное, стало угрюмым.

— Отец твой, — заговорил он, но замолчал и откашлялся. — Отец твой принадлежал к приближенным Стангмара. Когда злой дух Рита Гавр, давно точивший зубы на Финкайру, начал привлекать короля на свою сторону, твой отец присутствовал при этом. И он, подобно остальным придворным, скоро попал в беду. В ту же беду, что в конце концов свалилась на короля, да и на всю Финкайру.

— А мой отец не пытался сопротивляться Рита Гавру? Он не пытался отговорить короля заключить с ним союз?

— Если и пытался, у него ничего не получилось. — Поэт вздохнул. — Ты должен понять вот что. Рита Гавр хитер, он поймал в свои сети немало хороших людей. Твой отец был лишь одним из многих.

Я словно окаменел.

— Итак, мой отец способствовал наступлению Мрака на Финкайре.

— Это и верно, и неверно. Вина лежит на каждом из нас.

— Как это?

При этом болезненном воспоминании Каирпре поморщился.

— Видишь ли, все это произошло не сразу, а постепенно. Так медленно, что ни один человек не смог сообразить, что происходит — а потом было уже слишком поздно. Никто, кроме самого Стангмара, не понимает, как именно все началось. Все остальные знают лишь, что Рита Гавр предложил защитить короля, когда тот был в опасности. Если бы король тогда отказался, он, а вместе с ним и Финкайра, якобы оказались бы под угрозой гибели. Должно быть, Рита Гавр все очень тщательно рассчитал, устроил так, что король не смог отвергнуть его помощь. И король действительно согласился связать с ним свою судьбу.

Поэт прервал свое повествование, чтобы стряхнуть с белого воротника маленькую бурую ночную бабочку, затем осторожно посадил насекомое на кучу книг, возвышавшуюся около его табурета.

— Это, казалось бы, его личное решение явилось причиной вереницы несчастий, которые посыпались на нас одно за другим. Когда Рита Гавр убедил Стангмара в том, что враги устроили заговор с целью свергнуть его, король заключил роковой союз с боевыми гоблинами и призраками-оборотнями. И они вылезли из темных щелей, где прятались прежде! Затем поползли слухи, будто великаны, древнейшие обитатели Финкайры, ни с того ни с сего ополчились на короля. Но не только на короля, и на всех нас. Поэтому немногие были против, когда Стангмар объявил охоту на великанов. Большинству людей великаны всегда казались… какими-то не такими. Тех из нас, кто возражал, подняли на смех или заставили замолчать силой. Дальше Стангмар, поверив предупреждениям Рита Гавра, начал кампанию по уничтожению всех своих противников — и конфискации Сокровищ Финкайры, которые якобы могли попасть в руки врагов.

— Неужели никто не попытался это остановить?

— Нашлось несколько смельчаков, но их было слишком мало, да и поздно уже было. Стангмар раздавил недовольных, он жег целые деревни по малейшему подозрению в предательстве. Но даже это было лучше, чем судьба деревни Каэр Нейтан.

Я подскочил на месте.

— Ты имеешь в виду… Город Бардов?

— Ты знаешь о нем? О, какая потеря для нашего мира и других миров! С незапамятных времен в этой деревне сочиняли музыку и песни, там родились наши самые одаренные сказители, процветали поколения бардов. Это родина Лаона Хромого! Пуйл написала там свое первое стихотворение! Там сочинен «Корабль иллюзий»! Я могу продолжать бесконечно. Здесь вечно песнь плывет на облаках, поэма у любого на устах.

Я кивнул и отозвался:

— Эти слова вырезаны на знаке у входа в деревню.

— Верно. И это была правда, хотя теперь она превратилась в насмешку. Уж кому знать, как не мне — ведь я сам сочинил эти стихи. — Он вздохнул. — Я тоже родился в Каэр Нейтан.

— Что там произошло?

Каирпре некоторое время печально смотрел мне в лицо.

— Изо всех легендарных Сокровищ, украденных Стангмаром — среди них меч Душегуб, который действительно проникает в самую душу, Цветущая Арфа, призывающая весну, и Котел Смерти, убивающий любого — барды всех времен больше всего прославляли Зов Мечты. Это рог, обладающий способностью делать мечты и чудесные сны реальностью, но в течение многих веков им пользовались лишь мудрецы, да и то очень редко. Но с помощью Рита Гавра Стангмар покарал деревню Каэр Нейтан за то, что жители ее прятали людей, несогласных с королем. Он вызвал самый ужасный сон, который когда-либо снится любому барду — и проклятие поразило всех жителей деревни.

Я вспомнил полубезумные глаза человека с копьем и едва осмелился спросить:

— Что же это был за сон?

Глаза поэта заволокла дымка.

— Ни один человек в этой деревне — ни мужчина, ни женщина, ни ребенок — никогда больше не сможет ни говорить, ни петь, ни писать. Враги заставили умолкнуть навеки инструменты их души — их голоса.

И едва слышным шепотом он продолжал:

— К тому времени не осталось никого, кто протестовал бы, когда Рита Гавр заставил Стангмара разрушить свой дворец, самый большой и гостеприимный королевский дворец в мире, включая его библиотеку, в тысячу раз более обширную, чем моя. И почему? Только потому, что этот дворец якобы не мог защитить короля в случае нападения! Потом Рита Гавр — разумеется, под предлогом дружеской помощи — построил для Стангмара новую крепость, воплощение своей злой воли. Так появился Черный замок, вечно вращающийся на своем фундаменте, от которого распространяется непроницаемый Мрак, осквернивший наше небо, и жуткая болезнь, отравляющая нашу почву.

Он поскреб подбородок.

— Этот замок охраняют вурдалаки — бессмертные воины, личная гвардия Рита Гавра. Их жизнь, если можно назвать это жизнью — ведь на самом деле это тела мертвецов, оживленные Рита Гавром, — длится вечно, и смертный человек не может их убить. Их существование зависит от вращения Черного замка! Поэтому, пока он вращается, они остаются там и творят дела еще более черные, чем пелена, скрывающая это логово.

Я подумал о Рии, и у меня заныло сердце. Если она сейчас жива, то, скорее всего, томится в подземельях жуткого замка! Она во власти вурдалаков и самого Стангмара. Что они с нею сделают, когда он выяснит, что она не может и не хочет помочь ему найти Галатор, последнее Сокровище? Я содрогнулся при этой мысли. И пришел в отчаяние, вспомнив совет Великой Элузы — ведь единственным способом свергнуть Стангмара является разрушение Черного замка. Я с таким же успехом мог бы пожелать, чтобы у меня выросли крылья!

— Теперь ты видишь, — добавил Каирпре, — что Стангмар на самом деле пленник Рита Гавра. И, поскольку Стангмар — узник, все мы так же томимся в темнице.

— Но почему Дагда не вмешался и не остановил все это? Ведь он же побеждает Рита Гавра в других битвах, правда?

— Правда. В Мире Ином, и в этом мире тоже. Однако Дагда, в отличие от Рита Гавра, верит в то, что для окончательной победы нужно уважать свободную волю людей. Дагда позволяет нам самим принимать решения, хороши они или плохи. Поэтому если Финкайре суждено спастись, то спасти ее должны сами обитатели.

Глава 29

Утраченные крылья

Каирпре перегнулся через Шима, который уже, казалось, размазался (вместе с клеверным медом) по всей кладовой, и протянул руку к полке. Хозяин взял краюху темного, грубого хлеба и разломил ее пополам. Одну половину он взял себе, другую протянул мне.

— Вот, возьми, пока твой маленький друг не съел все, что здесь есть.

Шим, не замечая нас, продолжал набивать живот.

Я усмехнулся и откусил кусочек черствого хлеба. Он был жестким, почти как деревяшка, но, энергично работая челюстями, я сумел немного размягчить его. Затем, к моему изумлению, он превратился у меня во рту в жидкость с резким мятным вкусом. Проглотив жидкость, я сразу же ощутил сытость и прилив сил. Я выпрямил спину. Даже обычная боль между лопатками отступила. Я откусил еще хлеба.

— Вижу, тебе понравился хлеб-амброзия, — заметил Каирпре, жуя свой кусок. — Без сомнения, одно из самых замечательных достижений жителей Слантоса. И все-таки говорят, будто ни один человек из других областей Финкайры еще не пробовал самый лучший хлеб Слантоса, и что эти люди готовы защищать свои драгоценные рецепты ценой собственной жизни.

Я осматривал стены и пол комнаты, плотно заставленные разными томами. Мне казалось, что я сижу в трюме корабля, нагруженного исключительно книгами. Я вспомнил задумчивый взгляд Бранвен, когда она говорила о комнате, полной книг — без сомнения, этой самой. Видимо, даже под натиском Мрака ей очень тяжело было покидать эту комнату и эту страну навсегда.

Я снова обернулся к Каирпре.

— Бран… то есть, моя мать, она, должно быть, любила приходить сюда, читать книги.

— Да, так оно и было. Ей хотелось изучить все наследие писателей и ученых Финкайры, друидов, кельтов, иудеев, христиан и греков. Она называла себя моей ученицей, но на самом деле все было наоборот. Это я многое узнал от нее.

Он посмотрел на гору книг, возвышавшуюся у подножия лестницы. В свете очага на кожаной обложке верхней книги поблескивало золотое тиснение — фигурка на огненной колеснице.

— Помню, однажды, — медленно заговорил Каирпре, — мы всю ночь беседовали о тех удивительных местах, где смертные существа могут жить рядом с бессмертными богами. Где время подобно одновременно реке и замкнутому кругу. Где сосуществует время священное и историческое. «Промежуточные места, которые находятся на полпути между нашим миром и миром духов», называла она их.

— Как гора Олимп, например.

Поэт кивнул.

— Или Финкайра.

— Это зловещие события в стране заставили ее уехать? Или было что-то еще?

Старик как-то странно посмотрел на меня.

— Твои подозрения верны. Было кое-что еще.

— Что?

— Ты, мой мальчик.

Я нахмурился.

— Не понимаю.

— Позволь мне объяснить. Ты слышал о греческом острове Делос?

— Там родился бог Аполлон. Но какое отношение это имеет ко мне?

— Это еще одно «промежуточное место», одновременно реальное и священное. Вот почему древние греки не позволяли женщинам производить на свет детей на этом острове. Они не хотели, чтобы простой смертный мог называть своей родиной место, принадлежащее богам. Они убивали или отправляли в изгнание любого человека, имевшего глупость нарушить запрет.

— Я по-прежнему не понимаю, при чем тут я.

В этот момент Шим необыкновенно громко рыгнул — такого звука трудно было ожидать от миниатюрного существа. Но маленький великан, казалось, не замечал нашего изумления — он вообще забыл о нашем присутствии. Он лишь похлопал себя по животу и вернулся к серьезному исследованию горшка со свежим клеверным медом.

Кустистые брови Каирпре слегка приподнялись, затем лицо его снова приняло серьезное выражение.

— Точно так же, как и на Делосе, на острове Финкайра строго запрещено рожать детей, в жилах которых течет кровь смертных. Эта страна не принадлежит ни к миру смертных, ни к Миру Иному, хотя и является мостом, соединяющим их. Сюда могут приходить гости из обоих миров, и иногда они остаются на долгие годы. Но они не имеют права называть это место своей родиной.

Я придвинулся ближе к старику.

— Я приплыл сюда в поисках своего настоящего дома. Помоги мне понять вот что. Если моя мать вынуждена была покинуть Финкайру для того, чтобы родить меня, куда она отправилась? Ты знаешь, где я появился на свет?

— Знаю, — мрачно ответил поэт. — Отнюдь не там, где следовало.

Взгляд его сказал мне все.

— Это означает, что мне угрожает опасность?

— Гораздо более серьезная, чем ты думаешь.

— Но как же это могло произойти? Ты сказал, что это запрещено.

— Я могу объяснить, как все было, но не могу сказать, почему так случилось. — Каирпре почесал макушку. — А произошло вот что. Твои родители, которым был известен древний закон Финкайры, понимали, что Элен должна уехать в другую страну, чтобы ты родился там. Но они понимали также, что никто, отплывая от нашего острова, не может быть уверен в том, что вернется. Как тебе прекрасно известно, врата в наш мир — странная вещь. Иногда они открыты, иногда — нет. Многие люди, покинувшие Финкайру, отчаянно желали вернуться сюда, но находили на ее месте лишь облачко тумана над водой. Другие нашли смерть во время бури. Не знают люди ничего о море, и одиночество грозит нам на просторе.

Он покачал головой.

— Твои отец и мать любили друг друга слишком сильно и не хотели расставаться. Если бы Туата не приказал сыну остаться, я думаю, тот отправился бы вместе с женой. Более того, мне кажется, Элен предчувствовала беду и не хотела покидать твоего отца. Поэтому они до последнего откладывали расставание. Слишком поздно собралась твоя мать уезжать — тебе предстояло родиться через пару недель.

Я ощутил какое-то тепло в груди и посмотрел вниз. Сквозь тунику просвечивал Галатор — он испускал слабый свет, образуя зеленый круг у моего сердца. Я быстро прикрыл камень рукой, надеясь, что Каирпре ничего не заметит и не прервет своего повествования.

— Вскоре после ее отплытия разразилась ужасная буря. Немногие моряки со времен Одиссея оставались в живых после шторма, подобного этому. Корабль был потрепан, он почти шел ко дну, и они вынуждены были повернуть обратно, к берегу. В ту самую ночь, среди обломков кораблекрушения, Элен произвела тебя на свет. — Он помолчал, задумавшись о чем-то. — И она назвала ребенка Эмрисом, это кельтское имя, распространенное у нее на родине.

— Значит, это мое настоящее имя?

— Не обязательно! Твое настоящее имя, возможно, совсем не то, что тебе дали при рождении.

Я понимающе кивнул.

— Мне всегда казалось, что имя Эмрис мне не подходит. Но как мне найти настоящее?

Взгляд глубоко посаженных глаз поэта был устремлен на меня.

— Жизнь покажет.

— Ничего не понимаю.

— Если тебе будет сопутствовать удача, со временем ты это поймешь.

— Ну хорошо; мое настоящее имя неизвестно, но теперь я хотя бы знаю, что Финкайра — мой дом.

Каирпре покачал седой головой.

— Это так, и в то же время не так.

— Но ты же сказал, что я родился здесь!

— Твой дом — не обязательно то место, где ты родился.

Меня охватило раздражение, и я вытащил из-за ворота туники Галатор. Слабо светившийся камень загорелся в свете очага.

— Она дала мне вот это! Разве это не доказывает, что мой дом здесь?

Глаза Каирпре, похожие на озера, вновь наполнились печалью.

— Родина Галатора здесь, это верно. Но здесь твоя родина или нет, я не знаю.

Я сердито воскликнул:

— А если я разрушу замок, уничтожу короля и всю его армию, тогда ты скажешь, что Финкайра — мой дом?

— Возможно, скажу в один прекрасный день, — спокойно ответил поэт. — Если ты это совершишь.

Несмотря на слова, что-то в его голосе успокоило меня. Я сунул подвеску обратно под тунику. Боль в спине вернулась, и я вытянул руки в стороны, чтобы облегчить ее.

Каирпре с понимающим видом посмотрел на меня.

— Значит, и тебе знакома эта боль. В этом смысле ты определенно сын Финкайры.

— Боль в спине? Но какое это имеет отношение к Финкайре?

— Самое непосредственное отношение. — И, заметив на моем лице недоумение, он снова устроился поудобнее на своем табурете, обхватил руками колени и начал рассказ.

— Давным-давно, в незапамятные времена, люди Финкайры ходили по этой земле, как и сейчас. Однако они могли делать кое-что еще. Они умели летать.

Я в изумлении выпучил глаза.

— Да, им была дарована способность летать. Древняя легенда гласит, что у них были прекрасные белые крылья, растущие между лопатками. Так что они могли парить рядом с орлами, летать среди облаков. Их крылья белоснежные несли к небесному эфиру, прочь с земли. Они могли подниматься высоко над островом, могли долетать до соседних земель.

На миг мне стала понятна радость злобного сокола, который проделывал круги в воздухе, прежде чем усесться на мое плечо. Несчастье наслаждался полетом! Мне ужасно не хватало его — не меньше, чем Рии.

Я грустно улыбнулся поэту.

— Значит, у жителей Финкайры были уши демонов и крылья ангелов.

Мои слова, казалось, позабавили его.

— Сказано поэтично.

— И куда девались эти крылья?

— Мы их потеряли, хотя точно неизвестно, каким образом. Эта легенда не дошла до наших дней, и я отдал бы половину своих книг, чтобы услышать ее. Но, что бы ни случилось, это случилось очень давно; многие островитяне даже не знают, что их предки умели летать. А если слышали об этом, то не верят легендам.

Я пристально посмотрел на поэта.

— Но ты в это веришь.

— Верю.

— И я знаю еще одного человека, который может в это поверить. Это моя подруга, Риа. Она мечтает о крыльях. — Я покусал губу. — Но сначала я должен ее спасти! Если она еще жива.

— А что с ней случилось?

— Ее похитили гоблины! Она обманула их, забралась в мешок вместо меня, но на самом деле им нужен был Галатор. Наверное, сейчас она уже в Черном замке.

Каирпре наклонил голову и нахмурился. Сейчас он походил на суровое каменное изваяние. Наконец, он заговорил, и глубокий голос его наполнил комнату, заставленную книгами.

— Ты слышал о пророчестве насчет Хоровода Великанов?

Я попытался вспомнить четверостишие.

— «В каменном зале свой хоровод…»

— Спляшут.

— «Спляшут гиганты, и крепость падет…» Но как я могу надеяться разрушить крепость! Мне бы только спасти девочку.

— А если для этого требуется уничтожить Черный замок?

— Тогда все пропало.

— Без сомнения, ты прав. Разрушить замок означает изгнать Рита Гавра с острова Финкайра. Но ни он, ни Стангмар не допустят этого! Даже великий воин, подобный Гераклу, не в силах победить их. Хотя бы он обладал самым могучим в мире оружием.

Внезапно в голову мне пришла новая мысль.

— Может быть, Галатор — именно то, что нам нужно! В конце концов, это Последнее Сокровище, то, которое ищет Стангмар.

Каирпре яростно затряс головой, и лохматая грива заколыхалась из стороны в сторону.

— Мы очень мало знаем о Галаторе.

— Но ты можешь хотя бы сказать мне, в чем заключается его сила?

— Нет. В древних текстах сказано лишь, что это «могущество, пределы которого неизвестны никому».

— От тебя никакого толку.

— Твоя правда. — Но на миг угрюмое лицо Каирпре просветлело. — Однако я могу поделиться с тобой своей собственной теорией насчет Галатора.

— Расскажи мне!

— Я считаю, что его сила, какова бы она ни была, питается любовью.

— Любовью?

— Именно так. — Взгляд поэта блуждал по рядам книг. — Зря ты так удивляешься! Историй о могуществе любви существует несметное множество. — Он погладил бороду. — Во-первых, Галатор светится, когда чувствует любовь. Ты помнишь, о чем мы с тобой говорили, когда он начал светиться у тебя под одеждой?

Я подумал.

— По-моему… о моей матери?

— Да. Об Элен Сапфировые Очи. О женщине, которая любила тебя так, что ради спасения твоей жизни оставила все, что было ей дорого! Если ты хочешь знать правду, именно поэтому она бежала с Финкайры.

Я долго не мог найти слов. Наконец, я горестно произнес:

— Каким же неблагодарным глупцом я был! Я никогда не называл ее матушкой, всегда думал больше о себе и своих тревогах. Как хотелось бы мне сказать ей, что я сожалею обо всем!

Каирпре опустил взгляд.

— До тех пор, пока ты остаешься на Финкайре, это невозможно. Уезжая, она поклялась, что никогда не вернется сюда.

— Напрасно она отдала мне Галатор. Я совершенно ничего не знаю о том, как с ним обращаться и каково его могущество.

— Я только что поделился с тобой своими соображениями.

— Но это безумие! Ты говоришь, что он светится в присутствии человека, который чувствует любовь. А вот я тебе расскажу, что уже видел, как он светился здесь, на Финкайре. В присутствии кровожадного паука!

Каирпре оцепенел.

— Неужели… Великой Элузы?

— Да.

Он улыбнулся уголками губ.

— Но это еще раз подтверждает мою теорию! Пусть тебя не обманывает зловещий вид Великой Элузы. На самом деле любовь в ней так же велика, как ее аппетит.

Я содрогнулся всем телом.

— Но даже если твоя теория верна, какая мне польза от этого? Это никак не может помочь мне спасти Рию.

— А ты твердо намерен отправиться за ней?

— Твердо.

Он сердито сдвинул брови.

— Ты понимаешь, что у тебя нет никаких шансов?

— У меня есть одна мысль.

— Это невозможно!

Каирпре поднялся и принялся ходить взад-вперед по узкой тропинке, проложенной среди книжных холмов. Он задел какой-то большой иллюстрированный том, и книга упала на пол, подняв тучу пыли. Наклонившись, чтобы подобрать ее, и запихивая внутрь вывалившиеся страницы, Каирпре взглянул на меня.

— Ты напоминаешь мне Прометея, уверенного в том, что он сможет похитить у богов огонь.

— Я не настолько уверен в себе. Я знаю одно — я должен попытаться. А кроме того, Прометею удался его замысел, разве не так?

— Да! — воскликнул поэт. — Но он заплатил за это вечной пыткой, его приковали к скале, и каждый день орел прилетал клевать его печень.

— До тех пор, пока Геракл не спас его.

Каирпре покраснел от негодования.

— Вижу, что научил твою мать даже слишком многому! Ты прав — в конце концов Прометей освободился. Но ты ошибаешься, если хоть на минуту подумаешь, что тебе точно так же повезет. Там, на земле, которой правит Стангмар, человек рискует своей жизнью, просто высунувшись из хижины! Ты должен меня понять. Все жертвы твоей матери окажутся напрасными, если ты отправишься в Черный замок.

Я скрестил руки на груди. Я, разумеется, не чувствовал никакой храбрости, зато был полон решимости.

— Я обязан попытаться спасти Рию.

Поэт прекратил шагать по комнате.

— Ты такой же упрямый, как твоя мать!

— Звучит как комплимент.

Он покачал головой, словно признавая свое поражение.

— Ну хорошо. Ты не слушаешь моих предостережений. В обитель страха должен ты идти, но знай — увидишь Смерть в конце пути. Полагаю, в таком случае мне следует дать тебе один совет, который, возможно, поможет тебе.

Я поднялся со своего табурета.

— И что это за совет?

— Однако, скорее всего, этот совет лишь ускорит твою смерть.

— Скажи, прошу тебя.

— Есть лишь одно существо на всей Финкайре, которое сумеет помочь тебе войти в замок, однако уверен, что даже она не способна на большее. Могущество ее древнее, очень древнее, оно дано ей тем же неведомым божеством, что породило первых великанов на этом острове. Вот почему Стангмар боится трогать ее. Даже сам Рита Гавр предпочитает оставить ее в покое.

Каирпре шагнул ближе ко мне — со стороны казалось, будто он плывет по морю книг.

— Не могу сказать, согласится ли она тебе помочь. Никто не может этого знать! Поступки ее загадочны и непредсказуемы. Она не добра и не зла, она не враг и не друг. Она просто есть. Легенда говорит, что ее называют Домну, что означает Злая Судьба. Если кто-нибудь когда-нибудь и знал ее настоящее имя, оно давно забыто.

Поэт покосился на Шима, крепко уснувшего на полке, причем рука малыша так и осталась в пустом горшке из-под меда.

— Однако вряд ли ты и твой маленький друг будете иметь удовольствие познакомиться с ней. Путь в ее логово очень опасен. — И он добавил вполголоса: — Хотя и менее опасен, чем путь наружу.

Я вздрогнул.

— Чтобы найти ее, вы должны отправиться в дорогу до рассвета. Хотя свет утреннего солнца из-за распространяющегося Мрака сейчас превратился лишь в призрачное свечение, он поможет тебе. Идя прямо на север, ты увидишь Ущелье, врезающееся глубоко в самые высокие скалы.

— И мне нужно будет идти в это ущелье?

Каирпре кивнул в знак согласия.

— И смотри не пропусти его, иначе тебе угрожает большая опасность. Если ты пересечешь хребет к северу от Ущелья, то окажешься прямо в самом крупном лагере гоблинов Стангмара.

Я даже охнул.

— Только не это.

— А если пойдешь к югу от этого Ущелья, будет еще хуже — ты попадешь на болото Призраков.

— Нет, такого мне тоже не надо.

В этот момент Шим издал долгий, оглушительный храп. Казалось, даже книги на полках подскочили от изумления, не говоря уже о нас с Каирпре.

Поэт нахмурился, но продолжал.

— Но и пройти по самой расщелине будет нелегко. Она охраняется боевыми гоблинами. Сколько их там, я не знаю. Но даже один для тебя — слишком много. Ты можешь надеяться лишь на то, что в наши дни гоблины не привыкли видеть на дороге путников, по понятным тебе причинам. Возможно, они не будут слишком пристально следить за перевалом. Есть маленький шанс на то, что тебе удастся проскользнуть мимо них.

— А что потом?

— Ты должен спускаться прямо вниз, стараясь не отклоняться в сторону, пока не достигнешь каньона с отвесными стенками. Когда-то там, над этими скалами, парили орлы, но их больше нет, а каньон погружен во тьму, более глубокую, чем ночная. Поверни на юг и иди вдоль каньона до края болота Призраков. Если ты сможешь туда добраться, то найдешь логово Домну. Но прежде тебе придется столкнуться с другими существами, не менее странными, чем она.

У меня подкосились ноги, и я вынужден был опереться на табурет.

— И как выглядит ее логово?

— Понятия не имею. Понимаешь ли, ни один из тех, кто осмелился отправиться туда, еще не вернулся назад, чтобы рассказать о нем. Я могу сообщить тебе лишь одно: если верить преданию, Домну обожает играть в азартные игры и биться об заклад, причем терпеть не может проигрывать.

Каирпре наклонился, отодвинул в сторону стопку книг. Бросив на освободившееся место овчину, он с глубокой печалью в голосе сказал:

— Если ты еще не отказался от своей затеи, сейчас тебе нужно постараться поспать. Скоро рассвет.

Он вгляделся в мое лицо.

— Я вижу по шрамам на твоих щеках и странному выражению твоих глаз, что ты не в первый раз проявляешь храбрость. Возможно, я тебя недооценил. Возможно, в тебе скрыто могущество твоих предков, и еще нечто большее.

Я отмахнулся от этих слов.

— Если бы ты меня лучше знал, то понял бы, что я не делаю чести своим предкам! У меня нет никакого особенного могущества, по крайней мере, такого, которое я мог бы использовать. Все, что у меня есть — это упрямство и Галатор.

Поэт задумчиво поскреб подбородок.

— Время покажет. Но я тебе вот что скажу. Когда ты вошел в мой дом, я как раз искал ответ в одной забытой книге. Теперь я думаю, что, наверное, мне нужно было искать ответ у одного забытого человека.

Я очень устал и едва добрался до «постели». Но какое-то время я лежал без сна, глядя, как отсветы пламени пляшут на корешках книг, свитках папируса и грудах манускриптов. Каирпре вернулся в свое кресло с высокой спинкой и погрузился в чтение.

«Значит, вот где моя мать узнала все свои истории». На меня нахлынуло желание остаться в этой комнате, набитой книгами, отправиться в бесконечное путешествие по их страницам. Возможно, когда-нибудь мое желание исполнится, решил я. Но я знал, что сейчас меня ждет другое путешествие. И что я должен начать его еще до зари.

Глава 30

Тэйлеан и Гарлата

Шим с озадаченным видом поскреб свой грушевидный нос.

— Почему ее называют Дом Гну? Это очень странная.

— Домну, — поправил я, вставая со своей овчины. — Я рассказал тебе все, что знаю сам, а это немного. — Я бросил быстрый взгляд на Каирпре, который крепко спал в своем кресле с тремя раскрытыми книгами на коленях. Длинные седые волосы упали на лицо. — А сейчас нам пора.

Взгляд Шима переместился на кладовку, нижняя полка которой блестела от пролитого меда.

— Я не рады оставлять это место.

— Ты же знаешь, что тебе не обязательно идти. Если ты захочешь остаться, я это пойму.

Розовые глазки загорелись.

— На самом деле, истинно, честно?

— Да. Я уверен, что Каирпре с радостью приютит тебя на какое-то время, хотя и не думаю, что у него осталось много еды.

Маленький великан причмокнул губами. Затем, оглянувшись на деревянную лестницу, ведущую наверх, он нахмурился.

— Но ты уходите?

— Я ухожу. Немедленно. — Несколько секунд я рассматривал маленькое личико человечка, топтавшегося у моих коленей. Шим, в конце концов, оказался не таким уж плохим спутником. Я взял крошечную ручку в свою. — Куда бы ты ни пошел, пусть там тебя ожидают соты, полные меда.

Шим поморщился.

— Я не рады насчет уходить.

— Я тоже. Прощай.

Я двинулся к лестнице и ухватился за потертую перекладину.

Шим, подбежав ко мне, подергал меня за тунику.

— Но я тоже не рады насчет оставаться.

— Тебе лучше остаться.

— Так ты не хотите взять меня с собой?

— Это путешествие слишком опасно для тебя.

Шим недовольно заворчал.

— Ты не говорила этого, если бы я настоящая великан, большое и сильное. Тогда ты умоляли меня пойти.

Я грустно улыбнулся.

— Может быть, и так, но ты мне нравишься и маленьким.

Маленький великан поморщился.

— Ничего подобного! Я все-таки хочу быть большая. Большая, как высоченные дерево.

— Знаешь, когда Риа однажды рассердилась на меня, то сказала: «Просто будь самим собой». Я время от времени вспоминаю эти слова. Это гораздо легче сказать, чем сделать, но в ее словах есть смысл.

— Фу! А если тебе не нравишься тот сам, который ты есть?

— Послушай меня, Шим. Я все понимаю. Поверь мне, понимаю. Нужно просто постараться чувствовать себя уютно в компании самого себя. — Я смолк, сам удивившись собственным словам, а затем, бросив последний взгляд на библиотеку Каирпре, начал взбираться вверх по лестнице.

Протиснувшись в люк на верхушке пня, я осмотрел восточный горизонт. До самого края земли, насколько я мог видеть, простиралась сухая бурая равнина, лишь время от времени попадалось корявое дерево или колючие кустарники. Хотя я и не слышал птиц, возвещавших о приближении рассвета, бледная полоска уже появилась над Темными холмами, а сами они оставались черными, как уголь. К северу от этой полоски я различил две острых скалы, разделенные узким пространством. То самое Ущелье.

Стоя рядом с пнем, я сосредоточился на этих скалах, пытаясь запомнить их местоположение. Мне не хотелось пропустить нужное место и ошибиться даже ненамного. И еще я боялся, что Ущелье станет невидимым с наступлением дня.

Я увидел на земле свой посох, наклонился и поднял его. На узловатой верхушке замерзли капли росы, отчего дерево стало холодным и скользким на ощупь. Вдруг я заметил на палке несколько глубоких отметин. Следы зубов. Я понятия не имел, какой зверь оставил их. Я знал только, что отметин не было здесь, когда вчера вечером я забирался в туннель Каирпре.

Я протянул было руку, чтобы закрыть дверь, когда оттуда возник круглый нос Шима. За носом последовало все остальное, и крошка вылез наружу.

— Я идет.

— Ты уверен? — Я показал ему посох. — Тот, кто жевал эту палку сегодня ночью, возможно, еще бродит поблизости.

Шим нервно сглотнул, но ничего не сказал.

Я махнул посохом в сторону светлеющего горизонта.

— Для того чтобы найти Домну, нам нужно пробраться через это ущелье в Темных холмах. Ошибиться нельзя. С одной стороны находится армия гоблинов, с другой — болото Призраков.

Маленький великан твердо встал на ноги.

— Ты не оставляете меня.

— Ну хорошо. Пойдем.

Перепрыгнув через тонкий ручеек, протекавший рядом с пнем, я зашагал в направлении ущелья. Шим торопился следом.

Все утро — если темные, мрачные часы можно было назвать утром — мы пробирались по открытой местности. Засохшая корка земли хрустела у нас под ногами. Мы пересекли несколько дорог и тропинок, но оставили их позади. Дороги были пусты, так же, как и та сожженная дотла деревня.

Разговоров было так же мало, как и растительности вокруг, и они были такими же скудными, потому что мы прекрасно понимали, что в любой момент нас могут заметить прислужники Стангмара. Один раз Шим сунул руку за пазуху и предложил мне кусок хлеба-амброзии из кладовой Каирпре, но сделал он это молча. Я лишь кивнул в знак благодарности, и мы продолжали путь.

Близились Темные холмы, и местность постепенно повышалась; я изо всех сил старался не заблудиться. Хотя Ущелье больше не выделялось на фоне неба, как в те несколько минут, когда над равниной вставало тусклое солнце, оно было более или менее видимым. Но меня все равно одолевали дурные предчувствия. Предположим, нам каким-то образом удастся его пересечь, размышлял я, даже добраться до замка Стангмара, а вдруг мы обнаружим, что Рии там нет? А если ее вообще уже нет в живых?

Время от времени нам попадались редкие признаки присутствия человека — старый дом, полуразрушенный загон. Но строения эти были такими же безжизненными, как окружающий пейзаж. Они лежали посреди поля и гнили, словно кости на морском берегу. Если кто-то там еще и жил, то эти люди скрывались. И как-то умудрялись существовать в этой пустыне без деревьев, садов и прочей зелени.

Затем, к своему удивлению, я заметил впереди небольшое зеленое пятно. Решив, что мое несовершенное «зрение» обманывает меня, я присмотрелся. Однако зеленый цвет оказался вполне реален и четко выделялся на красно-буром фоне. Мы приближались, и цвет становился все ярче. Я уже различал очертания деревьев, высаженных ровными рядами, какие-то плоды на ветвях.

— Сад! Можешь себе представить?

Шим потер нос.

— По-моему, выглядит опасно.

— И еще, видишь? — Я указал на похожее на коробку строение, видневшееся за деревьями. — Там, в расщелине, какая-то хижина.

— Я думаю, нам лучше туда не ходить. На самом деле, истинно, честно.

Может быть, зеленые деревья напомнили мне Друму, а может, вид хижины вызвал в памяти дни, проведенные с женщиной, которая, как я теперь знал, была моей матерью, но меня одолело любопытство. Я посмотрел на великана.

— Если хочешь, подожди меня здесь. Я схожу и посмотрю поближе.

Шим, бранясь вполголоса, смотрел, как я ухожу. Через несколько секунд я услышал позади пыхтение, и «великан» догнал меня.

Услышав его шаги, я остановился и оглянулся.

— Мед учуял, да?

— Скорее, гоблинсов, — пробурчал он и нервно огляделся по сторонам. — Но если тут и нет гоблинсов, то они будет недалеко.

— В этом можешь не сомневаться. Но обещаю, мы здесь долго не задержимся. Только посмотрим, кто тут живет.

Мы приблизились к саду, и я рассмотрел окружавшую его грубую каменную стену. Она была выстроена из того же камня, что и хижина — серого, покрытого лишайником ржавого цвета. Судя по дырам и щелям, дом и ограду уже давно не чинили. Полуразрушенная стена обнимала деревья, а деревья обнимали хижину, касаясь ее крыши и стен раскидистыми зелеными ветвями. Под кронами деревьев виднелось несколько заросших сорняками клумб с пестрыми пятнами цветов.

Я припал к земле, и Шим последовал моему примеру. Мы осторожно поползли вперед. В воздухе плыли свежие ароматы, запахи влажной листвы и только что распустившихся цветов. Я вдруг понял, как давно уже не чувствовал запаха живых, зеленых растений. Я заметил, что, кроме фруктового сада, здесь есть и огород.

В этот момент две фигуры — серые, подобно камням, из которых была построена стена — появились на пороге хижины. Нетвердыми шагами они направились к ближайшей грядке. Движения их были какими-то странно нестройными, расхлябанными, но в них был некий ритм — один человек выпрямлялся, в то время как другой сгибал спину, один поднимал голову, второй ронял ее на грудь. Однако, несмотря на эту «разноголосицу», они почти казались единым существом.

Фигуры приблизились, и я понял, что передо мной два старика. Глубоких старика. Белые волосы с несколькими серыми прядями падали им на плечи, коричневые рубахи без рукавов были выцветшими и изношенными. Если бы не согбенные спины, они были бы довольно высокого роста. Лишь руки, загорелые и мускулистые, казалось, принадлежали людям еще нестарым.

Пара добралась до первой грядки и разделилась. Один человек — женщина, чье лицо с высокими скулами напомнило мне о матери, наклонилась, чтобы выдернуть сорняк, затем начала бросать траву в кучу рядом с хижиной. Второй, старик с длинными усами, взял с земли корзину и захромал к дереву, увешанному теми самыми спиральными плодами, которые я ел около дерева шоморра. Внезапно старик замер и медленно повернулся к тому месту, где скрючились за стеной мы с Шимом.

Не отрывая взгляда от стены, старик заговорил негромким, надтреснутым голосом:

— Гарлата, у нас гости.

Старуха подняла голову. Хотя лоб ее прорезали новые тревожные морщины, она ответила спокойно, таким же скрипучим голосом:

— Тогда пусть они покажутся, потому что им нечего бояться.

— Я Тэйлеан, — объявил старик. — Если вы пришли с миром, добро пожаловать.

Мы медленно высунули головы из-за забора. Я поднялся и оперся на посох. Рука моя скользнула по отметинам зубов, оставленным несколько часов назад, и по спине у меня пробежал холодок. Шим тоже поднялся и распрямил плечи, хотя над стеной виднелись только его взъерошенные волосы и глазки.

— Мы пришли с миром.

— И как вас зовут?

Я насторожился и смолк, не зная, что отвечать.

— Наши имена — это секрет, — заявил Шим. — Их никто не знают. — И, для пущей убедительности, добавил: — Даже мы сами.

Уголок рта Тэйлеана слегка приподнялся.

— Ты прав, маленький путник, сейчас надо быть осторожным. Но, как сказала моя жена, здесь тебе нечего бояться. Мы просто садовники, вот и все.

Я перешагнул через стену, стараясь не наступить на длинные желтые овощи, свисавшие с плети по другую ее сторону. Я протянул руку Шиму, но тот оттолкнул меня и самостоятельно вскарабкался по куче камней.

Лицо Тэйлеана снова стало серьезным.

— Сейчас путешествовать по Финкайре стало опасно. Для этого нужно быть или очень смелым, или очень глупым.

Я кивнул.

— Время покажет, смелы мы или глупы. Но могу я спросить о том же у вас? Если здесь опасно путешествовать, то, должно быть, еще более опасно жить.

— Увы, ты прав. — Тэйлеан знаком велел Гарлате подойти. — Но куда нам деваться? Мы с женой живем здесь вот уже шестьдесят восемь лет. Мы глубоко пустили корни в эту землю, глубоко, как эти деревья. — И, махнув рукой в сторону грубой хижины, он добавил: — К тому же, у нас нет ничего ценного.

— То есть ничего такого, что можно было бы украсть. — Гарлата, улыбнувшись, взяла его за руку. — Наше сокровище слишком велико, чтобы его можно было унести с собой, но оно дороже золота и драгоценных камней.

Тэйлеан кивнул.

— Ты права, моя госпожа. — Он обернулся ко мне и хитро ухмыльнулся. — Она всегда права. Даже когда ошибается.

Гарлата сильно пнула супруга в голень.

— О-о-о, — взвыл он, потирая ушибленное место. — За шестьдесят восемь лет ты могла бы научиться вести себя прилично!

— За шестьдесят восемь лет я научилась видеть тебя насквозь. — Гарлата взглянула на него в упор, и губы ее медленно растянулись в ухмылке. — Но все же мне почему-то нравится то, что я вижу.

В темных глазах старика зажглись огоньки.

— Ну довольно, мы забыли о наших гостях. Можем мы предложить вам сесть? Что-нибудь поесть?

Я покачал головой.

— К сожалению, нам некогда отдыхать. — Я указал на конический фрукт, свисавший с ветки. — Однако могу я попросить у вас вот этот плод? Один раз я уже пробовал его, и считаю, что у него чудесный вкус.

Тэйлеан протянул большую морщинистую руку и с удивительной ловкостью сорвал с ветки плод. Подавая его мне, он сказал:

— Конечно, я угощу тебя, однако ты никак не мог пробовать этот плод, ларкон.

Я покачал головой.

— Они не растут больше нигде на всей Финкайре, — объяснил садовник печальным голосом. — Много лет назад, задолго до твоего рождения, эти деревья покрывали склоны холмов к востоку от Вечной реки. Но и до них добрался Мрак, поразивший наш остров. До всех, кроме этого.

Я откусил кусочек плода. Мне показалось, что я ощутил на языке вкус пурпурного заката.

— Есть еще одно место, где растут такие плоды, там я и отведал их.

Тэйлеан и Гарлата одновременно воскликнули:

— Где?

— В Лесу Друма, на дереве шоморра.

— Шоморра? — повторила Гарлата. — Ты и вправду видел это дерево, самое редкое в мире?

— Один друг, который хорошо знает дорогу туда, показал мне его.

Тэйлеан погладил белую бороду.

— Если это правда, у тебя необыкновенный друг.

Сердце мое сжала ледяная рука.

— Да.

Легкий ветерок пошевелил ветви у меня над головой, зашелестели живые листья. Я прислушался. Я чувствовал себя подобно человеку, который несколько дней брел по безводной пустыне и, наконец, услышал журчание бурного потока. Вдруг Шим протянул ко мне руку и вырвал у меня спиральный плод. Не успел я и рта раскрыть, как он отхватил два больших куска.

Я сердито воззрился на него.

— Тебя что, не учили, как надо просить?

— Мммпффф, — произнес маленький великан с набитым ртом.

В глазах Гарлаты вспыхнули веселые искорки. Обернувшись к мужу, она сказала:

— Видимо, не у меня одной здесь дурные манеры.

— Ты права, — ответил он. И, отойдя на несколько шагов в сторону, добавил со смешком: — Как всегда.

Гарлата хмыкнула, протянула сильную руку к ветке, сорвала новый плод и подала мне.

— Вот. Можешь начать сначала.

— Ты очень щедра, особенно если вспомнить, что это последнее такое дерево к востоку от Друмы. — Я понюхал ларкон, наслаждаясь его освежающим ароматом, и откусил кусочек. И снова мне показалось, будто он вспыхнул у меня на языке, подобно рассветному солнцу. Наслаждаясь чудесным вкусом, я спросил: — Каким образом ваш сад остался цел посреди этого Мрака? Это просто чудо.

Старики обменялись взглядами.

Лицо Тэйлеана посуровело.

— Когда-то вся эта земля была таким же цветущим чудом. Но наш злой король все уничтожил.

— Это разбило нам сердце, — надтреснутым голосом добавила Гарлата.

— Завеса Стангмара не пропускает солнечные лучи, — продолжал старик. — И с каждым месяцем здесь становится все темнее. Потому что пока Черный замок набирает мощь, небо продолжает темнеть. А тем временем армии его сеют смерть на этой земле. Разрушены целые деревни. Люди бежали в горы далеко на запад или совсем оставили Финкайру. Когда-то там, на востоке, на тех холмах, рос древний лес, такой же чудесный, как Лес Друма. Его нет больше! Те деревья, которые не сожгли и не срубили, погрузились в вечный сон и больше никогда не будут разговаривать. Здесь, на равнинах, земля пропиталась кровью — ты видишь, какого она цвета. А Цветущая Арфа, которая, возможно, смогла бы вернуть жизнь этой стране, отнята у нас навсегда.

Он посмотрел на свои морщинистые руки.

— Я лишь один раз держал в руках Арфу — когда был мальчишкой. Но и сейчас, спустя много лет, я помню прикосновение ее струн. Помню звуки ее пения.

Он нахмурился.

— Все это утеряно, как и многое другое. — Он махнул рукой на расщелину в скале, возвышавшейся позади хижины. — Ты видишь наш веселый ручей! От него осталась жалкая струйка. Земля увяла, иссякла и вода, питавшая ее. Теперь я полдня таскаю воду издалека.

Гарлата взяла его руку.

— А я полдня провожу в этой пустыне, разыскивая семена, которые еще можно оживить.

Шим смущенно протянул ей остаток фрукта.

— Мне очень жалко.

Гарлата погладила его взъерошенную голову.

— Оставь это себе. И не нужно нас жалеть. Нам повезло больше, чем многим другим.

— Это верно, — согласился ее муж. — Нам была дарована долгая жизнь вместе, возможность выращивать деревья. А чего еще может желать человек? — Он бросил взгляд на жену. — У нас осталось только одно желание — умереть в один день.

— Как Филемон и Бавкида, — заметил я.

— Кто?

— Филемон и Бавкида. Это герои одного древнегреческого мифа, который я слышал от… своей матери, давно. У них было только одно желание — умереть в один день. И после смерти боги превратили их в два дерева, ветви которых навечно переплелись друг с другом.

— Как это прекрасно, — вздохнула Гарлата, глядя на мужа.

Тэйлеан ничего не сказал, но внимательно взглянул на меня.

— Но вы так и не рассказали мне, — продолжал я, — как получилось, что ваш сад выжил в эти жуткие времена.

Тэйлеан выпустил пальцы Гарлаты и развел своими жилистыми руками, словно обнимая зеленые кроны, корни и цветы, окружавшие нас.

— Мы любили и любим наш сад, вот и все.

Я кивнул, размышляя о том, какой, должно быть, чудесной была эта местность до наступления Мрака. Если сад, который нашли мы с Шимом, был лишь малой частью ее богатств, то эта равнина была так же прекрасна, как сам Друма, хотя, наверное, не так загадочна и безлюдна. В таком месте я мог бы чувствовать себя живым. И свободным. Возможно даже, чувствовать себя как дома.

Гарлата озабоченно смотрела на нас.

— Вы уверены, что не хотите отдохнуть здесь немного?

— Нет. Это невозможно.

— Тогда вам нужно быть очень осторожными, — предупредил Тэйлеан. — Сейчас повсюду рыщут гоблины. Только вчера, на закате, когда я возвращался домой от источника, я видел двоих. Они волокли с собой какую-то несчастную девочку.

Сердце у меня замерло.

— Девочку? Как она выглядела?

На лице белобородого старика появилось горестное выражение.

— Я не мог подобраться к ним близко, иначе они заметили бы меня. Но все-таки, пока я сидел в укрытии, мне ужасно хотелось напасть на них, хоть сил у меня осталось и немного.

— Хорошо, что ты этого не сделал, — заявила жена.

Тэйлеан указал на меня.

— Она была примерно твоего возраста. С длинными, курчавыми каштановыми волосами. И одежда на ней была как будто сплетена из лиан.

Мы с Шимом ахнули.

— Риа, — хрипло прошептал я. — Куда они пошли?

— Здесь не может быть сомнений, — угрюмо ответил старик. — Они шли на восток. И поскольку девочка была жива, Стангмар наверняка хочет допросить ее сам.

Гарлата застонала.

— Даже представить страшно, что будет с маленькой девочкой в этом жутком замке.

Я нащупал в мешочке кинжал.

— Нам нужно идти, сейчас же.

Тэйлеан протянул мне руку и с неожиданной силой сжал мою ладонь.

— Я не знаю, кто ты, мальчик, и не знаю, куда ты идешь. Однако мне кажется, что в тебе, как в наших семенах, таится больше, чем можно подумать на первый взгляд.

Гарлата снова погладила Шима по голове.

— По-моему, то же самое можно сказать об этом малыше.

Я ничего не ответил, но подумал, что они не говорили бы с нами так ласково, если бы знали нас лучше. Но все равно, когда я перелезал через полуразрушенную стену, мне захотелось когда-нибудь снова встретить стариков. Обернувшись, я махнул им рукой на прощание. Они помахали мне в ответ и вернулись к своей работе.

Я заметил, что Галатор у меня на груди нагрелся. Заглянув под тунику, я увидел, что камень в центре подвески испускает слабый свет. И понял, что теория Каирпре насчет волшебного камня все-таки верна.

Глава 31

Крик во тьме

Несколько часов мы шагали по направлению к Ущелью, и мой посох ритмично постукивал по сухой земле и мертвой траве. Поток ледяного воздуха с Темных холмов обжигал нам лица нестерпимым холодом. Несмотря на встречный ветер, Шим изо всех сил старался не отставать. Но все равно мне несколько раз пришлось останавливаться, чтобы помочь ему выкарабкаться из колючего кустарника или ямы с отвесными стенками.

Мы шли в гору, и ветер становился все сильнее. Вскоре наступил такой пронизывающий холод, что рука моя, сжимавшая посох, больше не ныла от боли — она онемела и стала нечувствительной к холоду, словно деревяшка. Ветер нес нам навстречу ледяную крошку, и мне пришлось свободной рукой защищать от ее уколов лицо и незрячие глаза.

Ледяная крошка превратилась в иглы, затем в осколки, а потом нам в лицо полетели уже настоящие ледяные кинжалы. Когда на нас обрушился шквал острых сосулек, Шим, молчавший с той минуты, как мы покинули сад, жалобно заскулил. Но я мог слышать его лишь в перерывах между завыванием ветра; начиналась настоящая буря.

Несмотря на то что было достаточно светло, и я мог кое-как видеть местность, мелькавшие в воздухе обломки льда и куски мерзлой земли мешали мне сохранять нужное направление. Внезапно я споткнулся о низкий плоский выход какой-то породы. С воплем я рухнул на землю и выронил посох.

Дрожа от холода, я подполз к камню в надежде укрыться за ним от жестокого ветра. Шим спрятался в складках моей одежды. Мы сидели так, стуча зубами от холода, долгие минуты, больше похожие на недели.

Через какое-то время буря утихла. Еще несколько порывов жестокого ветра обдали нас, затем буран отступил. Хотя теплее не стало, мы постепенно ожили. Я несколько раз сжал и разжал пальцы, отчего мне показалось, будто в них вонзились тысячи игл. Шим боязливо высунул голову из-под моей туники; в волосах его торчали сосульки.

Вдруг я понял, что камень, за которым мы укрывались от ветра — на самом деле вовсе не камень, а огромный пень. Холмы вокруг нас были усеяны тысячами таких пней, разделенных обширной сетью оврагов. Хотя пни покрывала ледяная корка, они не блестели и не искрились. Они торчали над землей, безжизненные, словно могильные холмики.

И тут я догадался, где мы. Это было все, что осталось от бескрайнего леса, о котором рассказывал Тэйлеан. «Армии Стангмара сеют смерть на этой земле». Слова старика плыли, словно призраки, над мерзлыми пнями, кроваво-красной землей, выветренными оврагами.

Мы с Шимом переглянулись и, молча поднявшись, ступили на замерзшую землю. Я подобрал свой посох, сбил с набалдашника кусок льда. Затем поискал «взглядом» ущелье, перешагнул через хрупкую, словно стекло, срубленную ветку и снова пошел вверх по скользкому льду. Шим карабкался следом, бормоча что-то вполголоса.

Тянулись дневные часы, и мы продолжали подниматься в гору по склонам, покрытым, словно шрамами, бесчисленными пнями и руслами пересохших ручьев. А тем временем небо становилось темнее и темнее. Вскоре ущелье, поглощенное сгущавшейся тьмой, скрылось из виду. Мне оставалось лишь полагаться на свою память; я вспоминал последний взгляд на расщелину между двумя острыми скалами, но и это воспоминание тускнело с каждой минутой.

Мы продолжали медленно подниматься. Несмотря на полумрак, я заметил среди пней и куч мертвых веток несколько тоненьких деревьев. Они были согнуты в три погибели, словно люди, корчившиеся от боли. Заметив деревце с корой, похожей на кору бука, я подошел к нему, положил ладонь на ствол и издал шипящий, шелестящий звук, которому научила меня Риа в Лесу Друма.

Дерево ничего не ответило.

Я попробовал снова. На этот раз, обращаясь к дереву, я представил себе живое, дышащее, здоровое растение. Представил мощные корни, проникающие глубоко в землю. Раскидистые ветви, тянущиеся к небу. Гортанную песнь, рождающуюся в стволе, на которую отвечают все листья.

Возможно, это была лишь игра воображения, но мне показалось, что я услышал легчайший трепет в самых верхних ветках. Но если они на самом деле пошевелились, то сразу же замерли.

Я бросил свои попытки заговорить с деревцем и двинулся дальше. Шим пыхтел у меня за спиной. Мы карабкались по крутому склону, покрытому камнями. С каждой минутой темнело. Небо почернело, пни и камни, окружавшие нас, исчезли во мраке.

Несмотря на то, что я уже практически ослеп, я изо всех сил старался разглядеть хоть что-нибудь вокруг себя. Время от времени останавливался, напрягал слух. Я понимал, что любое движение, даже самое легкое, может послужить предупреждением для нас. Я все время боялся споткнуться о камень или наступить на сухую ветку, поэтому двигался все медленнее.

Впереди мелькала едва различимая расщелина между двумя утесами, слегка выделявшимися на фоне черного неба. Может быть, это то самое Ущелье? Я полз вперед, стараясь производить как можно меньше шума.

Внезапно я остановился и, прислушиваясь, замер неподвижно, подобно одному из корявых деревьев.

Шим подполз ко мне.

— Ты слышите что-то?

— Не знаю, — прошептал я. — Мне показалось, что да, шум где-то впереди.

Прошло несколько минут. Я больше ничего не слышал, кроме нашего дыхания и стука собственного сердца.

Наконец, я коснулся руки маленького великана.

— Пошли, — тихо сказал я. — Но старайся не шуметь. Гоблины близко.

— О-о-о, — простонал Шим. — Я боимся. Наверняка, определенно, сове…

— Тихо!

Внезапно впереди, во мраке, раздался хриплый вопль и топот ног. Замелькали факелы, лучи света прорезали тьму.

— Гоблины!

И мы бросились бежать куда-то в сторону по каменистому склону. Под ногами у нас хрустели мертвые ветки, острые колючки впивались нам в щиколотки. Я слышал прямо у себя за спиной дыхание гоблинов, звон их доспехов, потрескивание их факелов.

Мы с Шимом бежали и бежали, стараясь не спотыкаться. Тьма сгущалась. Мы не знали, куда бежим, и нам было все равно. Мы знали лишь одно: гоблины настигают нас.

В отчаянной попытке избавиться от преследователей я резко свернул в сторону. Шим не отставал, и мы перевалили через гребень холма. Перед нами открылся мрачный пейзаж. На фоне темно-серого неба чернели какие-то горы. Но хуже всего было то, что долина, расстилавшаяся внизу, была совершенно темной, лишь кое-где мерцали крошечные огоньки. Несмотря на приближение гоблинов, мы не сразу решились спуститься с холма.

В воздухе пронеслось копье, пролетело между моей головой и набалдашником посоха. Копье звякнуло о землю, раздался нестройный хор проклятий, и мы бросились вниз. Я зацепился за камень и растянулся на склоне. Шим подождал, пока я поднимусь на ноги, схватил мой посох и побежал дальше. На полном ходу мы ворвались в темную долину.

Абсолютная тьма накрыла нас подобно гигантской волне. Потянуло гнилью. Под ногами чавкала какая-то каша, хлюпала вода — мы очутились посреди огромной лужи, дно которой было покрыто вонючим илом.

Я резко остановился, и Шим врезался в меня.

— Чего ты стоим? — сердито воскликнул он.

— Слушай.

— Я ничего не слышим, кроме того, что у меня болит нос — я ударились.

— Вот именно, ничего. Гоблины отстали. Они где-то позади.

— Ты правы. — Маленький великан нервно переступал с ноги на ногу. — Ты думаете, они боится идут сюда?

Что-то холодное начало просачиваться в мои кожаные башмаки.

— Возможно, мы очутились в… болоте Призраков.

И, словно вместо ответа, неподалеку от нас в воздухе загорелся тусклый, дрожащий огонек. Он висел неподвижно, казалось, рассматривая нас. Затем рядом появился другой, и еще один. Вскоре перед нами мерцали уже более двадцати зловещих огоньков; они начали медленно приближаться.

Шим стиснул мою руку.

На нас устремилась волна отвратительного запаха, подобного вони разлагающегося трупа. У меня даже дыхание перехватило, к горлу подступила тошнота. Огоньки приближались, гнилостные миазмы усиливались.

Затем кто-то заскулил тонким, прерывистым голосом. Голос как будто пел древнюю заупокойную песнь, полную неизбывной тоски и вечной боли. Звуки эти заставили меня съежиться; казалось, их порождала земля, огоньки, сам насыщенный вонью воздух. Они исходили с одной стороны, с другой стороны, отовсюду одновременно.

Шим издал испуганный вопль и, выпустив мою руку, понесся прочь от скопления паривших в воздухе огоньков.

— Погоди!

Я поспешил за ним. Однако мне удалось сделать лишь несколько шагов; я за что-то зацепился и рухнул лицом вниз прямо в лужу мерзкой слизи. Поднявшись и вытащив из ила посох, я кое-как отер грязь, приставшую к рукам. Руки пахли плесенью и разложением.

Нехорошие огоньки приближались, образовав полукруг. Вой становился громче. Меня снова обдала волна трупного запаха.

— Шим!

Ответа не было.

— Шим!

Ответом мне послужил пронзительный крик.

Огоньки парили все ближе, и казалось, что на меня пристально смотрят десятки глаз. Так вот как суждено мне окончить свой путь! Я подумал, что лучше мне было утонуть в море у берегов Гвинеда, чем погибнуть здесь, в зловещем болоте, в полном одиночестве.

И все же провал моих собственных поисков печалил меня меньше, чем утрата Рии. Ведь она, подобно храброму соколу, отдала за меня жизнь. Я не заслуживал подобной жертвы. А она не заслуживала смерти. Она была полна жизни, знакома с мудростью, о которой я даже представления не имел. Боль от потери была так сильна, что сердце мое как будто обожгло огнем.

Внезапно я понял, что это Галатор греет мне грудь. Я рывком вытащил его и поднял над головой. Драгоценный камень излучал зеленый свет, и он рассеял темноту настолько, что я мог видеть свою руку.

Хищные огоньки замерли на месте. Плач стих. Я вдохнул свежий воздух. В тот же миг сияние Галатора стало ярче. Через несколько секунд свет его уже озарял все мое тело и даже посох.

— Шим! Где ты?

— Здесь! — «Великан», весь облепленный грязью, ковылял ко мне. С его груди, рук, ног и лица капала зловонная жижа.

Когда круг света стал шире, парящие в воздухе огоньки прекратили наступать, затем медленно растаяли во тьме. Однако они снова завели заупокойную песню, которая вскоре превратилась в злобное ворчание.

Ободренный отступлением врагов, я двинулся вперед. Я твердо решил любой ценой найти какой-нибудь путь, ведущий прочь из этого болота.

Одной рукой я держал Галатор высоко над головой, во второй сжимал посох; Шим крепко вцепился в мою тунику. И я двинулся вперед, по вонючим лужам. Жидкая, тягучая грязь липла к башмакам. Неожиданно я угодил ногой в неглубокую яму и упал ничком, едва не выронив подвеску. Болотные огоньки тут же начали приближаться, бормотание их стало громче.

Я поднялся на ноги, и зловещие желтые «глаза» снова отступили. Мне не сразу удалось извлечь из грязи палку, но, наконец, грязь с громким чмоканьем выпустила свою добычу. Мы побрели дальше. Однако я понимал, что Шим не сможет уйти далеко по болоту. Он едва переставлял ноги, вода доходила ему до пояса, и силы его быстро заканчивались.

Мне тоже показалось, что ноги мои и рука, державшая Галатор, наливаются свинцом. Тем не менее, я помог Шиму вскарабкаться мне на левое плечо. На том же плече когда-то ехал у меня Несчастье. Но эта новая ноша оказалась гораздо тяжелее легкого тельца сокола.

Шаги давались с трудом, дышать и то становилось все тяжелее. Я слабел с каждой минутой, как будто само болото высасывало у меня силы. Плечи у меня болели. Грязь с ног Шима текла мне на лицо, во рту стоял тошнотворный вкус.

И, словно почуяв, что я скоро упаду, огоньки начали подкрадываться ближе. Снова над водой разносились зловещие звуки — как будто вокруг выла стая волков. Болото казалось бескрайним, и я понял, что не смогу дойти до конца.

Мое могущество! Может быть, настал час обратиться к нему? Я так в нем нуждался. И в то же время оно внушало мне жуткий страх. Снова перед моим мысленным взором вспыхнуло пламя, опаляя мое лицо, и я в очередной раз почувствовал, как тело мое покрывается волдырями, как обугливается моя кожа.

Вдруг я снова споткнулся и упал на колени, едва не выпустив из рук посох и Галатор. Шим вскрикнул и, всхлипывая, вцепился в мою шею. Огоньки неуверенно приближались, словно гадали, поднимусь ли я на этот раз или нет.

Собрав остатки сил, я выкарабкался из трясины. Попытался поднять Галатор, но смог донести его только до груди. Я сделал еще один шаг на подгибавшихся ногах — и снова упал.

Я услышал, как Галатор со звоном ударился обо что-то — как будто о камень. Шим завопил во все горло, злобное бормотание призраков буквально оглушило меня.

И больше я ничего не слышал.

Глава 32

Злая Судьба

— Ты жив?

— Сам не знаю, — только и мог я ответить. Я сел и тряхнул головой, стараясь прогнать туман, застилавший сознание. С одной стороны от меня сидел Шим, с другой лежал посох, заляпанный отвратительно пахнущей грязью.

Шим, состроив встревоженную гримасу, потянул меня за тунику.

— Где мы есть?

Оглядевшись вокруг, я обнаружил, что нахожусь в самой странной комнате, какую только мог себе представить. Пол, стены и потолок были сделаны из полированного камня, безо всякого намека на окна. Помещение освещал неверный голубоватый свет, подобный свету угасающей свечи. Но никакой свечи я не заметил.

Я содрогнулся, хотя в комнате было совсем не холодно. Меня охватил страх, однако я сам не смог бы объяснить его причины. У меня возникло предчувствие, будто нас с Шимом собираются приготовить кому-то на ужин.

Шим подполз ближе.

— Это место страшный. Как тюрьма.

— Согласен.

Вдруг он указал куда-то в угол.

— Кости!

Я вздрогнул и уставился на темную кучу, возвышавшуюся рядом. Действительно, она оказалась нагромождением начисто обглоданных скелетов. В дрожащем свете я смог различить очертания ребер, бедренных костей, несколько черепов. Человеческих черепов. У меня перехватило дыхание, и я подумал, что, наверное, скоро наши останки тоже будут покоиться здесь.

Затем я заметил несколько других куч, состоявших, однако, не из костей. Здесь были какие-то тонкие пластины из серого камня, сложенные в штабель высотой примерно с мой посох. Другая куча состояла из полированных деревянных шаров различных размеров, на которых были выжжены странные знаки. Некоторые были меньше ногтя, другие — крупнее человеческой головы, и мне показалось, будто они разложены по порядку с какой-то целью. Дальше лежали связки палочек, рассортированные по размеру и длине. В дальнем углу комнаты я заметил диковинные белые кубики; на каждой грани кубика были нарисованы черные точки. Здесь были и катушки с черной и белой пряжей, и причудливые морские раковины. Железные чаши были до краев полны галькой и семенами самой различной формы.

Посередине комнаты на полу лежал толстый квадратный коврик, разделенный на несколько красных и черных квадратов. Почти все квадраты были заняты резными деревянными фигурками, каждая из которых высотой доходила мне до пояса. Там были атакующие драконы, галопирующие лошади, воющие волки, сражающиеся гоблины, короли, королевы и другие, которые я видел в первый раз. В Каэр Ведвид я слышал об игре, называемой «eschecs»[32], иногда проще — «шахматы», но в ту игру играли не на ковре, а на доске. И в любом случае, среди шахматных фигур не было драконов. Или гоблинов.

В тусклом свете, лившемся неизвестно откуда, я разглядел на каменной стене напротив нас путаницу каких-то синих значков. Большую часть поверхности покрывали колонки черточек, точек, волнистых штрихов, тянувшихся в разных направлениях. Там были тысячи квадратов, треугольников, перекрещивающихся линий, кругов, разделенных на сектора, подобных тем, что получаются, когда режут на куски круглый хлеб. Какие-то руны, буквы, цифры и символы были втиснуты между строк, внутри и снаружи этой мешанины символов.

— Очень плохо, — раздался у нас за спиной чей-то низкий голос, похожий на рычание.

Резко обернувшись, мы увидели бледную лысую голову, просунувшуюся в приоткрытую дверь. Дверь медленно приотворилась, и показалось туловище, такое же круглое, как и голова, одетое в какой-то мешок с несколькими карманами; на шее у существа болталось ожерелье из необработанных камней, ноги были босы. Я замер, испугавшись, что передо мной очередной призрак-оборотень. Или кто-нибудь похуже.

Безволосая голова, покрытая рядами морщин, собравшихся за треугольными ушами, склонилась к нам. Посреди лба торчала огромная сморщенная бородавка, похожая на рог. Несколько секунд черные, как ночь, глаза, не мигая, разглядывали нас. Затем рот, полный кривых зубов, снова открылся.

— Определенно, очень плохо.

Я потянулся за посохом и кое-как поднялся на ноги, что было особенно нелегко из-за Шима, цеплявшегося за мою щиколотку.

— Кто ты такой?

— Нет почти никаких шансов на то, что они доживут до вечера, — пробормотало странное создание, заходя в комнату. — Определенно, очень плохо.

Дрожащим голосом я повторил свой вопрос.

— Кто ты такой?

Черные глаза, показавшиеся мне бесконечно старыми, уставились на меня.

— На этот вопрос нелегко ответить, мой милый.

Отчего-то слова «мой милый» заставили меня содрогнуться.

— Кто я такая? — продолжало существо, медленно обходя вокруг нас, подобно стервятнику, осматривающему падаль. — Трудно сказать. Даже я сама в затруднении. Сегодня я одно, завтра — совершенно другое. — Морщинистое лицо приблизилось ко мне, губы раздвинулись, показались черные зубы. — А ты кто такой?

Я вздохнул.

— На самом деле, я и сам хорошенько не знаю.

— По крайней мере, ты, мой милый, со мной откровенен. — Старуха кружила по комнате, шлепая босыми ногами по каменному полу. — Возможно, я смогу немного рассказать тебе о том, кто ты. Однако должна предупредить, что ничего особенно лестного ты не услышишь. Во-первых, ты слишком костлявый, так что тебя надолго не растянешь, даже если добавить твоего маленького друга.

Шим сильнее стиснул мою ногу.

— Но что еще хуже, мой милый, так это то, что ты слишком слаб, чтобы помочь мне выиграть пари. А я очень-очень не люблю проигрывать.

По спине у меня пробежал холодок.

— Я знаю, кто ты такая. Тебя зовут Домну.

— Ты неглуп, мой милый. — Лысая карга остановилась и, задумавшись о чем-то, провела пальцем по макушке. — Но одного ума будет недостаточно, чтобы выиграть пари.

— О каком пари ты говоришь?

— О, это совершенно неважно. Я просто побилась об заклад с одним знакомым, который уверен в том, что ты не доживешь до завтрашнего утра. — Она пожала плечами. — Умереть сегодня. Умереть завтра. Какая разница? Нельзя было заключать пари насчет тебя, но я не смогла устоять.

Я вздрогнул, вспоминая слова Каирпре об этой твари, чье имя означало «Злая Судьба». «Она не добра и не зла, она не враг и не друг. Она просто есть».

— А с кем ты поспорила?

Домну, шлепая босыми ногами по каменному полу, подошла к стене, испещренной странными знаками и освещенной неверным светом. Она плюнула на указательный палец левой руки, и тот стал синим. Затем она выпрямилась, вытянула руку и, пользуясь пальцем, как кисточкой, изобразила в одном из кругов волнистую линию.

— Пора начинать пользоваться следующей стеной, — буркнула она. И, бросив взгляд на нас, добавила: — Нужно вести счет, мои милые. Ужасно не люблю проигрывать, но я должна все записывать. И сейчас мне уже кажется, что это пари я наверняка проиграю.

— Ты хочешь сказать, — пискнул Шим, — что мы скоро умереть?

Домну снова пожала плечами.

— Похоже на то.

Я настойчиво продолжал:

— Так с кем ты заключила пари?

— Ты его не знаешь. Хотя он, как мне кажется, испытывает к тебе стойкую неприязнь.

— Кто это?

Она поскребла лысый затылок.

— Этот дурень Рита Гавр, конечно же.

— Рита Гавр? Дух, с которым воюет Дагда?

Домну безразлично хмыкнула.

— Вроде бы так. По крайней мере, так было несколько тысяч лет назад, когда я проверяла в последний раз. Однако я понятия не имею, кто из них побеждает, а кто проигрывает, мой милый. Они должны сами вести счет в своей игре.

— Но это не игра! Это серьезно!

Лицо Домну стало каменным.

— Игра — это серьезно, мой милый. Серьезно, как сама жизнь, потому что жизнь — это тоже всего лишь игра.

— Ты не понимаешь. — Я шагнул к ней, хотя Шим продолжал цепляться за меня. — Они сражаются за судьбу Финкайры. И Земли. И еще многих миров.

— Да, да, — зевнула ведьма. — У них вечные пари.

— Нет! Это важнее всяких там пари.

Домну с глупым видом уставилась на меня.

— Важнее пари? Что может быть важнее пари? Это случай в чистом виде! Делай свой выбор, делай ставку. Затем происходит то, что должно произойти. Вверх или вниз. Жизнь или смерть. Это неважно; важно в конце суметь забрать выигранное.

Я покачал головой.

— Это важно. От того, победит Дагда или Рита Гавр, зависит…

— Вероятность выигрыша того или другого в их следующем пари. Да, я это знаю.

Домну зашлепала к коврику, расчерченному на красные и белые квадраты. Наклонившись, она взглянула в упор на одну из фигур — красного дракона. Затем небрежно почесала чешуйчатый подбородок. Наверное, в тусклом свете мне все померещилось, но я как будто увидел, что дракон слегка дернул головой и выпустил из ноздрей две тоненьких струйки дыма.

— Их маленькая игра меня не интересует, — закончила она, ущипнув дракона за ухо. — У меня хватает своих забот — нужно следить за собственными пари.

Шим крепче прижался ко мне.

— Я боимся. Очень, очень, очень боимся.

— Не понимаю, чего тут бояться, — с кривой ухмылкой заметила Домну. — Умирать — совершенно не страшно… после первого раза.

Она поставила ногу на спину дракону, потянулась к черному королю и грубо схватила его за горло. Когда она отрывала короля от пола, мне показалось, что я услышал слабый, сдавленный крик боли. По-прежнему держа короля за шею, она начала полировать его корону о свою мешковатую одежду.

— Прежде чем отправить вас туда, где вас ждут, милые мои, предлагаю вам сыграть со мной в какую-нибудь игру. Это отвлечет вас от мыслей о неизбежной смерти, а меня — от мыслей о неизбежном проигрыше. Что предпочитаете, бросать кости или тянуть жребий?

— Нам нужна твоя помощь, — взмолился я.

Она поставила черного короля на место, и фигура с глухим стуком упала на ковер. Затем, шлепая босыми пятками, она заковыляла к куче палочек. Выбрав небольшую связку, она начала ее разглядывать.

— Мне кажется, сегодня лучше взять три, чем тринадцать, правда? Внутренний голос подсказывает мне, что сегодня день малых чисел. Внутренний!.. Может, воспользуемся вон теми человеческими костями?

— Прошу тебя! Нам необходимо попасть в Черный замок.

— В Черный замок? — Она вытащила из связки одну палочку и поплевала на нее. — И что, скажите пожалуйста, вам там понадобилось?

— Хорошая вопрос, — пробормотал Шим, сжимая мою ногу.

— А кроме того, — продолжала Домну, рассматривая свою палочку, — если я отправлю вас туда, тогда вы наверняка умрете, и я проиграю свое пари.

— Пожалуйста, помоги нам!

— Боюсь, что это невозможно, милый мой. — Она вертела палочку в пальцах.

Я наморщил лоб.

— Но если ты не хочешь нам помочь, почему бы тебе просто не вернуть нас на болото Призраков, и все?

Шим изумленно взглянул на меня.

— Я, конечно, могу это сделать, милый мой. В конце концов, я ведь обещала Рита Гавру не держать вас здесь, в безопасности, целый день. Таковы правила, сами понимаете. А я никогда не нарушаю правил. — Она понизила голос. — Кроме того, если я это сделаю, он заметит.

Она сунула палочку обратно в связку и небрежно швырнула ее на кучу.

— Но зачем торопиться? У нас еще есть время на одну-две партии.

— У нас нет времени! — воскликнул я. — Неужели мне никак не переубедить тебя?

— Единственная проблема, — говорила она, обводя взглядом комнату, — это какую игру выбрать. Ну, разумеется! Шахматы! Хотя вряд ли ты знаешь правила — ты еще так молод. Но неважно. Просто подойди сюда, и я немного научу тебя. И прихвати с собой вон того храброго воина, который никак не отцепится от твоей ноги.

Она вернулась к ковру и оглядела шахматные фигуры.

— По-моему, слишком высокие.

На лице ее появилось сосредоточенное выражение, и она положила ладонь на корону красной королевы. Затем негромко произнесла какую-то фразу и начала медленно давить на фигуру. К моему удивлению, красная королева — а вместе с ней и другие шахматные фигуры — начали уменьшаться в размере и вскоре стали вдвое меньше, чем были. Теперь самые высокие фигуры были размером с Шима.

Домну гордо махнула в сторону шахматной доски.

— Это действительно одно из моих лучших изобретений, эта игра. Везде, куда она приходит, имеет огромный успех. Даже у людей, несмотря на их ограниченные способности к концентрации. Но мне неприятно видеть, что люди чрезмерно упростили правила игры. Ее единственный недостаток состоит в том, что в нее играют вдвоем. А найти подходящего партнера очень и очень непросто.

Она приподняла редкие брови, отчего безволосая кожа головы собралась в складки.

— Особенно потому, что у меня бывает так мало посетителей. Кстати, большинство из них заходит через парадную дверь. Что на вас такое нашло — почему вы вломились через черный ход? Я, наверное, вас и не заметила бы, если бы вы не начали стучать о порог.

— Я не стучал.

— Нет, стучал! Однако я едва услышала тебя из-за жуткого шума, стоявшего снаружи.

— Но я не стучал.

— Мой милый, какой ты забывчивый! Ты стукнул чем-то твердым. Должно быть, собственной головой. А может, этой уродливой маленькой подвеской.

Я вдруг вспомнил о Галаторе и крепко стиснул его в пальцах. Он больше не светился. Я быстро спрятал его под одежду.

— Возможно, я бы оставила вас снаружи, но мне уже целую вечность приходится играть с самой собой! По крайней мере, лет двести! Затем, когда я принесла вас сюда, я сообразила, что вы, должно быть, те два существа, насчет которых мы поспорили с Рита Гавром — о том, что если вы появитесь здесь, то не доживете до утра. — Глаза древней старухи сузились. — Очень жаль, что я не взглянула на вас прежде, чем согласилась на это пари.

Домну начала расхаживать вокруг ковра, внимательно разглядывая шахматные фигуры. В дрожащем тусклом свете мне казалось, что все предметы в комнате слегка вибрируют, но все равно меня поразило то, что при приближении Домну шахматные фигуры вздрогнули. Когда она проходила мимо изящного черного жеребца, лошадь как будто слегка шевельнула задней ногой. Домну тут же развернулась.

— Ты же не хочешь меня лягнуть, а? — Черные глаза вспыхнули, и она медленно провела пальцем по гриве лошади. — Нет, ты для этого слишком хорошо воспитан. Слишком хорошо. Должно быть, тебе не хватает груза на спине. Да, я уверена, в этом все дело.

Из горла жеребца вырвался едва слышный жалобный звук. Деревянные мускулы, казалось, напряглись.

Домну склонилась над шахматной фигурой и осторожно подула на нее. Из ниоткуда возник грубый черный камень, размером едва вполовину меньше самой лошади, и рухнул ей на спину. Конь, казалось, прогнулся под тяжестью, но продолжал высоко держать голову.

— Вот так-то, — объявила Домну. — Теперь гораздо лучше.

Она повернулась ко мне.

— Настало время немного поиграть в шахматы, — произнесла она таким тоном, как будто это была угроза. — А уж потом я верну вас к вашим, скажем так, друзьям, которые ждут снаружи. Первый ход — твой.

Глава 33

Пари

Сердце мое гулко стучало. Я не мог заставить себя подойти к Домну.

— Смелее, мой милый. Я же не могу ждать весь день. — Она ухмыльнулась, обнажив кривые зубы. — И ты тоже.

— Не подходить к ней, — в ужасе прошептал Шим.

— Я жду, — прорычала Домну.

На лбу у меня выступил пот. Как поступить? Может, если угодить ей, то получится найти какой-то способ уговорить ее помочь нам. Но не успела эта мысль сформироваться у меня в мозгу, как я понял, что это невозможно. Домну никогда не отправит нас в замок — она уверена, что тогда мы наверняка погибнем, а она проиграет свое пари. И я угрюмо подумал, что она, скорее всего, права.

Но я все равно двинулся к коврику с шахматами, волоча за собой скулящего Шима. Я понятия не имел, что делать дальше — ни с игрой Домну, ни с поисками Рии. Я знал только одно: что я уже проделал долгий путь и избежал многих опасностей, и сейчас не могу сдаться, не испробовав всех возможностей.

Когда я дополз до коврика, Домну указала на черного жеребца с камнем на спине.

— Твой ход, — приказала она.

— Но… но… — запинаясь, начал я. — Я не знаю правил.

— Бьюсь об заклад, что раньше тебя это не останавливало.

Я не совсем понял, что она хотела этим сказать, но спросил ее:

— Ты не объяснишь мне правила?

— Я играю так: ты можешь создать себе свои правила и придерживаться их. Не нарушая при этом моих собственных, разумеется.

Я колебался.

— Я не знаю, с чего начать.

— В шахматной партии, в отличие от той игры, которая называется жизнью, у тебя есть возможность самому выбирать, с чего начать.

— А что, если я сделаю неверный выбор?

— Ах, — произнесла старуха, сморщив кожу на голове. — В этом обе игры весьма похожи одна на другую. Верный или неверный, твой выбор определит дальнейший ход событий.

Я сделал глубокий вдох, шагнул на коврик, расчерченный на красные и черные квадраты, и неохотно отложил в сторону посох. Затем с трудом приподнял черного коня и перенес его на противоположный край коврика. Я поставил его на квадрат напротив красного короля.

— Хм-м, — промычала Домну. — Очень рискованный ход, мой милый. — Она с любопытством взглянула на меня. — Хотя и не настолько рискованный, как идти штурмовать Черный замок, не имея армии.

Она передвинула красного короля на другой квадрат, спрятав его за спинами двух гоблинов.

— У тебя должна быть на это какая-то причина.

— Есть причина. Дело в том, что…

— Это же ужасно — добровольно стремиться навстречу смерти. Особенно когда ты только начинаешь знакомиться с правилами игры. Что касается меня, я бы охотно помогла тебе умереть побыстрее. Но пари есть пари.

— А что, если мы с тобой побьемся об заклад?

Домну поскребла блестящую лысину.

— И как это будет выглядеть?

— Ну, — начал я, лихорадочно соображая, — если ты сможешь помочь мне пробраться в замок…

— Нам, — поправил меня Шим. Несмотря на то, что он трясся всем телом, он выпустил мою ногу и стал рядом. — Мы иду вместе. Я все еще чувствуем то же самое безумие.

Я кивнул ему и обернулся к Домну.

— Если ты сможешь помочь нам пробраться в замок, тогда поспорим с тобой на то, что… что мы все-таки доживем до завтрашнего дня. Даже если навстречу нам выйдет сам Стангмар со всеми своими гоблинами и вурдалаками. Ты можешь поспорить на то, что у нас ничего не получится.

Домну задумчиво теребила себя за ухо.

— Ага, значит ты повышаешь ставку, так?

— Точно.

— А что произойдет, если вы умрете?

— Ну, в этом случае ты проиграешь одно пари, против Рита Гавра, зато выиграешь другое, против меня. Так что к вечеру сегодняшнего дня ты ничего не потеряешь. А если ты не станешь со мной спорить, то сегодня ты лишь проиграешь, и все.

Она нахмурилась.

— Так дело не пойдет! Ты, наверное, принимаешь меня за зеленого новичка, мой мальчик! Я отправляю тебя в замок, то есть оказываю тебе услугу. Умрешь ты или нет, но свое ты получаешь. А я что получаю? Ничего.

Сердце у меня упало.

— Но мне нечего тебе предложить.

— Очень плохо. — Она снова наморщила кожу. — Тебе пора делать следующий ход.

— Подожди. — Я вытащил из мешка кинжал Хонна. — Можешь взять вот это.

Домну снова нахмурилась и отмахнулась от меня.

— Оружие? Зачем оно мне?

— Тогда как насчет этого? — Я протянул ей мешочек, подаренный Бранвен. — Это прекрасные целебные травы.

— На что они мне нужны, по-твоему? — прошипела Домну.

Я потянулся к посоху, но она прервала меня:

— Эта штука мне тоже ни к чему.

Я прекрасно знал, что моей единственной ценной вещью является Галатор. И подозревал, что Домну это тоже известно. Но… я понимал, что если расстанусь с камнем, моя попытка спасти Рию обречена на провал.

— Вот, — заговорил Шим, стягивая с себя мешковатую рубаху, сплетенную из полос коры. — Можешь оставила себе это. Сделана моей матерью, когда я есть малышка. — Он вздохнул. — Ужасно, я из нее так и не выросли.

Домну гнусно ухмыльнулась.

— Оставь себе. — Взгляд черных глаз пронизывал меня насквозь. — Если тебе нечего больше предложить, тогда нам нечего больше обсуждать. Кроме, разумеется, игры в шахматы.

Голова у меня шла кругом. Хотя я почти ничего не знал о возможностях Галатора, ясно было, что они необыкновенно велики. «Могущество, пределы которого неизвестны никому», — сказал Каирпре. Как я мог расстаться с последним Сокровищем! Оно уже однажды спасло нам жизнь. Возможно, спасет и еще раз. А кроме того, если Стангмар так сильно нуждается в нем, думал я, то, возможно, мне удастся заключить с королем сделку и обменять камень на жизнь Рии. Я никак не мог знать, жива она или нет, но был уверен в том, что без Галатора мне никогда ее не спасти. Более того, эту подвеску долгое время носила моя мать. Она дала мне талисман, чтобы я хранил его, берег его. Отдать Галатор значило расстаться с частицей ее материнской любви.

И все же… если я не предложу Сокровище Домну, она никогда мне не поможет, это было ясно. А без ее помощи я не мог добраться до замка! И, следовательно, спасти Рию. С другой стороны, какой толк пробираться в замок без Галатора?

— Твой ход. — Домну нетерпеливо понукала меня. — Делай ход.

— Отлично, мой ход. — Я медленно снял с шеи Галатор. — Ты ведь знаешь, что это такое, верно?

Домну кивнула и ощерилась, открыв все свои черные кривые зубы.

— Да, мне приходилось пару раз за свою жизнь видеть это. И что дальше?

— Тогда ты представляешь ее ценность.

Старая карга по-прежнему смотрела на меня равнодушно.

— До меня доходили кое-какие слухи.

Шим с силой потянул меня за тунику.

— Не делай этого! Это глупости!

Не обращая на него внимания, я объявил:

— Моей ставкой будет… Галатор. Если ты сможешь провести нас в замок Стангмара, я… — Тут слова застряли у меня в горле. — Я отдам его тебе.

Черные глазки стали круглыми.

— Нет! — закричал Шим. — Нам оно нужна!

Я шагнул к Домну.

— Но если я или Шим явимся к тебе живыми, неважно, через какое время, тогда ты должна будешь вернуть Галатор. — Сжав кожаный шнурок, я высоко поднял подвеску. Драгоценные камни слабо сверкнули в голубоватом свете. — Таковы мои условия.

Домну прищелкнула языком, как будто собиралась проглотить нечто вкусное.

— И ты веришь, что я отдам его тебе обратно, если ты вернешься — в чем я очень сомневаюсь, мой милый.

— Нет! — запротестовал Шим.

Я сурово взглянул на нее.

— Ты сказала, что никогда не нарушаешь правил.

— Это верно. — Затем она небрежно добавила: — Конечно, время от времени бывают небольшие исключения. — Она резко выбросила вперед руку и сцапала Галатор. — Договорились.

Сердце у меня тоскливо сжалось. Я утратил свое сокровище.

Домну быстро оглядела его, и зеленый камень отразился в ее черных глазах. Затем она сунула подвеску в карман своей рубахи и улыбнулась с таким видом, как будто была совершенно уверена в победе.

Я же чувствовал себя так, словно только что лишился последней надежды в этом мире.

— Так ты с самого начала хотела заполучить это, — горько произнес я.

— Ты прав, мой милый.

— Но тогда почему ты просто не забрала его у меня? Зачем нужны были все эти ухищрения?

Домну приняла вид оскорбленного достоинства.

— Я? Чтобы я взяла то, что мне не принадлежит? Никогда! — Она похлопала по карману, в котором покоился Галатор. — А кроме того, владелец должен отдать Галатор добровольно. Его нельзя отнять или украсть. Иначе он теряет свое могущество. Неужели тебе никто об этом не говорил?

Я покачал головой.

— Очень плохо. — Домну зевнула, широко раскрыв пасть. — Очень, очень плохо.

— Теперь твоя очередь, — мрачно сказал я. — Как ты собираешься доставить нас в замок?

— Ты же не будешь возражать, если мы отложим это ненадолго, правда? — спросила ведьма. — Сейчас я немного устала.

— Отложим???

— Да. — Она снова зевнула. — Всего только до завтра, пойдете туда утром или вечером.

— Нет! Ты же обещала!

— Это нечестное!

Домну несколько мгновений рассматривала нас.

— Ну ладно, так и быть. Думаю, сегодня у нас что-нибудь получится. Однако, как вам не стыдно лишать бедную старую женщину долгожданного отдыха? — Она в раздумье наморщила лысую голову. — Остается единственный вопрос — как это сделать.

Лысая старуха похлопала себя по макушке, обвела взглядом комнату.

— Ага, придумала. Крылья. Вам понадобятся крылья. Лучше даже такие, к которым вы привыкли.

Я воспрянул духом, решив, что она говорит о легендарных крыльях, о которых рассказывал мне Каирпре. Неужели Домну собирается вернуть мне то, что многие века назад утратили обитатели Финкайры? Я в предвкушении расправил плечи.

Она же зашлепала к выходу, отворила тяжелую дверь, протянула руку куда-то в темноту и извлекла небольшую железную клетку. В клетке сидело маленькое, потрепанное существо. Сокол-дербник.

— Несчастье!

Я бросился к клетке. Птица радостно свистнула, захлопала крыльями и принялась когтить лапами железные прутья.

— Выпусти его, — попросил я старуху, просунув сквозь решетку пальцы и поглаживая теплые перья.

— Осторожнее, — предупредила Домну. — Он злобный. Настоящий боец. Маленькое тело, но могучий дух. Если ему взбредет в голову, он тебя на куски разорвет.

— Нет, мне он ничего не сделает.

— Ну, как хочешь, — пожала плечами старуха.

Она слегка стукнула по клетке кончиками пальцев, и та растаяла в воздухе. Несчастье начал падать, но, не долетев до пола, расправил крылья, пару раз хлопнул ими, свистнул и уселся на верхушку моего посоха, а с нее спрыгнул на левое плечо. Затем ткнулся мягкой головой мне в ухо, после чего повернулся к Домну, с хищным видом выставил лапу и продемонстрировал когти.

— Где ты его нашла? — обратился я к ведьме.

Та поскребла торчавшую посреди лба бородавку.

— Это он меня нашел, понятия не имею как. Выглядел он очень слабым, когда прилетел сюда. Похоже, кто-то хотел сделать из него котлету. Удивительно, что это крошечное существо вообще смогло лететь. Я его немножко подлечила, в надежде, что смогу обучить его игре в кости. Но этот неблагодарный дикарь отказался иметь со мной дело.

Услышав эти слова, Несчастье пронзительно свистнул и снова растопырил когти.

— Ну да, да, я заперла его в клетку, хоть он и упирался. Но это для его же блага.

Несчастье выругался.

— И ради собственной безопасности! Когда я сказала, что мне совершенно неинтересно искать его друга, он набросился на меня. Попытался меня клюнуть! Я могла бы сразу же превратить его в червя, но я решила оставить его на всякий случай — вдруг он присмиреет. Но неважно; сейчас он нам пригодится.

Мы с Несчастьем, в равной степени озадаченные, одновременно наклонили головы набок.

— Я должна вас предупредить, — продолжала Домну, — что я могу помочь вам подобраться к стенам замка, но не могу провести вас внутрь. Над этим вам придется подумать самим. Не говоря уж о том, как потом выбраться наружу.

Она заглянула в карман с Галатором.

— И, поскольку мы больше не увидимся, позволь мне поблагодарить тебя за подарок.

Я вздохнул, но вес птицы, снова сидевшей у меня на плече, приободрил меня. Я указал на сокола.

— А я благодарю тебя за то, что отдала мне его.

Домну шагнула к нам. Под настороженным взглядом Несчастья она положила руки на головы мне и Шиму. В глазах ее появилось то же отстраненное выражение, что и недавно, когда она уменьшала шахматные фигуры, и она что-то забормотала.

Внезапно я почувствовал, что становлюсь меньше ростом. Шим завопил, и я расслышал, что Домну дает какие-то указания Несчастью. Прошло мгновение — и вот, вместо того, чтобы держать сокола на плече, я сам сидел на покрытой перьями спине птицы, парившей в небе высоко над Темными холмами.

Глава 34

Полет

Я крепко обхватил руками шею Несчастья, и мы понеслись куда-то сквозь тьму. Я понял, что мы постепенно набираем высоту. В одной руке я сжимал свой посох, который стал таким же крошечным, как я сам. Я подумал: интересно, где сейчас Шим; оставалось только надеяться на то, что с ним все в порядке.

Навстречу нам дул ледяной ветер, такой сильный, что мои незрячие глаза начали слезиться, по лицу и ушам моим потекли тонкие струйки влаги. Каждый порыв ветра шевелил перья на шее птицы, и они щекотали мне лицо, руки. Теперь, когда я стал крошечным, не больше головы Несчастья, я разглядел, что его нежное, мягкое оперение вблизи не таково, каким казалось мне раньше. Стержень пера был одновременно гибким, как ветвь дерева, и прочным, как кость.

Постепенно я почувствовал себя единым существом с птицей, на спине которой я летел. Каждый раз, когда могучие крылья вздымались, я делал вдох. Когда они опускались — выдох. Я чувствовал, как мышцы плеч и спины Несчастья напрягались, после чего крылья делали взмах удивительной силы.

Пока мы летели, я внимательно прислушивался, стараясь расслышать в окружающей темноте какие-нибудь звуки. Меня удивляло то, как мало шума производили крылья сокола. Только едва слышный свист воздуха и поскрипывание суставов сопровождали каждый взмах.

В первый раз в жизни я наслаждался полетом. Окружающая темнота лишь усиливала у меня чувство, будто я парю высоко над землей, среди безграничных просторов. Ветер свистел у меня в ушах, и я вдруг понял, что, должно быть, испытывали когда-то в древности люди Финкайры, какого счастья они лишились. Я вспомнил это ощущение; это воспоминание хранило не мое сознание, но мое тело.

Ветер переменился, и я услышал негромкие жалобные стоны, доносившиеся откуда-то снизу. И сообразил, что Несчастье несет еще одного пассажира — точно так же, как вчера нес в когтях полевую мышь. Наверное, Шим, который стал совсем крошечным, сейчас сходил с ума от страха, подобно грызуну, который вот-вот превратится в обед.

Я попытался напрячь свое магическое зрение до предела. Отбросить пелену тьмы, которая, казалось, становилась все плотнее. И все же недостатки моего «зрения» перевешивали его преимущества. Тень замка скрывала Темные холмы и нас вместе с ними. Мы летели над страной, где, как сказала мне Риа, «вечно длится ночь».

С огромным трудом я различил внизу очертания холмов. Их не оживляло ни одно дерево, ни одна река не прорезала каменистые склоны. В какой-то момент я почувствовал, что под нами находится узкий каньон с крутыми склонами, и услышал негромкий крик какой-то птицы — вероятно, орла. На севере мерцала кучка пылающих факелов, оттуда доносились хриплые вопли гоблинов. А на юге блуждали зловещие огоньки, при виде которых кровь стыла у меня в жилах.

Над каньоном, на более пологих склонах, я разглядел скопления каких-то зданий — должно быть, когда-то это были деревни. В душе у меня поднялась странная, непонятная тоска. Может быть, в детстве я жил в одной из этих деревень? Если бы я смог увидеть местность при свете, может быть, мне удалось бы вспомнить хоть что-нибудь… Но деревни окутывала такая же непроницаемая тьма, как мое детство. Очаги были холодны, улицы и площади — пусты.

Я решил, что вряд ли крестьяне вроде Хонна еще трудятся на этой земле подобно тому, как трудились их предки до возвышения Стангмара и наступления вечной тьмы. В таком месте не выжил бы никакой сад. Землю Тэйлеана и Гарлаты все-таки освещало солнце, хоть и тусклое, а здесь как будто навсегда наступило солнечное затмение.

Темнота буквально стала осязаемой, она давила на нас, словно одеяло. Я слышал частое биение сердца Несчастья, чувствовал, как кровь бежит по жилам на шее птицы. В то же время взмахи крыльев стали немного реже, словно тьма мешала птице лететь — точно так же, как мешала мне видеть.

Сокол выровнялся. Но удары крыльев становились слабее, неувереннее. Порывы холодного ветра швыряли птицу из стороны в сторону. Сокол начал вертеть головой, как будто старался увидеть что-то и не мог. Ему с трудом удавалось сохранять направление.

Я крепче ухватился за шею своего пернатого «коня». Если Несчастью так трудно видеть, как же он может привезти нас в Черный замок? Возможно, именно это и имела в виду Домну, говоря, что приблизиться к замку будет гораздо сложнее, чем проникнуть за его стены.

Я с ужасом понял, что наша единственная надежда заключается теперь в моем «втором зрении». Я, слепой мальчик, должен каким-то образом направлять летящую птицу! Мое зрение всегда ухудшалось с наступлением ночи, но на сей раз я не мог этого допустить. Я подумал: а вдруг мне вовсе не требуется свет? А вдруг я могу видеть даже в темноте? Я призвал на помощь остатки сил. Я обязан был попытаться разглядеть в темноте хоть что-нибудь.

Прошло несколько минут. Ничто не менялось. Да и не должно было меняться. Если раньше, когда глаза мои еще видели, я был почти слеп по ночам, с чего бы мне прозреть сейчас?

Но я не оставлял своих попыток. Я пытался проникнуть за темную завесу, застилавшую мой мысленный взор. Увидеть то, что скрывалось среди теней, за серой пеленой. Заполнить черную пустоту, точно так же, как Риа учила меня заполнять пустые пространства между звездами.

А между тем Несчастье летел совсем неровно, неуверенно, постоянно ныряя вниз. Жестокий ветер отбрасывал нас назад, и крылья птицы слабели. Сокол завис в воздухе, изменил направление, снова завис на месте.

Я не сразу заметил это изменение; оно появилось очень медленно, однако из непроницаемого мрака постепенно начали выступать смутные очертания пейзажа. Волнистый гребень холма. Углубление, которое, наверное, прежде было озером. Извилистая лента дороги. Какая-то неровная линия — возможно, каменная стена.

А потом далеко впереди я заметил нечто странное. На горизонте, на вершине горного хребта что-то мелькало. Предмет, казалось, одновременно двигался и оставался на месте, был в одно и то же время светлым и темным. Я даже не был уверен в том, что действительно вижу что-то. Но, погрузив руки глубоко в перья, я твердо повернул голову Несчастья в сторону странного объекта. Сначала птица сопротивлялась, затем повиновалась мне и забила крыльями чаще.

Через некоторое время я рассмотрел гигантское строение. Оно стояло на высокой скале, подобно черному призраку, выплывающему из ночи. Мне показалось, что стены замка опоясаны какими-то странными светлыми кольцами, а крыша увенчана шпилями. Каким бы жутким ни выглядело логово Домну, это здание показалось мне в сто раз страшнее. Но я снова потянул за перья Несчастья, понуждая его приблизиться. К этому моменту птица не только приняла меня как рулевого; ее, казалось, приободрило мое вмешательство. Взмахи крыльев снова стали сильнее.

Я всматривался во мрак. Теперь я мог подробнее рассмотреть усеянную камнями плоскую вершину холма, на котором стояло здание. Но, несмотря на то что очертания окружающих скал прояснились, само строение по-прежнему представляло собой расплывчатое облако. Вскоре я расслышал низкий грохот, как будто там скрежетали друг о друга камни.

И тут я понял: здание медленно вращается вокруг своей оси. Мы нашли Черный замок.

Сосредоточенно закусив губу, я направил сокола так, чтобы он облетел вокруг вращавшегося замка. Смутная картина сразу прояснилась. «Шпили» оказались башнями, светлые кольца оставляли окна, из которых лился свет факелов. Время от времени в одной из освещенных комнат я замечал каких-то воинов в остроконечных шлемах, как у боевых гоблинов.

Я сосредоточил «взгляд» на одном из нижних окон, где, как мне показалось, не было солдат. Затем направил Несчастье вниз. Мы летели прямо в окно. Зубчатые стены, башни, арки приближались. Внезапно я сообразил, что мы летим слишком низко и под слишком большим углом. Мы врежемся в стену! В мозгу промелькнуло воспоминание о кошмаре, приснившемся мне во время плавания.

Я изо всех сил потянул на перья, заставив сокола резко набрать высоту. Шим, зажатый в когтях, взвизгнул. Мы со свистом пронеслись мимо стены, едва не задев каменный парапет. Еще секунда — и мы разбились бы.

Я несколько успокоился и снова велел Несчастью облететь замок. На этот раз я постарался точнее определить скорость вращения здания. И все же я колебался. Я ничего не видел, я был слеп. Я не осмеливался предпринять новую попытку, полагаясь только на мысленное зрение.

Я резко втянул в себя воздух, затем снова направил сокола вниз. Мы опять устремились к тому же окну. Порыв ветра, ударивший мне в лицо, оглушил меня.

Окно приближалось, и я похолодел. Если птица ошибется хоть самую малость, мы разобьемся, думал я. Мы набирали скорость. Возврата не было.

И вот мы влетели в окно. В то же мгновение я заметил впереди каменную колонну. Я быстро дернул за перья и заставил птицу свернуть влево. Мы слегка задели столб, скользнули по полу и врезались в каменную стену где-то в недрах Черного замка.

Глава 35

Черный замок

Первым, что я заметил, когда пришел в сознание, было то, что Несчастье стал очень маленьким. Отважная птица сидела у меня на груди; она хлопнула меня сначала сгибом одного крыла, затем другого. И тут я сообразил, в чем дело: изменилась не птица, а я сам. Я снова стал таким, как обычно.

Заметив, что я очнулся, сокол спрыгнул на каменный пол и испустил негромкий, низкий свист, очень похожий на вздох облегчения.

Такой же вздох донесся из дальнего угла пустой полутемной комнаты, где на вделанном в стену железном кольце был укреплен угасавший факел. Шим сел, взглянул на Несчастье, ощупал себя от волосатой макушки до волосатых ног, моргнул, затем ощупал снова.

Маленький великан повернулся ко мне, и рот его растянулся в широкой улыбке.

— Как я рады снова быть большой и высокий.

Я приподнял бровь, но удержался от улыбки.

— Да, мы оба снова стали большими. Должно быть, Домну заколдовала нас так, чтобы мы вернулись к своим размерам только в замке.

Шим состроил гримасу.

— Какие она добрые.

— Я и за это ей благодарен. — Я погладил полосатые крылья птицы. — И за это тоже.

Несчастье решительно чирикнул что-то. Желтые ободки, окружавшие его глаза, казалось, стали ярче в свете факела. Он царапнул когтями по каменному полу, словно давая мне понять, что снова готов двигаться вперед.

Однако воинственный вид сокола ненадолго поднял мой боевой дух. Я оглядел стены, сложенные из огромных, кое-как обработанных камней. Стены, потолок и пол помещения не были ничем украшены, оно совсем не походило на жилую комнату. Черный замок был построен не с любовью, а из страха. Если те, кто его строил, и чувствовали какую-то любовь, то это была любовь к холодным камням и грозным укреплениям. В результате, если только эта комната не являлась исключением, замок был похож на мрачную темницу. Однако он, скорее всего, должен был пережить сами Темные холмы. И я начинал думать, что меня он тоже переживет.

Вдруг я обратил внимание на несмолкающий грохот, стоявший в крепости. Грохот усиливался, стихал, снова усиливался, подобно шуму океанского прилива. Это замок вращался на своем основании! С трудом поднявшись на ноги, я почувствовал, что теряю равновесие — оттого, что пол все время дрожал, и оттого, что меня отбрасывало к внешней стене. Я наклонился за посохом, но даже с его помощью не сразу смог твердо стать на ноги.

Я повернулся к Шиму.

— Я чувствовал бы себя намного лучше, будь у меня сейчас Галатор.

— Смотри-ка, — ответил тот, поднявшись на цыпочки и выглядывая из открытого окна. — Там все такое темное-претемное! И пол все время трясутся и ходуном ходят. Мне это место не нравилось.

— Мне оно тоже не нравится.

— Я боимся. Очень, очень, очень боимся.

— Я тоже. — Я кивнул маленькому великану. — Но со мной друзья, и это придает мне храбрости.

Крошечные глазки Шима заблестели.

— Храбрость, — негромко произнес он, обращаясь к самому себе. — Я даем ему храбрость.

— Идем. — Я осторожно подобрался к двери. За дверью виднелся темный коридор, освещенный лишь шипевшим факелом, висевшим на дальней стене. — Мы должны искать Рию! Если она жива, то скорее всего, сидит где-то внизу, в подземелье.

Шим выпятил маленькую грудь.

— Какой ужасные место! Я буду деремся со всеми, кто пальцем ее тронут.

— Нет, не будешь, — возразил я. — Замок охраняют боевые гоблины и вурдалаки.

— О-о, — плечи его тут же поникли. — Нельзя с ними драться.

— Верно. Мы должны перехитрить их, если получится. В драку лезть не будем.

Несчастье взлетел мне на плечо, и мы тронулись в путь. Мы прокрались по тускло освещенному коридору, стараясь производить как можно меньше шума. К счастью, шаги наши заглушал постоянный грохот замка, слышен был лишь стук моего посоха по камням. Я решил, что, поскольку нас до сих пор не обнаружили, охрана не слишком ревностно относится к своим обязанностям. Но тут же живо вспомнил, как ожидал того же от гоблинов, стерегущих ущелье у болота Призраков, и что из этого вышло.

Когда мы добрались до шипевшего факела, небрежно засунутого в щель между камнями, коридор резко свернул вправо. По обеим сторонам нового коридора виднелись двери, и здесь было лишь одно окно, узкое, как щель. Когда мы подкрались к окну, я насторожился: сквозь него струились лучи тьмы, подобно тому, как лучи света проникали бы в окно в стране, не тронутой Мраком.

Я осторожно подставил палец под один из темных лучей. Меня обожгло холодом. Мне показалось, что кожа на руке сморщивается, кровь застывает в жилах.

Вздрогнув всем телом, я отдернул руку и пошел дальше. Шим легко шлепал босыми ногами рядом со мной, когти Несчастья крепко вцепились мне в одежду. За вторым коридором последовал третий, тоже с одним-единственным факелом. Все попадавшиеся нам комнаты были пусты, мы не замечали никакого движения, кроме метавшихся по стенам теней. Я понятия не имел, сколько таких пустых этажей в огромном замке. Тем не менее, хотя мы ходили по замку уже довольно долго, мы не нашли ни одной лестницы.

Озираясь по сторонам, мы крались по коридорам, сворачивали то налево, то направо; снова направо, затем налево. Я уже начинал думать, что мы ходим кругами и никогда не найдем ступеней, ведущих на нижние этажи. Затем, когда мы приблизились к очередной двери, Несчастье зашевелился. До меня донеслись чьи-то хриплые голоса; какие-то существа обменивались грубыми фразами.

Гоблины. И, судя по звукам, их было много.

Мы замерли рядом с дверным проемом, не зная, как проскользнуть мимо незамеченными. Сокол в возбуждении расхаживал по моему плечу. Вдруг меня осенило. Я постучал птицу по клюву и показал на дверь.

Сокол, видимо, сразу понял, что мне от него нужно. Он беззвучно вспорхнул с моего плеча и опустился на пол. Стараясь держаться в тени, у стены, он прополз в комнату. Мы с Шимом, прижавшись к стене коридора, обменялись тревожными взглядами.

Спустя несколько секунд один из гоблинов взвыл от боли.

— Ты меня мечом задел, урод!

— Еще чего выдумал! — возразил другой гоблин; послышался металлический грохот.

— Врешь!

Раздался глухой удар — что-то тяжелое рухнуло на каменный пол. В воздухе просвистел меч, выхваченный из ножен.

— Я тебе сейчас покажу, кто здесь урод.

Началась свалка. Звенели мечи, кулаки врезались в плоть, сыпались проклятия. Воспользовавшись суматохой, мы с Шимом пробрались мимо открытой двери. Задержались на несколько секунд, чтобы дождаться Несчастье, который снова занял место у меня на плече, затем побежали дальше по коридору. Завернув за угол, мы оказались на верхней ступени лестницы.

Площадка была освещена мигавшим факелом, винтовая лестница скрывалась во тьме. Я пошел вперед, Несчастье прижался к моей щеке, и оба мы старались разглядеть то, что могло поджидать нас во тьме. Шим, нервно бормоча что-то под нос, держался позади.

Скоро мы вышли на вторую площадку, освещенную все тем же зловещим светом факела. По стенам ползли извивающиеся тени. Здесь, на нижних этажах, грохот и стоны вращавшегося основания почти оглушили нас, воздух стал затхлым. Мы спустились по лестнице на следующий уровень, где было еще темнее. За ним последовал нижний, практически погруженный во тьму. Ступени кончались, с площадки вел дверной проем с высокой каменной аркой. За аркой виднелся темный подвал, из которого несло разложением.

— Подземелье, — прошептал я голосом, едва слышным из-за страшного грохота.

Шим ничего не ответил, только сильнее обычного выпучил глаза.

Из-за двери, служившей входом в подземелье, донесся долгий страдальческий стон. Стон, полный невыносимой муки. Голос показался мне человеческим, хотя в нем было что-то странное. Когда он раздался снова, громче, чем прежде, Шим замер. Я осторожно двинулся вперед без него, опираясь на посох, потому что стояла почти полная темнота.

Пройдя под аркой, я оглядел темницу. Слева, под одним из немногих факелов, освещавших похожую на пещеру комнату, я увидел человека. Человек лежал навзничь на каменной скамье. Судя по ритмично вздымавшейся груди, он спал. С пояса его свисали меч и кинжал, но из доспехов на нем был лишь небольшой нагрудник поверх кожаной рубахи, на голове был островерхий шлем.

Но самым странным в облике человека было его лицо. Оно было белым, как бумага, лишенным всякого выражения, похожим на маску. И все же оно выглядело живым… нет, не совсем живым.

Внезапно человек снова начал стонать и выть, и эхо его стенаний разнеслось по подземелью. Я сообразил, что ему, должно быть, снится страшный сон, в котором он снова испытывает какие-то страдания. Мне захотелось разбудить его, чтобы избавить от мучений, но я не осмелился. Я обернулся к Шиму, чтобы сказать, что страж спит, и ахнул от изумления. Маленький великан исчез.

Я поспешил к лестничной площадке. Я окликнул Шима по имени, достаточно громко, чтобы он услышал меня, несмотря на шум, но в то же время стараясь не разбудить спавшего воина. Я лихорадочно озирался по сторонам, но малыша нигде не было. Окликнул его снова. Никакого ответа.

Куда мог подеваться Шим, размышлял я. Как он мог исчезнуть? Может быть, страх все-таки одолел его? Наверное, забился в какую-нибудь щель и трясется от ужаса, подумал я. Но это было неважно; мне некогда было его искать.

Несчастье напряженно впился когтями мне в тело, и я снова вернулся в темницу и пробрался мимо стража, спавшего под шипящим факелом. Я углубился в подземный лабиринт. Со стен свисали цепи, и пол под ними был запятнан засохшей кровью. Я миновал множество камер; некоторые двери были распахнуты настежь, некоторые — заперты. Я заглядывал через глазок в каждую запертую камеру, но видел на полу лишь кости и разлагавшиеся трупы. Я не мог представить себе Рию, такую веселую, полную жизни, в подобном мрачном месте. Но, вспомнив, что должно было означать ее отсутствие, я отчаянно взмолился о том, чтобы она была где-нибудь здесь.

С того дня, когда море принесло меня обратно на Финкайру, я немного узнал о своем прошлом — но лишь немного. Я так и не выяснил своего настоящего имени. Но теперь эти поиски значили для меня гораздо меньше, чем судьба Рии. Я готов был отказаться от них навсегда, лишь бы только мне удалось отыскать девочку, пока еще не стало слишком поздно.

Я прошел мимо камеры, в которой валялся череп, расколотый тяжелым камнем. Затем мне попалась другая, с двумя скелетами — взрослого и младенца, навеки застывших в объятиях друг друга. И еще одна, в которой ничего не было, кроме кучи листьев в углу.

С каждым шагом отчаяние мое усиливалось, но я продолжал двигаться вперед. Неужели я зашел так далеко лишь затем, чтобы обнаружить несколько костей и кучу листьев?

Я застыл на месте. «Куча листьев».

Я бросился обратно, к той камере, и с бешено бьющимся сердцем снова заглянул в щель, служившую глазком. Негромко, но стараясь перекрыть скрежет камней, я издал тот звук, которому научила меня Риа, говорившая с буком.

Листья зашевелились.

— Риа, — радостно прошептал я.

— Эмрис?

Она вскочила на ноги и подбежала к двери. Платье из лиан было изорвано и перепачкано, но девочка была жива.

— О, Эмрис, — словно не веря своим глазам, прошептала она. — Это ты или твой призрак?

Вместо ответа я просунул в щель палец. Она осторожно обхватила его своим указательным пальцем, как делала много раз прежде.

— Это ты.

— Я.

— Выпусти меня.

— Сначала мне нужно найти ключ.

Лицо ее вытянулось.

— Он у стражника. Который спит у выхода. — Она сжала мой палец. — Однако он…

— Соня порядочная, вот он кто, — раздался рядом новый голос.

Я развернулся и увидел Шима, который был явно очень горд собой. Маленький великан протянул мне руку, в которой был зажат тяжелый железный ключ.

Я в изумлении уставился на него.

— Ты украл это у стражника?

Шим покраснел, и его нос-луковица стал почти таким же розовым, как глаза.

— Он спали крепко, так что это не тяжело.

Несчастье, сидевший у меня на плече, восхищенно свистнул.

Я ухмыльнулся. Мне пришло в голову, что Шим все-таки не такая ничтожная личность, какой кажется на первый взгляд.

Я вставил ключ в замок, повернул, и дверь со скрежетом отворилась. На пороге появилась Риа — лицо ее было изможденным и худым, но светилось радостью. Она обняла меня, птицу и наконец, Шима, нос которого совсем покраснел.

Повернувшись ко мне, она спросила:

— А как мы отсюда выберемся?

— Я еще не придумал.

— Тогда пора начинать думать.

— Ужасно жаль, что у меня нет с собой Галатора.

Риа приоткрыла рот от удивления.

— Ты его потерял?

— Я… я отдал его кое-кому. Чтобы попасть сюда.

Даже во мраке темницы я заметил, как сверкнули ее глаза. Она снова уцепилась за мой палец.

— Но у тебя есть мы.

Вместе мы направились к выходу. Несчастье потерся головой о мою шею. Несмотря на то, что Галатор был далеко, мне стало чуть-чуть легче на душе.

Но лишь чуть-чуть. Когда мы проходили мимо камеры с размозженным черепом, я сказал Рии:

— Попасть сюда было непросто, но выбраться будет гораздо труднее. Точнее… выбраться живыми.

— Я понимаю. — Она выпрямилась, словно молодое деревце. — В таком случае нам остается лишь надеяться на то, что Арбасса была права.

Сокол, который бегал по моему плечу, замер и наклонил голову, словно прислушиваясь к нашему разговору.

— Насчет воссоединения в Мире Ином?

Риа неуверенно кивнула.

— После Долгого Пути.

Я лишь нахмурился в ответ. Я был уверен в том, что если сегодня мы умрем, больше нам не придется отправляться ни в какие путешествия — ни в долгие, ни в короткие.

Шим потянул меня за одежду.

— Давайте-ка пошли! Пока не проснутся этот храпящая стражник…

Внезапно из теней выступил воин. Его мертвенно-бледное лицо, видное из-под шлема, напоминало лицо трупа. Он медленно вытащил из ножен меч и бросился на меня.

Глава 36

Последнее Сокровище

— Берегись! — вскрикнула Риа.

Я поднял посох, и мне удалось отразить удар — меч угодил в набалдашник. Во все стороны полетели щепки, я выхватил кинжал. В этот момент воин поднял меч, готовясь пронзить меня насквозь.

Раздался пронзительный крик, и Несчастье, выставив вперед лапы с растопыренными когтями, налетел на врага. Коготь оцарапал воину щеку. Не издав ни звука, тот сделал выпад в сторону птицы. Я воспользовался моментом и вонзил кинжал глубоко в грудь стражника, прямо под нагрудную пластину.

Я отскочил назад, думая, что враг сейчас упадет. Несчастье вернулся на свой насест — мне на плечо.

Но, к моему изумлению, воин остался стоять на ногах; его бесстрастный взгляд был прикован к рукояти кинжала. Выронив меч, который зазвенел о каменный пол, он двумя руками схватился за кинжал, резким движением вытащил его из раны и отшвырнул в сторону. Из раны не вытекло ни капли крови.

Прежде чем он успел поднять меч, Риа схватила меня за руку и крикнула:

— Бежим! Это вурдалак! Его нельзя убить!

Мы бросились к выходу из темницы, затем вверх по лестнице. Бессмертный страж грохотал за нами по пятам. Риа бежала впереди, за ней тянулись лианы из разорванных штанов, сразу за ней следовали мы с Шимом.

Мы неслись по винтовой лестнице, спотыкаясь на бегу. Промелькнула площадка второго этажа, шипящий факел. Затем следующая. И следующая. Мы поднимались все выше, и лестница сужалась. Риа, по-видимому, еще сохранила остатки сил; я отставал от нее, а Шим, в свою очередь, отставал от меня. Задыхаясь, я оглянулся. Вурдалак был уже в нескольких шагах от малютки.

Заметив, что Шим в опасности, Несчастье взлетел, задев крылом мою щеку. Его гневный крик разнесся по лестнице, и он снова бросился прямо в лицо нашему преследователю.

Вурдалак отступил на несколько шагов, пытаясь отогнать птицу. Тени их метались по серым каменным стенам. Я остановился. Что делать — догонять Рию или вернуться и помочь Несчастью?

Откуда-то сверху донесся пронзительный крик.

— Риа!

Я буквально взлетел вверх по лестнице, перескакивая через две ступени. Ступени становились все ýже и ýже, так что я едва мог протиснуться вперед. Тяжело дыша, я завернул за очередной поворот и оказался на площадке, гораздо более просторной и хорошо освещенной, чем предыдущие. И тут же замер на месте.

Передо мной простирался огромный зал; стены его были увешаны пылавшими факелами и какими-то блестящими предметами, потолок исчезал среди теней. Но внимание мое приковали те, кто стоял посередине зала. Рию снова схватил боевой гоблин! Облизывая серо-зеленые губы, тварь связывала девочке руки за спиной. Своей грубой лапищей гоблин зажимал ей рот, чтобы она не кричала.

— Добро пожаловать в наш замок, — прогремел чей-то мощный голос.

Резко развернувшись, я увидел высокого человека с лицом суровым, словно высеченным из камня; он восседал на алом троне, испускавшем зловещее свечение. Рот его, казалось, застыл в вечной недовольной гримасе. Но, несмотря на неприятное выражение лица, в нем было что-то величественное. Черные глаза сверкали под золотой диадемой. По лицу и телу человека пробегали какие-то странные тени, хотя я не понимал, что порождало их.

Трон Стангмара окружало пять или шесть вурдалаков с белыми лицами трупов и ввалившимися щеками. Виднелось также двое местных мужчин; их волосы, черные, как смоль, падали на алые одежды. Один человек был высоким и тонким, как огромное насекомое, второй был крепким и приземистым, словно толстый древесный пень.

Я вспомнил рассказы Каирпре и вгляделся в лица этих людей, размышляя о том, кто же из них мой отец. Но если прежде я отчаянно желал найти отца, теперь я страшился этой встречи. Потому что человека, служившего такому жестокому королю, как Стангмар, я мог только презирать.

«Я просто хочу увидеть его, познакомиться с ним», — сказал я Бранвен, когда мы разговаривали в последний раз. «Лучше тебе этого не делать», — ответила она тогда. Увы, увидев людей, стоявших у трона, я понял, что она имела в виду.

Заметив меня, Риа начала еще яростнее извиваться в лапах гоблина. Тот лишь хрипло расхохотался и затянул веревку потуже.

— Мы подозревали, что в конце концов ты сюда придешь, — объявил король все с тем же хмурым выражением на лице. — Твоя подружка послужила отличной приманкой.

Я вздрогнул, не понимая, какое ему дело до меня. Затем я понял: Стангмар все еще считает, что у меня Галатор, последнее Сокровище, которое он ищет так давно. Я пока не знал, как извлечь выгоду из этого заблуждения, но был твердо намерен попытаться сделать это.

Риа снова рванулась, но путы держали ее крепко. Грубые веревки впились в зеленое одеяние, и до меня донесся едва различимый аромат листвы, напомнивший о лесе, оставшемся далеко позади.

Я шагнул к трону, крепко уперся посохом в пол, чтобы не потерять равновесие на покачивавшемся полу.

— Отпусти ее. Она не сделала тебе ничего плохого.

Глаза короля вспыхнули, тени снова заплясали на его лице.

— Сделала бы, если бы смогла. Как и ты.

Услышав это, оба человека закивали в знак согласия, а вурдалаки одновременно положили руки на эфесы мечей. Высокий придворный взглянул на меня с озабоченным выражением. Затем наклонился к королю и начал говорить что-то, но Стангмар отмахнулся от него.

В этот момент за спиной у меня появился вурдалак, стороживший подземелье. Несмотря на то что его лицо было сильно исцарапано, раны совершенно не кровоточили. Он держал Несчастье за лапы, так что бедная птица, висевшая вниз головой, могла лишь хлопать крыльями и сердито свистеть.

— Второй друг, верно? — Стангмар повернул каменное лицо к двум вурдалакам. — Идите поищите, нет ли там еще кого-нибудь.

Двое стражей пронеслись мимо меня и исчезли на лестнице. Тогда я и вспомнил, что потерял Шима. Оставалось лишь надеяться на то, что мой маленький друг нашел себе какое-нибудь укрытие.

В отчаянии я переводил взгляд с Рии, извивавшейся в лапах боевого гоблина, на беспомощно трепыхавшегося Несчастье.

— Отпусти их! — закричал я, обращаясь к королю. — Отпусти, или ты пожалеешь.

Несмотря на то что пол зала раскачивался, я твердо встал на ноги и расправил плечи.

Стангмар, не вставая с трона, наклонился вперед. На миг тени исчезли с его лица. Это лицо, мужественное, со сверкающими глазами, даже показалось мне красивым, хотя по-прежнему оставалось неподвижным.

— Несмотря ни на что, твоя храбрость производит на нас впечатление. По этой причине мы проявим милосердие.

Внезапно тени вернулись, яростно заметались по его лицу, груди, золотой короне.

— Мы знаем, что делаем! — прорычал он, хотя я не понял, к кому он обращается. Затем величественно махнул рукой гоблину, державшему Рию. — Отпусти ее, мы приказываем тебе. Но не спускай с нее глаз.

Боевой гоблин скорчил гримасу, но повиновался. Он грубо швырнул девочку на каменный пол у подножия трона. Несчастье, по-прежнему висевший вниз головой, гневно закричал на гоблина. Но больше он ничего не мог поделать.

— А как насчет сокола? — спросил я.

Стангмар откинулся на спинку трона.

— Сокол останется там, где он есть! Мы доверяем ему не больше, чем тебе! Более того, это заставит тебя быть сговорчивее.

Я выпрямился.

— Я не буду ни о чем договариваться с тобой.

— Я тоже, — заявила Риа, тряхнув каштановыми кудрями.

Несчастье снова издал скрипучий звук, давая понять, что согласен с нами.

Впервые морщины на лбу Стангмара слегка разгладились.

— О, вы согласитесь на все. На самом деле вы уже помогли нам! Вы доставили нам то, что мы давно желали получить. Вы доставили в замок Последнее Сокровище.

Я моргнул, но ничего не сказал.

Стангмар, по лицу которого по-прежнему бегали тени, раскинул руки, словно обнимая предметы, выставленные на стенах.

— Здесь, на этих стенах, мы собрали предметы, обладающие легендарным могуществом. Над нашим королевским троном висит Душегуб, меч с двумя лезвиями: черным, которое способно рассечь саму душу, и белым, залечивающим любую рану. Вон там — знаменитая Цветущая Арфа. Этот серебряный рог — Зов Мечты. Рядом ты можешь видеть плуг, который сам пашет землю. Ни эти Сокровища, ни остальные больше не представляют угрозы для нашего царствования.

Лицо его стало жестким, когда он указал на металлический котел, стоявший у противоположной стены.

— Мы владеем даже Котлом Смерти.

При упоминании об этом предмете два человека в алых одеждах обменялись понимающими взглядами. Высокий мрачно покачал головой.

— Но того Сокровища, получить которое мы желали сильнее всего, здесь до сих пор не было. — Голос Стангмара гремел на весь зал, заглушая даже скрежет и гул вращавшегося замка. — Ты принес его нам.

Я понимал: он скоро обнаружит, что Галатора у меня нет. Близость смерти придала мне смелости, и я расправил плечи.

— Я никогда бы не принес сюда то, что может быть полезно тебе.

Суровый король оглядел меня с головы до ног.

— Ты так думаешь?

— Я это знаю! Галатор был у меня, но сейчас его со мной нет. Он надежно спрятан от твоих лап.

Стангмар бесстрастно разглядывал меня.

— Нам нужен не Галатор.

Я моргнул.

— Но ты же сказал, что ищешь Последнее Сокровище…

— Так оно и есть. Но Последнее Сокровище — это не какая-то побрякушка. — Король сжал подлокотники трона. — Последнее Сокровище — это мой сын.

Меня захлестнула волна непередаваемого ужаса.

— Твой… сын?

Стангмар кивнул, хотя на лице его не промелькнуло ни тени радости.

— Все это время я искал тебя. Потому что мой сын — это ты.

Глава 37

Душегуб

Зловещие тени мелькали на лице короля, огромные руки вцепились в ручки трона.

— И теперь мы должны выполнить обещание, данное перед тем, как ты бежал из страны со своей матерью.

— Обещание? — повторил я, еще не успев до конца осмыслить слова Стангмара. — Какое обещание?

— Ты не помнишь?

Я в ужасе смотрел на человека, который был моим отцом.

— Я ничего не помню.

— Тогда тебе повезло. — Стангмар нахмурился сильнее обычного. Тени, скрывавшие его лицо, колебались, медленно спускались ниже, на руки. Король сжал кулаки, затем указал на меня и велел своим слугам: — Бросить его в Котел.

Вурдалаки одновременно шагнули ко мне.

Несчастье, зажатый в лапах стражника, забил крыльями и попытался высвободиться. Яростные крики сокола породили эхо в зале, похожем на пещеру, заглушили даже скрежет камня.

— Нет! — крикнула Риа, вскакивая на ноги. Стремительно, как атакующая змея, она прыгнула на Стангмара и схватила его за горло. Но прежде чем слуги успели прийти королю на помощь, он высвободился и отшвырнул девочку на каменный пол. Она рухнула к ногам боевого гоблина, словно кучка зеленых листьев.

Потирая расцарапанную шею, разгневанный король поднялся. Теперь странные тени извивались по всему его телу. Он рявкнул, обращаясь к гоблину:

— Сначала убить ее! Потом разберемся с мальчишкой.

— С удовольствием, — просипел гоблин, и в его глазках-щелочках загорелись свирепые огоньки. Он потянулся к мечу.

Сердце мое колотилось. Щеки пылали. Меня охватил страшный гнев, тот же самый неуправляемый гнев, что и тогда, при виде Динатия у подожженного дерева. Я должен остановить это, сказал я себе. Я должен воспользоваться своим могуществом!

Мозг мой словно опалило пламя. Я ощутил отвратительный запах обугленной плоти. Своей собственной плоти. Услышал свои крики. Я боялся собственного могущества не меньше, чем Котла Смерти.

Гоблин, гнусно ухмыляясь, медленно поднял меч, и клинок блеснул в свете факелов. В то же мгновение Риа обернулась ко мне и бросила на меня взгляд, полный печали.

Новое чувство, более сильное, чем гнев и страх, затопило меня. Я любил Рию. Любил ее за открытый, веселый нрав, умение радоваться жизни. «В тебе скрыто гораздо больше, чем кажется на первый взгляд», — сказала она мне когда-то. Затем на ум мне пришли слова Великой Элузы, слышанные в хрустальном гроте. «Последнее Сокровище обладает огромным могуществом, которого ты даже не можешь себе представить». Мое могущество принадлежало мне. Да, я его боялся, но все-таки имел право им пользоваться.

Гоблин занес над головой меч. Несчастье снова затрещал, пытаясь вырваться из рук вурдалака.

Но как же мой обет? И снова я услышал слова Рии: «Если кто-то наделил тебя особой силой, ты должен ею пользоваться». Затем заговорила моя мать, и взгляд ее сапфировых глаз проникал в самую душу: «Бог ждет от тебя взамен лишь одного — чтобы ты пользовался ею во имя добра, с мудростью и любовью».

Любовь. Любовь, а не гнев. Вот он, ответ. Та же любовь, которая заставляла светиться Галатор. Любовь к Рии, которая пришла ко мне сейчас.

«Делай ход! — приказывал мне голос Домну. — Верный или неверный, твой выбор определит дальнейший ход событий».

Когда гоблин уже начал опускать меч на голову Рии, я обратился мыслями к могучему клинку Душегубу, который висел на стене над троном. Снова меня обожгло то пламя, но я не сдавался, я гнал его прочь. Я не слышал ничего, кроме хищного фырканья гоблина. Я не видел ничего, кроме легендарного меча и железного крючка, на котором он висел.

«Лети, Душегуб, лети!»

Железный крюк раскололся на мелкие кусочки. Меч оторвался от стены и устремился к гоблину. Услышав свист, тот обернулся — и спустя долю секунды его отрубленная голова покатилась по каменному полу.

Тяжелое тело рухнуло прямо на Рию, и она вскрикнула. Стангмар в ярости взревел, и лицо его скрылось в тени. Два человека в красном закричали и в ужасе попятились. Лишь вурдалаки с совершенно бесстрастными лицами продолжали стоять на месте.

В суматохе я выпустил свой посох и высоко поднял руки. Душегуб подлетел ко мне, и я обеими руками сжал серебряную рукоять.

Увидев это, вурдалаки вытащили мечи и одновременно бросились ко мне. Внезапно голос короля остановил их.

— Стоять! — С губ его сорвалось долгое, низкое рычание. — Это наш поединок. Никто не должен вмешиваться. — Тени снова заволновались, окутывая его тело. На миг он замер, словно не зная, что делать. Затем, резко тряхнув головой, крикнул, обращаясь к кому-то невидимому: — Мы сказали, что это наш поединок! Нам не нужна помощь.

Он спрыгнул со ступеней трона и быстро подхватил с пола меч убитого гоблина. Затем, окинув меня яростным взглядом, взмахнул оружием. Только в этот момент я заметил, что тени снова исчезли с его лица. Но когда я бросил взгляд на алый трон, то, к своему изумлению, снова увидел их — они были там, парили над сиденьем. Мне отчего-то показалось, будто эти тени пристально наблюдают за мной.

— Итак, — усмехнулся король, — оказывается, ты у нас обладаешь могуществом? Как твой дед. — Он шагнул ко мне. — Но никакие волшебные трюки не смогли спасти твоего деда от участи всех смертных. Они не спасут и тебя.

Я едва успел поднять Душегуб, чтобы отразить первый удар Стангмара. Звякнул металл, и эхо разнеслось под каменными сводами. Клинок противника врезался в мой меч с такой силой, что оружие мое содрогнулось, и рукоять едва не вырвалась у меня из рук; мне потребовалось напрячь все силы, чтобы удержать его. Я понимал, что у Стангмара имеются три преимущества: он сильнее меня, искуснее в бою и прекрасно все видит — хотя и я стал уже лучше различать предметы в полумраке.

И все-таки я сражался, как умел. Несмотря на то, что пол под ногами у меня постоянно вращался и дрожал, и мне приходилось напрягаться, чтобы сохранить равновесие, я продолжал нападать. Я яростно размахивал мечом, парировал удары, уклонялся от особенно жестоких выпадов. Звенели клинки, летели искры.

Возможно, мое неистовство испугало Стангмара. Возможно, сам Душегуб придал мне сил. А может быть, король просто играл со своей жертвой. Неважно; мы продолжали метаться по залу, увешанному драгоценными предметами, и мне уже казалось, что я не уступаю своему противнику.

Внезапно Стангмар сделал очередной яростный выпад, мечи наши скрестились, и оглушительный звон разнесся по залу. Оружие вылетело у меня из рук и загремело на каменном полу.

Король приставил острие к моему горлу.

— Теперь мы выполним наше обещание. — Он указал на жуткий Котел, стоявший у стены. — Иди.

Я тяжело дышал, но не двигался с места.

— Кому ты обещал убить меня?

— Иди.

— И почему это обещание так много для тебя значит, ведь ты нарушил все обещания, данные своему народу?

— Иди!

Я скрестил руки на груди.

— Ты обещал это Рита Гавру, верно?

Стангмар насупился еще сильнее, тени над троном заволновались.

— Да. И на твоем месте я говорил бы о нашем лучшем друге с уважением. А теперь иди!

Я пристально взглянул в глаза этому человеку — в глаза, точно такие же, как мои.

— Разве ты не видишь, что Рита Гавр сделал с тобой? С твоим королевством? Он хочет, чтобы ты отравил свою землю. Загрязнил небо. Запугивал свой народ. Хочет… чтобы ты убил собственного сына!

Пока я говорил, загадочные тени исполняли свой бешеный танец на троне.

Стангмар покраснел.

— Ты не понимаешь, о чем говоришь! Ты ничего не понимаешь! — Он нажал на меч, и острие кольнуло мою кожу.

Я с трудом сглотнул ком в горле.

— Рита Гавр тебе не друг. Он твой хозяин, а ты его раб.

В глазах короля вспыхнуло пламя, и он толкнул меня к Котлу.

— Что подумала бы об этом Элен, твоя жена, моя мать?

Это окончательно разъярило его.

— Мы обойдемся без Котла и прикончим тебя вот этим мечом!

И с этими словами он поднял оружие, намереваясь отрубить мне голову. Я понял, что это моя последняя возможность спастись, и сосредоточился на Душегубе, лежавшем на полу за спиной у короля.

«Ко мне, Душегуб. Ко мне!»

Но было слишком поздно. Волшебный клинок только начал двигаться, приподнялся на одном лезвии, а черный король уже начал опускать мне на голову меч.

Однако в этот момент он задел ногой Душегуб, и магическое лезвие, обладавшее способностью проникать в самую душу, разрезало подошву его сапога и коснулось ступни.

Стангмар вскрикнул от боли и рухнул на пол. Тени забились в агонии, сам трон, казалось, задрожал. Вурдалаки с обнаженными мечами бросились было на помощь королю. Но тот поднял руку, и воины замерли.

Стангмар медленно поднял голову. Он смотрел на меня, и жестокое выражение сходило с его лица. Крепко стиснутые челюсти разжались. Глаза взглянули иначе. Лишь морщины на лбу не разгладились.

— Ты сказал правду, — с трудом произнес он. — Мы… то есть я — к черту эти королевские речи! Я… я просто раб.

Трон начал сильно раскачиваться.

Стангмар обернулся к взбешенным теням.

— Ты знаешь, что это правда! — крикнул он. — Я ничто, я твоя послушная марионетка! Моя голова забита твоими угрозами и ложью, так что она постоянно идет кругом, как этот проклятый замок!

Леденящее кровь шипение донеслось из теней. Дикий танец прекратился, тени начали сгущаться, и из них сформировалась некая темная фигура.

Король хотел было встать, но нижнюю часть тела его парализовало, и он упал на спину. Затем он мрачно взглянул на меня.

— Ты должен понять. Мы… то есть я, я совсем не хотел, чтобы на Финкайре началось такое! Когда я дал ему то, первое обещание, я понятия не имел, к чему это приведет.

— Но почему? — воскликнул я. — Зачем ты связался с Рита Гавром?

Стангмар нахмурился сильнее.

— Я сделал это… чтобы спасти Элен.

— Элен? Мою мать? — Вдруг я вспомнил ее прощальные слова о моем отце. «Если тебе суждено с ним когда-нибудь встретиться, помни: он не таков, каким кажется».

— Да. Элен Сапфировые Очи. — Он сделал глубокий вдох и очень медленно выдохнул, опершись локтями о каменный пол. — Когда она родила тебя на берегу Финкайры, то нарушила один из древнейших наших законов, установленных самими богами: на этом острове запрещено появляться на свет тем, в чьих жилах течет кровь смертных людей. Иначе люди смогли бы называть своей родиной мир, который им не принадлежит! Наказание за это тяжкое преступление всегда было одинаково жестоким. Ребенок, наполовину смертный человек, навсегда изгонялся с Финкайры. Но это еще не самое страшное — того из родителей, который был родом с Земли, бросали в Котел Смерти.

Он снова попытался подняться, но безуспешно. Вурдалаки, проявлявшие признаки волнения, снова двинулись к нему. Тот, который держал трепыхавшегося сокола, присоединился к ним, выхватив меч.

— Стойте! — приказал Стангмар. — Мне не нужна ваша жалкая помощь.

Воины повиновались, но продолжали внимательно следить за нами, не выпуская из рук мечи. А тем временем тень на троне продолжала уменьшаться в размерах. Смутный силуэт был темным и плотным, словно центр собирающейся бури.

Стангмар покачал головой.

— Я не знал, что делать. Как я мог отправить на смерть свою прекрасную Элен? Она подарила мне такое счастье, которого я не знал с детства, когда забирался на высочайшие деревья! Но я был королем и отвечал за соблюдение законов! Тогда ко мне впервые пришел Рита Гавр. Он предложил мне содействие в обмен на мою помощь в решении одной своей проблемы.

— Какой проблемы?

Стангмар отвел взгляд.

— Рита Гавр сказал мне, что однажды во сне получил предупреждение: ему будет угрожать величайшая опасность со стороны ребенка, рожденного от смертного человека и обитателя Финкайры. Поэтому, зная о твоем появлении на свет, он счел, будто ты представляешь для него угрозу.

Я задрожал всем телом, но причиной этой дрожи было не вращение здания.

— И ты согласился убить меня вместо нее?

— У меня не было выбора, разве ты не понимаешь? Рита Гавр пообещал защитить Элен и весь народ Финкайры от кары богов, которая должна была обрушиться на нас за нарушение закона.

— И ты пообещал бросить меня в Котел?

— Да. Я должен был сделать это незадолго до того, как тебе исполнится семь лет. Все это время я держал наш договор в тайне от Элен. Я сказал ей лишь то, что боги решили, будто ей не нужно умирать, а тебе — отправляться в изгнание. Она была так счастлива, я не смог заставить себя сказать ей правду. Она полностью доверяла мне.

Он заговорил медленно, с трудом.

— Однако получилось так, что за эти семь лет наш союз с Рита Гавром стал все более прочным. И необходимым мне. Он предупредил меня о заговоре великанов с целью захвата власти на Финкайре. Он помог мне избавить нашу страну от опасных врагов. Он подарил мне замок, где мне не угрожает никакая опасность. Он…

Король безвольно опустился на пол, и я едва расслышал его последние слова.

— Он сделал меня своим рабом.

Меня тронуло страдание в его голосе, и я решил закончить рассказ за него.

— А когда Элен — моя мать — обнаружила, что за ее жизнь придется заплатить моей жизнью, она бежала с Финкайры, взяв меня с собой.

Стангмар в отчаянии смотрел на меня.

— И в конце концов получилось так, что я потерял вас обоих.

— И еще многое другое, — добавила Риа, стоявшая рядом с телом обезглавленного гоблина.

Я кивнул и повернулся к вурдалакам. Те почему-то отступили к трону, загораживая его своими телами. Но несмотря на то, что врагов вокруг стало больше, Несчастье продолжал извиваться и яростно хлопать крыльями. Воин, который его держал, казалось, не замечал, что одна лапа птицы почти высвободилась.

— Это правда, — признал Стангмар. — Рита Гавр уверял меня в том, что если я смогу найти своего сына, наполовину смертного, и уничтожить его, мое могущество станет абсолютным. Но на самом деле я должен был оказать ему услугу — избавить от угрозы, которая исходит от тебя. И кто же теперь правитель в этой стране?

В это мгновение вурдалаки одновременно отступили от алого трона, и взглядам нашим открылось страшное зрелище — плотный клубок тьмы, корчившийся на сиденье. Он был темнее самого Мрака. Внезапно тень испустила тонкое, пронзительное шипение. Вместе с этим звуком по залу пронесся порыв ледяного ветра, пронизавший меня до костей.

— Рита Гавр! — воскликнул Стангмар, отчаянно пытаясь приподняться с пола.

Темный клубок спрыгнул с трона, пронесся мимо Рии и оказался на полу рядом с Душегубом. Прежде чем я успел сообразить, что происходит, тьма окутала серебряную рукоять. Казалось, черная рука самого зла подняла клинок и нанесла Стангмару удар — меч рассек его лицо от уха до подбородка. Кровь потекла на грудь, король взвыл от боли и рухнул на бок.

Внезапно тело его застыло. Выражение страха на лице его сменилось гневом. Глаза прищурились, лоб нахмурился сильнее, руки сжались в кулаки с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Затем, к моему ужасу, он схватил меч гоблина и вскочил на ноги. Он стоял надо мной, гордый и могущественный, несмотря на рассеченное лицо.

— Помоги нам! — воскликнул я.

Но вместо того, чтобы напасть на черный клубок, державший Душегуб, король направил острие прямо на меня.

— Ты глупый мальчишка! Нас не так легко победить.

Я попятился.

— Но ты сказал…

— Мы не сказали ничего особенного, — заявил он, махнув в сторону волновавшегося облака тьмы — Рита Гавра. — Наш друг излечил нас! Ударом меча, который способен исцелить любую рану, он избавил от страха нашу колеблющуюся душу. И вернул нам разум. Мы знаем, кто наш враг, и сейчас мы расправимся с ним!

Риа бросилась было на короля, но два вурдалака преградили ей дорогу. Она попыталась увернуться от них, но они отшвырнули ее прочь.

Стангмар поднял меч, чтобы нанести мне смертельный удар, но Рита Гавр издал очередное леденящее кровь шипение. Рука Стангмара дрогнула, и он опустил оружие.

На лице его появилось смущенное выражение, и он покачал головой.

— Мы не разочаруем тебя на этот раз, — возразил он. — Нас обманули! Околдовали! Позволь нам исполнить данное тебе обещание.

Ответом ему было злобное, оглушительное шипение. Стангмар покорно отступил в сторону, и пульсирующий клубок тьмы снова взялся за меч. Душегуб взлетел, и Рита Гавр приготовился покончить со мной навсегда.

И в этот момент по залу разнесся новый пронзительный, гневный крик. Несчастье вырвался из рук стража. Напрасно воин пытался пронзить сокола мечом — тот взмыл высоко к каменному потолку.

Оказавшись на недосягаемой высоте, сокол испустил резкий свист, породивший эхо в огромном помещении, сделал вираж и на миг завис у нас над головами. Затем маленькое, но отважное создание, жизнь которого с момента нашей встречи представляла собой череду подвигов, совершило свой самый смелый поступок.

Меч злого духа уже опускался на мою голову, но Несчастье, с силой взмахнув крыльями, быстрее стрелы устремился прямо в середину темного клубка. Застигнутый врасплох, Рита Гавр выронил меч, и тот полетел на каменные плиты пола. Холодные руки тьмы сомкнулись на тельце Несчастья, но тот продолжал рвать врага когтями, клевать и яростно хлопать крыльями. С шипением и визгом темное облако, обнимавшее сокола, покатилось по полу.

Я отчаянно пытался придумать способ помочь Несчастью. Но как я мог это сделать? Я мог попробовать поразить врага Душегубом, но они с Рита Гавром сплелись в такой плотный клубок, что я боялся задеть птицу. Можно было призвать на помощь свою силу, нанести удар другим способом, но это не годилось — по той же самой причине. Сердце мое разрывалось на части, пока я смотрел на их битву — но больше ничего я не мог поделать.

Несчастье сражался отважно. Но холодные объятия и могущество Рита Гавра делали свое дело. Медленно, неотвратимо облако тьмы поглощало сокола. Пожирало его. Сначала исчезла лапа. Потом крыло. Потом — половина хвоста. Я понял, что через несколько секунд Мрак поглотит голову.

— О, Несчастье! — зарыдала Риа за спинами вурдалаков.

С последним, пронзительным свистом сокол поднял голову так высоко, как только мог, и вонзил клюв в самое сердце тьмы. Внезапно вокруг сражавшихся возникла тонкая кайма света. Раздался странный звук, словно воздух уходил в какую-то дыру, словно разрушилась стена, разделявшая два мира. Темная масса и сокол, поглощенный ею, начали стремительно уменьшаться в размере, и через несколько мгновений от них осталась лишь крошечная черная точка, повисшая в воздухе. Еще секунда — и точка тоже исчезла.

Несчастья не стало. Несмотря на то, что он каким-то образом забрал с собой Рита Гавра, я был уверен в том, что однажды злой дух вернется — а птицу я больше никогда не увижу. На моих незрячих глазах выступили слезы, и, наклонившись, я поднял одинокое перо, опустившееся на пол у моих ног.

Я медленно вертел в пальцах полосатое коричневое перо. Оно вылетело из крыла Несчастья — а ведь всего час назад эти крылья принесли меня сюда. Этим крыльям, так же, как и мне, больше не суждено было летать. Я осторожно спрятал перо в мешочек.

Внезапно в грудь мою уперлось острие меча. Подняв голову, я увидел окровавленное лицо Стангмара — король хищно ухмылялся.

— Сейчас наше обещание будет выполнено, — объявил он. — Именно так, как положено. И когда наш друг вернется, он поймет, что наша преданность ему не знает границ.

— Нет, — жалобно вскрикнула Риа. — Не делай этого! Разве ты не понимаешь — это твой последний шанс стать настоящим королем?

Стангмар презрительно фыркнул.

— Лучше помолчи, мы не желаем слушать твоих выдумок. — Он повернулся к вурдалакам: — Стража! Бросить его в Котел!

Глава 38

Древнее пророчество

В то же мгновение вурдалаки, стоявшие у трона, направились ко мне, громыхая подкованными железом сапогами. Кончиками мечей они начали теснить меня к Котлу Смерти.

Я даже не пытался сопротивляться. Ноги у меня подкашивались — то ли от потрясения при виде гибели Несчастья, то ли от того, что пол все время раскачивался. Но даже если бы мое могущество могло помочь мне сейчас, я не в силах был бы воспользоваться им. Я думал только об одном — о том, что плечо мое отныне всегда будет пустовать.

Риа рванулась ко мне, но воины удержали ее.

Стангмар угрюмо наблюдал на этой сценой. Он стоял неподвижно, словно статуя, в глазах его тлели огоньки, рука стиснула эфес меча. Кровь на лице его засохла и приобрела тот же цвет, что и Гиблые Земли его королевства.

Шаг за шагом мы приближались к Котлу. Мне показалось, что при моем приближении он мрачно взглянул на меня, темный и молчаливый, как сама смерть. У меня промелькнула было мысль прыгнуть туда самому, в надежде, что я смогу уничтожить заодно и Котел. Но намерение это было невыполнимо: вурдалаки теперь держали меня крепко и скорее убили бы, чем позволили вырваться.

Я подавленно взглянул на Рию и, просунув руку между телами воинов, протянул в ее сторону согнутый указательный палец. Глаза ее заволокли слезы, но она сделала ответный жест, символически обнимая меня в последний раз.

Вурдалаки остановились совсем рядом с Котлом. Хотя высотой он доходил мне только до пояса, железная пасть его была так широка, что там легко мог поместиться взрослый мужчина или женщина. Внутри этой разверстой пасти лежала только тьма — она была плотнее и чернее, чем сам Мрак. Стражи подтолкнули меня к борту, затем обернулись к Стангмару в ожидании приказаний.

Риа умоляюще взглянула на короля.

— Прошу тебя, не делай этого!

Стангмар не обратил на нее внимания. Он отдал приказ, и голос его заглушил каменный скрежет, никогда не смолкавший в замке.

— В Котел!

В то же мгновение из теней, клубившихся около лестницы, выскочила какая-то крошечная фигурка. Шим, едва взглянув на нас с Рией, пересек зал, и босые ноги его шлепали по камням. Прежде чем вурдалаки успели сообразить, что происходит, он вскарабкался на край Котла, замер там лишь на долю секунды и прыгнул во тьму.

Мощный взрыв сотряс здание, и весь замок содрогнулся до основания. Несмотря на то, что вращение не прекратилось, сила взрыва была такова, что замок начал двигаться неравномерно. Я покачнулся и рухнул на пол, а вместе со мной — Риа и несколько вурдалаков. Факелы вывалились из своих гнезд и зашипели на каменных плитах. Цветущая Арфа повисла на одной струне, готовая упасть.

Когда эхо взрыва, разнесшегося среди Темных холмов, умолкло, я вскочил на ноги. Я увидел Котел Смерти, расколотый надвое. И там, в середине разрушенного Котла, лежало тело маленького гиганта.

— Шим! — я склонился над своим другом, и глаза мои снова наполнились слезами. Голос изменил мне, и я смог лишь прошептать, обращаясь к погибшему: — Ты всегда хотел стать большим. Стать великаном. Но на самом деле ты и есть великан, мой друг. Настоящий великан.

— Это предательство! — Стангмар взмахнул мечом и в ярости набросился на вурдалаков. — Мы велели вам найти всех врагов!

И с этими словами он подскочил к одному из стражей и пронзил ему живот мечом. Вурдалак содрогнулся, но не издал ни звука. Затем медленно вытащил меч из своего тела и снова выпрямился, глядя на Стангмара с таким видом, как будто ничего не произошло.

Стангмар устремился ко мне; я по-прежнему стоял на коленях у обломков Котла. Лицо его стало жестким, и он в очередной раз занес оружие, чтобы покончить со мной. Но когда я повернул к нему лицо, обрамленное такими же черными волосами, как у него, он остановился.

— Будь ты проклят, мальчишка! Твой вид — и порез этого проклятого меча — пробудили в нас чувства. Чувства, которые, как нам казалось, мы давно забыли и которые хотим снова забыть! И теперь наша задача вдвойне тяжелее. Потому что мы должны сделать то, что обещали, но это причинит нам боль.

Внезапно король в изумлении приоткрыл рот, задрожал и в ужасе отступил назад.

Среди остатков Котла происходило что-то странное. Казалось, по залу пронесся легкий ветерок, и волосы на голове Шима зашевелились. Сначала медленно, затем все быстрее его нос начал увеличиваться. То же самое произошло с ушами. Росла голова, шея, плечи. Руки начали удлиняться, за ними последовали грудь, ноги, ступни. Вместе с телом с каждой секундой росла и одежда.

Затем произошло еще большее чудо. Шим открыл глаза. Наверное, происшедшее потрясло его даже сильнее, чем всех нас; могучими руками он ощупал свое огромное тело.

— Я растем! Я растем!

Когда голова Шима уперлась в потолок, Стангмар, наконец, пришел в себя.

— Это великан! — крикнул он вурдалакам. — Убить его, пока он не уничтожил нас всех!

Ближайший к Шиму вурдалак рванулся вперед и вонзил меч в левое колено великана.

— Ой! — взвыл Шим, схватившись за ногу. — Пчела укусили!

Бывший маленький великан инстинктивно сжался в комок, превратившись в более удобную мишень. Вурдалаки собрались вокруг него, принялись рубить и колоть его свирепо, словно рой рассерженных пчел. А тем временем тело Шима продолжало увеличиваться все так же стремительно. Вскоре плечи и спина его продавили потолок. На нас посыпались куски камня. В потолке образовалась дыра.

Одна из башенок, обрамлявших крепостные стены, рухнула, ударив Шима по огромному носу. Но на этот раз великан не сжался в комок; напротив, удар привел его в ярость.

— Я злые! — прогремел он, взмахнул кулаком, который теперь был размером с королевский трон, и снес часть стены.

Перепуганный Стангмар попятился прочь. Вурдалаки отступили следом за ним. Два человека, которые все это время жались к трону, в безумном страхе бросились к лестнице, спотыкаясь друг о друга.

Я подбежал к Рии, остановившись лишь затем, чтобы подобрать Душегуб, лежавший у ступеней. Мы с ней забились в дальний угол, где нам пока не угрожало падение камней с разрушавшегося потолка.

И вот, впервые в жизни, Шим смог почувствовать себя настоящим великаном. Он увидел, что враги бегут прочь от него. И радостный блеск в его огромных розовых глазах сказал мне, что это ему очень понравилось.

— Я больше вас, — взревел он. — Очень много больше!

Волосатые ступни Шима теперь были крупнее самых массивных валунов. Он поднялся на ноги и выпрямился во весь рост, обрушив при этом еще часть потолка. На широком лице возникла мстительная ухмылка, и он начал давить вурдалаков. Каждый раз, когда великан топал ногой, замок содрогался; пол начал проваливаться.

Но бессмертные воины не гибли даже под этими сокрушительными ударами. Каждый раз они просто вставали, отряхивались и продолжали рубить ноги Шима. Глаза его пылали гневом. Он начал топать еще сильнее. Вурдалаки снова поднимались на ноги, и Шим продолжал давить их всей своей тяжестью.

Мы с Рией сидели в своем углу, отчаянно надеясь на то, что Шим не двинется в нашу сторону; вокруг него с потолка сыпались огромные куски каменной кладки. Он явно был зол — и явно наслаждался происходящим.

А затем сквозь грохот и топот я разобрал некий странный ритмичный звук, доносившийся откуда-то из-за стен замка. Сначала он был далеким, потом приблизился, постепенно становился все громче и громче. Вдруг я понял, что это голоса — хотя я никогда прежде не слышал таких мощных голосов. Они напевали какой-то простой мотив, состоявший всего из трех низких нот. В мелодии было что-то знакомое; она вызвала у меня странное ощущение, которое я не мог бы определить словами.

А затем в проломе появилось огромное лицо, изборожденное трещинами, подобно каменному утесу, и обрамленное лохматой рыжей бородой. За ним виднелось другое — с курчавыми седыми волосами и толстыми губами. И еще одно лицо, черное, как ночь; я заметил длинную косу и серьги, сделанные из колес от повозки. Существа приветливо закивали Шиму, но остались за стенами замка.

— Великаны, — в восторге воскликнула Риа. — Они пришли.

И действительно — великаны пришли, покинули свои убежища, разбросанные по всей Финкайре. Услышав некий долго ожидаемый зов — возможно, взрыв Котла Смерти, — они выбрались из мрачных каньонов, далеких лесов и неведомых горных ущелий острова. Они стекались отовсюду, сжимая в руках огромные пылающие факелы. Некоторые были облачены в тяжелые сети, увешанные камнями, служившие им для маскировки среди россыпей валунов. У других в развевающихся волосах остались ветви и даже целые деревья. А некоторые, слишком глупые или слишком гордые, чтобы скрываться, были облачены в жилеты, шляпы и шапки всевозможных ярких цветов, напоминавших фруктовые сады в Лесу Друма.

Великаны быстро образовали хоровод вокруг замка. По примеру Шима они начали ритмично топать, отчего мне показалось, будто началось землетрясение. Нехитрый напев зазвучал громче; великаны пели на древнем языке, языке первых обитателей Финкайры:

Хи гододин катан хье

Худ а лледрит маль видан

Гаунсе аэ баллавн вен кабри

Варигаль дон Финкайра

Дравиа, дравиа Финкайра.

Внезапно я вспомнил, как моя мать пела эту самую песню. Но было ли то воспоминание из прежней жизни в Гвинеде, или же я слышал ее в младенчестве? Этого я не мог бы сказать.

Возможно, это смутное, неопределенное воспоминание навело меня на мысль о том, что значение песни имеет какое-то отношение к древней связи между великанами и судьбой Финкайры. И что пока живы они, будет жив и остров. «Живи вечно, живи вечно, Финкайра».

Великаны продолжали свой танец при свете факелов, а замок тем временем рушился. Стена рядом с нами еще держалась, но вокруг уже виднелись широкие проломы. И вместе со стенами рушилось колдовство, заставлявшее замок вращаться. Движение его замедлилось, грохот начал утихать. Затем камень оглушительно заскрежетал о камень в последний раз, и замок, наконец, остановился. Обрушивались столбы и арки, в воздухе висела пыль, во все стороны летела каменная крошка.

И вот вурдалаки, чье существование поддерживали чары замка, одновременно испустили вопль — скорее вопль изумления, чем страха — и попадали там, где стояли. Я оглядел рассеянные среди руин замка тела, и мне даже показалось, что в последний момент на мертвых лицах появилось человеческое выражение. И это было выражение благодарности.

Когда вурдалаков не стало, Шим выкарабкался наружу через пролом и присоединился к танцующим собратьям. Слушая топот их тяжелых ног по скале вокруг замка, я вспомнил древнее пророчество. Предсказание, в котором говорилось о Хороводе Великанов:

Там, где во тьме черный замок кружится,

Тот, кто был мал, с великаном сравнится,

В каменном зале свой хоровод

Спляшут гиганты, и крепость падет.

Я понял, что Шима спасла древняя магия. Она была древнее Черного замка, древнее Котла Смерти, наверное, даже древнее самих великанов. Несмотря на то, что его отважный поступок помог уничтожить Котел, еще до этого шаги его крошечных ног по тронному залу начали тот танец, которому суждено было уничтожить замок. «Тот, кто был мал, с великаном сравнится…» Великая Элуза сказала Шиму, что истинное величие не имеет никакого отношения к размеру его тела. И теперь великие дела превратили крошку с розовыми глазами в могучее существо, чья голова возвышалась над бастионами гибнущего замка.

Глава 39

Дом

Стена у нас за спиной застонала. Я обернулся к Рии. От ее разорванного платья из лиан еще исходил аромат леса.

— Надо уходить! Сейчас замок рухнет.

Она вытряхнула из волос осколки камня.

— Лестница завалена. Может, нам попытаться как-то вылезти по стене?

— Это будет слишком долго, — ответил я, вскакивая на ноги. — Я знаю лучший способ. — Я сложил ладони трубкой и крикнул во весь голос, стараясь перекрыть невообразимый шум: — Шим!

В стене уже появилась трещина, и в этот момент в потолке показалось лицо — я мог бы назвать его знакомым только в том случае, если бы оно было гораздо, гораздо меньше.

— Теперь я большие, — с гордостью прогремел Шим.

— Твое желание исполнилось! «Быть большая, как высоченные дерево». — Я махнул рукой, чтобы он подошел ближе. — А теперь просунь в эту дыру руку, хорошо? Вытащи нас отсюда.

Шим проворчал что-то, затем в дыре возникла могучая рука. Ладонь замерла рядом с нами, около трещины в полу; путь до нее был таким узким, что пройти к ней можно было только по одному. Риа решила идти первой.

Пока она осторожно пробиралась вокруг бездонной трещины, я крепче сжал в руке Душегуб. Несмотря на то, что серебряная рукоять была еще холодной после того, как ее держал Рита Гавр, обоюдоострый клинок испускал серебристый свет, напомнивший мне отражение луны, танцующее на морских волнах.

Внезапно я вспомнил о Сокровищах Финкайры. Их тоже необходимо было спасти! Замок должен был обрушиться через считаные минуты, но я твердо решил вытащить из-под обломков последние уцелевшие Сокровища.

— Идем! — крикнула Риа, хватаясь за большой палец Шима.

— Ты первая, — отозвался я. — Потом скажи Шиму, чтобы вернулся за мной. — Она в тревоге посмотрела на меня, а я сложил руки рупором, поднял голову и крикнул: — Все в порядке, Шим. Поднимай!

Великан поднял Рию, а я положил меч на ближайший, как мне показалось, устойчивый кусок камня и отправился искать сокровища среди развалин огромного зала. Я перебирался через поваленные колонны и трупы вурдалаков, уклонялся от падавших сверху кусков камня, переступал через змеившиеся по полу трещины и старался при этом двигаться как можно быстрее. И все это время сквозь грохот и стоны умиравшего замка я слышал не прекращавшийся топот — Хоровод Великанов.

Вскоре я наткнулся на Цветущую Арфу — она лишилась лишь нескольких струн, — затем обнаружил мерцавшую оранжевую сферу; я решил, что это, должно быть, Огненный Шар. Я быстро отнес их обратно, к Душегубу, и продолжил поиски. Около поваленного алого трона я нашел свой посох — тоже сокровище, по крайней мере, для меня. И в дальнем конце зала я откопал из-под обломков Зов Мечты и мотыгу, которая, по словам Хонна, сама рыхлила посевы.

Всего у меня оказалось только шесть уцелевших предметов из Семи Разумных Орудий. После мотыги я заметил на полу плуг, который сам пахал землю, но он оказался слишком тяжелым для меня, и я не смог сдвинуть его с места. Затем я нашел молот, лопату и ведро, о волшебном могуществе которых мне оставалось только догадываться. И последним обнаруженным мной Сокровищем оказалась пила — из рассказов Хонна я знал, что она пилит ровно столько деревьев, сколько нужно человеку на дрова. Часть ручки была расколота огромным булыжником, но сама пила уцелела.

Едва я успел положить пилу рядом с остальными орудиями, как надо мной, в дыре в потолке, появилось лицо Шима.

— Ты должны идти! — прогремел он. — Эта замок сейчас упадут.

Я кивнул, однако меня терзали сожаления — ведь я так и не смог найти последнего Сокровища. Я понятия не имел, что оно собой представляет и как выглядит, и это делало мою задачу еще труднее. Шим опустил в пролом огромную лапу, и я начал складывать туда Сокровища, но время от времени озирался по сторонам в поисках седьмого Разумного Орудия.

— Ты еще не готовы? — нетерпеливо прорычал Шим.

— Почти готов. — Я бросил в его ладонь последний предмет — свой посох. — Погоди еще минутку — я сам заберусь.

— Быстренько! — крикнул Шим. — Может, у тебя не есть одной минутки.

И действительно — не успел он договорить, как я почувствовал, что камни шевелятся у меня под ногами. Я вцепился в палец великана и бросил последний взгляд на руины тронного зала.

И в этот миг среди теней за разбитой колонной я заметил некий предмет — и при виде его сердце у меня сжалось. Но это было не Седьмое Орудие. Это была рука, отчаянно цеплявшаяся за воздух. Рука Стангмара.

— Ну давай же ты там! — снова поторопил меня Шим. — Я видит, что потолок сейчас упадут.

Я помедлил одно лишь мгновение. А затем, когда на пол рядом со мной рухнула огромная каменная глыба, я развернулся и бросился в недра гибнущего замка. Мне показалось, что разрушение даже ускорилось, а хор голосов и топот великанов за стенами стали еще громче.

Подбежав к Стангмару, я склонился над ним. Он лежал на полу ничком, но золотая корона каким-то чудом удержалась у него на голове. Каменная плита, упавшая ему на спину и другую руку, придавила его к полу. Он перестал хватать пальцами воздух и стиснул их в кулак. И только блеск глаз из-под полуприкрытых век говорил о том, что он еще жив.

— Ты? — хрипло простонал он. — Ты пришел посмотреть, как мы умираем? Или ты собираешься убить нас своими руками?

Вместо ответа я просунул руки под плиту и, собрав остатки сил, попытался приподнять ее. Колени у меня дрожали, в груди щемило, но камень даже не сдвинулся с места.

Король, сообразив, что я делаю, окинул меня презрительным взглядом.

— Значит, ты хочешь спасти нас, чтобы прикончить потом?

— Я хочу спасти тебе жизнь, я не собираюсь тебя убивать, — возразил я; в этот момент пол под ногами у меня накренился.

— Да? И ты думаешь, что мы в это поверим?

Я сконцентрировался, призвал на помощь все свои силы и еще раз попытался поднять камень. Пот струился у меня по лбу и щипал мои незрячие глаза. Наконец, глыба немного подалась, но недостаточно высоко для того, чтобы Стангмар мог выбраться.

Но я не успел еще раз попытаться освободить его — под нами разверзлась пропасть, и мы покатились вниз, во тьму, под грохот и рокот камней.

Почти в тот же момент наше падение закончилось, и мы налетели друг на друга. Я не сразу понял, где мы оказались, почувствовал только, что мы упали не на камень, а на что-то мягкое. Затем нас осветили факелы великанов, я увидел внизу развалины крепости, а над собой — знакомое лицо. И все понял.

— Я поймали вас! — крикнул Шим. — Очень-очень здорово, что у меня два руки!

— Да, — пробормотал я, садясь посреди его ладони. — Очень здорово.

Непомерно широкий рот великана скривился.

— Злобная король с тобой. — И он гневно взревел: — Я буду его съесть!

На лице Стангмара отразился ужас.

— Подожди! — воскликнул я. — Давай не будем убивать его, посадим его в тюрьму!

Стангмар в изумлении воззрился на меня.

Шим снова зарычал, недовольно почесывая свой огромный нос.

— Но он плохой! Наверняка, определенно, совершенно плохой.

— Возможно, это и правда, — ответил я. — Но он также мой отец. — Я обернулся и взглянул в черные глаза человека, сидевшего рядом со мной на ладони гиганта. — И были времена, когда-то, давным-давно, когда он любил лазать по деревьям. Иногда — только для того, чтобы полюбоваться грозой.

Мне показалось, что взгляд Стангмара немного смягчился, словно мои слова проникли в его сердце так же глубоко, как Душегуб. Но затем он отвернулся.

Шим посадил нас на клочок сухой травы на краю утеса, на котором некогда возвышался грозный Черный замок. Затем великан отошел прочь, и земля задрожала у нас под ногами от его шагов. Он уселся неподалеку, привалившись спиной к обрыву. Потянулся, расправив свои длинные руки, и зевнул, широко раскрыв похожий на пещеру рот; хотя этот зевок все-таки оказался не таким громким, как храп — я прекрасно знал, что сейчас последует.

Я заметил неподалеку Рию и, оставив неподвижно лежавшего Стангмара, бросился к ней. Она стояла, глядя на запад, за руины замка, на едва видную зеленую линию на далеком горизонте.

Услышав шорох камешков у меня под ногами, она обернулась. Глаза ее радостно блестели.

— Ты жив!

Я кивнул.

— И со мной бóльшая часть Сокровищ.

Она улыбнулась, и я подумал, что уже давно не видел, как она улыбается.

— Риа! Это мне мерещится, или действительно светает?

— Нет, не мерещится! Мрак уходит вместе с замком и вурдалаками.

Я указал на великанов, которые закончили свою песню и топот. Поодиночке, группами по двое-трое, они начинали покидать развалины.

— Куда они уходят?

— Домой.

— Домой, — повторил я.

Мы взглянули вниз, на остатки Черного замка. Бóльшая часть его обрушилась во время Хоровода Великанов, однако основание — огромное кольцо из могучих камней — осталось. Некоторые еще стояли вертикально, другие накренились, еще несколько каменных столбов соединяли широкие перекладины. Я не знал, было ли это делом рук гигантов, или же они просто оставили руины в неприкосновенности.

Первые лучи солнца пронизали тяжелые тучи над Темными холмами, а я продолжал молча смотреть на величественные руины. Они напомнили мне гигантскую каменную изгородь. Мне вдруг пришло в голову, что это каменное кольцо может надолго остаться напоминанием о том, что никакие стены, даже самые толстые, не могут вечно сопротивляться силе истины. Истинного зрения. Истинной дружбы. Истинной веры.

Внезапно я вспомнил, что в детстве мне приходилось бывать на этом самом месте! На этом самом холме! «В каменном зале свой хоровод спляшут гиганты, и крепость падет». Теперь я понимал, что в пророчестве говорилось не только о каменных стенах. Стены в моей душе, которые отгораживали от меня прошлое с того дня, как морские волны вынесли меня на берег Гвинеда, дали трещину в тот момент, когда начал рушиться замок.

Воспоминания начали возвращаться ко мне — сначала тусклые, смутные, как пряди тумана, но затем они превратились в могучий поток. Я видел мать, закутанную в шаль — она сидела перед очагом, в котором потрескивал огонь, и рассказывала мне мифы о подвигах Геракла. Я видел отца, сильного, уверенного в себе; он вскакивал на спину вороного жеребца по имени Ионн. Вспомнил первый раз, когда я попробовал ларкон, спиралевидный плод. Первый раз, когда я плавал в Вечной реке. Последние грустные минуты на этом острове — когда мы с матерью бежали, спасаясь от смерти, молясь, чтобы море унесло нас в безопасное место.

А затем ко мне пришло воспоминание из далекого детства — слова песни под названием Лледра. Эту песню мать пела мне давным-давно, точно так же, как сегодня пели ее великаны:

Деревья говорят в лесу,

Слышны шаги живых камней.

И помнит остров танец наш —

Народ гигантов всех древней.

О, Варигаль, жемчужина Финкайры!

Живи вечно, живи вечно, Финкайра!

— Риа, — негромко произнес я. — Я еще не нашел свой настоящий дом. И неизвестно, найду ли его когда-нибудь. Но сейчас мне впервые кажется, что я знаю, где его искать.

Она приподняла бровь.

— И где же?

Я махнул рукой в сторону каменного кольца, освещенного первыми лучами солнца.

— Все это время я искал свой дом, как будто его можно найти на карте. А теперь я вспомнил, что он находился на этом самом месте! И в то же время у меня такое чувство, что если мой настоящий дом где-то существует, то на карте его все равно не найти. Скорее, это нечто такое, что мне нужно искать в своей душе.

Она задумчиво добавила:

— Там же, где находятся наши воспоминания о Несчастье.

Я пошарил в сумке и вытащил птичье перо. Ласково прикоснулся к нему кончиками пальцев.

— Мне кажется, я знаю, что случилось с ним после того, как он исчез из этого мира. Наверное, я не до конца верю в это — и в то же время не могу отбросить эту мысль.

Риа взглянула на перо.

— У меня появилась та же мысль. И я думаю, что Арбасса согласилась бы с нами.

— Если это правда, если благодаря его храбрости открылась дверь в Мир Иной — тогда он и Рита Гавр упали в эту дверь вместе.

Она улыбнулась.

— Такое путешествие Рита Гавр наверняка совершать не собирался! Но оно дало нам шанс, в котором мы так нуждались. Значит, если это правда, Несчастье сейчас где-то там, наверху, и по-прежнему парит в небесах.

— И Рита Гавр еще там, наверняка лопается от злобы.

Она кивнула, затем лицо ее помрачнело.

— И все-таки я буду скучать по этой птице.

Я выпустил из рук перо, и оно, кружась, начало медленно опускаться на землю; я подхватил его другой рукой.

— Я тоже.

Риа пошуршала ногой в ломкой траве.

— И посмотри, сколько еще всего мы потеряли! Земля так высохла, что я не знаю, оживет ли она когда-нибудь.

Улыбнувшись, я объявил:

— У меня уже есть план на этот случай.

— Правда?

— Я думаю, что Цветущая Арфа, ускоряющая приход весны, сможет нам помочь.

— Конечно! Как же я забыла про нее!

— Я собираюсь отнести ее на каждый холм, на каждый луг и в русло каждого высохшего потока. И еще в сад, там, внизу, на равнинах, где живут два моих друга.

Серо-голубые глаза Рии сверкнули.

— Я даже надеялся…

— На что?

— Надеялся, что ты захочешь пойти со мной. Ты могла бы помочь мне оживить деревья.

Она рассмеялась, и ее смех был похож на колокольчик.

— Пойду я или нет — пока не знаю, зато твердо знаю одно. Может, ты и не нашел свой настоящий дом, зато обрел здесь новых друзей.

— Думаю, ты права.

Некоторое время она смотрела на меня.

— И еще одно. Ты нашел свое настоящее имя.

— Вот как?

— Да. Ты напоминаешь сокола, который несколько дней сидел у тебя на плече. Ты можешь быть свирепым, а можешь быть мягким. Вцепляешься в то, что тебе нужно, и уже не выпускаешь. Видишь далеко, пусть и не глазами. Ты умеешь пользоваться своим могуществом. И еще ты… ты умеешь летать.

Она повернулась к каменному кольцу, которое светилось в лучах зари, подобно гигантскому ожерелью, затем снова взглянула на меня.

— Я уверена, что твое настоящее имя — Мерлин.

— Ты шутишь?

— Нисколько.

Мерлин. Мне даже понравилось, как это звучит. Хотя и не настолько, чтобы присвоить себе это имя; однако я знал, что некоторые имена буквально сами привязываются к людям. Мерлин. Необычное имя, если не сказать больше. И для меня оно значило так много, вызывало в памяти множество воспоминаний — печальных и радостных.

— Ну, хорошо. Попробую взять себе это имя. Но только ненадолго.

Примечания

1

Согласно легенде, прототип Мерлина, шотландский ясновидец Мирддин Виллт (540–603), предсказал собственную смерть от трех причин: падения, пронзившего его копья и утопления. Он погиб, когда на него напала группа пастухов, считавших его безумцем; пастухи избили его, бросили с обрыва в реку, где он напоролся на острый кол и утонул.

2

В книге Гальфрида Монмутского «История королей Британии» сказано, что король Вортигерн решил построить в Сноудонии крепость Динас-Эмрис. Но возведенные за день стены на следующую ночь разрушались. Чтобы избавиться от злых чар, прорицатели посоветовали королю принести в жертву мальчика, рожденного без отца. Этим ребенком оказался сын принцессы, юноша Мерлин, называвшийся также Амброзием. Однако Мерлин рассказал Вортигерну, что причиной неудач на самом деле является подземное озеро, где погребены два воинствующих дракона. Когда по приказу короля земля на месте стройки была раскопана, оттуда действительно вырвались два ящера, которые тут же начали драться, и красный дракон победил белого (что символизирует победу бриттов над саксами).

3

Эдмунд Спенсер (1552–1599) — английский поэт. В «Королеве фей» (1590–1596) изображены приключения рыцарей и прекрасных дам, представляющих собой аллегории добродетелей.

4

«Неистовый Роланд» (1516–1532) — рыцарская поэма итальянского писателя Лодовико Ариосто. В основе произведения — предания каролингского и артуровского циклов, действие которых перенесено в Италию.

5

Робер де Борон (XII–XIII вв.) — французский поэт, автор рыцарских романов.

6

Гальфрид Монмутский (1100–1154 или 1155) — священник и писатель, автор книг «Пророчества Мерлина», «История королей Британии», «Жизнь Мерлина».

7

Шекспиру приписывается пьеса «Рождение Мерлина».

8

«Королевские идиллии» (1859–1885) — поэма Альфреда Теннисона (1809–1892).

9

Теренс Хэнбери Уайт (1906–1964) — английский писатель; наибольшую известность Уайту принесло произведение «Король былого и грядущего», серия романов, пересказывающая «Смерть Артура» сэра Томаса Мэлори.

10

Клайв Стейплз Льюис (1898–1963) — английский и ирландский писатель, ученый и богослов, автор «Хроник Нарнии» (1950–1956).

11

Николай Дмитриевич Толстой-Милославский (р. 1935) — британский историк и политик русского происхождения; писатель. Пишет и издается под именем «Николай Толстой». Сопредседатель Королевского литературного совета, член Международного Артурианского общества, специалист по кельтской культуре. Автор книг «В поисках Мерлина» и «Пришествие короля».

12

Имеется в виду роман Стейнбека «Деяния короля Артура и его благородных рыцарей» (1959).

13

Дагда — божество ирландской мифологии, один из главных богов Племен богини Дану (мифической «расы», правившей Ирландией до прихода людей). Атрибутами Дагды считались котел, в котором никогда не иссякала еда, и дубина, которой он поражал врагов.

14

Согласно валлийской легенде, кровожадный гигант Рита Гавр (буквально «Рита Великан») некогда правил в Сноудонии. Король Артур, победив его в поединке, приказал возвести над телом каменную насыпь. Именно эту насыпь теперь называют горой Сноудон (Ир Видва, в переводе с валлийского «курган»).

15

В эпосе «Мабиногион» Элен, или Елена — дочь бриттского вождя из Сегонтиума, римского города неподалеку от современного Карнарвона, и, согласно легенде, жена римского императора Максена Вледига (император Магн Максим, 335–388, годы правления 383–388). Елена из Карнарвона — валлийская святая.

16

В ирландской мифологии Домну — богиня фоморов, мифических существ, представлявших темные силы хаоса.

17

В ирландских легендах Каирпре — сын бога Огма, бард Племен богини Дану.

18

В эпосе «Мабиногион» Бранвен, дочь Ллира — сестра короля Британии. Бранвен вышла замуж за Матолха, короля Ирландии. После свадьбы брат Бранвен, «вздорный муж», оскорбил ее супруга. Родичи Матолха заставили его изгнать жену из своего дома и подвергали ее жестоким оскорблениям и унижениям. Из-за этого между Британией и Ирландией разгорелась кровопролитная война, и Бранвен умерла от горя.

19

Эмрис — валлийская форма имени Амброзий. Амброзий Аврелиан — военачальник бриттов в V в., возможный прототип короля Артура или Мерлина, у Гальфрида Монмутского — дядя Артура, брат Утера.

20

Современный Кармартен, город на юго-западе Уэльса, на реке Тауи.

21

Св. Бригитта Ирландская (451–525) — католическая и православная святая, покровительница Ирландии. Бригитта прославляется не только своими чудесами, но и своей добротой и милосердием: она раздает еду бедным, исцеляет больных, никому не отказывая в помощи. В руках Бригитты мясо, масло, угощение для гостей не иссякает, еды и питья хватает на всех. Чтобы молока хватило всем гостям, ее коровы доятся три раза в день.

22

Колумба (521–597) — ирландский святой монах, проповедник христианства в Шотландии.

23

«Мабиногион. Легенды средневекового Уэльса». Пер. с валлийского В. В. Эрлихмана.

24

Цитата из Евангелия (Мф. 7:7).

25

Бран Благословенный — в валлийской мифологии король Великобритании.

26

Дербник (англ. merlin) — мелкий сокол; длина тела 24–32 см, размах крыльев 53–73 см.

27

Рианнон — в валлийской мифологии богиня лошадей, супруга Пуйла, князя Диведа.

28

Аталанта — беотийская девушка, знаменитая красотой и быстротой в беге. Каждому из искателей своей руки она предлагала состязаться в беге, причем он, безоружный, должен был бежать впереди, она же с копьем следовала за ним; если она его не настигала, то признавала своим женихом, в противном случае его ожидала неминуемая смерть. Много юношей пало от ее руки, пока Гиппомен не перехитрил ее с помощью Афродиты. Богиня дала ему золотые яблоки, которые он во время бега ронял поодиночке. Поднимая их, Аталанта отстала, и Гиппомен первым достиг цели.

29

Придери (Гври Золотые Волосы) — в валлийской мифологии сын богини Рианнон и князя Пуйла, пропавший после рождения и вернувшийся к родителям только через семь лет.

30

Пер. С. В. Шервинского.

31

Туата Де Дананн (др. — ирл. Tuatha Dé Danann) — Племена богини Дану, одно из мифических племен, правивших Ирландией.

32

Старофранцузское название шахмат.

Content

Томас А. Баррон
Потерянные годы

Предисловие автора

Пролог

Часть первая

Глава 1 Живой камень

Глава 2 Сова приближается

Глава 3 Гроза

Глава 4 Куча лохмотьев

Глава 5 Священное время

Глава 6 Пламя

Глава 7 Тьма

Глава 8 Дар

Глава 9 Оперившийся птенец

Глава 10 Древний дуб

Глава 11 Плавание

Часть вторая

Глава 12 Павший воин

Глава 13 Ветка липы

Глава 14 Риа

Глава 15 Несчастье

Глава 16 Дверь Арбассы

Глава 17 Птица аллеа

Глава 18 Имя короля

Глава 19 Улей

Глава 20 Шим

Глава 21 Великая Элуза

Глава 22 Встреча в тумане

Глава 23 Великие потери

Глава 24 Подмена

Часть третья

Глава 25 Посох и лопата

Глава 26 Город Бардов

Глава 27 Каирпре

Глава 28 Простой вопрос

Глава 29 Утраченные крылья

Глава 30 Тэйлеан и Гарлата

Глава 31 Крик во тьме

Глава 32 Злая Судьба

Глава 33 Пари

Глава 34 Полет

Глава 35 Черный замок

Глава 36 Последнее Сокровище

Глава 37 Душегуб

Глава 38 Древнее пророчество

Глава 39 Дом

Примечания