В. Ф. Солдатенко

Украинско-российские взаимоотношения в 1917–1924 гг. Обрушение старого и обретение нового. Том 1

© Солдатенко В. Ф., текст, 2021

© Издательство «Директмедиа Паблишинг», оформление, 2021

* * *

К читателям

Сто лет назад происходили очень важные, в полном смысле слова судьбоносные и в высшей степени примечательные события. 1920 был во многом последним годом Гражданской войны, продолжившим первую кровавую мировую бойню и ставшим итоговым в смертельной схватке сторонников революционного вектора общественного развития и их непримиримыми противниками, по-разному, но несомненно – искренно, заинтересованных найти ответы на образовавшиеся исторические вызовы. Объективно все вместе явилось и мотивами, и стимулами, и определяющими факторами, детерминировавшими прорыв на новый исторический, качественный уровень жизнедеятельности стошестидесятимиллионного социума. Именно тогда закладывались фундаментальные основы перспективной прогрессивной поступи, равно как и предпосылка появления опаснейших тенденций, угрожавших сложнейшими испытаниями и кризисными явлениями с труднопрогнозируемым исходом.

Очевидно, наиболее сущностно и зримо сродни тектоническим сдвигам коллизии нашли воплощение в феномене, лапидарно наименованном автором предлагаемой книги обрушением (утратой) старого (устоявшегося, традиционного, представлявшегося прежде незыблемым) и обретением (обладанием достигнутого) нового (выстраданного, выношенного, желанного, того, о чем веками мечтали, к чему мысленно стремились) в отношениях еще недавно казавшейся единой, но, на самом деле, неконсолидированной, мультинациональной неустойчивой общности, какой на протяжении столетий сформировалась Российская империя.

Судьба революции, исход Гражданской войны и ближайшее будущее жителей шестой части земной тверди планеты во многом оказались в зависимости от того, как в 1917–1922 годах складывались отношения между двумя самыми многочисленными соседними славянскими народами – русским и украинским. На протяжении долгих столетий они не просто входили в состав одного государственного пространства, но и составляли базисный потенциал ее развития практически во всех отраслях жизни – экономике, политике, обороноспособности, культуре, международной сфере, осуществляли преимущественный, решающий вклад в общую динамику, поступь многонациональной страны.

Используя доступный фактологический, документальный, историографический материал, внимательнейшим образом его анализируя и обобщая на основе современной научной методологии, в монографии детально прослеживаются все сколько-нибудь значимые события 1917–1920 годов, способные пролить свет на то, как складывались тогдашние межнациональные отношения на переломном, одновременно многое предопределявшем историческом рубеже, в который, несомненно, закоренены и многие современные проблемы. Убедительно демонстрируется, как разрушалась единая централизованная целость, когда всеобщим идеалом-перспективой стал лозунг децентрализации и национального самоопределения, реализовавшийся в возникновении и становлении национально-государственных образований, развивались как центробежные, так и центростремительные тенденции, проявилось многофакторное объединительное движение советских республик, формировался каркас федеративного, союзного государства.

Строго следуя избранному правилу – не подверстывать под провозглашаемые тезисы селективно отобранные аргументы, «удобные», «нужные» документальные и фактологические свидетельства, автор стремится к скрупулезному сбору всей возможной информации, чтобы на ее всестороннем, логичном, научно-критическом анализе делать максимально убедительные оценки, выводы, обобщения. Появляющееся подчас впечатление некоторой «тяжеловесности», нагроможденности доказательств на самом деле в итоге представляется абсолютно оправданным, поскольку по существу исключает в большинстве случаев возможность использования умолчаний, недосказанностей (о сознательных купюрах и речи нет), сводит до минимума почву для исторических спекуляций, извращений, досужих домыслов.

Удачными, целесообразными, в чем-то даже поучительными (и в познавательном, и в моральном смыслах) выглядят корректные и в то же время принципиально выверенные историографические сюжеты-вкрапления. Кроме всего прочего, они дают хорошую почву для собственных суждений, соображений, не ограниченных хронологий рассматриваемых событий, не входящих на общезначимые умозрительные построения и смыслы.

Лишенный предвзятости, объективный подход позволил воссоздать максимально приближающуюся к истинной, реалистичную картину весьма противоречивых процессов и явлений, влияния на них многочисленных подходов и разногласий, отличающихся представлений, аргументированно объяснить механизмы проявления доминантных движений, несостоятельность отвергнутых практикой проектов и моделей национального и межнационального государственного созидания.

Привлекает внимание подробная персонификация воссоздаваемой исторической картины, позволяющая российскому исследователю и читателю получить достаточно объемный пласт дополнительной ценной информации о рефлексиях различных украинских политических сил на разворачивавшиеся общественные процессы, характер их восприятия и участия в них.

Не лишним представляется в данном случае кратко упомянуть и о личности автора книги.

Валерий Федорович Солдатенко по праву считается историком Украины и России. Доктор исторических наук, профессор, член-корреспондент Национальной академии наук Украины, он на протяжении полустолетия занимается научным исследованием бурной революционной эпохи 1917–1922 гг., неотъемлемой, интегральной, органической частью которой является история украинско-российских отношений.

Его перу принадлежит более 900 публикаций, 36 индивидуальных монографии, десятки изданий, подготовленных в соавторстве. Труды историка систематически печатаются в Российской Федерации. В 2012 г. в Москве в издательстве «Новый хронограф» вышла его обстоятельная монография «Гражданская война в Украине в 1917–1920 гг.», а в 2018 – фундаментальное исследование «В горниле революций и войн: Украина в 1917–1920 гг.: Историко-историографическое эссе». Только в 2017–2018 гг. издательство РОССПЭН выпустило 4 индивидуальных монографии украинского ученого. А еще он является членом авторских коллективов таких обобщающих изданий как энциклопедия «Россия в 1917 году», «Россия в Гражданской войне 1918–1922 гг.». Его содержательные сюжеты, статьи и материалы появляются в знаковых публикациях Института Российской истории, Института всеобщей истории и Института славяноведения Российской академии наук, а также в журналах «Российская история», «Исторический архив», «Клио», «Россия XXI» и других.

Наименованный в предлагаемой книге самим автором «взгляд из Киева» на весьма непростые, вольно или невольно запутанные в историографии взаимопересекающиеся, взаимосвязанные страницы истории двух народов, их непростых отношений представляется конструктивным, удачно корреспондирующимся с позициями многих серьезных ученых-исследователей. Это создает довольно хорошие предпосылки для объединения усилий (хочется думать – в ближайшее время) в постижении общего исторического опыта. Такая задача представляется во всех отношениях актуальной, необходимой.

Введение

Нынешнее состояние российско-украинских отношений находится на одном из самых низких уровней за всю многовековую историю. В числе наиболее распространенных квалификаций-характеристик с украинской стороны: гибридная война, системный, тотальный кризис, военная агрессия России, незаконная оккупация восточных территорий Украины, аннексия Крыма, передний край, основной бастион защиты мировой демократии, всего цивилизованного мира и т. п. Российский истеблишмент и медийно-пропагандистский корпус обосновывают законность присоединения Крыма к России, даже демократизм осуществленной акции, доказывают непричастность к военному вмешательству в Донбассе (идет гражданская война, вызванная непризнанием киевской власти), хотя неизменно заявляют о своем праве и обязанности защищать в Украине интересы этнических русских и русскоязычного населения, именуя их соотечественниками. Стрелка барометра общественного мнения фиксирует тревожные настроения враждебности с обеих сторон, оговаривая при этом, что конфликтуют и воюют не народы, а режимы.

Неугасающий очаг напряженности с непредсказуемыми тенденциями вызывает озабоченность в мире. Предпринимаемые санкции США и Западной Европы, рассчитанные на то, чтобы побудить Российскую Федерацию изменить свою политику в отношении юго-западного соседа, особых дивидендов не приносят. А многочисленные переговорные усилия в разных форматах также не дают желаемого эффекта. Напряжение не спадает. Напротив, проявляются все новые противоречия, все более усугубляя проблемы российско-украинских отношений.

Как и все исторические явления и события, происходящее сегодня возникло не вдруг, не на пустом месте, имеет свои причины, непростые предпосылки, предысторию. В этом смысле вполне оправдано обратиться к анализу и оценке предыдущих этапов совместного опыта.

Одним из таких важнейших этапов, когда объективно закладывались (трудно сказать – осознанно или нет) «спусковые механизмы» будущих коллизий, являлись годы революций и войн (1917–1920) и обусловленная их результатами модель сосуществования, реализованная в Союзе Советских Социалистических Республик (1922 г.).

Естественно, в течение предыдущего столетия исследователи, публицисты многократно обращались к воссозданию истории переломной эпохи, в том числе и аспектов, связанных с сущностью обозначенной проблемы.

Без особого труда определяются и доминирующие историографические тенденции. Если в период существования СССР упор делался почти исключительно на генетической близости двух народов, исконном тяготении к единству, дружбе, братству, взаимопомощи, то с распадом союзного государства акценты достаточно быстро изменились. На острие интереса все чаще начали выступать факторы, призванные продемонстрировать разность происхождения двух этнических общностей, их менталитета, традиций, национального характера, культурного, даже цивилизованного развития, противоестественность совмещения судеб и многое другое, в чем усматривались их различные корни и ориентации.

При этом украинская сторона больше стремилась придать предлагаемым концепциям научный (иногда, правда, это выливалось в наукообразный) характер[1], хотя в стороне не оставался и политикум[2]. А в России пальму первенства (во всяком случае в пропагандистско-медийном пространстве) прочно захватили публицисты, спродуцировав довольно значительное количество специальных, весьма объемных изданий[3].

В арсенал пропагандистски-идеологических средств привлекаются и публицистические творения давно ушедших времен. Одной из весьма показательных акций тут стало издание сборника «Украинский сепаратизм в России. Идеология национального раскола»[4]. В сборнике помещены очень пространные антиукраинские по направленности, содержанию, характеру публикации князя А. М. Волконского, профессоров П. М. Богаевского, И. А. Линниченко, Т. Д. Флоринского, Б. М. Ляпунова, а также А. Царинного, А. В. Стороженко, А. И. Савенко и Ю. Д. Романовского.

Автор тенденциозного предисловия[5] «Украинский туман должен рассеяться и русское солнце взойдет». «Украинофильство в России. Идеология раскола» М. Смолин все термины «Украина», «украинцы», «украинский вопрос», «украинство» неизменно берет в кавычки, считая правомерным пользоваться термином малороссы (естественно без любых знаков препинания). Великая европейская нация пренебрежительно называется «фикцией», а украинское государство, по М. Смолину «национальное образование» (естественно вновь в кавычках), не имеет «этноисторических корней», являясь «продуктом» «нового времени»[6].

Безусловно, появляются и результаты исследований современных ученых, которые уже по выбору объектов изучения[7] не всегда находят положительный отклик в украинской среде.

Полностью отдавая себе отчет в том, что предметный анализ современных историографических тенденций еще впереди, представляется возможным лишь на одном примере продемонстрировать, какие непростые рефлексии способны породить появляющиеся публикации, что называется «на злобу дня» и даже непосредственно, напрямую не ставящие себе цель осветить затронутую проблему.

Так, известный ученый, академик Российской академии наук, директор Института этнологии и антропологии им. П. П. Миклухо-Маклая В. А. Тишков выпустил предназначенную для учителей книгу «Российский народ»[8]. Адаптируя на учебно-просвещенческий уровень результаты своих фундаментальных исследований, многолетних размышлений, автор пытается всесторонне обосновать тезисы о российском (не этнически-русском) народе как грандиозной нации, а Российском государстве как национальном государстве, несмотря на многоэтнический состав его населения. В числе предлагаемых новаций автор выдвигает «представление о существовании исторического Российского государства (Российская империя – СССР – Российская Федерация), несмотря на радикальные трансформации в 1917 и 1991 гг., которые представляют собой национальные драмы»[9].

Ученый придерживается мнения о том, что «с эпохи формирования централизованных государств на карте мира существует под разными названиями Российское государство – сначала как Российская империя, затем как Советский Союз. После распада СССР в 1991 г. образовавшаяся Российская Федерация представляет собой преемницу исторического Российского государства, несмотря на потерю более чем трети населения и обширных территорий»[10].

На страницах книги часто фигурируют заимствованные из публикаций других авторов термины «царская и советская империи», «Российская империя или СССР», «имперская и национальная ипостаси СССР»[11]. В. А. Тишков, естественно, ссылается на собственную критику трактовки СССР как империи и подкрепляет это наблюдением: «Те, кто работал в отечественной гуманитарной науке в 1960–1980-х гг., знают, что никто из серьезных ученых и политиков того времени не считал СССР империей»[12].

Однако самого присутствия в книге солидного ученого упомянутых словосочетаний для «национально озабоченных украинцев» оказывается более чем достаточно для того, чтобы безапелляционно, гневно ретроспективно судить о России и СССР исключительно как «тюрьме народов», жестокой и ненавистной «мачехе-империи», независимо от политического строя.

Как представляется, не во всем удалось преодолеть субъективные подходы, некоторую предвзятость, укротить эмоциональный пыл, удержаться на позициях научной корректности и национальной толерантности коллективу ученых, поставивших перед собой задачу рассмотреть «конструкт «Украинство»», как «некий суррогат истории», его обусловленность, генеалогию, сущность, формы проявления, последствия претворения в общественную практику – как в прошлом, так и в настоящем, а также в предостережениях от возможных негативных эффектов в будущем[13].

Естественно, кроме монографических вариантов появилось немало работ в форме статей, газетных и журнальных репортажей, выступлений на радио, телевидении и в социальных сетях. А формулируемые в них подходы, мотивы довольно быстро стали «перекочевывать» на страницы учебной литературы разных уровней: историй (очерков) России и Украины[14].

Вряд ли вдохновляющим фактором остается то, что спорадические попытки найти точки соприкосновения, приблизиться к выработке общей платформы заканчиваются, как правило, либо вовсе безрезультатно, либо принося совсем малый эффект[15].

На протяжении пяти десятилетий (начиная с первых студенческих опытов) довелось перманентно принимать участие в историографическом освоении непростого опыта и автору данной работы. Результаты специальных исследований и тематических публикаций[16] широко использовались во многих трудах обобщающего характера[17].

События последнего времени детерминируют потребность еще раз дополнительно ретроспективно посмотреть и оценить пережитое в 1917–1924 гг., априори рассчитывая по-новому оценить те аспекты, которые не обращали на себя ранее пристального внимания, или выдвигаются на авансцену жарких политических дискуссий, да и, откровенно говоря – контрпродуктивных распрей.

Напрашивается и задача через призму сформулированного интереса среагировать на тенденции в основных изданиях, появившихся в России и Украине в связи со столетним юбилеем революционных событий, отразившие их уже с влиянием современной политико-идеологической конъюнктуры[18].

При всем вышеотмеченном, нужно четко, ясно понимать, что готовых рецептов к оптимальному решению животрепещущих проблем ждать от предлагаемого исследования не стоит. Его смысл в другом – помочь понять, как дошло до нынешнего остро негативного состояния российско-украинских отношений, объективно оценить реальные шаги на этом длительном пути (очевидно, следует подумать, чтобы подобная работа была проведена и относительно других, не менее сущностных и судьбоносных временных периодов), чтобы постараться поставить, говоря медицинским языком, как можно более точный, всесторонний, объективный, выверенный научный диагноз. И это может послужить надежным (пусть – вспомогательным: гоняться за приоритетностью не стоит) фактором, серьезной отправной точкой поиска необходимых конструктивных, перспективных решений.

Отдельно хотелось бы выразить надежду на то, что в последнее время усилилось внимание ученых к постижению цивилизационных основ, естества двух народов[19], что в перспективе может способствовать улучшению взаимопонимания на важнейших, возможно – магистральных, направлениях должного уяснения и восприятия достоинств и проблем друг друга, а в итоге – оздоровления отношений.

Объективным подтверждением активизации научной работы в данном направлении является, в частности, и новейший, довольно примечательный факт – издание объемной монографии российского историка и литературоведа С. С. Белякова о русско-украинских коллизиях в эпоху революции и Гражданской войны[20]. «Витавшая в воздухе» идея стала претворяться в жизнь на интересном, привлекательном срезе – главным в аргументации рассматриваемого предмета предлагается творческое, художественное наследие двух народов. Плодотворное начало, безусловно, должно иметь и более фундаментальное продолжение – исследование реальных общественно-политических процессов, полноценное изучение и взвешенную, всестороннюю оценку объективного исторического опыта.

Конечно же, искренно стремясь в рамках достижимого к объективности, научности, автор вполне ответственно осознает, что предлагаемый взгляд может (и должен, будет) восприниматься как точка зрения на проблему «с украинской стороны», «из Киева». И было бы противоестественным отрицать присутствие в оценках, рассуждениях, логических построениях влияния фактора принадлежности к совершенно определенному социуму, национальной общности, их интересам – по большому счету в жизни иначе и быть не должно. Никакие заверения в отсутствии неизбежных субъективных «вкраплений», наслоений не способны переубедить несогласных оппонентов в абсолютной априорной правоте существа и смыслов изложенного. Однако, если обнародование изучения проблемы привлечет внимание других ученых, с неизбежностью порождая и критические замечания, отрицания, побуждая к дополнительным дискуссиям, научным разработкам, то, безусловно, и в этом случае цель хотя бы отчасти будет достигнута, способствуя дальнейшему историографическому освоению, постижению, всестороннему, глубинному истолкованию важнейших страниц совместной истории двух народов, непростого многовекового опыта соседствования, сосуществования.

I. Возвращаясь к истокам

1. Давние корни: Киев и Новгород

Ставя задачу лапидарно обозначить основные вехи становления и развития отношений между двумя соседними нациями, народами, целесообразно начать разговор с периода формирования и функционирования древнерусского государства, его основных центров.

В 2018 году вышла обстоятельная монография видного ученого, одного из, безусловно, лучших знатоков ранних этапов нашей общей истории П. П. Толочко[21]. В весьма примечательном названии проглядывает очевидный замысел: в олицетворенных двух центрах, расположенных на довольно большом расстоянии друг от друга, на противоположных окраинах восточнославянского государства, восточнославянского мира, попытаться объективно выяснить: какие процессы оказались доминирующими: тяготение друг к другу (т. е., объединяющими население на просторах от южной Прибалтики до Поднепровья), или же обладавшими такими существенными отличиями, которые отдаляли, взаимно удаляли их, свидетельствовали о принципиальной несовместимости. Тщательный, скрупулезный анализ, проведенный ученым, убедительно свидетельствует о теснейших политических, церковных, экономических родственных (на княжеском уровне) связях Киева и Новгорода, об однотипности управления, духовных идеалов, схожести социальных условий жизни. На огромном эмпирическом материале (оставим за скобками рассуждения о методологической последовательности, документальной выверенности) автор показывает несостоятельность утверждений об особом, отличном пути Новгорода с его республиканской формой правления. Новгородская властная система по существу ничем не отличалась от киевской: все ее институты, князь, вече, дума, посадник, тысяцкий, воевода, тиун и др. были киевскими по происхождению и содержанию. Новгород в своем развитии определенно характеризовался общедревнерускими закономерностями, присущими Киеву и другим центрам Руси.

Внимательнейшим образом историк изучил и сложнейший вопрос о языковой практике двух центров, довольно аргументированно заключив: имевшиеся диалектические особенности (просто несерьезно абстрагироваться от них) «не были настолько разительными, чтобы вызывали затруднение в общении. Анализ письменного материала из Новгорода и Киева показывает, что различия в них были в большей мере количественные, чем качественные. При наличии столь тесных контактов Киева и Новгорода – политических, церковных, экономических – их местные говоры определенно обнаруживали тенденции к сближению, а не к разобщению. Следует также учитывать и объединяющее значение древнерусского церковнославянского (литературного) языка»[22].

В своей сугубо профессиональной книге П. П. Толочко не ставит специальной задачи разоблачить аргументы тех авторов, которые настойчиво опровергают факт существования древнеруской народности. Опытный ученый поступил мудрее, изобретательнее, деликатнее и убедительнее. Он как бы приглашает оппонентов потрудиться над тем, чтобы доказать несостоятельность фактов и выводов его новой книги. Можно предположить, что это будет нелегко, если вообще возможно (естественно в рамках научных критериев).

А вот глубокая научность доводов академика П. П. Толочко вызывает доверие, заставляет согласиться с очевидным фактом: на просторах от Прибалтики до Среднего Днепра в Х – ХIII веках формировалась и эффективно, как для своего времени, единая восточно-славянская государственная общность. Конечно, процесс не был лишен определенных региональных, местных отличий, особенностей, внутренних противоречий и даже конфликтных проявлений.

Новый исторический труд как бы логически завершает длительные предметные исследования предыстории и истории нашей хронологически первой государственности[23], дополнительно наглядно демонстрирует пролонгацию и углубление начавшихся ранее качественных трансформаций этнической ситуации в восточнославянском ареале. Признавая, что эта ситуация объективно не могла быть и не была стерильно чистой, есть веские основания согласиться с выводами, полученными на основе фронтального, сравнительного анализа комплексов материальной культуры и древнего летописания. В южном и юго-западном регионах восточнославянского пространства участниками этногенетических процессов являлись ирано- и туркоязычные племена; в западном и северо-западном – западные славяне, балты и финны; в северном и северо-восточном – финно-угры. Однако иноэтнические компоненты уже к VIII–IX векам в значительной мере были растворены в массе восточнославянского населения. И стержнем, прочным преобладающим массивом формирования и укрепления государственности явилась восточнославянская этническая основа.

Совершенно очевидная этническая пестрота населявших Киевскую Русь жителей, непростой опыт их взаимодействий и взаимовлияний, сложнейших коллизий и до сегодня служат почвой для продолжения споров относительно происхождения украинского, русского, белорусского народов, порождают концепции и гипотезы с разной степенью научной обеспеченности[24], с которыми соседствуют не всегда профессионально подготовленные сюжеты и суждения, свидетельствуя, что итоговую точку тут ставить рано, дискуссии все равно будут продолжены[25].

Думается, такая позиция, если и не во всех отношениях, то во многом перекликается с размышлениями И. Лысяка-Рудницкого, задававшегося вопросом «…Не будет ли вернее сказать так: государство Владимира и Ярослава не было ни «украинским», ни «русским» (московским) в модерном понимании; это было общее восточноевропейское государство эпохи патримониальной монархии, то есть когда еще не существовало национальной дифференциации»[26].

Важнейшим фактором укрепления внутриединства одного из крупнейших государств тогдашнего мира, наименованного позднее Киевской Русью, стало ее крещение, вхождение в круг стран византийского правопорядка, в европейское христианское пространство. Под эгидой христианства интегрировались письменность, литература, искусство, архитектура, направления духовного совершенствования общества. При княжениях Владимира Великого и Ярослава Мудрого Русь достигла апогея своего величия, укреплялся ее международный авторитет и позиции. К сожалению, их наследникам не удалось продолжить курс на дальнейшее прогрессивное развитие государства, упрочение его единства и могущества[27]. По большому счету, нет ничего противоестественного, удивительного, что дальнейшая история непростого восточноевропейского феномена развивалась уже по другому сценарию, породив децентрализаторские, центробежные тенденции, которым со временем суждено было оформиться в имеющие сущностные отличия этнонациональные общности. Так распорядилась история, из которой нельзя произвольно изымать «неугодные» конъюнктуре элементы, извращать в угоду новомодным умозрительным схемам бесценный (в чем-то даже священный) опыт прошлого. Как можно более обстоятельное знание его помогает понимать и объяснять глубинную природу многовековых традиций, неподвластных субъективным влияниям.

2. Распад: порознь против восточных кочевников и западных соседей

Феодальная раздробленность, кровавые междоусобицы не были чем-то исключительным для восточно-славянского единства. Губительная «болезнь» поразила практически всю Европу, преображая, как последствия, так и ее этническую карту.

Всесокрушающую лавину монголо-татарских орд разрозненными силами бывших некогда едиными русичей было не остановить. Воинственные кочевники этим удачно пользовались. Приблизившись к Руси в начале 20-х гг. XIII в., они нанесли первый сокрушительный удар по своей очередной жертве, точнее по части вооруженных сил, выдвинувшихся навстречу неприятелю в битве на реке Калке в 1223 г. Посеяв в стане соперника панику и неуверенность, Чингиз-хан и его наследники действовали не спеша, расчетливо, наверняка. Накопив огромный воинский потенциал, они обратили его острие в конце 30-х гг. против Северо-Восточной Руси. Оставив от Рязани, войску которой не было помощи из южных земель, лишь «дым и пепел», кровавые завоеватели быстро овладели Суздалем и Владимиром. Затем настал черед Ростова, Ярославля, Твери, Козелька, взятых, разграбленных и сожженных еще до весны 1239 г.

Чувствуя и стратегически прагматично оценивая отсутствие координации, стремления взаимопомощи русских князей, противоречия и растерянность в их среде, внук Чингиз-хана Батый резко развернул свое войско на Юг, против Переяславского и Черниговского княжеств. Мужество и героизм, проявлявшиеся дружинниками, местным населением при сражениях, осаде древнерусских городов, не позволили сдержать отлаженного натиска превосходящих сил ордынцев. Не смогли сыграть своей роли в организации отпора врагу не только каждое княжество по отдельности. Отстранился от необходимой миссии и великий князь киевский Михаил Всеволодович. Вместо того, чтобы попытаться возглавить борьбу Южной Руси с монголо-татарами, он бежал в Венгрию.

Чингизиды, наоборот, обрушили на Киев всю мощь своего оружия. После длительной осады Киев пал и подвергся страшному разгрому и разграблению. Далее восточные кочевники неудержимо покатились на Запад, в пределы Галицко-Волынского княжества. Хотя их силы постепенно таяли, они через Польшу, Венгрию, Чехию, Молдавию вышли к границам Северной Италии и Германии. Однако, обескровившись, исчерпав возможности, завоеватели были вынуждены изменить свой вектор, вернуться и осесть в низовьях Волги.

Так разрушилась некогда удерживавшаяся и управляемая разветвленной сетью княжеского рода Рюриковичей целостность, единая во времена Киевской Руси древнеруская народность. На территории Восточной и Северо-Западной Руси начинает складываться русская (великорусская) народность, на землях же, вошедших в состав Литвы и Польши – украинская и белорусская народности[28].

Руско-Литовское (или Литовско-Руское) княжество, конкурентные потенции которого изначально были невелики, неизбежно оказалось поглощенным более сильной соседней Польшей, развивавшейся на том историческом этапе по восходящей линии. В результате ряда негативных шагов (наиболее рельефными и значительными здесь оказались Кревская уния 1385 г. и Люблинская уния 1569 г.) земли киевских, то есть древнеруских князей оказались включенными в границы Речи Посполитой. Затяжной процесс оформления последней исторически совпал с постепенным формированием украинской нации. Более того, укрепление польской государственности стимулировало вызревание самосознания и нарастание тенденций к этническому обособлению украинцев. В отличие от лояльных во всех отношениях литовцев, поляки применяли насильственную полонизацию и окатоличивание, считая восточных славян людьми второго сорта – «быдлом». Почти полностью лишенные юридических прав, они же становились объектом усиленной эксплуатации и унижений. Общественное сознание украинцев концентрировалось в антитезисе «мы – они»: «мы – иные, у нас свои корни, прошлое, традиции, быт, язык, культура; мы, может быть, не лучше, но и не хуже других народов, мы просто иные».

Уже в этом проглядывало стремление к самоидентификации и самореализации, основанное на естественной самобытности, укрепляемой преимущественно негативными факторами. Оно упрочивалось по мере нарождения и развития казацкого сословия, которое все более сознательно культивировало свою особность (отдельность). Влияли на этот процесс и татары, которые в процессе бесконечных опустошительных набегов из Крыма физически уничтожали, захватывали в плен и продавали в рабство наиболее продуктивную во всех отношениях часть формирующейся нации, которая все острее осознавала свое отличие и от «бусурманов».

Затягивавшийся узел польско-украинских противоречий, как оказалось, развязать было невозможно.

Параллельно своя проблемная ось отношений сложилась между Речью Посполитой и Московским царством. Экспансии на Восток с целью захвата обширнейших территорий любыми средствами (особенно показательны здесь попытки завладения московским престолом через Лжедмитриев) создали напряжение, которое также невозможно было погасить мирными средствами.

Естественно, складывавшиеся в своеобразном российско-польско-украинском стратегическом треугольнике отношения также весьма ощутимо влияли на возможность развития связей украинцев с русскими соседями, «срабатывали» и на упрочение наметившихся, проявившихся уже осязаемо этнических отличий.

Очевидно, по ходу («попутно») следует выразить определенное сомнение относительно суждений весьма авторитетного историка с явными стремлениями к философским выводам и обобщениям – И. Лысяка-Рудницкого относительно исторической судьбы украинской нации в Средневековье[29]. Считая нацию феноменом политическим (в отличие от народа – феномена этнического), ученый считает результаты польского владычества над украинцами настолько губительными, что возникшая во времена Киевской Руси, точнее – в момент ее распада, в Галицко-Волынском королевстве и Великом Княжестве Литовском украинская нация по существу прерывает свое существование во времена Речи Посполитой, после Люблинской унии[30]. Выражая согласие с оценкой невероятно жестокого национального гнета со стороны поляков, тем не менее, думается, есть основание считать, что именно сохранение (несмотря ни на что) живительного национального фермента позволило украинцам выдержать все испытания, выстоять в неравном противостоянии, найти силы для борьбы с угнетателями и, в конечном счете, найти силы и пути для ее достойного завершения, создания собственного национального независимого государства – Войска Запорожского – реального субъекта международных отношений, начиная со второй половины XVII в.

Может быть, принимая в известной мере рассуждения И. Лысяка-Рудницкого о прерывистости исторической судьбы нации (дважды погибала и дважды возрождалась) предпочтительнее, оправданнее прибегать к использовавшемуся в конце XIX в. – начале ХХ в. определению – «негосударственные» или «негосударственнические» периоды, этапы зависимого состояния в жизни нации, тем не менее продолжавшей существование и в самых экстремальных условиях. То есть не считать термины «гибель нации» или «смерть нации» абсолютными, понимать их относительность, условность. Думается, что, по большому счету, не вполне убедительным является и использование терминов «неисторическая нация», как и «низшая нация», «неполная нация» применительно к украинцам[31].

3. Грани Переяслава

Маршруты истории, с одной стороны, являются воплощением глубинных общественных закономерностей, а с другой – приводят к весьма существенным, порой непредсказуемым и труднопостижимым изломам в поступи, судьбе стран, народов, наций. С полным правом это соображение можно отнести к свершившемуся в начале 1654 г. в Переяславе.

Дозревшие до антагонистических украинско-польские отношения вылились в казацкое восстание, зародившееся в Запорожье, очень быстро охватившее все слои тогдашнего общества и развившееся в масштабную войну украинцев против польского владычества[32]. Думается, есть все основания поддержать и сформировавшуюся в последние десятилетия научную концепцию, квалифицировавшую события в 1648–1654 гг. Украинской национальной революцией[33].

Ознаменовавшийся кардинальными переменами во многих областях общественной жизни феномен положил начало складыванию непростых украинско-российских отношений.

Особую историческую роль тут сыграл Переяславский договор, заключенный 9–10 января 1654 г. в Переяславе[34]. Он увенчал немалые усилия гетмана Б. Хмельницкого: с 1648 по 1653 г. в Москву с неизменной просьбой к Алексею Михайловичу принять «под высокую царскую руку» Войско Запорожское было направлено 14 посольств[35]. Отделявшиеся от Речи Посполитой, постепенно становящиеся на ноги, все более уверовавшие в свою самобытность и историческую миссию украинцы в лице своей элиты неуклонно эволюционировали от первоначальной идеи достижения казацкой автономии в составе Польши к насущной необходимости этнически-государственной особности, самостоятельности[36].

Северо-восточный сосед долгое время вел себя, в силу разных причин, весьма сдержанно, не торопился отвечать на предложения, в свою очередь, направив к Б. Хмельницкому 14 своих посольств с целью ознакомления с ситуацией, определения возможных последствий предлагавшихся соглашений. Затяжной диалог наряду с другими факторами (например, противодействия турецко-татарскому влиянию) постепенно все же вел к сближению позиций, преследовал не столько цель воссоединения украинцев и россиян (московитов) в едином государственном организме, сколько выражал стремление в условиях войны с Речью Посполитой заключить союзнический пакт, взаимоиспользуя обстоятельства прошлой совместной истории, генетической памяти, культурной, конфессиональной и языковой близости, обеспечить победу над Польшей, одинаково враждебной и украинцам и россиянам. Такая перспектива представлялась вполне реальной, учитывая и украинско-польские и московско-польские противоречия, незалеченные раны и незабытые совсем недавние (по историческим меркам) обиды. Ни на что подобное украинцам нельзя было рассчитывать даже в случае удачного дипломатического прогресса в отношениях с другими соседями – с Османской империей, Крымским ханством, Молдовой, Трансильванией, Семигородом и Швецией. Поэтому принятие Войска Запорожского под протекторат царя стало вполне логичным результатом развития российско-украинских взаимоотношений революционного времени, в котором реализовалась сложившаяся в Центрально-Восточной Европе конфигурация регионального международного взаимодействия, а московская политика гетмана Б. Хмельницкого вполне оправдала себя, имеет все основания быть признанной положительной[37]. Правда, появилось немало авторов, стремящихся обнажить теневые стороны Переяслава, а за ними и тех, кто вообще готов считать свершенное непростительной, непоправимой ошибкой, а Б. Хмельницкого даже предателем украинского народа[38].

Думается, не вполне обоснованными, скорее односторонними являются оценки украинско-российского соглашения 1654 г. лишь как военного союза двух равноправных государственных субъектов. Последствия договора с Москвой оказались значительно более сложными, в том числе и с точки зрения своей исходной асимметрической обусловленности, и еще более судьбоносными, неоднолинейными даже в упомянутой судьбоносности.

Впрочем, в оценке Переяславского соглашения, его исторических последствий проявилось столько различных, вплоть до взаимоисключающих, точек зрения, что их далеко не всегда могут охватить, проанализировать даже специальные историографические исследования. Со временем стала проявляться тенденция не только к множественности вариантов оценки Переяславской рады, но и к сужению сюжетов, посвященных ее решениям, а хронологически последующие события все более начали рассматриваться без тесной увязки с достигнутыми соглашениями и даже с уклоном их противопоставления замыслам и расчетам украинской стороны, Б. Хмельницкого.

Достойны изумления и довольно частые, порой шокирующие колебания в трактовках исторического события, причем в кратчайших хронологических рамках – скажем, за последние полтора десятилетия. Представляется излишним разбираться в конъюнктурных соображениях и искусственных умозрительных схемах авторов множества публикаций, среди которых научных критериев придерживаются не многие. Не ставя перед собой задачи создания «путеводителя» по имеющимся концептуальным расхождениям (конечно, зная о их существовании и имея соответствующие субъективные рефлексии), все же думается, в контексте данной работы нет потребности углубляться в малоконструктивные дискуссии вокруг собственно решений Переяславской Рады, позиции сторон, последовавших вскоре «Мартовских статей», как попытки задокументировать, конкретизировать достигнутые договоренности. В данном случае более целесообразно сконцентрировать внимание на итоговом эффекте, полученном в результате украинско-русского сближения[39].

Идя навстречу славянским собратьям, Москва заняла позицию помощи Украине – казацкой гетманской державе, вступила на ее стороне в войну против Речи Посполитой[40], предопределив исход противоборства. Спору нет, во многом благодаря этому украинцы получили возможность не просто сохранить свою этническую природу, но и обрели достаточно надежную перспективу, даже гарантию для ее упрочения, развития, формирования полноценного национального организма. Однако этот процесс оказался далеко не простым, не однолинейным. Тут же проявились факторы, усложнившие национальный генезис. Совсем не апеллируя к чьей бы то ни было злой воле, тем не менее надо представлять себе, как смотрели, как подходили к проблеме взаимоотношений с украинцами из северо-восточного центра.

Москва считала Переяславский договор началом совсем не формального, а физического установления военно-политического контроля над Войском Запорожским (официальное название тогдашней Украины). Хорошо известно, что всегда это стремление обосновывалось историческими правами на давнерусское наследие, объединение всех православных в одном государстве. Считая эту тему заслуживающей особого рассмотрения, прагматизм ситуации проглядывает явственно – получить непосредственный доступ к украинским материальным, финансовым, человеческим ресурсам (ничего противоестественного тут обнаруживать не стоит). Однако, при этом брали свое и более далекоидущие – геостратегические расчеты.

Во-первых, закреплением в регионе (конечно, для этого надо было ограничить полномочия гетманского правления, взять территорию под контроль царских воевод) можно было ослабить геополитические и экономические позиции Речи Посполитой как «вечного врага» и основного конкурента в Восточной Европе.

Во-вторых, отодвинуть подальше от центральных районов страны границы территорий, контролировавшихся главными идеологическими врагами православного славянства – «латинянами».

В-третьих, приблизить границы Российской державы к европейским странам, лежавшим «за Польшей», уменьшив тем самым свою зависимость, устранив сложности в экономических, прежде всего, торговых сношениях, чему Речь Посполитая была неформальным барьером.

Конечно же реализация таких замыслов приводила к нарушению, вопреки стремлениям Польши и Швеции, равновесия сил в Восточной Европе, да и во всем славянском мире в пользу Москвы.

Чем бы ни мотивировалась политика «северного соседа», украинцам от этого, как говорится, было «не легче». Довольно обидно было свертывать, терять становящиеся уже привычными, традиционными демократически-республиканские основы общественно-политической жизни в угоду абсолютистско-самодержавным московским порядкам. Отмеченное имело, как представляется, глубоко сущностный характер. Попутно хочется сказать, что размышления некоторых современных украинских историков о том, что наши предки, входя в противоречие, противодействуя московским планам, делали осознанный выбор в пользу европейской, а не азиатской цивилизации (например, при оценке Гадячского трактата И. Выговского 1658 г.[41]), искусственны, являются мудрствованиями «задним числом».

Нечто подобное можно говорить и в отношении нежелания украинцев утрачивать тяжко завоеванные вольности и социальные подвижки в условиях ужесточения крепостнических порядков в Московии, что между тем нередко трактуется как попытки украинцев развивать свою экономику в условиях европейского, а не азиатского (восточного) способа производства, оставаясь в европейском «мире-экономике»[42].

Если даже допустить наличие в мыслях определенной части украинской элиты подобных расчетов-соображений, то нельзя не согласиться, что с ними все равно никто не считался.

Верх, как всегда, брала сила. Начавшаяся инкорпорация Украины в состав Московского царства, позднее – Российской империи – сопровождалась стремлением державного центра к сужению, а затем и искоренению национального начала, самобытного естества украинцев[43].

Конечно, они больше не испытывали тревоги за свое физическое выживание (как в предыдущий исторический период). Их не стремились низвести на какое-то второстепенное положение, сознательно ограничивать рост продуктивных сил, вводить неэквивалентный обмен, практиковать непропорциональную оплату труда, иную дискриминацию по национальному признаку и т. д. Расхожий тезис о колониальной зависимости Украины – это, скорее – гипербола, публицистический прием, который содержательно не подтверждается при сколько-нибудь объективном сравнении положения Украины в составе Российской империи и взаимоотношений классических колоний и метрополий. Не случайно, к началу ХХ века в экономическом отношении Украина была одним из наиболее развитых регионов России со сравнительно высоким уровнем жизни[44].

Правда, тут нельзя безоговорочно сбрасывать со счетов и соображения тех экономистов, которые типологически относят Украину к колониям не классического, (не азиатского), а особого, европейского типа (М. С. Волобуев и некоторые его последователи, которые время от времени публикуют свои работы и сейчас). Речь о практике, когда, используя государственные рычаги, из зависимого субъекта выкачивают не сырье (разновидность – получают его за фактический бесценок), а капиталы – за счет очевидной (подчас – вопиющей) разницы в ценах на готовую продукцию и ее составляющие. Чтобы изменить ситуацию, прежде всего политических возможностей (тут в наибольшей мере сказывается отсутствие государственной субъектности) недостаточно. Конечно, следует оговориться, что при отсутствии границ, регионального (национального) административного аппарата в рамках по существу неразделенного, пусть даже не очень развитого и совершенного хозяйственного комплекса эта «тонкость» не всегда осязаема и осознаваема. Однако социологическая статистика (М. М. Кордуба, Н. Е. Шаповал) это достаточно убедительно подтверждала, украинская элита неплохо ощущала. Впрочем, данный аспект «невыпуклых», «некричащих» взаимоотношений приглушался, вуалировался рекрутированием на верхние этажи российского истеблишмента некоторой (подчас – немалой) части украинцев.

Определенное время нельзя было абстрагироваться и от других факторов.

Хотя Украинская революция средины XVII ст. привела к большим изменениям в существе и характере украинско-польских отношений[45], она не смогла снять до конца имевшиеся ранее противоречия и придала им новое качество. Полякам было очень непросто согласиться даже с мыслью о том, что украинцы могут иметь собственную государственность. Но геополитическая ситуация складывалась явно не в их пользу. Страны католического лагеря – потенциальные союзники Речи Посполитой в борьбе против Войска Запорожского и Московского царства, как известно, потерпели поражение в Тридцатилетней войне и были серьезно опустошены боевыми действиями.

Зато Б. Хмельницкий и его единомышленники получили дополнительную возможность для дипломатического маневра, международной и военной нейтрализации Польши заключением союзных соглашений с представителями протестантского лагеря победителей – Швецией и Трансильванией.

Вследствие всего вышеозначенного руководству Речи Посполитой волей-неволей пришлось примириться с Гетманщиной, однако надежды вернуть в лоно Речи Посполитой украинские земли его не покидали. Особенно приободрил польскую сторону упомянутый Гадячский трактат с И. Выговским, который, казалось, даст юридические основания для возвращения Украины под эгиду Варшавы. Но если гетмана удалось склонить к соглашению, а в религиозной сфере принудить к существенным уступкам, совсем иной позиции придерживалась Москва, наращивавшая свое военное и политическое присутствие в украинском регионе.

Впрочем, российские правители также могли удовлетворять свои амбиции-аппетиты лишь соответственно своей реальной силе. Потому в 1667 г., согласно Андрусовскому перемирию, они согласились на фактический раздел украинских территорий: Левобережье на правах автономии входило в Московское царство (с. 1721 г. – Российскую империю) вплоть до ликвидации Екатериной II статуса Гетманщины в 1783 г. А западные земли (это большая часть тогдашней этнической территории) оставались в составе Речи Посполитой.

Главные же проблемы, как представляется, возникали несколько в иной сфере и оформлялись совершенно иначе.

Как всегда, весьма проницательно сформулировал свой взгляд и на менталитет украинцев и возможные связанные с ним российско-украинские коллизии Петр I. В одной из своих речей в Сенате он сказал: «Сей малороссийский народ и зело умен, и зело лукав: он, яко пчела любодельна, дает российскому государству и лучший мед умственный, и лучший воск для свещи российского просвещения, но у него есть и жало. Доколе россияне будут любить и уважать его, не посягая на свободу и язык, дотоле он будет волом подъяремным и светочью российского царства: но коль скоро посягнут на его свободу и язык, то из него вырастут драконовы зубы, и российское царство останется не в авантаже»[46].

Однако, именно при Петре I, стремясь, очевидно, несколько приглушить самобытность украинцев, начались осуществляться расчетливые акции совсем в ином направлении. В частности, царским указом 1720 г. в Украине было запрещено издание любых книг, кроме богословских, «дабы никакой розни и особого наречия не было». В этом ряду и запрет о преподавании украинского языка в Киево-Могилянской академии (1753 г.), и запрет Синодом российской православной церкви печатания украинского букваря (1769 г.), и Валуевский циркуляр о запрещении на «малорусском» языке книг духовного содержания, учебных и вообще предназначенных для начального чтения (1863 г.), и Эмский указ (1876 г.) относительно запрета ввоза в империю любых книг и брошюр на «малороссийском наречии», запрет сценических представлений, пения и чтения на этом «наречии»[47].

Предоставленные в начале ХХ в. некоторые послабления украинцам в языковой сфере после потрясений 1905–1907 гг. были отменены. Так, правительство П. А. Столыпина не пошло на реализацию инициативы депутатов Государственной Думы о введении украинского языка в программу начального обучения в школах. Повсеместно закрывались «Просвіти», одной из целей которых являлась популяризация родного языка, всячески преследовалась национальная печать[48].

Перманентные усилия, направленные на ухудшение социально-политического статуса украинского народа, ущемление его прав, свобод (конечно же, притеснения не ограничивались только языковой сферой, которая при всей своей важности еще и наиболее наглядно, убедительно проясняет картину), имели своим прямым следствием не затухание (на что рассчитывали проводники централизаторской политики), а усиление этнического самосознания и рост национальной оппозиционности[49]. То есть, противоречия не снимались, а неуклонно усугублялись.

Означенное не позволяет солидаризироваться с точкой зрения тех российских исследователей, которые считают акции против украинского языка лишь «ситуативными» приемами, а в некоторых эпатирующих и труднообъяснимых высказываниях высоких правительственных чиновников усматривают лишь излишние эмоции[50]. Весьма противоречивым и неубедительным выглядит стремление доказать, будто бы «жесткого русификаторства в Российской империи практически не было, несмотря на известного рода указы и циркуляры». «Сами пространства связали унификаторское рвение. К тому же вошедшее в традицию головотяпство заметно смягчало политику такого рода. Все зависело от конкретного чиновника: один блюдет инструкцию слишком рьяно; другой, наоборот, взирает на мир философски. В итоге от первоначальных предписаний мало что остается»[51].

Очевидно, ближе к истине позиция тех историков, которые квалифицируют культурно-языковую ассимиляцию в контексте мер по административному и правовому объединению и упрочению централизованного государства, «направленных на обновление России, включавших и продвижение русского языка как государственного и linqua franca (языка общения. – В. С.)»[52].

Более того, настойчиво и подчеркнуто именуемых «малороссами» украинцев вполне официально (в том числе и на основе достаточно распространенных, широко популяризируемых исторических концепций) считали лишь ветвью российского народа, а еще точнее – русской нации. Практически единственное отличие этой «этнографической ветви единого русского племени» от цельного, «основного» национального массива усматривалось разве что в обиходном диалекте. Последний часто трактовался только ухудшенным польскими влияниями и наслоениями русским языком.

Как пытались убедить себя и украинцев (а может быть – только последних) идеологи централизма, ассимиляторства, великодержавничества (последнего термина по большинству в упомянутых и иных публикациях всячески стараются избегать, концентрируя внимание лишь на проявлениях местного национализма, в очередной раз прибегая к давно разоблаченным Н. Скрыпником приемам «двойной бухгалтерии» в национальном вопросе[53]), не будь упомянутого, в общем-то, совсем несущественного различия, не было бы проблем украинско-российских взаимоотношений, тем более – противоречий. А случись, что последние почему-то все же возникли бы, их можно без особого труда преодолеть – настолько сильны, глубинны, фундаментальны исторические корни естественного единства непосредственных наследников Киевской Руси. Однако при этом ощущалась (отчасти интуитивно угадывалась) потребность в специальной, неусыпной заботе об обеспечении любыми средствами нерасторжимого, единокровного родства волевых методов этнонациональной интеграции. Потому-то апологеты великодержавничества и централизма стремились в тесных «братских» объятиях всячески «выдавить» любые намеки на отличия украинцев от русских, вытравить из них самобытный этнический дух.

Такая линия стала реальным воплощением процесса, наименованного историком А. Н. Сахаровым «складыванием русской самодержавной националистической идеологии», когда «верхи российского общества» обратились к «рычагам национализма как к панацее против поднимающих голову национальных движений народов страны»[54]. Причем, речь может идти не только о подобном производном от сложившихся уже ситуаций феномене, но и об его упреждающей функции, что опять-таки естественно для сложных механизмов зарождения и применения полиэтнических идеологических конструкций.

Чем дальше, тем, наверное, больше начало осознаваться, что дело совсем не в самоценности языка как такового, когда, казалось бы, можно было проявить определенную, пусть небольшую благосклонность к региональной «экзотике» (ее внешними символами стал подчеркнутый интерес к народному, особенно песенному творчеству, к произведениям Н. Гоголя и т. п.). Именно сохранение собственного языка, как естественного водораздела между близкими нациями, которые все же не были этническим монолитом, служило той неустранимой базой, которая с неизбежностью продуцировала бы «особность» (обособленность), отдельность многомиллионного народа с обширнейшей территорией, богатейшими природными ресурсами, развитыми продуктивными силами, детерминировала у него ту неотвратимую потребность самоидентификации и самореализации, на которую по праву претендует и которую рано или поздно осуществляет любая, тем более – мало-мальски зрелая, потенциально предрасположенная к самосовершенствованию этническая общность. Безусловно, в своем высшем проявлении речь идет о естественном праве нации самой определять свою судьбу, при желании – создавать свою собственную государственность, выбирать вектор движения в мировом пространстве со всеми вытекающими для соседей – пусть самых близких и даже родных – вероятными последствиями. Не стоит и говорить о перспективе прямой утраты значительной части того, что беспрекословно именовалось «исконно русским» (не в прямой ли «генетической», а может лучше сказать – идейной связи с отрицанием такого природного права находятся утверждения о том, что и к 1917 г. «в России до нации объективно не мог «дозреть» ни один народ (за исключением жителей Финляндии и частично Царства Польского)»[55]?).

Непрекращающиеся, порой усиливающиеся попытки возвести на пути естественного развития, функционирования национального организма ограничения и преграды вызывали понятную, вполне объяснимую реакцию неприятия, сопротивления, порождали потребность поиска изменения ситуации[56].

Таким образом, в украинско-российских отношениях исторически вызрели противоречия, основой которых стал национальный (украинский) вопрос, неразрешимость, неуклонная усугубляемость которого была узлом напряженности, с неизбежностью порождающим очень непростые коллизии.

4. Пролог к переменам

К началу XIX в. все украинские земли оказались разделенными между двумя империями – Российской и Австрийской. Преобладающая часть – 12 млн человек (80 %) – были сосредоточены в России. Совершившиеся три раздела Польши (1772, 1793 и 1795 гг.) привели к прекращению существования Речи Посполитой, а также к объединению Левобережной и Правобережной Украины. Правобережье было административно разделено на три губернии – Киевскую, Подольскую и Волынскую.

Одновременно очень сложные процессы происходили на Левобережье и Юге. С освоением Россией территорий Северного Причерноморья была создана Новороссийская губерния с центром в Кременчуге. В нее вошли три провинции – Елизаветинская (Елизаветградская), Екатеринославская и Бахмутская. После русско-турецкой войны 1768–1774 гг. и ликвидации Запорожской Сечи в 1775 г. из Новороссийской губернии (ее центр со временем был перенесен в Екатеринослав) была выделена Азовская губерния с центром в г. Азов. На землях бывшего Крымского ханства была образована Таврическая область с центром в Симферополе.

Административная реформа продолжилась и в начале ХIX в. Существовавшую до того Малороссийскую губернию преобразовали в одноименное генерал-губернаторство с двумя губерниями – Полтавской и Черниговской, а Новороссийскую губернию разделили на три новых: Екатеринославскую, Таврическую и Николаевскую (вскоре – Херсонскую). Между тем, первичное название Новороссия оказалось устойчивым, которым по традиции и неофициально пользовались вплоть до Октябрьской революции. После вхождения в состав России Бессарабии (1812 г.) было образовано Новороссийско-Бессарабское генерал-губернаторство, куда, кроме Бессарабии, были включены Екатеринославская, Херсонская и Таврическая губернии.

После польского восстания 1830–1831 гг. царское правительство в 1832 г. создало на Правобережной Украине Киевское генерал-губернаторство, куда вошли Волынская, Подольская и Киевская губернии с центром в Киеве. В 1835 г. Слободско-Украинская губерния была переименована в Харьковскую.

Происходившие перемены не были простыми терминологическими или бюрократическими играми. Они были в значительной мере обусловлены масштабными миграционными подвижками, динамично влиявшими на этническую картину всей Украины, но в кардинальном измерении больше всего коснувшихся Левобережья и Юга Украины. Тут количество выходцев преимущественно из центральных (т. е. великороссийских) губерний, а также и из других регионов, резко возросло, а земли на левом берегу Днепра вообще именовали Малороссией. Правобережные губернии, которых гораздо меньше коснулись этнические изменения, именовали Юго-Западным краем.

В целом же Украина (если иметь в виду ее в осязаемых для современников границах на начало ХХI в.) превратилась в громадное поле довольно интенсивных ассимиляционных процессов. Так, Причерноморье и Приазовье заселяли колонисты неславянского происхождения – молдаване, греки, армяне, гагаузы и др.; в южные и западные регионы на постоянное жительство направлялись южные и западные славяне – сербы, болгары, чехи, словаки. Немало было выходцев и из западноевропейских стран – немцы, швейцарцы, французы, голландцы и др. Однако основную роль в заселении и хозяйственном освоении районов, на которые расширилась Российская империя, играли украинцы и русские. В сельской местности большое преобладание оставалось за украинцами, в то время как в городах довольно уверенно первенство получали русские, значительным был и удельный вес евреев.

Именно к данному времени – то есть к началу XIX в. многие ученые относят завершение в основном (естественно, за исключением западных земель – Восточной Галиции, Северной Буковины и Закарпатья) формирования украинской этнической территории.

Уже с начала XIX в. Русскую (Российскую, ее именовали еще Подроссийской, Великой, Материнской, Надднепрянской) Украину характеризует формирование новых производственных отношений, сущностных структурных изменений, быстрый рост экономики, довольно интенсивно интегрируемой в общероссийский хозяйственный комплекс. Параллельно значительными достижениями ознаменовалось развитие украинской национальной культуры. Новые явления привели к активизации идеологических усилий с обеих сторон – и российской, и украинской, призванных по-своему, в собственную пользу объяснить новые реалии и обозначить перспективу дальнейших отношений. Развитие Украины, ее общества чем дальше, тем больше характеризовались повышением уровня духовно-культурной жизни, ростом национального сознания.

Первые осязаемые признаки процесса, получившего наименование «национального возрождения», проявились на Слобожанщине, где центром притяжения интеллектуальных, прогрессивных, творческих сил стал Харьковский университет, открытый в 1805 г. Усилившийся интерес к народным традициям, национальной истории, фольклору, собираемый и облекаемый в печатную форму и распространяемый среди населения, вызывал массовый спрос, повсеместную поддержку.

Скоро различные ростки тяготения к национальным корням, культурным достижениям были подхвачены во всех регионах. Наблюдался буквальный всплеск исторических исследований и публикаций. Украинские интеллигенты, ученые, писатели, художники, демократически настроенные образованные личности проявили стремление к культурно-просветительной деятельности, пытаясь разъяснить, идейно вооружить украинские массы видением перспективы. Сами они свято верили в украинскую идею, вдохновлялись любовью к родной земле и народу, гордостью за национальные достижения, уверенностью в том, что для дальнейшей, прогрессивной поступи нации необходимо устранение национального гнета и неравенства. Интеллектуальная, общественная мысль вращалась в основном вокруг двух возможных вариантов разрешения проблемы: воссоздания утраченной государственности в той сущностной форме, которая позволяла бы иметь самостоятельное влияние на свою судьбу (определенный «заразительный» пример тут подавали бескомпромиссной борьбой за отделение от России соседи-поляки) и превращения централизованной великодержавной, полицейской России в федерацию свободных народов. Конечно, речь идет о весьма нешироком круге национальной элиты – просвещенных кругах интеллигенции, увлеченных гуманистическими освободительными идеалами.

После декабристов, тайные общества которых, как известно, активно работали в украинских губерниях и которые, возможно, поэтому уделяли проблеме славянского единения повышенное внимание, особое значение поиску модели межнациональных государственных отношений придавали участники Кирилло-Мефодиевского братства: Т. Шевченко, Н. Костомаров, П. Кулиш, А. Гулак, В. Белозерский и др.

Квалифицируя царизм как оплот и социального, и национального гнета, братчики считали его низвержение исторически назревшей задачей, разрешение которой позволяло совершенно по-новому, на принципах справедливости перестроить и социальную жизнь, и национальные отношения. Лучшие умы нации считали, что республиканский строй открывает путь к демократическому объединению русского, украинского и белорусского народов как ядра общеславянской семьи, а затем – в перспективе – создания европейской и даже всемирной федерации.

В этом пункте, очевидно, уместно вести речь о совпадении исторической национальной традиции, восходящей к демократическим принципам организации и функционирования Запорожской Сечи и Гетманщины, и прогнозирования неотвратимости торжества прогрессивных политических начал будущей полиэтнической государственности. Взгляды кирилло-мефодиевцев были подхвачены М. Драгомановым, стали основоположными в документах, созданных повсеместно под его влиянием «Громад».

Когда в конце XIX – начале XX веков рельефнее обозначилась более радикальная тенденция – «самостийническая» («Братство тарасовцев», М. Михновский, программа Революционной украинской партии «Самостийна Украина»), она недолго смогла конкурировать с имевшей более глубокие идейные корни, ставшей по существу уже традиционной и представлявшейся более реалистичной концепцией автономистско-федералистского переустройства России. Она нашла свое воплощение в программах большинства (почти всех) политических партий украинства начала ХХ века (Украинская социал-демократическая партия, Украинский социал-демократический союз «Спилка», Украинская радикально-демократическая партия, Товарищество украинских постепеновцев и др.), конкретизировалась и пропагандировалась украинской политической элитой (М. Грушевский, В. Винниченко, Н. Порш, С. Ефремов, Б. Гринченко, Е. Чикаленко и др.). Фактический отказ от лозунга «самостийной Украины» объясняется отсутствием сколько-нибудь широкой его поддержки, желанием преодолеть опасения раскола лагеря антимонархических сил по национальному признаку. Ставшее программным требование «широкой территориальной автономии в федеративной демократической республике Россия», напротив, приближалось к доминирующим призывам «Прочь царя!», весьма органично дополняя и умножая его социальное содержание национальным компонентом[57].

В чем украинская элита была практически едина, это в понимании того, что достичь прогресса своей нации, обеспечения ее равноправного положения среди других социумов невозможно без устранения самодержавия, вполне обоснованно квалифицировавшегося оплотом социального и национального гнета. Естественно, антицаристские, республиканские настроения и лозунги вызывали резкое недовольство и жестокое противодействие в стане сторонников абсолютизма, российских великодержавников, шовинистов различного толка, в частности, сплачивавшихся на уваровской (ставшей официальной) формуле «православие, самодержавие, народность». Однако, круг тех, кто с российской стороны не воспринимал позиций и забот украинской элиты, не исчерпывался ее откровенными противниками. Так, в научной среде, совсем не обязательно или однозначно сориентированной на власть предержащих, было немало и таких, кто из желания услужить последним, не исключая и вознаграждений, занимал иные позиции, объективно подпитывая идеологию национального первенства и господства. Речь, в первую очередь, об историках, для которых наступил подлинно «золотой век». Достаточно вспомнить о многотомных изданиях В. Н. Татищева, М. М. Щербатова, И. Н. Болтина, Н. М. Карамзина, С. М. Соловьева, В. И. Ключевского о русской истории, которыми «повально» было увлечено все просвещенное общество, которыми восхищенно зачитывались, на которых воспитывались целые поколения. Очень эффективно и притягательно этот процесс поддержали и эмоционально усилили мастера «красной письменности» – А. Н. Радищев, К. Ф. Рылеев, А. С. Пушкин, М. Н. Загоскин, Н. В. Кукольник, Ф. В. Булгарин, Я. Б. Княжнин и др.[58] А постепенно «пробивавший себе дорогу» наратив привел во второй половине XIX в. к своеобразному эффекту «парадигмы единства». Практически доминирующим (во всяком случае, есть достаточно оснований для подобных представлений) стало убеждение, что российская власть, общественная мысль под влиянием ученых воспринимали украинскую историю интегральной частью своей собственной, а украинцев («малороссов») обоснованно (и без тени пренебрежения) считали органичной составной частью своей народности, единого русского народа[59]. Идея такого подхода нашла свое монументальное воплощение в возведенном в 1862 г. в Великом Новгороде памятнике Тысячелетию Государства Российского (скульптор М. О. Микешин). Согласно замыслу, в общем ансамбле представлены изваяния 109 выдающихся исторических личностей: просветителей, государственных и военных деятелей, писателей и художников. 21 скульптурный портрет принадлежит тем, кто происходил из Украины или прославил себя делами именно в этом регионе. Кроме киевских князей (Ольга, Владимир Великий, Ярослав Мудрый, Святослав Игоревич, Владимир Мономах) это король Данило Галицкий, духовные лица – Антоний и Феодосий Печерские, Нестор Летописец, Петр Могила, Константин Острожский, Феофан Прокопович, высокие государственные сановники Александр Безбородько и Виктор Кочубей, писатель Николай Гоголь, композитор Дмитрий Бортнянский и др.[60]

Таким образом истоки своей народности в Петербурге и Москве усматривали в Киевской Руси, в русских княжениях, походах на Константинополь, в крещении Руси, во взлетах культуры. А дальше «маршрут истории» пролегал на север, во Владимиро-Суздальскую, ордынскую Русь, Москву.

Эту фабулу частично воспринимали и в украинской просвещенной среде, хотя большинство критически мыслящих личностей, задаваясь вопросами о своем прошлом, в рассуждениях и выводах приходили к иным результатам. В частности, согласно элементарной логике и пополняемым данным из местных древностей, местной истории, фольклора, все более явственно вырисовывалось, что украинцы («малороссы») чем дальше, тем больше ощущали себя прямыми наследниками и всей киево-русской территории и естественными продолжателями ее истории.

К кристаллизации подобных убеждений побуждали и публичные выступления, вроде получившей широкую известность статьи профессора Московского университета М. П. Погодина.

Теоретические рассуждения ученого начинались с того, что в киевские времена Южная Русь предположительно (и наиболее вероятно) была заселена великороссами, создавшими тут государственность, памятники культуры, литературу, непосредственным продолжением чего стало перемещение народности со всеми ее традициями (институциональными и духовно-культурными) во Владимиро-Суздальскую землю и далее – в Московию. Подобный «сдвиг» стал следствием монгольского нашествия в XIII в. Учиненный татарами тотальный разгром южной Руси, разрушение городов, физическое уничтожение или пленение огромного количества населения, установление жесточайшего режима вынудили уцелевших жителей юга переселиться в более безопасные районы северной Руси.

Опустошенные территории, по мысли М. П. Погодина, в послемонгольское время были заселены новыми жителями – выходцами из менее пострадавших от кочевников западных земель. Заняв некогда бывшие территории великороссов, они и стали началом нового этноса, не имеющего прямого отношения к киево-русской истории. Нарисованная московским профессором картина в главном сводилась к следующему: «Малороссияне, живущие теперь в стороне Днепровской и окружной, пришли сюда после татар от Карпатских гор, где они жили, как в своей колыбели, и заняли опустошенные татарами места киевских великороссиян, которые отодвинулись на север. Малороссиянами могли быть заселены искони: Галиция, Подолия, Волынь; из Волыни малороссияне, может быть перешли к торкам, берсидеям, остаткам печенегов, черным клобукам и составили там новое племя казацкое»[61].

Чувствуя явную гипотетичность своего построения – умозрительной реконструкции, М. П. Погодин делал общий вывод: «Конечно, здесь есть много еще темного сомнительного, неопределенного: предоставим объяснение времени; а теперь удовольствуемся положениями для меня достоверными: 1. Великороссияне древнейшие поселенцы, по крайней мере в Киеве и окрестностях; 2. Малороссияне пришли в эту сторону после татар; 3. Великороссийское наречие есть или само церковное наречие, или ближайшее к нему, то есть родное, органическое чадо»[62].

Игнорируя академические оговорки автора, указания на субъективность предлагаемых выводов (что понимали его коллеги, усматривая в «длинной» украинской истории киево-русскую предысторию), концепция М. П. Погодина безапелляционно бралась на вооружение идеологами великодержавничества.

Украинские интеллектуалы оценивали это как очередное (после языково-лингвистического) покушение на уяснение корней своего происхождения, по существу наглое публичное обворовывание своей естественной истории, переприсвоение ее иному – великорусскому этносу. А если к этому присовокупить и ликвидацию казацкой государственности – о какой полноценной этнической общности – нации можно было вести речь? Жалкий удел – быть чьей-то небольшой частью, смиренным бесправным придатком, недостойным лучшей судьбы, не заслуживающим встать вровень с другими общностями и даже не способными надеяться на это.

Иногда смущаясь, дабы нечаянно не обидеть собратьев по ученому цеху, проявляя интеллигентскую щепетильность, деликатность, иногда, наоборот, допуская излишнюю эмоциональную горячность, несдержанность, идеологи украинства – Д. Н. Бантыш-Каменский, М. А. Максимович, М. И. Костомаров, В. Б. Антонович, М. П. Драгоманов все же шаг за шагом, кирпичик за кирпичиком выстраивали концепцию истории Украины – Руси, находившей наиболее выразительные и убедительные очертания у М. С. Грушевского.

Правда, недостаточно подкрепляя эту концепцию увязкой украинского фольклора, исторической памяти с киево-русскими временами, творчество упомянутых, как и других, местных историков, основывалось в значительной мере на «казацком мифе», его расширенной трактовке, склонности к гиперболизации реальной роли в судьбе нации, ее поступательном развитии. И если для научной украинско-русской полемики это имело определенное значение, то для развития с помощью распространения печатных изданий массового самосознания, пожалуй, оказалось даже выигрышным. Тем более, что подобные акценты в значительной мере характеризовали и сущность художественной литературы, вызвавшей огромнейшую тягу, повальный спрос общества после появления «Кобзаря» Т. Г. Шевченко, других его произведений.

Все вместе, дополняемое и отчасти оплодотворяемое проникаемой из Европы модой на романтический национализм, ставший всеобщим характерным явлением во второй половине XIХ в., это послужило мощным стимулом к росту интереса к национальной жизни во всех ее слагаемых вообще, благодатной почвой для появления течений и организаций с четко выраженной украинской направленностью действий, в частности. Их участников и сторонников наименовали украинофилами, а общество и группы, среди которых быструю популярность получили «Громады», в российских официальных кругах сразу же стали воспринимать как сепаратистов, латентно вредных единству империи.

Хотя украинское национальное движение длительное время не выходило за пределы культурнической фазы, оно встречало не только настороженность российской имперской бюрократической верхушки, но и враждебность тех интеллектуальных кругов, которые все более «заболевали» собственными национальными (националистическими) идеями формирования мессианской «великой российской нации», которая бы объединила все славянские народы империи. Подобные настроения подпитывали охранительную государственную политику, выливавшуюся в перманентные репрессивные акции, наиболее известными из которых явились упомянутые выше Валуевский циркуляр (1863 г.) и Эмский царский указ (1876 г.).

Несмотря ни на что, погасить разгоравшееся пламя национально-освободительных идей не удавалось, а противоукраинские меры только стимулировали его неуклонное саморазвитие и упрочение.

5. Украинский вопрос в России в начале ХХ в.: перспективы разрешения

Довольно распространенной не только в прошлом, но и сегодня, является точка зрения об искусственности зарождения, развития, обострения украинской проблемы. Дескать, никаких, или, во всяком случае, веских оснований для ее возникновения не было, а проявление и нарастание антироссийских настроений украинцев происходило, главным образом, по заразительному примеру и под провокационные призывы, действия поляков. В дальнейшем же обострение украинского вопроса связывается с австрийской, германской интригами, попытками натравить «малосмышленных» украинцев на стратегического противника – Россию и попытаться тем самым подорвать, ослабить ее мощь[63].

При всей устойчивости, частой репродуцированности такой точки зрения (в определенном, идеологическом смысле она выгодна и российской стороне, тем, кто готов использовать ее как аргумент в антиукраинской полемике и борьбе), на самом деле, желание разрешения украинского вопроса произрастало и укреплялось не столько под влиянием провоцирующего внешнего фактора (хотя и отрицать его наличия вовсе не стоит), сколько в силу ощущения, осознания, осмысления далеко не комфортного положения этноса в целом в жестко централизованной Российской империи. Нация испытывала все негативы, последствия зависимого от великодержавного курса Петрограда состояния. Хотя в реальности статус «малороссийских» губерний нельзя было приравнять к статусу «инородческих» регионов (играли свою роль единые верования, близость происхождения, культуры, языка, общность длительного этапа исторического существования и развития), хватало и вполне серьезных, сущностных причин для проявлений недовольства. Среди них – и ограничения, запреты на национальные политические партии, их деятельность, направленную на расширение национального содержания общественной и культурной жизни, неизбежные репрессии относительно инакомыслия и непослушания.

На стыке стремления обеспечения возможностей устраивать жизнь сообразно национальным интересам и общего политического подъема в Европе, России в том числе, под влиянием последнего и по его примеру в подроссийской Украине на рубеже веков зарождаются украинские политические партии. В 1900 г. главным образом усилиями студентов создается Революционная украинская партия (РУП), в 1902 г. от нее откалывается радикальная часть и оформляется Украинская народная партия (УНП). В 1904 г. либеральные силы кладут начало Украинской демократической партии (УДП), а в 1905 – Украинской радикальной партии (УРП). Слияние обеих приводит к оформлению в том же году Украинской радикально-демократической партии (УРДП). В конце 1905 г. из лона Революционной украинской партии выходят Украинская социал-демократическая рабочая партия и Украинский социал-демократический союз «Спилка».

За исключением Украинской народной партии, а также до момента возникновения Революционной Украинской партии, провозглашавших программное требование самостоятельной Украины (брошюра М. Михновского «Самостійна Україна»), все остальные организации придерживались курса на украинскую автономию в децентрализованной России. Кроме всего прочего, это создавало возможности для сближения с общероссийским социал-демократическим движением (РСДП (большевиков и меньшевиков), БУНД), народническими структурами эсеровского толка. Всех их объединял лозунг «Долой самодержавие!», выражавший стремление ликвидации социального и национального гнета.

Из означенных платформ украинские партии и исходили в период Первой российской революции 1905–1907 гг., а после ее поражения в полной мере испытали режим реакции царизма, попали под жесточайшие репрессии. Обессиленные, загнанные в глубокое подполье, обескровленные парторганизации вынуждены были приостанавливать свою деятельность.

Большую выживаемость проявили разве что либеральные образования. На основе УРДП было создано легальное межпартийное объединение («профессорская партия») – Товарищество украинских постепеновцев («поступовців» – ТУП). Возглавляемое М. С. Грушевским, С. А. Ефремовым, Д. И. Дорошенко, А. В. Никовским товарищество в национальной программе придерживалось курса на демократизацию России, в которой всем нациям, в том числе и украинской, было бы гарантировано право на территориальную автономию. Эта линия проводилась и в сотрудничестве с украинскими делегатами (фракциями) в Государственной думе (собственно, украинские интеллектуалы теоретически «подпитывали» политиков-земляков, иногда участвуя в подготовке важных государственных законопроектов).

Приблизить решение украинского вопроса предпринимаемые парламентские усилия не могли. Бесперспективная ситуация имела тенденции к серьезному усугублению, так как с начала века Европа вступила в затяжную фазу подготовки к переделу уже поделенного мира путем войны. При любом «раскладе» Украина с неизбежностью должна была превратиться в плацдарм кровопролитных, опустошительных сражений во имя удовлетворения абсолютно чуждых для народа, нации интересов. Результатом грядущей войны, кроме несомненных людских и материальных потерь, могло быть и ухудшение российско-украинских отношений, усиление национального гнета.

«Украинская карта» основательно разыгрывалась в международных отношениях кануна войны как объект обостряющихся отношений между Россией, с одной стороны, и Австро-Венгрией с Германией – с другой, и шире – между Антантой и Тройственным союзом. Впрочем, у Украины не было соседей, которые бы не соблазнялись перспективой обогащения за счет украинских ресурсов (территории, населения) в приближающейся войне[64].

Начавшееся 19 июля (1 августа) 1914 г. вселенское безумие в один день превратило границу между Германией, Австро-Венгрией и Россией в линию фронта, а рассеченную Украину в территорию, где реализовывались важнейшие векторы мирового конфликта. Трагизм положения возрастал в связи с тем, что украинцы являлись массовой ударной силой с обеих сторон. В Российской армии они составляли почти треть личного состава (за годы войны – до 4,5 млн человек). В Австро-Венгрии удельный вес воинов-украинцев был меньше: вместе с добровольцами – «сечевыми стрельцами» – около 270 тыс. И на полях сражений они должны были уничтожать, калечить друг друга.

Политическое украинство оказалось неготовым оперативно отмеживаться от захватнических планов, более того – проявить им сопротивление, названное В. К. Винниченком «сепаратизмом от гибели». Национальная элита разделилась на три основных лагеря.

Большинство деятелей украинских партий и организаций выступили в поддержку военных усилий царского правительства, за «российскую ориентацию». Лидеры ТУП Д. И. Дорошенко, А. Г. Вязлов, А. В. Никовский вошли в повсеместно созданные отделения Всероссийского союза земств и городов (Земгор). Так же действовали и многие представители УСДРП и «Спилки», в частности С. В. Петлюра. Согласно оценке В. К. Винниченко, эти люди «ориентировались на доброе, широкое сердце русской демократии, на гром победы, который смягчит крутое сердце царизма вплоть до степени народоправства, до парламентаризма и до воли наций, которые благоденственно молчали тогда по всем ее необъятным просторам… Это были те из украинцев, которые корнями своей личной жизни слишком глубоко срослись с жизнью русской»[65].

Параллельно проявилась ориентация и на «немецкий штык». Конечно, в пределах российской Украины она пребывала в латентном состоянии, отчетливо не могла себя оформить. Расчет тут строился на том, что с течением войны будет уничтожена основа национального гнета – царизм. «А немецкий империализм – эксплуататор культурный и разумный. Он не будет так по-дурацки, лениво, так неаккуратно и нерационально грабить, как это делал царизм. Он, доя силы из народа, будет беспокоиться о том, чтобы он не очень брыкался, он не будет отдирать от него последний клок сена, он будет стараться, чтобы дойная корова была сытой и больше молока давала»[66].

Третий лагерь политически активного украинства придерживался и не российской и не германской ориентации, а собственной, с опорой на собственную нацию, на собственный народ. Такие взгляды были характерными преимущественно для социалистических течений[67].

Впрочем, социалисты, также переживавшие непростые времена, раздирались внутренними противоречиями, что рельефно проявлялось, в частности, в УСДРП. Большая ее часть прониклась откровенно оборонческими настроениями и рекламировала их через «Украинскую жизнь» – русскоязычное издание, редактированное С. В. Петлюрой и А. Ф Саликовским. Частыми авторами, помещавшими там свои материалы, были М. С. Грушевский и В. В. Винниченко.

В специальной декларации, которым «Украинская жизнь» откликнулась на начало войны, содержался призыв стать на сторону России против австро-германских врагов и «содействовать успешному выполнению российской армией чрезвычайно важной задачи, выпавшей на ее судьбу». Правда, там же выражалось сожаление по поводу неблагосклонного отношения господствующих российских кругов к стремлениям украинцев[68].

Меньшая часть УСДП во главе с А. И. Жуком и В. В. Дорошенком, «блокируясь» с бывшим членом «Спилки» М. М. Меленевским (Баском) и А. Ф. Скоропис-Йолтуховским, избрали прогерманскую ориентацию. Вместе с Д. И. Донцовым, Н. К. Зализняком и другими деятелями украинского движения они уже в начале августа 1914 г. реализовали выдвинутое В. К. Липинским предложение о создании во Львове «Союза освобождения Украины» (Союзу визволення України – СВУ), выступившего за победу в войне кайзеровской Германии.

Надднепрянские лидеры отнеслись к СВУ, его деятельности настороженно, сохраняя недоверие вплоть до конца войны.

Небольшая группа членов УСДРП во главе с Л. Юркевичем заняла центристскую позицию, попытавшись отмежеваться как от русофилов из «Украинской жизни», так и от германофилов из СВУ. Они начали в Женеве издание газеты «Боротьба», на страницах которой отстаивали взгляд на украинский вопрос с позиций «интернационального социализма». Вначале к позициям «Борьбы» склонялся и В. К. Винниченко, но через короткое время отдал предпочтение сотрудничеству с «Украинской жизнью»[69].

Война огненным катком трижды прокатилась по западным территориям Украины, принесла разорения, неисчислимые беды, страдания. При этом русские военные власти обрушивали террор на головы австро- и германофилов, а их противники, естественно – на русофилов. Пережитую трагедию историки наименовали, по примеру XVII столетия, новой «руиной Украины».

Военные события и дипломатические маневры Австро-Венгрии и Германии делали еще более проблематичными надежды на украинскую соборность[70]. К крайнему напряжению, в котором постоянно находилось население Правобережной Украины, добавлялись превентивные меры самодержавия, направленные на искоренение освободительных настроений украинцев на Надднепрянщине. Поводом были, в частности, и провокационные заявления, и действия стратегических противников, стремившихся разжечь сепаратистские движения[71]. По национально-освободительному движению наносились все более ощутимые удары. Ликвидировались различные очаги украинской культурной жизни, украинские организации, преследовались активисты, запрещались периодические издания.

Невзирая на то, что киевская газета «Рада» с первых же дней войны стремилась демонстрировать свои лояльность и поддержку позиции самодержавия, оформляла оборонческие настроения в поэтические строки вроде «Ми бороним (защищаем – В. С.) наші хати, наші тихії гаї», она была закрыта. Та же судьба ждала «Українську хату», еженедельник «Слово», журналы «Дзвін», «Україна», «Рідний край», «Літературно-науковий вісник», «Записки українського наукового товариства», «Наша кооперація» и др. Примечательна даже такая деталь: запрещалось «печатание украинских афиш и плакатов на бумаге сине-желтого цвета или с бордюром тех же цветов»[72].

Параллельно усилились атаки на сами термины «Украина» и «украинцы». Множились черносотенные публикации, в частности в редактируемом В. В. Шульгиным «Киевлянине», где доказывалось, якобы «Украина» – это «уродливый польский термин», означающий «окраину», а как название региона – «окраину Польши»[73]. Это «подливало масла в костер», особенно после того, как Австро-Венгрия по договору с Германией в ноябре 1916 г. согласилась на возрождение Польского государства, в котором предусматривалась автономия Галиции без деления на Восточную и Западную. Это открывало дорогу для поглощения будущей Польшей всего региона, несмотря на то что в восточной его части подавляющее преобладание принадлежало этническим украинцам[74].

Символическими стали и арест, ссылка российскими властями М. С. Грушевского как «австрийского шпиона». Причины просты – выдающийся ученый долгие годы работал во Львове, а в день начала войны оказался на отдыхе в Галиции.

Пользуясь условиями военного времени, царские сановники не прекращали атак на украинство, планируя все более масштабные акции. Министр иностранных дел С. Д. Сазонов доказывал: «Теперь наступил подходящий момент, чтобы раз и навсегда покончить с украинским движением»[75].

Судя по всему, только перманентно переменчивая ситуация на театрах военных действий не позволяла властям реализовать вызревавшие подобные замыслы: просто не хватало сил.

Результаты такого развития событий концентрировались в двух взаимообусловленных факторах: 1) укреплявшемся сознании лидерами украинства практически полной бесперспективности разрешения в ближайшем будущем национального вопроса, достижения равноправных отношений с российской стороной, усиливавшей великодержавные тенденции и 2) латентном накоплении освободительной энергии, до определенного времени не прорывавшейся наружу, что способствовало возникновению иллюзий об абсолютном подавлении национального движения, его искоренении.

Стихийно сливаясь с другими потоками нараставшего массового недовольства в стране – антивоенными выступлениями, социальными волнениями различных слоев общества, национально-освободительное движение способствовало вызреванию всеохватывающих настроений коренной ломки господствующих порядков, неудержимого стремления к революционным переменам.

II. Февральский сдвиг и рождение надежд

1. Отрешиться от имперского наследия

Среди громадного количества научных (как, впрочем, и ненаучных) изданий, посвященных переломной эпохе в полиэтнической России, значительная часть посвящена межнациональным отношениям. При этом особое внимание привлекает сравнительно недавнее фундаментальное издание московского ученого В. П. Булдакова «Хаос и этнос. Этнические конфликты в России 1917–1918 гг.»[76]. И дело не только во внушительном объеме книги, заслуживающем уважения вовлечении в научный оборот впечатляющем круге исторических и историографических источников, их критическом, оригинальном анализе, истолковании, нетривиальных, подчас неожиданных и даже эпатирующих оценках и выводах. У взявшего в руки объемный том читателя, имеющего общие представления об историческом процессе, главных событиях, сразу же возникает вопрос: верно ли уже в названии, призванном обобщенно-лапидарно охарактеризовать воссозданную картину, ее логическую пружину или основной стержень, квалифицируется тогдашнее состояние межнациональных отношений, во всяком случае, представление о их доминанте – как о хаосе? Может быть, априори вести речь если не о «побежденном хаосе», как у Виктора Гюго[77], то, по крайней мере, как о стремлении, движении к такому состоянию, его достижению, которое как раз и зарождалось, начиналось со взрывом революции, а с ее развитием все более становилось объективной реальностью, закономерной, детерминантой?

Может быть и другой угол зрения на проблему этнического хаоса, его трактовки. Можно, конечно, использовать систему координат, в которой жестко централизованное государство является воплощением порядка, а любое покушение на его дестабилизацию, иными словами – национально-освободительное движение – несомненными проявлениями деструкции, акциями, разжигающими низменные страсти, провоцирующими нестабильность, вызывающими кризис. И если далее исходить из того, что «при всех своих пороках российский империализм был далек от образа «тюрьмы народов», считать последнюю констатацию, с которой соглашались не только радикалы-большевики, но и многие другие политические силы «воображаемой величиной», полагать, что политика «разделяй и властвуй» при этом «вовсе не была чисто репрессивной, как казалось (? – В. С.)» представителям «освободительного» (кавычки В. П. Булдакова. – В. С.) движения»[78], тогда исходная позиция автора представляется определенно тенденциозной, ангажированной, расходящейся с общепринятыми научными критериями. Конечно, вместо возникающих сомнений, невольных вопросов, желания сразу ввязаться в дискуссию на умозрительном уровне, используя противопоставление готовых или же конструируемых схем, предпочтительнее внимательно разобраться как в версии, предложенной В. П. Булдаковым и, главное – в степени ее аргументации, так и не ограничиваться только спорадическими сюжетами (даже в огромном фолианте, посвященном изучению событий в громадной стране в целом, это неизбежно), а поставить задачу системного анализа целенаправленно ограничиваемого предмета исследования, сведения субъектов межнациональных отношений всего до двух. Без сомнения, можно рассчитывать, что полученные в итоге результаты могут оказаться более доказательными, всесторонне обоснованными.

Естественно, при всем желании не упустить ни малейшего мало-мальски значимого нюанса, все же важно постараться реализовать задачу воссоздания процессов на крупно-этническом, если можно так выразиться, уровне, а с формированием и упрочением элементов государственности – в плоскости возникающих, становящихся жизненными реалиями международных смыслов и содержаний.

Впрочем, пытаться настроиться на собственную волну, которая обязательно отличалась бы от имеющихся подходов, точек зрения совсем не означает обязательно доказывать, что кто-то делает не то и не так, как, в общем-то, следовало бы. Надо вникать и в замысел других авторов, представить, понять преследующих сугубо для них важную, исключительную цель. Так, тот же В. П. Булдаков с первых строк своей монографии дает понять, что его «сверхзадача» – постигнуть сущность этнических конфликтов, порождающих этническое насилие, неизбежно приводящее к революционному хаосу[79].

В этом смысле издание как бы продолжает книгу «Красная смута»[80] вышедшую двумя изданиями[81], и, по авторским представлениям, превосходящим всю имеющуюся историографию революции[82]. Лейтмотив как названных, так и других трудов В. П. Булдакова при всей терминологической «расцвеченности», метафоричности текстов, ярких морализаторских соображениях-«вкраплениях», нарочито высокомерном отношении к наработкам коллег по профессиональному цеху, весьма прост: в общественной поступи нет ничего хуже, вреднее, предосудительнее и преступнее революций. От них все зло, все беды, все несчастья. И все, кто в них участвуют – от инициаторов, идеологов, лидеров до абсолютно безрассудной, «звереющей», «сатанеющей» в ходе катаклизмов «черни» (т. е. масс. – В. С.), заслуживают лишь порицания и возмущения…

Может быть, уходя от гипертрофированного восприятия и оценок явлений и процессов переломных эпох, и стоит в чем-то согласиться с негативными сторонами действительно далекого от идиллии опыта. Но тогда возникает, как представляется, вполне логичный вопрос: а возможен ли в принципе исторический общественный прогресс без революций.

Как известно, есть лишь два варианта развития человечества (во всяком случае, так было до сих пор) – эволюция и, если она не способна разрешить назревшие противоречия, – революция.

Конечно, революции можно не любить, их можно критиковать и ненавидеть. Но их нельзя отменить, исключить.

Не потому ли желающие искать отрицательные доказательства в оценке революций, нагнетающие страсти вокруг порождающих ими событий и последствий (и таких немало) не ставят вопрос (естественно, ретроспективно и гипотетически) – а что необходимо было делать, чтобы не прекращалось поступательное общественное развитие, с неизбежностью предполагающее социальный прогресс и совершенствование? Даже попыток предложить сколько-нибудь конструктивные «рецепты» не находится.

Автор данной публикации, опираясь на многочисленные труды предшественников и коллег-исследователей, пытался (хотя бы на примерах истории Украины) обосновать детерминированность революций как обязательных и неизбежных вариантов движения общества по восходящей линии[83]. Думается, что выводы вполне могут проецироваться на историю России в целом (Украина длительное время была ее органичной составной частью) и по большому счету применимы для понимания, трактовок общемирового развития.

Потому и в данном случае, не находя веских оснований для отхода от выкристаллизованных позиций, представляется важным и необходимым с самого начала осознанно ориентироваться на сущностную, закорененную в сам исторический процесс связь, неразрывное единство социального и национального факторов, особенно рельефно проявляющихся в моменты общественных катаклизмов.

* * *

После отречения 2 марта 1917 г. российского императора Николая II от престола уже на следующий день была принята Декларация Временного правительства о его задачах. Документ включал и обращение к народу, в котором впервые за всю историю Российской империи население именовалось гражданами. А среди демократических свобод, которые бы обеспечили последним их подлинное равенство, предполагалась «отмена всех сословных, вероисповедных и национальных ограничений»[84]. Одновременно декларация 3 марта 1917 г. оформляла принцип «непредрешения» вопроса о государственном устройстве до созыва Учредительного собрания, что подтвердило и обращение правительства «Граждане Российского государства!» от 6 марта[85]. Потому официальное провозглашение республиканского государственного порядка и Российской республики чрезвычайно затянулось и произошло только 1 сентября[86].

Однако жизнь настоятельно требовала своего и Временное правительство вынуждено было мало-помалу выполнять сделанные обещания, которые «ложились» в республиканское русло. Вполне резонно замечание специалистов о том, что практически участники политического процесса в феврале – в начале марта 1917 г. считали: «революционная Россия остро нуждалась в стабильном правовом режиме, который нужен был немедленно, а не по результатам работы Учредительного собрания. Так что приходилось рассчитывать, что те или иные политические формы – в центре и на местах – возникли бы в результате общественной самодеятельности, причем стремительно и в самом скором времени»[87].

20 марта 1917 г. было принято постановление главного исполнительного органа страны «Об отмене вероисповедных и национальных ограничений»[88]. В числе первых документов и шагов в этой сфере стала ликвидация ограничений относительно еврейского населения страны, восстановление автономии Финляндии, согласие на создание в будущем «независимого польского государства»[89] и др.

Вряд ли кто отважится оспаривать то, что в своем подавляющем большинстве украинцы ждали свержения самодержавия, надеялись, что это неизбежно произойдет и откроет дорогу к новой жизни во всех ее проявлениях. Правда, задавленное в годы войны национально-освободительное движение не могло развиться в такие действия, которые бы позволяли говорить о мощном, осязаемом вкладе в Февральскую революцию. То, что старший фельдфебель учебной команды Лейб-Гвардии Волынского полка Т. И. Кирпичников утром 27 февраля 1917 г. выстрелом убил штабс-капитана И. С. Лашкевича, прибывшего в казарму с целью организовать солдат на «прекращение беспорядков» в столице империи, вовсе не повод начинать зачислять в актив украинского фактора украинское название полка, его национальный состав и особые отношения к царизму.

Несколько иначе стоит посмотреть на расхожую фотографию, без которой не обходится ни одно солидное издание, посвященное Февральской революции: это большая группа, колонна солдат под огромным красным транспарантом, на котором начертано гордое слово «Волынцы». Это воины столичного гарнизона первыми присоединяются к восставшим рабочим. А за ними пойдет и Литовский полк, затем Преображенский… Так судьба самодержавия была решена.

Достаточно оперативно отреагировали на первые же новости из Петрограда в Киеве. На проведенном по инициативе Товарищества украинских постепеновцев (ТУП) собрании представителей украинских партий, общественных, кооперативных, профессиональных организаций, товариществ уже 3–4 марта создается Украинская Центральная Рада. Параллельно формируются Объединенный комитет общественных организаций, Советы рабочих и солдатских депутатов. Подобной активностью характеризуются первые мартовские дни 1917 г. и в других городах, регионах Украины, захватывая в силовое революционное поле практически всех граждан.

На авансцену политической жизни Украины сразу выдвинулась Центральная Рада. Если остальные организации с самого начала создавались как региональные (Советы, комитеты) или профильные (профсоюзные, кооперативные, просветительные, спортивные, студенческие и др.), Центральная Рада заявила о себе с самого начала как общенациональный политически-координационный центр[90], принимающий на себя функции представительства от всего края с преимущественно этнически украинским населением.

Симптоматично уже сообщение, появившееся 5 марта в газете «Киевская мысль» под названием «В украинских организациях»: «Вчера состоялось многолюдное собрание членов различных украинских организаций. На собрании этом все организации объединились и вошли в состав комитета «Центральная рада». К этому комитету присоединилась также и украинская молодежь. Собранием посланы приветственные телеграммы председателю совета министров кн. Львову и министру юстиции Керенскому с выражением надежды, что в свободной России будут удовлетворены все законные права украинского народа»[91].

Кроме того, что в данном случае речь идет об инициативной акции собрания в деле консолидации нации, привлекает внимание обращение к Временному правительству, в котором Россия признается свободной страной (хотя еще и не республикой), от которой стоит ждать удовлетворения законных прав (они пока не конкретизируются) украинского народа[92]. В таком же духе (в одних случаях более категорично, в других несколько умереннее и осторожнее) были выдержаны и другие послания от различных украинских кругов из многих мест с Украины и украинских (можно сказать – диаспорных) организаций, коллективов Петрограда и Москвы, ряда городов из российских губерний[93].

Уже 9 марта Центральная Рада обратилась к украинскому народу с пламенным призывом воспользоваться возникшей ситуацией для реализации национальных идеалов, для внедрения в жизнь новых общественно-политических устоев. «Упали вековые цепи, – говорилось в документе. – Пришла воля всем угнетенным людям, всем угнетенным нациям России. Пришло время и твоей воли и пробуждение к новой, свободной творческой жизни после более чем двухсотлетнего сна.

Впервые, Украинский тридцатипятимиллионный народ, ты будешь иметь возможность сам за себя сказать, кто ты и как хочешь жить как отдельная нация. С этого времени в дружной семье вольных народов начнешь сам себе ковать лучшую судьбу»[94].

Несмотря на то, что из конкретных ближайших целей объявлялось только введение украинского языка в образовательный процесс всех уровней, Центральная Рада в общих чертах ориентировала нацию, как полноправный субъект, на самостоятельные созидательные действия, что, естественно, предполагало и новый уровень отношений со всеми другими народами, в том числе и русским.

Все слои населения призывались к спокойствию, поддержке нового строя и национальной организации.

Возникнув как общественно-политический координационный центр, Центральная Рада стала потенциальным источником национальной власти. Без колебаний она оперативно приступила к организации своих органов на местах – губернских и уездных Рад, войсковых Рад.

Возникала потребность в безотлагательной выработке политической платформы как отправного пункта и перспективной стратегии. Исполнение такой миссии с первого же дня связывалось с возвращением в Украину со ссылки (после Симбирска и Казани с конца 1916 г. это была Москва) выдающегося историка с признанным реноме влиятельного общественного деятеля М. С. Грушевского[95]. Очевидно, с ним поддерживалась связь и именно на него пал выбор как на потенциально самого предпочтительного, авторитетного руководителя органа, представлявшегося политическому украинству чрезвычайно, даже наиболее важным[96]. И расчет оказался вполне оправданным.

Впервые появившись на заседании УЦР 15 марта 1917 г., М. С. Грушевский сразу придал ее деятельности мощный интеллектуальный импульс, мгновенно повлиял на кристаллизацию позиции всего украинского движения. Уже 19 марта в официальном сообщении о формировании Центральной Рады довольно четко прорисовался ее политический облик: требование «территориальной автономии Украины с государственным украинским языком, с обеспечением прав национальных меньшинств»[97].

Тогда же было обнародовано решение созвать 6–8 апреля в Киеве общеукраинский конгресс «для определения постоянных членов Центральной Украинской рады»[98].

Параллельно М. С. Грушевский начал, по существу, публично прорабатывать, обосновывать «краеугольные камни» стратегии украинского движения, которое все более громко заявляло о себе и в Украине, и в столицах России (в частности, это подтверждали многочисленные, с десятками тысяч участников демонстрации под украинскими флагами и лозунгами).

В ряде научно-публицистических работ, оперативно выпущенных в виде небольших брошюрок («Великий момент», «Откуда пошло украинство и куда оно идет?», «Кто такие украинцы и чего они хотят?», «Какой автономии и федерации хочет Украина» и др.) историк достаточно основательно, и в то же время популярно, изложил стратегические требования и тактику достижения целей национального движения. Это, собственно, было общее мнение лидеров украинских партий, Центральной рады.

Издавна считавшие самодержавие оплотом социального и национального гнета М. С. Грушевский, В. К. Винниченко, С. А. Ефремов, В. К. Прокопович, А. В. Никовский и другие политические лидеры украинского движения расценили Февральскую революцию как начало принципиально нового этапа в развитии, преобразовании бывшей «тюрьмы народов». Они считали, что наступил момент превращения абсолютистского централизованного государства в демократическую, децентрализованную, федеративную республику (союз национально-территориальных самоопределяющихся образований).

Потому исходной позицией лидеры Центральной Рады определили заботу о необратимости начавшихся в Феврале процессов, обеспечении вклада всей нации в общее дело торжества демократии в России. Это прямо корреспондировалось с одним из краеугольных камней тогдашних представлений о сущности государственного устройства – «народоправство», т. е., народная власть, демократия, или, иными словами – социализм (каждая украинская партия имела это определение в качестве обязательного в своем названии).

В самых общих чертах стратегию Украинской национально-демократической революции и государственного созидания М. Грушевский очень четко сформулировал в одной из первых статей 1917 г. – «Свободная Украина» («Вільна Україна»). «Требование народоправия и подлинно демократического строя на Украине в отделенной, несмешанной автономной Украине, связанной только федеративными узами то ли с иными племенами славянскими, то ли с другими народами и областями Российского государства, – это старый наш лозунг, – отмечал Глава Центральной Рады.

– …Несомненно, он останется той сердцевинной политической платформой, на которой будет идти объединение жителей Украины без различия слоев и народностей. Средней между программой простого культурно-национального самоопределения народностей и требованием полной политической независимости»[99].

Глава Центральной Рады пытался убедить всех тех, кто был способен логично мыслить и действовать (и украинцев, и русских), в целесообразности, взаимовыгодности, выигрышности отстаиваемого варианта достижения гармоничных отношений двух соседних народов.

Предоставление автономии Украине, по мнению М. С. Грушевского, не только не привело бы к ослаблению общероссийского государства, к его распаду, чего панически боялась и чем всех так грозно пугала русская элита, а, наоборот, – усилило бы тягу автономных национально-государственных образований к сплочению вокруг исторически сложившегося центра, к осознанному объединению (а в результате, понятно, – умножению) усилий для совместного решения назревших проблем, продвижения по пути прогресса.

Идеологи Украинской революции полагали, что при демократических порядках в автономном образовании можно будет эффективно реализовать интересы этнического большинства каждой территории, воплотить в конкретную политику его волю, не входя в серьезные противоречия с национальными меньшинствами. В результате полная стратегическая национально-государственная формула приобретала следующий вид: широкая национально-территориальная автономия Украины в федеративной демократической республике Россия[100].

Лапидарно программу украинского национального движения В. Винниченко формулировал ясно и определенно: «Народоправие, широкое местное самоуправление, управление хозяйственной и политической жизнью местными силами, точное определение прав и обязанностей целого государства и автономной единицы…»[101].

Вера в обязательное, неизбежное торжество демократии лежала в основе расчетов на то, что желаемого результата можно будет достичь почти автоматически, избежав конфликтов, даже исключая напряжение. Лидеры Украинской революции были убеждены, что общероссийская демократия, верная провозглашенным принципам, не должна была противиться волеизъявлению украинской нации, и просто обязана была по достоинству оценить стремление украинцев не сепарироваться от русской, других наций бывшей империи, а искать общую базу для единых действий, упрочения федеративного государства. Получая возможность таким образом распоряжаться своей собственной судьбой, точнее – решать большинство важнейших вопросов самостоятельно, через автономные демократические органы власти украинцы одновременно через принадлежность к федерации могли иметь и вполне ощутимые выгоды. Они бы пользовались преимуществами, которое имеет крупное государство на международной арене, эффектом от концентрации в единой государственной системе людских и материальных ресурсов. Поэтому федеративному центру логично было делегировать полномочия на проведение учитывающей интересы автономных образований внешней политики, строительство общих вооруженных сил, обеспечение функционирования единой финансовой системы, системы связи и путей сообщения, возможно, на решение и некоторых других важных для жизнедеятельности совместного государственного организма вопросов. Чрезвычайно важным представлялось и то, что при такой модели развития событий не разрывались бы живые экономические, политические, духовные связи, налаживавшиеся веками – иное дело, что предстояло устранить имевшиеся тут перекосы и деформации[102].

Именно торжество демократии (ее высшим идеалом представлялось Учредительное собрание) должно было обеспечить такой прогресс в децентрализации бывшей империи, при котором определенные территории, на которых сложилось преобладание этнического элемента, получат право в собственных пределах вести дело сообразно с местными, национальными условиями и интересами (национально-территориальная автономия – ограниченное местное самоуправление, венчаемое представительным органом – Украинский сейм – аналог Учредительного собрания). Означенное представлялось хорошей и достаточной основой для решения проблемы, которая именовалась украинским вопросом. Ставя его в прямую зависимость от развития прогрессивных по содержанию событий в стране в целом, лидеры украинского движения не только не стремились противопоставить перспективную автономную Украину центрам России, а наоборот, с их деятельной помощью (демократической гарантией), не разрывая наработанных веками экономических, политических, идеологических, духовных и иных связей и традиций, достичь издавна вынашиваемой цели – найти возможности, пути к как можно более полновесной национальной самореализации в семье славянских народов (если «не заглядывать» в более далекую перспективу). Сущность стратегической цели, на которую ориентировалось украинство, излагалась М. С. Грушевским предельно четко и откровенно: «Украинцы не имеют желания от кого-либо отделяться, отгораживаться, – они хотят только, чтобы им и всем гражданам Украины была возможность управлять краевыми делами, определять судьбу края без всяких вмешательств со стороны и без возможности таких вмешательств. Они сознают свои силы и способности и уверены в том, что когда край будет иметь свободу и будет гарантирован от всяких сдерживаний и вмешательств извне, он будет развиваться настолько сильно и успешно, что ему не нужно будет каких-либо искусственных ограждений от чужих влияний или конкуренций»[103]. А принадлежность к великой и могучей державе позволяла бы эффективно воспользоваться ее очевидными преимуществами на международной арене, особенно важными в условиях продолжения мировой войны.

Весьма примечательно и то, что обозначенная перспектива была для лидеров Украинской революции не скороспелой, сиюминутной реакцией на сложившуюся ситуацию, видением только «близлежащих возможностей». Их воззрения – свидетельство того, что они, как наследники славных освободительных традиций кирилло-мефодиевцев, сохранили верность выношенным идеям славянской федерации. Торжество Российской революции, федеративное переустройство государства они считали важнейшей стратегической целью, открывающей путь к реализации давних замыслов европейского масштаба. «Я твердо верю, да и не один я, – убеждал М. С. Грушевский, – что великая революция российская, только бы ее защитить от упадка и анархии, – очень повлияет на политическое переустройство всей Европы, на ее превращение в Европейскую федерацию. О такой федерации думали издавна политики и специалисты государственного права: они считали ее логическим выводом со всего дальнейшего развития европейской жизни. Она только казалась очень далекой до последних событий – так как теперь кажется близкой и осуществимой. И вот почему я и другие нисколько не озабочены полной политической независимостью Украины, не придаем ей никакого веса. Для ближайшего времени вполне достаточно широкой украинской автономии в федеративной Российской республике. А в будущем, надеемся, эта республика войдет в состав федерации европейской, и в ней Украина станет одной из наиболее сильных, мощных и надежных составляющих частей – одной из опор этой Европейской федерации»[104].

Думается, есть немало оснований утверждать, что такой четкой, конкретной программы к тому моменту не смогла выработать ни одна политическая сила в России.

Глава Центральной Рады М. С. Грушевский, его тогдашний ближайший сподвижник В. К. Винниченко, их соратники выполнили в тот момент очень важную, можно сказать – исключительную, историческую миссию (на такую роль, кроме них, вряд ли вообще кто был способен в украинском политикуме) – они в кратчайшие сроки смогли убедить самые широкие слои нации в том, что предложенный ими вариант научно обоснован, логичен, реально вполне осуществим, продуктивен. М. С. Грушевский адаптировал на уровень культуры, сознания украинца с двухклассным церковно-приходским образованием теоретические выкладки сложнейших вопросов о возможных государственных системах (их преимуществах и недостатках), о различных вариантах политических конструкций государств и, как абсолютно обоснованный вывод – требования широкой национально-территориальной автономии в федеративной демократической республике Россия. Именно этой цели он и подчинил все свое творчество и всю организационно-политическую деятельность.

А нация, в свою очередь, получила возможность взять на вооружение довольно четкую, продуманную политическую платформу, стратегический ориентир, важнейшими, определяющими стержнями которых была весьма перспективная, подлинно демократическая модель достижения нового уровня отношений между двумя крупнейшими нациями – украинской и российской.

Надо сказать, что лидерам Украинской революции практически не довелось затрачивать больших усилий для убеждения широких слоев украинства в правоте избранного курса, хотя в пропагандистской работе сыграли свою роль таланты В. К. Винниченко, С. А. Ефремова, В. К. Прокоповича и др. Оказалось, что это именно те чаяния, которые веками внутренне вынашивались и к которым инстинктивно стремилась почти вся нация. В этом свете в значительной мере становится понятной та последовательность, с которой Центральная Рада, получив от народа своеобразный мандат доверия, стремилась претворить в жизнь автономистско-федералистскую программу в своих трех первых Универсалах, принципиально ее отстаивала во взаимоотношениях с Временным правительством.

Типичной для 1917 г. стала картина: любого уровня собрания (вплоть до сельских сходов) обязательно избирали своим почетным председателем главу Украинской Центральной Рады, (так велик был авторитет М. Грушевского, даже портрета которого большинство украинцев никогда не видело, но о взглядах было уже неплохо наслышано), а резолюции принимались в полном соответствии с пропагандируемой им платформой. В этих условиях даже бывшая Украинская народная партия, изменившая весной название на Украинскую партию самостийников-социалистов, во главе с Н. И. Михновским официально объявила о своей приверженности автономистско-федералистскому курсу[105]. Самостийнические лозунги раздавались очень редко, а соответствующие надписи на транспарантах и флагах демонстрантов «тонули» в море призывов, сформулированных М. С. Грушевским[106].

Доминирующие настроения той поры очень образно передает В. К. Винниченко, доказывающий, что в один миг исчезли все иные политические ориентации, кроме одной: «Всероссийская революция, Справедливость… За 250 лет пребывания в союзе с Россией, – с неподдельным пафосом, вдохновением пишет он, – украинство впервые в эти дни почувствовало себя в России дома, впервые интересы этой бывшей тюрьмы стали близкими, своими.

Мы стали частью – органической, активной, живой, желаемой частью – единого целого. Всякий сепаратизм, всякое отделение от революционной России считалось, абсурдным, бессмысленным. Для чего? Где мы найдем больше того, что теперь мы имеем в России? Где во всем мире есть такой широкий, демократический, всеохватывающий строй? Где есть такая неограниченная свобода слова, собраний, организаций, как в новой великой революционной державе? Где есть обеспечение права всех угнетенных, униженных и эксплуатируемых, как не в новой России»[107].

Абсолютным торжеством таких настроений стали итоги работы Всеукраинского национального конгресса (съезда), состоявшегося в Киеве 6–8 апреля 1917 г. Обсудив наиболее животрепещущие проблемы переживаемого момента, делегаты пришли к единодушному заключению:

«1. Согласно историческим традициям и современным реальным потребностям украинского народа съезд считает, что только широкая национально-территориальная автономия Украины обеспечит потребности нашего народа и всех других народностей, живущих на украинской земле.

Что такое автономное устройство Украины, а также и других автономных краев России, будет иметь полные гарантии в автономном строе.

Потому единой соответствующей формой государственного устройства съезд считает федерацию и демократическую Республику Русскую.

А одним из главных принципов украинской автономии – полное обеспечение прав национальных меньшинств, проживающих на Украине»[108].

Считая свои планы ограниченной, «мягкой» децентрализации государства назревшими, справедливыми, конструктивными, не угрожающими целостности России, руководство Украинской революции всячески доказывало, что шаги центральной власти навстречу предполагаемой национально-территориальной автономии отдельных национальных краев и областей не только не будут иметь негативного, тем более разрушительного последствия, а наоборот – будут вызывать всевозрастающие симпатии, авторитет центра, доверие и тяготение к нему, вести к превращению окраин, получающих демократическое самоуправление, в прочную опору новой власти, нового строя.

Руководство Центральной Рады с первых же дней революции предприняло довольно энергичные усилия, чтобы убедить Временное правительство, политические силы России в своей абсолютной лояльности новому, республиканскому строю, в его полной поддержке, готовности вносить свой вклад в закрепление демократии в масштабах всей страны.

Не будучи сторонниками радикализма, форсированных, тем более – силовых методов достижения цели, стремясь к максимальной легитимности, почти к «стерильности» своих действий, руководители Центральной Рады предлагали решить назревавший вопрос автономии Украины постепенно, поэтапно, надежно подготавливая широкое общественное мнение к адекватному восприятию намечаемых изменений.

Так, направив в середине мая 1917 г. делегацию в Петроград, украинские лидеры обратились к Временному правительству и Исполкому Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов со специальной декларацией – докладной запиской. Создается впечатление, что Центральная Рада не столько требовала законных прав для Украины, сколько извинялась за то, что ход событий, настроения масс вынудили ее обратиться к высокому руководству, «потревожить» его: «Украинская Центральная Рада как представительный орган в организованной украинской демократии, до сих пор играла, да и сейчас играет, сдерживающую и направляющую в организованное русло роль.

Но она могла и может это делать только до того времени, пока эта организация идет в контакте с естественным развитием народного движения. Если в силу чего-либо она должна будет прекратить или даже утратить свою организационную деятельность, она будет снесена стихийным потоком»[109].

Руководители Украинской революции стремились убедить официальный Петроград в том, что они его союзники, что их тревожит спокойствие и порядок в крае в той же степени, как и столичное начальство. И обращение к правящим инстанциям продиктовано, прежде всего, стремлением не выпустить взрывоопасную ситуацию из-под контроля: «Мы берем на себя смелость обратить самое серьезное внимание Временного правительства, совета рабочих и солдатских депутатов и всей российской демократии на современное положение вещей и призываем пойти нам навстречу в решении нашего тяжелого, ответственного задания – направления украинской стихии по такому руслу, которое не только не помогало бы усиливающейся брани, а наоборот, помогло бы организации сил всей России…»[110].

В свете вышеизложенного определенным преувеличением представляется оценка авторов новейшего труда о том, что «весной 1917 года власть на Украине перешла к Центральной Раде»[111]. Реально этот процесс займет довольно значительное время и завершится гораздо позже.

Конечно, в плане социальной природы, программных ориентаций, избираемой тактики руководство Центральной Рады было довольно близким, в чем-то, по существу, даже родственным Временному правительству, умеренно-реформистским силам Петрограда. Потому оно стремилось сначала найти соглашение с официальным правительством и чтимым им руководящим государственным центром, оттягивая «на потом» реализацию нараставших требований масс. М. Грушевский пытался даже упредить возможную негативную реакцию российской стороны на провозглашенный совершенно закономерный лозунг «украинизации», публично призывал ни в коем случае не допустить рецидивов «насильственной украинизации».

Безусловно надуманными являются бытующие подчас подозрения, что украинская сторона, начиная с минимальных просьб – предложений центральной власти, далее хитростью (это, дескать, несложно предположить) могла втянуть официальный Петроград в процесс, по ходу которого затем неизбежно наращивала бы требования, ведущие к политической дестабилизации и, в конце концов – к развалу страны.

Гораздо больше оснований считать искренними именно несколько неловкие оговорки в деловой, дипломатической переписке в переговорах с Временным правительством (они отражались и в других официальных документах), согласно которым лидеры Украинской революции квалифицировали свои очень осторожные, эластичные шаги – просьбы к Временному правительству – в значительной степени вынужденными. Массы не только доверяли Центральной Раде, но и в условиях революционной эйфории все более проявляли нетерпение, начинали оказывать давление на своих вождей.

В 1917 г. шаг за шагом (где-то в обостренном противоборстве, где-то, достигая очень незначительного понимания, согласия Временного правительства) как бы «нарабатывалась» модель функционирования полиэтнического государства в условиях закрепления демократии, о стремлении к чему неустанно твердили практически все тогдашние политические силы.

Именно в этом контексте, как представляется, может быть с наибольшей степенью вероятности и убедительности определен масштаб влияния украинского фактора на общероссийский революционный процесс 1917 г.

Однако Временное правительство попыталось строить взаимоотношения с Центральной Радой на основе жесткого неприятия любых украинских инициатив. В официальных ответах на предложения в ходе переговоров прибегали к любым аргументам – возражениям. Например: Временное правительство не вправе решать такие кардинальные вопросы, как территориальный, который может быть только компетенцией Учредительного собрания; непонятно вообще, что собой представляет Украина, каковы ее границы, кто имеет право претендовать на автономный статус; Центральная Рада, сформированная по этническому принципу, не может претендовать на роль выразителя интересов всего многонационального населения Украины и т. д. Массы же в революционной атмосфере считали себя вправе явочным порядком решать вопросы, которые представлялись важными, актуальными. Так «снизу» началось движение за сплочение воинов украинцев в тылу и на фронте в отдельные украинские части. Для руководства этим процессом, его стимулирования в мае 1917 г. в Киеве был проведен Первый всеукраинский войсковой съезд. Работу в этом направлении было решено продолжить на Втором съезде, созыв которого был назначен на начало июня. Из Петрограда посыпались грозные оклики, воспрещающие шаги по украинизации армии как разваливающие ее в условиях войны. Министр А. Ф. Керенский телеграммой запретил созыв Второго съезда, что обернулось обратным эффектом: дополнительная информация лишь увеличила число посланных из частей депутатов.

Прибывшие на форум солдаты торжественно поклялись не покидать Киев до тех пор, пока Центральная Рада, не обращая внимания на реакцию Временного правительства, не примет государственного акта, определяющего судьбу Украины. До этого в подобном духе высказался и весьма представительный Всеукраинский крестьянский съезд[112].

В этих условиях, чтобы не разойтись с массами, от имени которых она говорила и действовала, Центральная Рада наконец-то решилась выразить волю народа Украины в своем Первом Универсале, провозглашенным на Втором Всеукраинском войсковом съезде 10 июня 1917 г. Центральная идея документа заключена в словах: «Да будет Украина вольной. Не отделяясь от всей России, не разрывая с государством российским, пусть народ украинский на своей земле имеет право сам распоряжаться своей жизнью. Пусть порядок и строй на Украине дает избранное всеобщим равным, прямым и тайным голосованием – Всенародное Украинское Собрание (Сойм). Все законы, которые должны дать этот строй тут у нас, на Украине, имеет право издавать только наше Украинское Собрание.

Те же законы, которые должны порядок определить по всей российской державе, должны издаваться во Всероссийском парламенте»[113].

Фактически в Универсале начала реализовываться платформа (концепция) Украинской революции, утвержденная национальным конгрессом. А последовавший буквально через пять дней очередной шаг – создание Генерального секретариата во главе с очень влиятельным и популярным писателем и драматургом В. К. Винниченко, как органа исполнительной власти (с заявленными функциями правительства, характерными для государственных образований) недвусмысленно говорил в пользу намерений Центральной Рады развивать и углублять начатый процесс.

Временное правительство, безусловно, чувствовало, и в принципе довольно объективно оценивало, размах Украинской революции, в которой настроения масс (низов) оказалось гораздо радикальнее (и нетерпеливее) в осуществлении весьма умеренной программы, предложенной Центральной Радой. Это, скорее всего, и сказалось на поведении Временного правительства, которое серьезно нервничало, к примеру, по поводу той же стихийно развернувшейся украинизации армии, к которой Центральная Рада имела весьма опосредованное отношение, даже пыталась сдерживать самочинные действия солдатской массы. Официальный Петроград пытался действовать превентивно, «с порога» отвергая очень ограниченные, не выходящие за рамки элементарной демократии, требования украинцев, всерьез полагая, что на этом процесс не остановится, покатится дальше – к развалу страны на неуправляемые национально-административные субъекты. Отсюда окрики, запреты, угрозы, реализация которых была не просто проблематичной, но и заведомо невозможной. В результате авторитет правительства в этой сфере терпел только ощутимый урон, а страх перед возможными последующими шагами со стороны активизирующегося украинского движения неудержимо нарастал.

В ситуации довольно ощутимого влияния украинского фактора на всю общественно-политическую жизнь страны Центральная Рада, опираясь на массовый подъем, безусловно, могла добиться более серьезных достижений в реализации своей программы. Однако лидеры Украинской революции считали, что в условиях укрепляющейся демократии, за которую тоже, как полагали, несут ответственность, они обязаны исключить любые силовые приемы, даже тактику эластичного давления, и только легитимным способом получить желаемый результат, как законную реакцию, правомерное решение Временного правительства.

Избрав, таким образом, робкую, малоперспективную линию достижения стратегической цели, а именно – через зыбкую, больше утопическую, надежду убедить Временное правительство в необходимости спокойно, без возражений принять предложения украинской стороны, лидеры национально-освободительной революции были ошеломлены, оказались в растерянности, столкнувшись с резко негативными реакциями официального Петрограда.

Немало удивляло и то, что шовинистические действия Временного правительства решительно поддержали почти все общероссийские, в том числе позиционировавшими себя демократическими, партии, имевшие достаточно прочные позиции и в самой Украине.

Единственной партией, решительно выступившей в поддержку законных требований украинцев, их шагов к введению собственной государственности, были большевики. Их лидер В. И. Ленин в статьях «Украина», «Украина и поражение правящих партий России», «Не демократично, гражданин Керенский!» и др., опубликованных в «Правде» со всей бескомпромиссностью разоблачал «великорусских держиморд» за их позицию в украинском вопросе.

Процитировав в статье «Украина» положения I Универсала, которые касались требований разрешения национальной проблемы, В. И. Ленин отмечал: «Это совершенно ясные слова. С полнейшей точностью заявлено в них, что в данное время украинский народ отделяться от России не хочет. Он требует автономии, ничуть не отрицая необходимости и верховной власти «всероссийского парламента». Ни один демократ, не говоря уже о социалисте, не решится отрицать полнейшей законности украинских требований. Ни один демократ не может также отрицать права Украины на свободное отделение от России: именно безоговорочное признание этого права одно лишь и дает возможность агитировать за вольный союз украинцев и великороссов, за добровольное соединение в одно государство двух народов. Именно безоговорочное признание этого права одно лишь в состоянии разорвать на деле, бесповоротно, до конца, с проклятым царистским прошлым, которое все сделало для взаимоотчуждения народов столь близких и по языку, и по месту проживания, и по характеру, и по истории. Проклятый царизм превращал великороссов в палачей украинского народа, всячески вскармливал в нем ненависть к тем, кто запрещал даже украинским детям говорить и учиться на родном языке»[114].

Гневно заклеймив политику Временного правительства, вождь большевиков показал ее полный крах относительно Украины, призвал соглашательские партии, входившие в коалицию с буржуазией, поддержать права украинцев вплоть до отделения в собственное государство: «Революционная демократия России, если она хочет быть действительно революционной, действительно демократией, должна порвать с этим прошлым, должна вернуть себе, рабочим и крестьянам России, братское доверие рабочих и крестьян Украины. Этого нельзя сделать без полного признания прав Украины, в том числе права на свободное отделение»[115].

В. И. Ленин, большевики доказывали: путь к тесному интернациональному единению, как идеала коммунистов, лежит именно через безоговорочное признание всех национальных требований, какими бы кардинальными они ни были. «Мы не сторонники мелких государств, – писал лидер РСДРП(б). – Мы за теснейший союз рабочих всех стран против капиталистов и «своих» и всех вообще стран. Но именно для того, чтобы этот союз был добровольным, русский рабочий, не доверяя ни в чем и ни на минуту ни буржуазии русской, ни буржуазии украинской, стоит сейчас за право отделения украинцев, не навязывая им своей дружбы, а завоевывая ее отношением как к равному, как к союзнику и брату в борьбе за социализм»[116].

Деятели украинского политического лагеря высоко оценивали подобную принципиальную позицию.

2. Переплетение векторов революционной поступи

Конечно, свержение самодержавия, неотвратимое и неудержимое развитие в России демократических процессов всколыхнуло всю украинскую нацию, обусловило стремление наиболее активной ее части приобщиться к совершающимся переменам. Национальное движение, интенсивно перераставшее в полномасштабную Украинскую революцию, при наличии различного (вполне естественного) к ним отношения, в целом вписывалось (хотя и не всегда органично сочеталось с ними – главным образом, из-за наличия субъективных факторов) в общие революционные ориентации и трансформации, не входя в противоречие с коренными интересами, подлинно демократическими целями любой другой нации. Они не могли ни в чем ущемлять или ограничивать суверенности русской нации. Речь шла о торжестве идеала равноправия. Открыто противопоставить ему что-либо иное было просто невозможно, нереально.

Однако национально-демократическая революция не являлась единственным вектором («каналом») вовлечения граждан Украины в бурлящую разноплановую общественную жизнь. «Напрямую», т. е. непосредственно вливались в общероссийские процессы другие проявления массовой активности, отчасти осознанной, а отчасти – и стихийной.

Речь, в первую очередь, о лицах и группах, приобщавшихся к движениям, борьбе за социальный прогресс, объективно связывавшийся со стремлением к дальнейшему углублению, отчасти – радикализации революционных преобразований. Питательной средой для этого сегмента являлись не только этнические украинцы, по большей части беднейшие слои, но в немалой степени (подчас – и больше за них) представители других этнических общностей многонациональной Украины. Это, прежде всего, русские, поляки, евреи, а также другие.

Особую роль тут играло длительное пребывание украинских губерний в составе Российского государства, сложившиеся, ставшие привычными формы, методы, традиции совместной борьбы за свободу и независимость.

Непосредственным олицетворением обозначенного, в своей сущности синтетического общероссийского общественного вектора, представала деятельность общероссийских партий, точнее – их местных организаций и новообразованных одного (одинакового) типа общественных институтов – Советов, комитетов, товариществ. Придерживаясь вырабатываемых в революционных центрах России установок, местные организации регионов, в том числе и Украины, направляли свои и своих сторонников усилия к единой цели, в единое, общероссийское русло.

Естественно, в новых условиях продолжался процесс идейно-теоретического обоснования программы радикально-революционных преобразований. На острие данного общественно-политического процесса находилась Российская социал-демократическая рабочая партия (большевиков), ее лидер В. И. Ленин. Характеризуя открывшуюся после свержения самодержавия перспективу и основные параметры революционной стратегии, он четко и определенно заявил: «Переход – ко 2-й революции

– к власти пролетариата

– к социализму»[117].

Усилившаяся к 1917 году хозяйственная разруха, прогрессирующий распад экономических связей между районами страны и невозможность выхода из кризиса на путях буржуазно-демократической революции, острая необходимость в осуществлении мер, объективно означавших шаги к социализму, дополнительно подтверждали верность вывода о закономерном сближении в эпоху империализма борьбы за демократию с борьбой за социализм. В научном плане непрерывность процесса перехода от первого, буржуазно-демократического этапа революции, ко второму, социалистическому, была к тому времени обоснована и теорией перерастания буржуазно-демократической революции в социалистическую, и открытой В. И. Лениным возможностью победы социализма первоначально в нескольких или даже одной, отдельно взятой, капиталистической стране – слабейшем звене в цепи империалистических государств.

В концентрированном виде большевистская платформа, стратегическая линия была намечена в ленинской работе «Задачи пролетариата в нашей революции», хорошо известной как «Апрельские тезисы». Это была выстроенная система взаимосвязанных мер, реализация которых, согласно предположениям и расчетам, позволила бы обществу подняться на качественно более высокую ступень, разрешить злободневные вопросы момента (такие, как окончание войны демократическим миром) и осуществить переход к социалистическому строительству, как важнейшему условию решительного прорыва на пути социального и национального прогресса.

Революционная программа с одобрением воспринималась большинством членов РСДРП(б) практически всех партийных организаций, бралась ими на идеологическое вооружение и активно пропагандировалась. Так происходило в партийных организациях Харькова, Екатеринослава, Луганска, многих населенных пунктах промышленного Левобережья и Юга Украины. Однако были и исключения.

В Киеве усилиями Г. Л. Пятакова и его сторонников – Е. Б. Бош, Н. Н. Лебедева, В. А. Быстрянского, М. П. Зарницына и др. – ленинскому документу была противопоставлена «Платформа Киевского комитета РСДРП» («Киевская платформа»). Ее основная идея заключалась в том, что развитие производительных сил и социальная мощь пролетариата не достигли в России того уровня, когда в порядок дня может быть поставлена социалистическая революция. Вся политическая работа большевиков должна была сводиться только к реализации Программы-минимум РСДРП, рассчитанной на этап буржуазно-демократической революции[118]. Вопреки усилиям М. А. Савельева (Петрова), Е. Ф. Розмирович, некоторых других большевиков, решительно выступивших в поддержку ленинского стратегического плана, против попытки затянуть его обсуждение (по существу – сорвать), Г. Л. Пятакову удалось провести решение о посылке на VII конференцию РСДРП(б) лишь своих сторонников с императивным мандатом – руководствоваться на форуме «Киевской платформой». Так формировалась, по существу, самая масштабная в партии, стране оппозиция ленинским тезисам. И хотя взгляды Г. Л. Пятакова были отвергнуты подавляющим большинством делегатов общепартийного форума, понадобилось еще некоторое время, чтобы ленинский план был полностью одобрен Киевской организацией РСДПР(б)[119]. Не без «шероховатостей» произошло сплочение киевских большевиков и на основе национальной программы партии. Но и в этом аспекте, преодолев нигилистические взгляды некоторых руководящих работников, удалось достигнуть понимания всей важности резолюции VII (Апрельской) конференции РСДРП(б) по национальному вопросу и использовать ее положения в практической деятельности. А это было чрезвычайно важно именно в Киеве – центре деятельности всех украинских партий.

Надо сказать, что большевики имели в своем распоряжении научно обоснованную, всесторонне проработанную программу решения национального вопроса. Марксистское положение о том, что не может быть свободен народ, угнетающий другие народы, что социальное освобождение пролетариата немыслимо без ликвидации национального угнетения, без свободы и равноправия всех народов, являлось краеугольным камнем тактики РСДРП(б) в национальном вопросе. «Полная свобода отделения, самая широкая местная (и национальная) автономия, детально разработанные гарантии прав национального меньшинства» – так определил В. И. Ленин основные положения программы революционного пролетариата в национальном вопросе в работе «Задачи пролетариата в нашей революции»[120].

Важнейшим требованием ленинской национальной программы было национальное объединение, сплочение трудящихся страны, обуславливавшиеся единым для всех районов России экономическими и политическими факторами, общностью интересов и целей борьбы.

Руководствуясь этими идеями, большевики Украины рассматривали национально-освободительное движение как составную часть борьбы за победу социалистической революции. Именно с этих позиций они подходили и к оценкам отношения к важнейшему вопросу общественной жизни представителей других лагерей – либерально-реформистского и национально-государственного.

Естественно, правота, эффективность, как в данном вопросе, так и в остальных программных положениях и стратегических расчетах, обусловленных ими лозунгах, конкретных тактических шагах проверялась в горниле революционных сражений, в каждодневной практике.

Следует отметить, что не все большевики имели одинаковые взгляды на сущность украинской проблемы, пути ее разрешения. Особенно рельефно разнобой сказывался в местных организациях. Так, лидер Киевской организации Г. Л. Пятаков, некоторые его сторонники выступали против лозунга права наций на самоопределение, рассматривали национальное движение как реакционное явление.

Руководство партийных организаций промышленных Левобережья, Донбасса, Юга (Э. И. Квиринг, С. И. Гопнер, В. Г. Юдовский, П. И. Старостин, А. И. Хмельницкий и др.) считали эти регионы неопределенно украинскими, предлагали решать вопрос об их включении в состав Украины путем референдумов.

Находясь в эпицентре украинского движения – Киеве, местные большевики очень сложно выстраивали свои отношения с Центральной Радой, украинскими партиями, их руководством. В действиях последних наряду с демократическим содержанием в национальной сфере они усматривали противодействие радикальным, максималистским, интернационалистским настроениям и политике РСДРП(б) в главном вопросе – о свержении Временного правительства и установлении диктатуры пролетариата. А потому позиция украинского руководства расценивалась как реакционная, контрреволюционная, буржуазно-националистическая.

Перспективу развития революции организации РСДРП(б) связывали не столько с Центральной Радой, сплотившимися вокруг нее украинскими партиями (им, пожалуй, было больше недоверия и рассматривались они лишь в определенных эпизодах как временные, ситуативные попутчики), а с трудящимися массами, прежде всего, с рабочими и крестьянами.

Из общей армии наемного труда, достигшей к началу 1917 г. 18,5 млн человек, на Украину приходилось более 3,6 млн, или около 1/5 рабочих России. Наиболее организованным, сплоченным, политически активным отрядом пролетариата Украины являлись индустриальные рабочие, численность которых превысила 636 тыс. человек (73 % всех промышленных рабочих). Приблизительно 2/3 промышленных рабочих Украины были сосредоточены в Донецко-Криворожском бассейне, что и предопределило особо значительную роль этого района в борьбе пролетариата за власть.

В деле революционной мобилизации пролетариата большевики исключительно большую роль отводили Советам рабочих депутатов, привлечению их на свою сторону.

В ряде мест большевики завоевали прочные позиции в Советах уже в момент их создания. Так, на Нелеповском руднике все 10 членов Совета рабочих депутатов, избранного 4 марта, были большевиками. Председателем Совета стал Н. И. Дубовой. Он же был и председателем объединенного Совета Щербиновки, Нелеповки и Никитовки. В Берестово-Богодуховском Совете 18 из 20 депутатов были большевиками. Возглавлял Совет большевик Р. Я. Терехов. Кальмиусско-Берестовский районный Совет возглавляли большевики Т. И. Кириленко и Д. Ф. Мельников. Председателем Херсонского Совета рабочих депутатов, несмотря на засилие в нем соглашателей, стал большевик И. Ф. Сорокин. В Полтаве председателем исполнительного комитета Совета в конце апреля избрали большевика С. Л. Козюру. В исполкоме Краматорского Совета 11 из 17 мест принадлежало большевикам, в исполкоме Луганского Совета большевики получили 11 мест из 35.

Деятельность большевиков в Советах была очень активной и разносторонней. Особое внимание они уделяли объединению и координации действий Советов в борьбе за решение общеполитических вопросов и удовлетворение насущных потребностей трудящихся.

По воспоминаниям активных участников революционной борьбы в Горловско-Щербиновском районе большевиков С. М. Белозерова, Я. Борина, Н. И. Дубового и М. И. Острогорского, «районный и местные Советы тогда же (с весны 1917 г. – В. С.) фактически являлись полновластными административными органами в районе, так как ими сразу же были захвачены милиция и все другие административные учреждения. Благодаря этому обстоятельству в районе не было более популярного лозунга, чем «Вся власть Советам!»[121].

Несмотря на то, что во многих городах Украины большевики в первых составах Советов составляли 10–20 %, они играли значительную роль в деятельности этих органов. Создав свои фракции, большевики организованно и планомерно выступали инициаторами революционных начинаний, требовали сокращения рабочего дня, улучшения положения рабочих, активно боролись против империалистической войны.

Члены РСДРП(б) повсеместно выступали инициаторами перевыборов Советов. Так, луганские большевики в июне приняли резолюцию, призывавшую «к реорганизации Совета путем введения туда новых представителей на основе пропорционального представительства и отзыва из Советов его членов, которые ничего общего не имеют с интересами рабочего класса»[122]. Несмотря на сопротивление соглашателей, большевики Киева в результате майских перевыборов увеличили свою фракцию в Совете рабочих депутатов до 90 человек (около трети всех членов Совета), а в исполком провели 11 своих депутатов (из 40). В состав исполкома от большевистской фракции вошли А. В. Иванов, М. Л. Леонтьев, М. М. Майоров, А. А. Сивцов, И. М. Фиалек и др.[123]

В результате частичных перевыборов увеличилось количество большевиков в Винницком и Харьковском Советах. Перевыборы и в других местах Украины подтвердили, хотя в городских и уездных Советах непромышленных районов и в несколько меньшей степени, общую тенденцию вызревания классового сознания пролетариата, солдат, крестьян, постепенного падения влияния меньшевиков и эсеров, представителей других соглашательских партий, классовая позиция которых как пособников эксплуататорских классов, становилась все более явной.

Призывы большевиков усилить влияние Советов, сосредоточить в их руках всю полноту власти встречали возрастающую поддержку трудящихся. Глубокий внутренний процесс революционизирования масс, происходивший в стране, проявился в их стремлении превратить Советы в действительно полновластные органы. Отдавая свои голоса большевикам или сочувствующим им беспартийным трудящимся, массы тем самым порывали с политикой соглашательства. И хотя в период двоевластия преобладающее большинство Советов оставалось эсеро-меньшевистским, первые перевыборы убедительно доказали временный, преходящий характер такого положения, неизбежность большевизации Советов в процессе дальнейшего развития революции.

Уделяя главное внимание завоеванию влияния в Советах рабочих депутатов, большевики развернули активную работу по воссозданию существовавших ранее и формированию всеохватывающей сети новых профсоюзов, избранию фабрично-заводских комитетов, созданию других организаций трудящихся и привлечению через них масс к активному участию в политической жизни, в подготовке социалистической революции.

Большевики Украины пользовались большим влиянием во многих профсоюзных организациях. В Киеве председателем союза металлистов был большевик А. В. Иванов, секретарем – большевик Е. Г. Горбачев. В Луганске в правлении профсоюза металлистов работали большевики Ю. X. Лутовинов, А. П. Шелихов и др., в Екатеринославе председателем правления профсоюза металлистов был большевик И. Г. Жуковский, в Одессе – большевик П. И. Старостин. Во главе профсоюза металлистов в Харькове стояли Г. А. Романович, Ф. П. Судик и другие большевики. Позже этот союз возглавил Ф. А. Сергеев (Артем). В руководство союза металлистов Николаева, объединявшего 13 тыс. рабочих, входили члены РСДРП(б) И. С. Скляр, С. Ф. Радченко, Н. И. Лихачев.

Большевики Украины направляли борьбу и других профессиональных союзов. Так, в Киеве правление профсоюза портных полностью состояло из большевиков. Тут проводили работу Д. И. Иткинд и И. Ф. Смирнов. 20 человек насчитывали большевистская фракция союза печатников. В профсоюзе деревообделочников работал В. Н. Боженко, кожевников – А. А. Сивцов.

Центральное бюро профсоюзов Луганска и Славяносербского уезда состояло преимущественно из большевиков. Председателем бюро был избран член РСДРП(б) И. Д. Литвинов, возглавлявший одновременно Луганский союз металлистов[124]. Под влиянием и руководством большевиков действовали союзы горняков Горловско-Щербиновского и Макеевского районов. Работали члены РСДРП(б) и в других союзах. Однако в большинстве профсоюзов в середине года еще преобладали соглашатели, что предопределяло необходимость умножения усилий большевиков в борьбе за завоевание этих массовых организаций трудящихся.

Постепенно завоевывая большинство в руководящих органах профсоюзов, большевистские организации превращали профсоюзы в боевые революционные организации пролетариата, привлекая их к политической борьбе за победу социалистической революции.

Еще более успешными оказались результаты работы местных большевиков в фабзавкомах Украины. Под их влиянием фабзавкомы начали объединяться в городском масштабе. Руководство ими возглавили Центральные советы фабрично-заводских комитетов. В ряде городов Донбасса, в Харькове, Екатеринославе, Луганске, Киеве и других городах Украины руководство Центральными советами фабзавкомов возглавили большевики. Руководили они и фабзавкомами многих предприятий. Так, председателем завкома завода ВКЭ в Харькове был член городского комитета РСДРП(б) К. О. Киркиж. В состав рабочих комитетов и правлений входили члены Харьковского комитета С. Ф. Буздалин, А. Ф. Пастер, Г. А. Романович и другие большевики[125].

На многих предприятиях Донбасса, Екатеринослава, Харькова большевики значительно упрочили свои позиции в результате состоявшихся в апреле – мае перевыборов состава фабзавкомов. Председателем Брянского завкома в Екатеринославе был избран большевик Н. И. Хавский, секретарем – Э. И. Квиринг (затем И. Г. Жуковский). Большевик Н. В. Копылов стал секретарем объединенного завкома трубопрокатных заводов[126]. В процессе большевизации рабочие комитеты наряду с защитой экономических интересов пролетариата все активнее включались в политическую жизнь. Уже в период двоевластия многие фабзавкомы Украины вели активную борьбу за осуществление лозунга «Вся власть Советам!». Часто именно эти организации оказывали действенную помощь большевикам в переизбрании Советов, отозвании делегатов, не оправдавших доверия трудящихся, замене их большевиками.

Массовые организации пролетариата под воздействием большевиков не только активно участвовали в решении различных вопросов, связанных с улучшением положения рабочих и других слоев трудящихся, в первую очередь солдат и беднейших крестьян, но и подводили их к пониманию необходимости социалистической революции, сосредоточения власти в руках Советов как главной предпосылки решения назревших задач общественного развития. Благодаря усилиям большевиков эти организации стали для масс подлинной школой общественно-политической деятельности, где рабочие и другие слои трудящихся приобретали необходимый политический опыт.

В процессе развертывания революционной борьбы происходило постепенное объединение действий Советов, профсоюзов, фабзавкомов, создавались условия для еще более широкого сплочения рабочего класса. При этом объективной основой достижения прочного единства рядов пролетариата являлся переход рабочих масс, в первую очередь их организаций, на ленинские позиции, их неуклонная большевизация.

С первых дней Февральской революции на большинстве крупных предприятий, где, как правило, существовали влиятельные большевистские организации, началось формирование отрядов рабочей милиции и рабочих дружин. Уже в конце марта – начале апреля рабочие дружины Украины насчитывали в своих рядах 5–6 тысяч человек. В Киеве и Одессе их численность достигала 1000 человек, в Харькове и Екатеринославе – 500–600, в городах Донбасса и Юга – 200–300 человек. В Одессе к концу мая на многих заводах были образованы красногвардейские «десятки», а на более крупных предприятиях, таких как РОПиТ, «Анатра», железнодорожные мастерские, – красногвардейские «сотни». 2 отряда красногвардейцев, находившихся под практически безраздельным большевистским влиянием, были созданы членами союза рабочей молодежи Одессы[127].

Первоначально формирование Красной гвардии осуществлялось при партийных организациях, в отряды зачислялись преимущественно большевики. Со временем к формированию вооруженных сил пролетариата все более активно привлекались массовые организации рабочего класса. По поручению партийных комитетов организацией Красной гвардии занимались партийные работники: в Харькове – Е. Д. Тиняков, Луганске – А. Я. Пархоменко, Екатеринославе – Т. Л. Бондарев и М. И. Потапов, Одессе – Н. И. Чижиков и А. В. Трофимов, в Киеве – А. В. Иванов, В. Н. Боженко, Каменском – В. В. Тржасковский. Начавшийся процесс создания вооруженных сил пролетариата имел чрезвычайно важное значение. Определяя роль первых отрядов Красной гвардии, В. И. Ленин называл их «зачатком новой армии, организационной ячейкой нового общественного строя»[128].

Через созданную систему организаций рабочего класса пролетарии вовлекались в активную политическую жизнь, в решение назревших социально-экономических проблем. Они все в большей мере сознавали свою возрастающую роль, совершенствовали классовое мировоззрение, ежедневно, ежечасно, в зависимости от обстановки и наличных сил, отстаивали завоеванные позиции, расширяли плацдарм для новых наступлений, готовились нанести решающие удары по капитализму.

Не ограничиваясь «мирными» формами борьбы, большевики призывали трудящихся к испытанному средству – стачкам, которые в 1917 г. приобрели особую организованность, продолжались длительное время. В период мирного развития революции в Украине произошло 117 стачек, из них 30 – отраслевых[129]. Особенно успешной была стачечная борьба рабочих Харькова, Екатеринослава, Луганска, Киева, у руководства которой стояли большевики. Всеми имевшимися в их распоряжении средствами (оперативной информацией о ходе забастовок, обращениями и призывами к их поддержке, к активизации действий, а также вхождением в руководящие органы забастовщиков, формулированием целей борьбы, требований к предпринимателям и т. п.) большевики способствовали росту масштабов, массовости стачечного движения, достижению намеченных задач, завоеванию все новых рубежей.

Организации РСДРП(б) вели похожую деятельность и в других слоях населения, стремясь завоевать союзников для пролетариата. Большое внимание обращалось на крестьянство, в среде которого более 57 % составляли бедняки, эксплуатируемые не только помещиками, но и кулаками (более 12 % от общего числа сельских жителей)[130].

Большевистские организации Украины провели значительную работу по разъяснению крестьянским массам значения образования Советов крестьянских депутатов, оказали действенную помощь в их создании, слиянии с Советами рабочих и солдатских депутатов. До июля 1917 г. в Украине было организовано 38 уездных и 4 губернских Совета крестьянских депутатов (Киевский, Харьковский, Черниговский и Таврический)[131]. Но недостаточно высокий уровень сознательности крестьянских масс сказывался на партийном составе Советов, где довольно сильным было влияние соглашателей, особенно эсеров.

Для разоблачения несостоятельности аграрной политики соглашателей большевики нередко использовали трибуны крестьянских съездов (всего на Украине в период двоевластия состоялось 72 крестьянских съезда – 14 губернских и 58 уездных), различных собраний[132]. Так, на проходившем 30 апреля – 4 мая крестьянском съезде Херсонской губернии, в котором принимало участие 332 делегата, большевики И. С. Скляр и Я. И. Ровинский в своих выступлениях призвали к единству рабочих и крестьян в борьбе за власть Советов. Делегаты съезда с большим вниманием отнеслись к речам представителей большевистской партии.

Большевистская партия обращалась к передовым рабочим и революционным солдатам с призывом широко развернуть пропаганду и агитацию среди крестьян, разъяснять им цели революции, помогать освобождаться из-под влияния буржуазии и ее пособников. Трудящиеся крестьяне с большим энтузиазмом встречали деятельность большевиков в деревне, приветствовали их начинания, просили умножить усилия в деле проведения в жизнь радикальной аграрной программы, подлинно революционной тактики. «В том, что вы требуете разрешения этого вопроса (земельного. – Авт.) до Учредительного собрания, вы вполне правы, – говорилось в одной из корреспонденций в екатеринославскую «Звезду». – Вы в этом направлении кое-что уже сделали… За вас будет стомиллионное крестьянство, а главное – вся армия. И если вы начали это великое дело, то продолжайте его, не страшитесь никаких препятствий»[133].

Крестьяне с. Навозы Черниговской губернии писали в «Правду»: «Из далекой глуши, куда долетает твой смелый клич, клич борьбы с помещичьей и капиталистической Россией, приветствуем тебя как истинную защитницу интересов рабочего класса и многомиллионного крестьянства»[134].

Большевики активно поддержали процесс демократизации в армии, приветствовали создание солдатских комитетов и Советов солдатских депутатов, слияние последних с Советами рабочих и крестьянских депутатов. В марте – апреле комитеты были избраны в большинстве гарнизонов Украины и на кораблях Черноморского флота. Только на Юго-Западном фронте в солдатские комитеты входило более 75 тыс. человек[135]. Ко второй половине мая на этом фронте было создано более 10 600 комитетов, в том числе 4 армейских, 24 корпусных, 88 дивизионных, 535 полковых и около 10 тыс. ротных. В большинстве комитетов преобладали соглашатели. Из созданных на всех фронтах 14 армейских комитетов только комитет XI армии Юго-Западного фронта возглавил большевик Н. В. Крыленко. Большевик Г. В. Разживин был избран руководителем комитета 1-го Туркестанского корпуса, большевик Я. К. Пальвадре – комитета 1-го Гвардейского корпуса. Большевики В. А. Баруздин, Н. Г. Крапивянский, М. Н. Коковихин, Я. Я. Безайс являлись председателями полковых и дивизионных комитетов. В солдатских комитетах действовали и другие большевики.

Параллельно с солдатскими комитетами создавались Советы солдатских депутатов. По неполным данным, в мартовские дни 1917 г. на территории Киевского военного округа начали действовать 28 Советов солдатских депутатов, 22 Совета офицеров и военных чиновников и 5 объединенных Советов. К началу октября тут было создано 6 °Cоветов солдатских и офицерских депутатов[136].

Рассматривая солдатские комитеты и Советы солдатских депутатов как важнейшее средство борьбы за демократизацию армии, революционизирование солдатских масс, большевики создали в качестве опорных пунктов борьбы за солдатские массы свои фракции в выборных армейских органах.

Благодаря действиям большевиков были сорваны попытки буржуазии и контрреволюционного командования изолировать солдатские массы от пролетариата, было достигнуто объединение большинства Советов солдатских депутатов с Советами рабочих депутатов, что способствовало усилению пролетарского влияния на армию.

Идеи братания все шире овладевали солдатскими массами, активизировали их позицию по отношению к войне и виновникам ее продолжения. Н. В. Крыленко вспоминал, как он в составе группы солдат 13-го Финляндского полка участвовал в братании, после чего «был немедленно вызван в штаб, где получил строжайший выговор. В ответ на это солдаты отправили депутацию к командиру полка с угрозой поднять на штыки весь штаб, если ко мне будут применены репрессивные меры. Это была уже прямая угроза, прямой переход к революционным действиям»[137].

Работа большевиков в солдатской среде приносила свои плоды. Все чаще солдаты одобряли резолюции с требованиями передачи всей власти Советам, перевыборов Советов солдатских депутатов. Так, после выступления члена Киевского комитета РСДРП(б) А. Б. Горвица перед солдатами 148-й Воронежской дружины была принята резолюция о переходе всей власти к Советам, с осуждением политики подготовки наступления на фронте[138]. Подобные резолюции одобрили солдаты многих частей Екатеринославского и Харьковского гарнизонов. Участились факты, когда солдаты крайне неодобрительно, порой, даже враждебно, относились к выступлениям оборонцев на митингах и собраниях. В то же время речи большевистских ораторов вызывали их одобрение. Так было, например, 18 июня в Виннице во время организованного соглашателями митинга-концерта.

16 июня военному министру Керенскому, посетившему гвардейский полк XI армии, была вручена резолюция с выражением недоверия Временному правительству. Гренадеры заявили, что слушать Керенского не будут. Очевидец этих событий комиссар Временного правительства Кириенко отмечал, что «гренадерский полк – это маленький Кронштадт со всеми специфическими особенностями оплотов большевизма… Полк быстро воспринял большевистскую окраску и кроме большевистской литературы не доверял никакой другой»[139].

Все направления и формы борьбы большевиков за массы были рассчитаны на то, чтобы создать перевес сил, образовать большинство, готовое сломить сопротивление классового врага и обеспечить решение кардинального вопроса классовой борьбы – о власти, поддержать революцию, закрепить ее завоевания. Осуществляя ленинские выводы и установки о формировании политической армии социалистической революции, слиянии в единое русло различных потоков революционного движения, большевики сплачивали под своими знаменами и постепенно увлекали за собой большинство политически активной части общества.

3. В плену противоречий

Вместе с мощным нарастанием волны национально-освободительного движения ситуация на Юге России, то есть в Украине, накалялась все больше буквально с каждым днем, угрожая правящей верхушке страны непредсказуемыми последствиями, неотвратимыми потрясениями уже в ближайшее время.

Конечно же, всех этих обстоятельств и тенденций в комплексе не могло не видеть, не понимать и не учитывать Временное правительство. Чувствуя, осознавая, что политика грубого противодействия любым подвижкам в Украине все более обнаруживает свою бесперспективность, может обернуться полным проигрышем, официальный Петроград решил сманеврировать, перехватить инициативу и прежде всего остановить своевольные действия Центральной Рады, дабы не допустить непоправимого развития событий. В Киев была направлена делегация (И. Г. Церетели, М. И. Терещенко, Н. В. Некрасов), к которой присоединился А. Ф. Керенский[140].

Поскольку серьезных аргументов для противодействия объективно назревшим переменам (впрочем, как и реальных сил) у официального Петрограда не существовало, был запущен механизм торга, взаимных компромиссных уступок. За признание свершившимся фактом (т. е. легитимизацией) провозглашения автономного статуса Украины (а, значит – и признание законной Центральной Рады как ее высшего руководящего органа), согласие на сформирование Генерального секретариата как местного органа власти Временного правительства, столичные министры добились серьезных уступок со стороны представителей Центральной Рады (официальные переговоры с украинской стороны вели М. С. Грушевский, В. К. Винниченко, С. В. Петлюра[141]). Таковыми стали обещание не делать впредь, до созыва Учредительного собрания, или без согласия столичных властей, никаких самовольных шагов в деле форсирования автономии Украины, включить в Центральную Раду представителей национальных меньшинств сообразно их удельному весу в составе населения, по существу сдерживание стихийного процесса украинизации армии (осуществлять подобного рода неотвратимые действия лишь в крайнем случае и с согласия военного министра и Верховного главнокомандующего).

Договоренности легли в основу двух симметричных документов – постановления Временного правительства по украинскому вопросу и Второго Универсала Центральной Рады, обнародованных в один день – 3 июля 1917 г.[142]

Однако, кадеты спровоцировали новый кризис, отозвав своих однопартийцев из правительства. Официально – в знак несогласия с достигнутыми в Киеве договоренностями, воспринятыми как недопустимая уступка «европейскому профессору (М. С. Грушевскому) и его коллегам». Попутно следует заметить, что авторы солидной монографии «История Новороссии» почему-то связывают июльский кризис с появлением Первого, а не Второго, Универсала Центральной Рады[143].

Правительственный кризис совпал с общеполитическим, положившим начало открытому наступлению правых сил на демократические завоевания, рекламируемому как стремление «спасти страну», предотвратить надвигающиеся разруху, хаос, анархию. Привязавшись к «правительственной колеснице», лидеры Украинской революции, стремившиеся исключить из своего арсенала нелегитимные действия, пытавшиеся достичь желаемого результата мирными, ненасильственными методами, скорее проиграли, чем выиграли, ограничили свои возможности для перспективных действий.

И происходила такая метаморфоза не столько через мощное противодействие Временного правительства, его расчетливую и жесткую политику, сколько из-за непоследовательности поведения лидеров Украинской революции, боявшихся развития, нарастания национально-освободительного движения (все признаки объективной готовности масс, их сознания, настроений для серьезного углубления борьбы были налицо), особенно в сфере украинизации армии, где каждый 4–5 военнослужащий в 1917 г. был родом из Украины.

Думается, есть достаточно веских оснований считать, что с начала июля влияние украинского фактора, олицетворяемого силами национально-демократической революции (Центральная Рада, Генеральный секретариат, органы украинской власти на местах, национальные общественные организации), начинает медленно, но неуклонно снижаться, занимать все меньшее место в общем балансе процессов общероссийского характера.

Это весьма наглядно подтвердили уже события 3–5 июля в Киеве, получившие в документах и, соответственно, в историографии наименование «выступления полуботковцев»[144]. Конфликтная ситуация вызревала несколько ранее, а апогей ее обострения пришелся на момент переговоров правительственной делегации с представителями Центральной Рады в Киеве.

Руководствуясь желанием избежать конфронтации с официальной властью, Центральная Рада, Генеральный секретариат старались погасить национальный порыв солдатской массы к самодеятельности, созданию Второго добровольного украинского полка имени гетмана П. Полуботка. Лидеры Украинской революции болезненно рефлексировали на то, что в свое время (в апреле) не проявили должной твердости, когда надлежащим образом не противодействовали инициативе М. И. Михновского и его коллег, придерживавшихся «самостийнических» ориентаций, явочным порядком создать Первый украинский полк имени гетмана Богдана Хмельницкого. Центральная Рада, по существу, тогда потерпела поражение и не хотела его повторения[145]. А недовольства, гнева Временного правительства украинские лидеры боялись больше, нежели утраты авторитета среди воинов, желавших прислужиться национальной идее (хотя среди добровольцев оказалось и определенное число лиц с сомнительной, а то и откровенно порочной репутацией).

Однако, никакие увещевания функционеров Центральной Рады, Генерального секретариата, Украинского Генерального войскового комитета (В. К. Винниченко, С. В. Петлюры, А. Я Шульгина, Н. Н. Ковалевского, Н. М. Стасюка, М. Н. Полоза и др.) не возымели должного влияния на более чем пятитысячную массу воинов, сконцентрировавшихся на сборном пункте в селе Грушки, в непосредственной близости к Киеву и требовавших объявить их самостоятельной национальной формацией. Лидеры же Украинской революции настойчиво добивались немедленной отправки солдат на фронт как обычного подразделения, главное – подальше от Киева.

После бурных дискуссий снятые с довольства солдаты-полуботковцы 5 июля организованно вошли в Киев, взяли под свой контроль ряд стратегически важных пунктов и потребовали от Центральной Рады удовлетворения своих предложений. Однако руководство Рады вошло в соглашение с командованием Штаба Киевского военного округа, верными ему частями и с участием Украинского полка им. Б. Хмельницкого, добилось вытеснения взбунтовавшихся солдат из города, водворения их в казармы распределительного пункта. Там часть «заговорщиков» была арестована, остальные разоружены и в спешном порядке отправлены по железной дороге на фронт[146].

При этом глава украинского правительства В. К. Винниченко слал в Петроград, где также было весьма неспокойно, телеграммы поддержки правительству, успокаивая столичные власти, заверял, что с непокорными элементами удается справляться, сохраняя порядок. Вот одна из телеграмм Временному правительству: «В ответ на ваш запрос об откликах в Киеве на события в Петрограде, сообщаю: центральной радой и исполнительными комитетами послана в Петроград телеграмма с заявлением о полной готовности всеми силами поддерживать В. П. и с осуждением выступлений безответственных групп. Издано воззвание к населению Киева и всего края. Однако, петроградские события отозвались и здесь.

В ночь на 5 июля, группа украинцев – солдат около 5000 чел., образовавшаяся из проходящих через распределительный пункт эшелонов, самовольно и вопреки разрешению У.Г.В.К. (Украинский Генеральный войсковой комитет. – В. С.), назвавшие себя полком имени гетмана Полуботка, захватила арсенал, вооружила себя и поставила караулы у правительственных учреждений. Немедленно Г. С. (Генеральный секретариат. – В С.) принял решительные меры к восстановлению порядка. Вызванные войска гарнизона, как украинцы, так и русские (здесь и далее подчеркнуто мною. – В С.) охраняют город. Часть восставших арестована, остальные – под влиянием решительных мер Г. С. оставляют крепость и арсенал, охрану которых принимает на себя полк имени Богдана Хмельницкого, саперы, юнкера и другие части гарнизона. По согласованию Г. С. с командующим округом охрана города, окрестностей и восстановление порядка поручены члену У.Г.В.К. ген. Кондратовичу.

Секретариат в деле успокоения города идет в тесном контакте с местными комитетами общественных организаций и С. Р. и В. Д. (Советом Рабочих и Военных Депутатов, тут В. Винниченко допускает неточность – в Киеве Совет рабочих и Совет военных депутатов существовали и действовали отдельно. – В С.). Местные организации большевиков, вместе с другими революционно-демократическими организациями, способствуют успокоению. Не верьте агентам и газетным сообщениям, они составлены поспешно, под влиянием непроверенных слухов, циркулирующих среди напуганного населения. Установлен пока только один случай ранения»[147].

Уже сам исторический эпизод, характер его протекания, поведение украинской власти (во всяком случае, подобным образом себя позиционирующей) демонстрируют серьезный симптоматичный дрейф Украинской революции на сближение, отчасти солидаризирование, и даже смыкание, не столько с демократическими элементами республиканского курса Временного правительства, детерминированного революционной эпохой, сколько с совершенно очевидным креном официального Петрограда «вправо», откровенным стремлением ужесточения методов реагирования на развитие спонтанных тенденций массового поведения, не укладывающихся в «прокрустово ложе» политического истеблишмента.

Но еще более поразительно, как подобное поведение не просто оправдывает, а, по существу, с неким победным, если не торжествующим видом восхваляет демократ, лидер партии социал-демократов, еще вчера разоблачавший империалистические великодержавные выпады против украинцев, да и, собственно, персонально против себя самого.

Немало удивляет (что, правда, с другой точки зрения может оцениваться как оправданные действия) и то, что довольно влиятельные политические силы прибегли к провокационным попыткам направить развитие событий в Киеве по «петроградскому сценарию». Начали усиленно распространяться слухи, появились панические публикации о том, что выступлением полуботковцев руководят большевики, что существует связь между столичными и киевскими заговорщиками. Однако никаких реальных фактов подобные утверждения не имели, кроме тех, что активно притесняемые как местными органами власти Временного правительства, так и функционерами, направляемыми Центральной Радой, исстрадавшиеся солдаты, ища «спасительную соломинку», обращались в конце концов за защитой к большевикам, которые просто не имели для того возможностей. Это признавал и Председатель Центральной Рады М. С. Грушевский[148].

Впрочем, орган УСДРП «Робітнича газета», редактором которой был В. К. Винниченко, робко искала виноватых и в лице кадетов, и – более решительно – в лице самостийников во главе с М. И. Михновским, руководимом им воинском Клубе полуботковцев[149].

В свете изложенного вряд ли можно согласиться с попытками некоторых авторов квалифицировать выступление полуботковцев как «неудачную попытку украинства уже летом 1917 г. провозгласить независимость Украины»[150].

Неординарное явление олицетворило всю многогранность, противоречивость революционного процесса в Украине, соединение в нем элементов стихийности и осознанности, целеустремленного действия, высокого благородного порыва и эгоистического интереса, зеркально отразив все величие и трагизм переживаемой эпохи.

Один из выводов, который невольно напрашивается, заключается в том, что где-то с рассматриваемой хронологической вехи, а может – и конкретно-непосредственно именно с нее – начинает заметно угасать запал, порыв, инициативность, напор, страсть сторонников национальной революции, исчезает присущая ранее дерзость, стремительность. Конечно, больше, и в первую очередь это проявлялось в настрое и поведении лидеров, порожденных в значительной мере сомнениями, неуверенностью в своих силах, потенциале сегмента общества, который они всколыхнули, призвали под свои знамена. Можно с большой долей уверенности говорить об уменьшении влияния украинского фактора на общероссийский процесс.

О явном смятении украинского руководства, боязни дать повод петроградским властям заподозрить себя в нелояльности, несоблюдении взятых обязательств красноречиво свидетельствует и факт, описанный в мемуарах главы Центральной Рады М. С. Грушевского. Дело было как раз в момент обострения кризиса, связанного с полуботковцами. «4 июля, – вспоминает историк, – пришла ко мне, к Центральной Раде, депутация от эшелона, который следовал из Саратова на фронт. Заявили, что воины этого эшелона – украинцы – провозгласили себя полком моего имени и просят меня принять от них парад». Судя по всему, М. Грушевский не только был застигнут врасплох, но и серьезно колебался, как поступить. Потому он «послал их к Генеральному воинскому комитету и вскоре получил ответ Генерального комитета, что он (т. е. УГВК. – В С.) принципиально согласен признать их «вторым украинским полком Грушевского, если они под этим титулом не собираются уклоняться от военных приказов»[151] (подчеркнуто мною. – В С.). Вот что, оказывается, больше всего беспокоило и руководство Центральной Рады и органа, в чьи руки официально попало дело украинизации армии – УГВК во главе с С. В. Петлюрой, а именно – назваться можно как угодно, главное не войти в конфликт с воинским начальством и побыстрее оставить Киев. Только получив соответствующие заверения М. С. Грушевский «… принял парад, поприветствовал это (…) людское стадо, посланное на убой, поцеловал икону – показанную мне полковую святыню. Неделей позже их отправили на фронт – они пошли безо всякого колебания»[152].

Что и говорить, подобная путанная, боязливая политика Центральной Рады не просто вносила дезорганизацию в процесс украинизации армии, доверенный мало что сведущему в данной сфере С. В. Петлюре, но и превращала Украинскую революцию, национально-государственное созидание в крайне уязвимое, беззащитное дело перед великодержавническими поползновениями и акциями Временного правительства.

Последнее же по-своему расценивало колебания Рады, Генерального секретариата, рассчитывая, что без надлежащей физической силы, без вооруженной опоры Украинская Рада не составляет серьезной угрозы, не сможет противостоять грубому натиску, вынуждена будет согласиться с тем, что ей продиктуют, прикажут из столицы.

Подтверждений этому долго ждать не пришлось. Уже в конце июля разыгрались трагические события – обстрел приглашенной в Киев командующим войсками Киевского округа К. М. Оберучевым командой кирасиров воинов Первого Украинского казачьего полка им. Б. Хмельницкого, направлявшегося на фронт. За показательную (или назидательную) гибель полутора десятка и ранение трех десятков солдат ответственности никто не понес, да и не собирался[153].

А параллельно происходило дальнейшее ослабление главных центров украинского движения.

Превратившись из национального в краевой орган, численно увеличившись за счет прилива представителей от национальных меньшинств (россиян, евреев, поляков и др.) Центральная Рада, ее Президиум (Малая Рада) вроде бы добились единения демократических сил, а на самом деле эффект оказался более символическим, пропагандистским, а не деловым. Начался процесс размывания пусть менее многочисленной, но зато более монолитной мобильной армии активных борцов за украинскую идею, торжество украинского дела. Усложнилось, стало подчас более тяжелым принятие важных решений, усилились внутриинституциональные противоречия.

Затормозился процесс становления Генерального секретариата. Над прибывшей в Петроград делегацией для согласования «Устава высшего управления Украиной» откровенно издевались, всячески унижали. В конце концов правительство «спустило» Временную Инструкцию Генеральному секретариату (вместо 14 секретарей должно быть 8, из них не менее 4 являться не этническими украинцами, пределы юрисдикции украинской власти ограничивались 5 губерниями из 9, секретариат должен быть местным органом власти Временного правительства, а не Центральной Рады, которая может лишь предлагать кандидатуры на утверждение, и т. д.)[154].

Еще не став как следует на ноги, украинское правительство было ввергнуто в кризис. В. К. Винниченко, которому были предъявлены основные претензии как политику, не защитившему надлежащим образом интересы Украины (он возглавлял делегацию, но, не вытерпев мытарств, уехал из Петрограда до обнародования Инструкции), подал в отставку. За ним ушло и все правительство.

Д. И. Дорошенко, выдвинутому на пост главы Генерального секретариата, не удалось ни сформировать достаточно авторитетную команду, ни выработать хотя бы основные направления предполагаемого курса. Центральная Рада отказала ему в утверждении. Пришлось вновь возвратиться к кандидатуре В. К. Винниченко. Он, несколько «поостыв», согласился повторно принять оставленный пост[155].

Тогда же просил об отставке от руководства Центральной Радой (ввиду переутомления) и М. С. Грушевский. Но согласия не получил[156].

Конечно, все это не позволяло рассчитывать на серьезный прогресс в дальнейшей реализации концепции Украинской революции. Так, собственно, и произошло.

Инструкцию, хотя и с оговорками, Центральная Рада вынуждена была принять к исполнению. Правительство так и утвердили в урезанном виде 1 сентября 1917 г.[157] Оно занялось малопродуктивной и малоуспешной тяжбой с Временным правительством – выяснением, определением прерогатив – «перетягиванием одеяла». Время шло, энтузиазм масс падал. Сказывались и не прошедшие бесследно страхи от генеральского мятежа Л. Г. Корнилова, угрожала перспектива экономического коллапса.

Украинское руководство действовало нерешительно, поступательного движения практически не обеспечивало. Единственным исключением оказался Съезд народов, проведенный в Киеве 8–15 сентября 1917 г. Украинские деятели явно выдвинулись в разряд интеллектуальных лидеров, ведущих теоретиков в обосновании процесса децентрализации России, образования федерации из национально-автономных образований равноправных народов. Однако одобренные съездом документы не были программой непосредственного, безотлагательного действия, оставались набором благих пожеланий с труднопрогнозируемой перспективой практического претворения в жизнь при существующем петроградском правительстве[158].

Последнее же, чувствуя нарастание кризиса, ощущая его непосредственное «дыхание», все более прибегало к репрессивным мерам. Под надуманным предлогом отхода Центральной Рады от выполнения взятых на себя обязательств – именно так было расценено решение начать техническую подготовку к будущим выборам в Украинское Учредительное собрание[159], чего, якобы, нельзя было делать без разрешения Временного правительства – против Генерального секретариата было инспирировано уголовное дело. А В. К. Винниченко срочно вызвали в Петроград для объяснений[160].

Открыто встав на путь ужесточения репрессий после июльского кризиса, правящие партии России, Временное правительство усилили удары, прежде всего, по радикально-революционному крылу общественных движений. Первой под прицел, естественно, попадала большевистская партия. Однако, она мужественно переносила выпавшие испытания и, перестраивая ряды, меняя и совершенствуя тактику, не собиралась сворачивать с избранного пути. Ее организации в Украине, не теряя связей с массами, продолжали наращивать свой потенциал, усиливать позиции.

На пути к Октябрю организации РСДРП(б) не только добивались мобилизации масс на радикальное социальное переустройство общества, но и принципиально придерживались принципа национального самоопределения, открыто поддержали как подлинно демократичные и совершенно справедливые требования украинства о решении национального вопроса, о предоставлении Украине автономного статуса как первом шаге возрождения национальной государственности. При этом большевики категорически отвергали националистическую идеологию, всячески пропагандировали интернационализм, стремились воспитывать рабочих, всех трудящихся в духе уважения к собратьям по классу, укрепления межнациональной солидарности.

В ответ на попытки буржуазии разжечь «в глубине сознания человеконенавистнические чувства» партия призывала пролетариат к единству, взаимовыручке, взаимоподдержке и взаимопомощи вне зависимости от национальной принадлежности. «Русский рабочий не даст ввести себя в обман, – решительно заявляли киевские большевики, – у него нет вражды к своему рабочему иноплеменнику, он знает, что все рабочие – братья, к какому бы племени они не принадлежали, что все они одинаково стонут под игом эксплуатации и угнетения, работая на хозяина, что их долг – слиться в одну братскую семью, объединиться для совместной борьбы с буржуазией. Под знаменем РСДРП весь многоплеменный и многоязычный пролетариат России поведет солидную борьбу против всех своих угнетателей[161].

Принципиальное проведение курса на социалистическую революцию, как залога социального и национального раскрепощения, снискало партии большевиков, ее организациям на местах все возрастающее влияние, прочный авторитет. А после очередных кампаний по дискредитации РСДРП(б), периодических физических репрессий партия выходила еще более окрепшей, закаленной и приобретала все новых сторонников.

Это позволяло преодолевать всевозможные преграды, такие отчаянные контрреволюционные атаки, как корниловский заговор. И успех достигался не применением силы, оружия, а мирными способами, эффективной работой в массах. Так, в разгар организации генеральской авантюры большевики Украины многое сделали, чтобы поднять народ на защиту завоеванных позиций. Выступая в печати, на митингах и собраниях, они стремились вселить в сознание трудящихся непреклонную веру в победу революционных сил, в тщетность попыток реакции и ее прислужников из соглашательских партий проложить дорогу военной диктатуре. Для того, чтобы не дать буржуазии задушить революцию, разъясняли большевики, рабочие, солдаты, крестьяне должны еще теснее сплотиться вокруг партии Ленина, приготовиться к решающим сражениям за власть не на парламентской трибуне, а на улицах и площадях, в вооруженном противоборстве с классовым врагом. «Атмосфера становится все более, более напряженной. Массы заметно «левеют». Буржуазия явно перешла в наступление. Приближается буря, – говорилось в одной из редакционных статей «Голоса социал-демократа». – «Стонут чайки перед бурей, стонут, мечутся над морем и на дно его готовы спрятать ужас перед бурей».

Стонут меньшевистские чайки. Нам же нечего стонать. Мы верим, что буря очистит воздух, сметет все непрочное, гнилое и если и причинит кое-какой вред, то демократия России, если она действительно жизнеспособна и крепка, должна выйти из нее еще более мощной. Пусть же грянет буря!»[162]

По призыву большевиков трудящиеся Украины решительно выступали против Государственного совещания. На собраниях и митингах рабочие принимали резолюции протеста против контрреволюционных замыслов, заявляли о готовности отстаивать свои классовые интересы. Собравшись на митинг в день открытия Государственного совещания, рабочие Краматорского завода вынесли резолюцию, в которой заявили: «Протестуем против Московского совещания как центра контрреволюции, наносящего удар революционному пролетариату и трудовому беднейшему крестьянству. Призываем пролетариат к сплочению и приготовиться дать должный отпор контрреволюционным силам». 5000 рабочих завода и шахт Новороссийского общества в Юзовке, заслушав доклад членов областного комитета РСДРП(б) о текущем моменте, приняли резолюцию, в которой говорилось, что революцию в России «может спасти только твердая революционная власть, идущая из трудовых низов народа, власть большинства российского населения – рабочих, крестьян и солдат»[163].

К протесту рабочих присоединяли свой голос крестьяне и солдаты. Так, съезд крестьянских депутатов Изюмского уезда Харьковской губернии 13 августа решительно осудил Государственное совещание. «Признавая, что Московское совещание не имеет тех полномочий, которые ему приписывает Временное правительство, – говорилось в его решении, – …съезд считает это совещание контрреволюционным и относится к нему с недоверием»[164]. 22 августа протест против Государственного совещания и происходившего на нем «братания» меньшевиков и эсеров с буржуазией выразил митинг солдат местечка Большой Токмак Бердянского уезда Таврической губернии[165]. Наглые действия Л. Г. Корнилова и его сообщников, рассчитывавших на поддержку в Украине, особенно на Юго-Западном фронте, разбились о консолидированные действия трудящихся всех без исключения регионов края. В Харькове и Екатеринославе, Чернигове и Киеве, на шахтах и заводах Донбасса, в рабочих поселках и крестьянских уездах контрреволюционеры получили решительный отпор.

В то же время в некоторых других городах большевики придерживались иной линии поведения. В созданный в Екатеринославе Комитет спасения революции (его партийный состав оказался разношерстным) вошли большевики Э. И. Квиринг, В. К. Аверин и др. Однако они недолго питали иллюзии в отношении характера и классовой направленности деятельности комитета. Не придавая участию в нем большого значения, большевики развернули интенсивную работу среди трудящихся с целью мобилизации их на борьбу с контрреволюцией. «Комитеты спасения революции не спасут революцию, если они будут придерживаться тактики правительства «спасения революции», – подчеркивала «Звезда». – Гражданская война начата представителями командующих классов, напавших на пролетариат и его революционные завоевания. Лучшее средство обороны – это нападение. И мы должны перейти от обороны к нападению. Да здравствует диктатура революционного пролетариата и беднейших крестьян!»[166].

В Одессе благодаря решительным действиям местного ревкома и Красной гвардии было не только предотвращено выступление корниловцев, но и парализованы попытки использования ими контрреволюционных воинских частей Румынского фронта, что имело далеко не местное значение.

Самоотверженная борьба рабочих и солдат против корниловщины развернулась под руководством большевиков и в других городах Украины, а также на Юго-Западном фронте. Даже соглашательский исполнительный комитет Юго-Западного фронта под давлением солдатских масс вынужден был принять резолюцию с требованием незамедлительного военно-революционного суда над заговорщиками[167].

Бурные события произошли в Бердичеве – втором после Ставки центре корниловщины. Солдаты арестовали А. И. Деникина и других членов командного состава штаба Юго-Западного фронта. То же произошло и в штабах VII и Особой армии[168].

В борьбе с корниловщиной большевикам удалось собрать под своими лозунгами рабочий класс и его союзников, сплотить, мобилизовать вооруженные силы революции и в то же время уклониться от навязываемого буржуазией преждевременного сражения. В деле подготовки восстания партия не форсировала событий, а, руководствуясь установками, решениями VI съезда РСДРП(б), предпринимала все зависящие от нее меры для предотвращения вооруженных столкновений, призывала рабочих и солдат стоять на страже революции, соблюдать выдержку, бдительность, не выступать без призыва. Эта тактика собирания сил и уклонения от боя в неблагоприятных условиях дала возможность подготовить пролетариат и его союзников к победоносной борьбе за власть рабочего класса и беднейшего крестьянства.

Могучая энергия масс за несколько дней смела выступление буржуазии. Разгром корниловского заговора имел громадное значение для дальнейшего развития революции. В этот один из самых ее критических моментов раскрылось истинное лицо всех политических партий. Попытка буржуазии разжечь гражданскую войну с целью установления военной диктатуры провалилась. С головой выдали свою враждебность к социалистической революции соглашательские партии. В то же время неизмеримо возрос среди трудящихся авторитет большевиков, как умелых и дальновидных, стойких и решительных руководителей революционных масс, проявивших в своем объединении и порыве против корниловщины силу и организованность.

Ход политических событий во второй половине лета 1917 г. со всей очевидностью подтвердил правильность вывода о том, что только власть трудящихся способна решить вставшие перед страной и народом задачи. И не случайно главным показателем нового подъема в стране, начавшегося после разгрома корниловщины, стало оживление деятельности Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, действовавших как органы защиты завоеваний революции, а в ряде мест начавших осуществлять свою власть. В этих условиях трудящиеся все активнее требовали устранения от власти эксплуататорских элементов, передачи власти Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов.

Требование перехода власти к Советам стало в этот период действительно всеобщим, воплотило в себе основную тенденцию развития народной борьбы. 30 августа резолюцию о передаче власти Советам приняли: общее собрание дислоцированного в Харькове моторно-понтонного батальона, 10-тысячный митинг рабочих Брянского завода и собрание полкового комитета 271-го запасного пехотного полка в Екатеринославе, общее собрание рабочих трубопрокатного завода «С» в Нижнеднепровске, 31 августа – собрание рабочих завода Дитмара в Харькове, собрание рабочих клепального цеха судостроительного завода «Руссуд» в Николаеве; 1 сентября – Харьковская конференция фабзавкомов, областное совещание Советов рабочих и солдатских депутатов Донецкого и Криворожского бассейнов, митинг рабочих гвоздильного завода Гантке в Нижнеднепровске. Такая же картина наблюдалась и в других городах, рабочих поселках страны.

Учитывая крутой поворот в развитии революции, характеризовавшийся резким изменением в соотношении сил, ЦК РСДРП(б) принял 31 августа резолюцию «О власти», которая в тот же день была одобрена подавляющим большинством голосов участников пленарного заседания Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. Резолюция требовала отстранения от власти организатора корниловщины – буржуазии и передачи власти в руки представителей рабочего класса и крестьянства. 5 сентября большевистская резолюция «О власти» была принята объединенным собранием Советов рабочих и солдатских депутатов Москвы. Через несколько дней резолюцию с требованием перехода власти в руки рабочих и крестьян одобрило областное совещание Советов рабочих и солдатских депутатов Донецкого и Криворожского бассейнов.

В Виннице на заседании Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, проходившем 3 сентября, большевик Н. П. Тарногородский внес предложение присоединиться к резолюции по текущему моменту, принятой Петроградским Советом рабочих и солдатских депутатов 31 августа. Предложение было принято 53 голосами против 3 при 9 воздержавшихся[169].

8 сентября на общем собрании Киевского Совета рабочих депутатов при обсуждении вопроса о текущем моменте и организации власти 119 голосами против 67 была одобрена большевистская резолюция, разработанная на основе резолюции Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов «О власти» от 31 августа. Трудящиеся города приветствовали это решение Киевского Совета. Так, состоявшееся 18 сентября общее собрание двух рот 147-й пешей Воронежской дружины, в котором приняло участие 500 человек, постановило переизбрать всех своих депутатов в Совет, поручить им руководствоваться в своей деятельности резолюцией от 8 сентября и войти в большевистскую фракцию[170].

В уездных и местечковых Советах происходили, хотя и несколько позже, в основном такие же процессы, как и в Советах крупных городов, промышленных центров. Орган ЦК партии большевиков с полным основанием мог в те дни заявить: «Много теперь в России городов и местечек, много сел и деревень, которые идут нога в ногу с Питером и Москвой»[171].

В сентябре перешел на большевистские позиции Глуховский уездный Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, присоединился к резолюции Петроградского Совета «О власти» Староконстантиновский Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, в октябре потребовал перехода власти в руки Советов Дружковский Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов[172]. В целом по Украине в сентябре – октябре с таким требованием выступили еще десятки Советов, а в ряде городов и пролетарских районов Донбасса они стали полноправными хозяевами положения.

Таким образом, своевременно корректируя тактику, избирая эффективные формы и методы борьбы, большевики добивались все новых успехов, доказывая тем самым обоснованность своих политических планов и расчетов. Если для противников РСДРП(б) каждый день усугублял положение, объективно свидетельствуя о беспочвенности политических притязаний и бесперспективности надежд, то пролетарская партия осуществляла такую тактику, которая в любых ситуациях приближала ее, руководимые ею массы трудящихся к заветной стратегической цели – социалистической революции.

Важной вехой в судьбе страны, всех ее народов должен был стать Второй Всероссийский съезд Советов, проведение которого предполагалось в последней декаде октября 1917 г. Еще до его решений именно с ним связывали свое будущее во многих регионах России, в том числе и в Украине.

В день открытия форума киевские большевики провозглашали: «Сегодня – в поворотный день Великой Русской революции – революционная армия рабочих, солдат и крестьян производит смотр своим всероссийским силам, сегодня главный штаб русской революции принимается за выработку плана наступления по всему фронту русской революции. Сегодня мы, пролетариат и гарнизон Киева, многотысячным, но единогласным мощным хором своим в согласии со всей истинно революционной Россией заявляем, что мы ждем от съезда осуществления следующей программы:

1. Немедленный переход власти [к] С[оветам] Р[абочих], С[олдатских] и К[рестьянских] Депутатов] в центре и на местах»[173].

Совет рабочих депутатов Несветайского горного района (Донбасс) направил ЦИК Советов телеграмму, в которой приветствовал II Всероссийский съезд Советов как выразителя воли революционных классов. «Шахтеры, – подчеркивалось в телеграмме, – всеми силами поддержат съезд, его борьбу против империализма. Вся власть Советам! Да здравствует мир народов и социализм!»[174].

Практический переход власти к Советам в ряде населенных пунктов Донбасса, усилившаяся активность стачечной борьбы пролетариев, непрекращающиеся антивоенные выступления, братание на фронте, мощное крестьянское движение, нарастающая волна национально-освободительного движения были явными признаками начинавшейся по всей стране революционной бури. Председатель Петроградского Военно-революционного комитета Н. И. Подвойский писал в своих воспоминаниях, что «каждая новая партия делегатов, прибывавших на съезд с периферии, подтверждала, что вся страна созрела для пролетарской революции и что момент восстания выбран правильно»[175].

Осуществляя курс на вооруженное восстание, большевики привели в боевую готовность все силы политической армии социалистической революции. За ними шло большинство рабочего класса, прежде всего его наиболее сознательные слои. Рабочий класс открыто поддерживала половина состава армии. В единый фронт революции включилось мощное крестьянское движение и нараставшая волна национально-освободительной борьбы угнетенных народов.

Страна вплотную подошла к решающей битве социалистической революции. Ее политическая армия ждала сигнала штаба восстания.

Подытоживая и оценивая развитие российско-украинских отношений в период между Февральской и Октябрьской революциями можно прийти к довольно обоснованным выводам.

Со стороны Временного правительства, поддерживавших его кругов, организаций не наблюдалось особого желания решать украинскую проблему. Политика отказов, шантажа, проволочек, оттяжки под любыми предлогами осуществления конструктивных шагов в значительной мере предопределялась великодержавной идеологией, боязнью хотя бы в чем-либо нарушить целостность Российского государства даже в условиях провозглашенного республиканского правопорядка. Если и были допущены определенные уступки, они оказались вынужденными, были неизбежной реакцией на размах и силу Украинской революции, связаны с невозможностью отрицать справедливость требований украинской стороны. Правда, и сделанные куцые послабления официальный Петроград стремился снивелировать, уйти от реализации данных обещаний, сорвать достигнутые двухсторонние договоренности. По большому счету, такие действия вели к тому, что в перспективе правящим классам России вряд ли было возможно рассчитывать на поддержку, либо благосклонность со стороны Центральной Рады, которая взяла на себя миссию представлять украинские интересы в Российской республике. Однако руководство последней всячески препятствовало тенденциям превращения страны в федеративное образование, субъектами которого были бы автономные территориальные единицы.

Параллельно с обозначенной осью взаимоотношений, все более превращавшейся на усугублявшуюся форму противостояния, набирала влияние упрочившаяся тенденция единения сил, стремившейся к развитию и углублению революционных сдвигов, достижению прогресса в различных сферах социальной жизни. Постепенно складывался (пусть не формализованный, а в определенной мере и стихийный) общий фронт борьбы против капиталистических правопорядков, за торжество социалистических идеалов. В этом процессе решительно ломались национальные преграды и перегородки, а в его авангард с неизбежностью выдвигались сплачивающиеся силы и российского и украинского народов.

Так формировались предпосылки достижения общих целей.

ІІІ. Переломный рубеж и исторические альтернативы

1. Октябрьский взрыв

Революции всегда таят в себе много неизвестного. Никто с абсолютной определенностью не может знать, предвидеть, тем более гарантировать, каким будет ближайший и перспективный результат, что они принесут обществу, отдельным его составляющим. Одни в них верят, идут на них с надеждой и энтузиазмом, видят способ разрешения назревших противоречий, позитивную динамику. Другие сомневаются, в той или иной мере обоснованно опасаются, пытаются не допустить, всячески противодействовать общественным катаклизмам.

Особенно сложно предугадать, как будут складываться взаимоотношения между народами, нациями, совпадут ли в случае самоопределенческих процессов интересы, векторы развития, или приведут к конфликтогенным ситуациям, различиям в ориентациях, доминантных настроениях, в конечном счете – к возникновению кризисных ситуаций на разных уровнях, нарастанию антагонизмов, вплоть до тех или иных проявлений противостояния.

Вряд ли кто-либо мог с уверенностью утверждать осенью 1917 года, как сложатся отношения между Россией и вставшей на путь полноценного возрождения нации, создания собственной государственности Украиной.

К осени 1917 г. в России все отчетливее вырисовывался революционный кризис. Официальная власть не только не демонстрировала уверенности, решительности, настойчивости, все ее шаги вроде бы специально подчеркивали ее неспособность контролировать развитие событий, полную растерянность, подавленность, странный симбиоз паники с апатией. Казалось, министры Временного правительства не столько желали выполнять властные функции, даже радоваться своему исключительному положению в обществе, сколько устало и обреченно ждать, когда закончится неопределенность и им удастся сбросить с себя бремя исторической ответственности.

Персональные правительственные изменения никакого эффекта не приносили. Демократическое совещание, созыв Предпарламента воспринимались практически всеми как вялая имитация деятельности, поскольку даже инициаторы не верили в реализацию собственных замыслов.

Промедление же с решением практически всех, нередко даже не особенно сложных неотложных задач, что стало, по сути, нормой поведения правящей верхушки, ожидание того, что ввиду всеобщего переутомления ситуация разрядится как-то сама собой, воспринимались как нежелание работать для народа, страны, вызывали растущее недовольство, нервировали, электризовали массы. Последним крайне надоело ждать. Они проявляли нетерпение, которое перерастало в агрессивность, и с каждым днем все более отворачивались от тех, кто с весны 1917 г. взял на себя инициативу в устройстве судьбы огромной страны, населявших ее народов. Низы не только не желали больше полагаться на нерадивое руководство, они просто не могли больше это делать. Изнемогая от неопределенности, массы предчувствовали уже адское дыхание экономической катастрофы, зловеще надвигающегося голода. И хотя социальные низы не имели в своем преобладающем большинстве представления, каким путем можно избежать усугубления кризиса, как улучшить ситуацию, в одном они убеждались все очевиднее: с существующим политическим руководством переломить негативные тенденции не удастся. С ними ничего вообще достичь нельзя, даже смягчить нарастание всевозможных неурядиц. Иначе говоря, общественные настроения выстраивались в интегральный вектор, который не столько определял перспективу, направление движения, сколько вырисовывал лагерь, которому больше не было доверия, поддержки, от которого надо было очистить политическое поле и дать возможность попытать свое счастье кому-то другому.

С этой точки зрения не стоит сбрасывать со счетов многочисленные документальные данные о нарастании массового недовольства и формировании сил, которые в итоге свергли Временное правительство, вполне определенно стремились и стали на путь перемен. Проанализированные и обобщенные в советской историографии[176], эти данные в последнее время по большей части игнорируются (хотя встречаются и исключения)[177], замалчиваются, своеобразно «срабатывая» на концепцию большевистского заговора, верхушечного переворота и т. п. Думается, это небезупречный, даже неоправданный, поверхностный подход, который, кроме принесения в жертву научной объективности, не позволяет понять истинные причины поражений антисоциалистических сил, которые пытались сохранить статус-кво, и одновременно понять феномен победы тех, кто боролся за социалистические идеалы, народоправие, преодоление глубокого, системного кризиса.

Отмеченные тенденции достаточно рельефно воплощались и на региональном уровне[178].

Эскалация протестного напряжения создавала важные предпосылки для свержения правопорядка, который, в значительной степени сам себя завел в тупик. Однако обладая еще немалыми властными возможностями, силы, которые концентрировались вокруг Временного правительства, не могли просто, «самотеком», бесконфликтно оставить политическую арену. Необходимы были импульсы консолидационного направления, которые объединяли бы всех крайне недовольных ситуацией, организовывали бы их на целенаправленные действия; необходим был достаточно подготовленный субъект общественной жизни, который не только возглавил бы разрушение существующей политической системы, а оказался готовым к реализации собственной, отличной от предыдущей, действительно альтернативной модели общественной организации, создания строя, который имел бы притягательные очертания. В революционное время больше всех шансов имела та политическая партия, которая могла дать приемлемые ответы на суровые вызовы времени.

На такую роль история выдвинула большевиков. Субъективно РСДРП(б) стремилась к этому, начиная еще с победы Февральской революции. Она не раз заявляла о готовности взять на себя всю ответственность за единоличное либо с идейно близкими леворадикальными силами, скажем, левыми эсерами, формирование новой власти. И пока другие сомневались в способности большевиков возглавить российское общество, пугали социалистическими экспериментами обывателей, ленинская партия накапливала потенциал и опыт, принимала необходимые меры на всех направлениях возможной реализации своих замыслов.

Общие тенденции в значительной степени захватили и Украину, своеобразно отражаясь на региональном ходе событий, в том числе и на национальных процессах. Их анализ показывает, что освободительное движение к осени 1917 г. накопило достаточно мощные возможности, а с другой стороны, – что его руководство, олицетворенное Центральной Радой, Генеральным секретариатом, лидерами украинских партий, не смогло предложить политики, которая сохранила бы динамику летнего развития.

К середине осени 1917 г. противоречия и беды в развитии России переплелись в узел, который все туже затягивался на народной шее, подобно тому неудачнику-альпинисту, который сорвался со скалы, однако конец его страховой веревки зацепился за ненадежный выступ. Времени на то, чтобы ослабить, распутать, развязать узел не было вовсе: смерть могла наступить еще до того, как веревка не выдержит и тело сорвется в бездонную пропасть. Если же веревка решительно разрубалась, возникала возможность для свободного падения. Конечно, можно было разбиться вдребезги (и такая перспектива была достаточно реальной), но можно было надеяться на спасительный шанс, на сохранение жизни.

Похоже, что на роль того, кто разрубал ту своеобразную злосчастную веревку, и вышла 25 октября 1917 г. большевистская партия во главе с В. И. Лениным. Одним энергичным ударом было уничтожено Временное правительство и мгновенно сброшен локомотив российской политики с рельсов либерально-демократического курса. Страна будто сорвалась в полет с целью достижения стратегической социалистической цели.

Как бы сегодня ни пытались унизить октябрьский исторический поступок большевиков («переворот», «мятеж», «насилие над демократией», «самое большое преступление против человечности» и т. п. – язвительным, убийственным эпитетам, кажется, нет предела), нельзя не признать одного – это был настолько крутой, сущностный, масштабный, судьбоносный поворот в российской, да и в мировой истории, который, согласно научным критериям и представлениям, следует именовать именно революцией.

Среди руководителей октябрьского восстания было немало репрезентантов большевистских организаций Украины: С. В. Косиор, Ю. М. Коцюбинский, Н. В. Крыленко, Н. И. Подвойский, Е. Ф. Розмирович, Н. А. Скрыпник, В. Я. Чубарь, Г. И. Чудновский и др. В решающих петроградских событиях участвовали большевики – делегаты II Всероссийского съезда Советов, прибывшие из Украины – М. И. Арсеничев, М. К. Афонин, Ф. П. Ачканов, В. М. Баженов, С. А. Бондаренко, П. Н. Гудыма, Я. В. Залмаев, Н. М. Кабаненко, М. М. Майоров, В. М. Примаков, П. И. Старостин, Ф. З. Чекирисов и др.

Они внесли свой вклад и в закрепление победы всероссийским форумом Советов. Из 670 депутатов II Всероссийского съезда Советов (25–26 октября 1917 г.) 143 человека представляли 78 Советов рабочих, солдатских депутатов Украины и солдатских комитетов Юго-Западного и 8-й армии Румынского фронтов (соответственно 21,3 % и 19,4 % от общего количества зарегистрированных делегатов и Советов). 65 делегатов от Украины были большевиками. Они вместе с представителями других левых течений Украины (всего 83 делегата от 48 Советов – соответственно 58 % и 61,5 %) высказались за установление в России, а значит – и в Украине власти Советов[179].

Были активно поддержаны декреты о мире, о земле; делегаты с мест приняли участие в выборах нового состава Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета Советов, в утверждении сформированного рабоче-крестьянского правительства – Совета Народных Комиссаров во главе с В. И. Лениным.

Естественно, революция не могла быть (и не была) единовременным актом. Развиваясь вширь – захватывая все новые районы, и вглубь – решая неотложные вопросы, определенные программой РСДРП(б) и соответствующие интересам трудящихся всех народов многонациональной страны, революция мгновенно перебросилась в Украину.

Октябрьское восстание в Петрограде произошло в то время, когда Украинская революция с каждым днем оказывалась во все более сложной ситуации, из-за промедления с окончательным выбором одного из двух альтернативных путей дальнейшего общественного развития, которые диктовались тогдашними обстоятельствами. Своеобразным отражением разного видения вариантов такого выбора могут быть (конечно, лишь в определенной степени и никак не абсолютно) оценки событий в Петрограде ключевыми фигурами украинского движения. М. С. Грушевский считал победу большевиков случайной, неожиданной, незакономерной, которая не получила поддержки «ни в армии, ни в гражданстве. Российская республика впала в длительную анархию, области ее фактически отделились и вынуждены жить своей жизнью и своими средствами бороться с той разрухой, что поднималась под большевистскими лозунгами "Вся власть Советам!"»[180]

В. К. Винниченко, наоборот, доказывал, что победа большевиков вполне закономерна, ведь «сами массы были по природе своей, по своему классовому положению большевиками, то есть они всем своим существом хотели полного политического и социального освобождения. И, разумеется, они охотнее верили тем, кто призывал их к такому освобождению, кто им обещал его, чем тем, кто останавливал, кто призывал дальше отдавать свою жизнь во имя чуждых и противных интересов»[181]. Поэтому-то массы и стали на сторону большевиков, предопределив их превосходство и конечную победу. При этом бывший Председатель Генерального секретариата заметил, что обвинения большевиков в демагогии, сознательном надувательстве масс если и небеспочвенны, то и не могут считаться основной причиной их успеха, поскольку еще в большей степени (во всяком случае, не в меньшей) такие же приемы были характерными и для политических соперников РСДРП(б)[182].

О свержении Временного правительства в результате выступления рабочих, солдат и матросов Петрограда в Киеве стало известно около второго часа дня 25 октября 1917 г. Возникали продолжительные собрания, совещания, консультации с участием представителей различных политических органов и группировок. Ожесточенные дебаты развернулись на объединенном заседании исполкомов Совета рабочих и Совета солдатских депутатов. В большевистской фракции оказались отсутствующими четыре члена, которые выехали в Петроград на II Всероссийский съезд Советов. Поэтому между большевиками и их оппонентами возникло численное равновесие[183]. Голоса разделились пополам, шестичасовые разговоры и споры не дали практического результата. Да и не могли дать. Весь пыл растрачивался на слова, а не на действия.

Ситуация сложилась неустойчивая, скорее – взрывоопасная. Очагом свергнутого в столице Временного правительства в Киеве был штаб Киевского военного округа, располагавший большим контингентом консервативно настроенных войск. И было неизвестно, как они себя поведут.

Центральная Рада проявила бóльшую оперативность. Малая Рада собрала экстренное заседание, в котором приняли участие представители общественных организаций города. Общее настроение было тревожным. После бурных дебатов постановили: «Образовать революционный комитет для охраны революции на Украине. На всей территории Украины Комитет должен распоряжаться всеми силами революционной демократии, и ему подчиняются в порядке охраны революции все органы власти обозначенной территории. Комитет является ответственным перед Украинской Центральной Радой и немедленно приступает к деятельности»[184].

В состав революционного комитета вошли: от Центральной Рады – украинские социал-демократы М. С. Ткаченко и Н. В. Порш, украинские эсеры А. А. Севрюк, Н. Е. Шаповал, Н. Н. Ковалевский, украинские социалисты-федералисты А. В. Никовский, Ф. П. Матушевский, большевик Г. Л. Пятаков, член партии Поалей-Цион С. Гольдельман; от партий и организаций: русский эсер С. Сараджев, украинский социал-демократ А. А. Песоцкий, большевик В. П. Затонский, бундовец М. Г. Рафес, серповец М. И. Зильберфарб, от Украинского Генерального воинского комитета – С. В. Петлюра, от Железнодорожного комитета – М. Шумицкий, от Всеукраинского Совета военных депутатов – М. Ф. Тележинский и Е. И. Касьяненко, от Киевского Совета рабочих депутатов – И. М. Крейсберг. В состав комитета ввели также представителей Киевского Совета солдатских депутатов и Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов Харькова, Екатеринослава, Одессы[185].

П. А. Христюк считает, что «таким образом, рядом с Генеральным секретариатом было образовано Центральной Радой как бы новое революционное Правительство для всей Украины»[186]. При комитете организовали Революционный штаб, заданием которого было создать надежную военную силу[187].

На следующий день Комитет по охране революции обратился к населению Украины с обращением. В нем, в частности, говорилось: «Краевой комитет по охране революции извещает всех граждан Украины, что все общественные, военные тыловые власти, а также и все организации революционной демократии должны твердо и непоколебимо выполнять все его приказы и предписания.

Комитет заявляет, что он не допустит никаких выступлений против интересов революции, что все враждебные революции выступления Комитет будет решительно подавлять всеми способами, вплоть до вооруженной силы, имеющейся в распоряжении Комитета.

Власть Комитета, который объединяет все органы революционной демократии, все революционные и социалистические партии нашего края, как украинские, так и неукраинские, распространяется на всю Украину, на все девять губерний: Киевскую, Подольскую, Волынскую, Полтавскую, Черниговскую Харьковскую, Херсонскую, Екатеринославскую и Таврическую»[188].

В тот же день Комитет обнародовал «Обязательное постановление»:

«1. Всякого рода погромы, дебоши, и беспорядки будут беспощадно подавляться всеми средствами, имеющимися в распоряжении Комитета, вплоть до вооруженной силы.

2. Всякие проявления контрреволюционной агитации, попытки натравить одну часть населения на другую и подстрекать к беспорядкам на почве продовольственных трудностей будут решительно подавляться, и виновные понесут тяжелейшее наказание.

3. В целях охраны спокойствия в крае запрещаются, до отмены сего постановления, собрания и митинги под открытым небом и всякие другие выступления на улицах.

4. Всем властям на Украине предлагается принять все меры, имеющиеся в их распоряжении, к неукоснительному исполнению этого обязательного постановления.

Комитет уверен в том, что население края сумеет оценить серьезность положения и приложит все силы к охране революции и спокойствия в крае»[189].

В приведенных документах обращают на себя внимание несколько принципиальных моментов. Рада решительно разрывала с Временной инструкцией Временного правительства для Генерального секретариата. Посредством Комитета власть Центральной Рады распространялась практически на всю территорию Украины, ранее входившую в состав Российской империи (кроме Кубани и Дона).

Ко всякого рода нарушителям спокойствия и порядка Центральна Рада угрожала применить силу, вплоть до военной.

В Комитете Раде удалось объединить представителей разнообразных политических сил, в том числе большевиков. Как очевидный результат компромисса, обратной стороной которого были взаимное недоверие и опасения, комитет, очевидно, был более пригоден не столько для решения неотложных вопросов, сколько для того, чтобы сдерживать возможную инициативу, особенно радикального характера. И три большевика – Г. Л. Пятаков, И. М. Крейсберг, В. П. Затонский – согласились войти в коалиционный орган. «Помню, – пишет В. П. Затонский в воспоминаниях, – возвращаясь из какого-то собрания, решил зайти в комитет (РСДРП(б). – В. С.) узнать, нет ли каких новостей. Дорогой встретил комитетчиков с Пятаковым во главе. – Вот, – говорят, – кстати, ты по-украински говоришь. Идем! Спрашиваю: – В чем дело? Говорят: пойдем в Центральную Раду. От имени Украинских социал-демократов приходили в комитет Касьяненко Евгений и Неронович и предлагали соглашения с Центральной Радой»[190].

Так большевики в очередной раз прибегли к сотрудничеству с радовцами (предыдущие шаги подобного рода осуществлялись ими после упомянутой инструкции Временного правительства и в дни корниловщины), обязуясь со своей стороны не предпринимать активных действий в Киеве. Вот как, например, объясняет в написанных в 1920 г. воспоминаниях мотивы и цели вхождения в конце октября 1917 г. в Центральную Раду и созданный ею «Краевой комитет по охране революции» большевистских представителей тот же В. П. Затонский: «Основное наше требование к Раде было таким – не выпустить с Украины, а также с Юго-Западного и Румынского фронтов никакой военной части на подавление революции в Москве и Петрограде. Дело в том, что эти фронты были для нас наиболее ненадежными и мы знали, что керенщина, которая объединилась в борьбе против революции с корниловщиной, пытается опереться на части, которые стоят на Украине. Эту задачу, так сказать, пассивной помощи революционным центрам, мы могли бы легко осуществить в союзе с Радой, если бы она честно выполняла свои обязательства»[191]. Таким образом, тактика большевиков, их действия исходили из расчета на союз с Центральной Радой как организацией преимущественно революционной и демократической.

Совсем иначе подходили к заключению компромисса лидеры украинских партий. «…Намечался даже новый курс внутренней политики, построенной на объединении всех социалистически-революционных элементов демократии, о чем свидетельствует, между прочим, вхождение в Комитет соц. – дем. большевиков, которые к тому времени стояли полностью в стороне от работы Центральной Рады, – считает П. А. Христюк. – Намечалось осуществление на Украине того лозунга, за который шла борьба на петроградском Демократическом совещании – образование однородного социалистически-революционного правительства на Украине»[192].

Если бы произошло то, на что надеялись в экстремальных условиях лидеры украинского движения, то, очевидно, в значительной степени был бы реализован курс, предначертанный Центральной Радой. То есть, концепция Украинской революции воплощалась бы в жизнь. Однако реалии оказались отличными от теоретических расчетов.

В частности, то, чем так гордились лидеры Украинской революции на предыдущий ее стадии, считая это одним из величайших достижений – единство демократического фронта, согласие украинских партий с местными организациями общероссийских партий – в решающий момент обернулось непредсказуемыми последствиями. «Умеренные мелкобуржуазные элементы украинской и особенно неукраинской демократии остались, конечно, верны себе и начали принимать меры к тому, чтобы разрушить намеченный социалистический блок»[193]. В разных организациях они потребовали решительного противодействия поддержке социалистической революции и, в частности, в Малой Раде 26 октября 1917 г. по инициативе М. Рафеса «вымучили» резолюцию с осуждением большевистского восстания в Петрограде и предостережением о недопустимости перехода власти к Советам рабочих и солдатских депутатов. «Этой резолюцией, – с сожалением констатирует П. А. Христюк, – был расторгнут только что образованный революционно-социалистический фронт»[194].

Таким, по мнению историка, оказался механизм образования в Украине трех фронтов: контрреволюционно-буржуазного, революционно-демократического (украинского) и большевистского (московского). Признание подобной расстановки сил (с различиями в квалификации, названиях) является общим для большинства историков Украинской революции. В рамки этой условной схемы они пытаются вписать и все события последних дней октября в Киеве, что оказывается не таким простым делом. Так, Д.И. Дорошенко, следуя в целом утверждению о существовании трех лагерей, высказывает интересное наблюдение: «Вокруг штаба военного округа объединились в одном лагере не только истинные приверженцы и защитники Временного Правительства, но и все те, кто относился одинаково враждебно как к украинцам, так и к большевикам. Их победа над большевиками в Киеве угрожала и украинцам. Русская революционная демократия (кроме большевиков) – кадеты, меньшевики, эсеры – все встали на сторону штаба военного округа»[195].

Иными словами, буквально за несколько дней произошли существенные сдвиги, которые откололи, перевели, по большей части во вражеский лагерь, значительные силы, на потенциал которых еще вчера рассчитывали вдохновители и руководители Украинской революции. Последнее обстоятельство не могло не сыграть своей роли, не сказаться на позиции Центральной Рады, Комитета по охране революции, Генерального секретариата. В частности, большевики, идя на коалицию с Центральной Радой, обязались не предпринимать каких-либо активных действий в Киеве. Но уже на следующий день, после принятия Малой Радой упомянутой резолюции с осуждением восстания в Петрограде и обещанием «решительно бороться со всякими попытками поддержки этого восстания на Украине»[196], большевики оставили комитет.

Здесь же, на заседании Малой Рады Г. Пятаков заявил: «Бои на улицах Петрограда продолжаются уже 3 дня. Это свидетельствует, что там восстание не большевиков, а революционного пролетариата и войска. Карл Маркс высказывался против восстания парижского пролетариата в 71-м году, однако, когда Парижская Коммуна взяла власть, он был на ее стороне. Выражаясь здесь против восстания петербургского пролетариата и войска, вы этим самым ударили и по нашей партии, и поэтому мы выходим из М. Рады, считая себя свободными. Но знайте, что, несмотря на все это, в тот момент, когда вы будете погибать под ударами русского империализма, мы будем с вами с оружием в руках»[197]. Последние слова были встречены громкими аплодисментами.

27 октября позиция Центральной Рады была еще раз подтверждена в обращении Генерального секретариата «Ко всем гражданам Украины».

В тот же день на объединенном заседании Совета рабочих и Совета солдатских депутатов, проходившем в театре Бергонье, председательствовавший лидер киевских большевиков выступил с пространной речью: «Центральная Рада вонзила нож в спину революционного Петрограда, – говорил Г. Л. Пятаков. – Это запомнится. Если Советы будут раздавлены, если Керенский в крови потопит восстание петроградских рабочих и солдат, то украинский народ надолго должен забыть о праве на самоопределение. К вам, товарищи-украинцы, рабочие и солдаты, обращаюсь, прежде всего, с горячим призывом не идти за Центральной Радой, ставшей на путь позорного соглашательства, а всеми силами поддержать восстание петроградских товарищей»[198].

Заседание приняло предложенную большевиками резолюцию с сочувствием петроградским рабочим и солдатам и заверениями в готовности поддержать их начинание. Документ завершался постановлением: «Организовать ревком Советов, передать ему всю полноту власти в Киеве, поручить ему всемерно проводить в жизнь постановления съезда Советов и подчинить его действия высшему контролю Киевских Советов Р. и С. Д., имеющих право переизбрать его в любой момент»[199].

В состав ревкома, за исключением нескольких левых эсеров, вошли только большевики – В. П. Затонский, А. В. Иванов, И. Ю. Кулик, И. М. Крейсберг, Я. Б. Гамарник, Н. Н. Лебедев, Л. Л. Пятаков, а возглавил его Г. Л. Пятаков. Сформированный орган перебрался в бывший царский дворец на Александровской улице, превратив его в свою опорную базу, завез туда 200 винтовок. Однако ничего более сделать не удалось.

Вечером 28 октября дворец был окружен войсками. Делегация от Центральной Рады, городской думы, меньшевиков, эсеров и бундовцев потребовала выдачи оружия и освобождения дворца. Г. Л. Пятаков, учитывая расклад сил и неудачное расположение Мариинского дворца (удаленность от «Арсенала» и других пунктов сбора революционных сил), склонялся к принятию выдвинутых условий, тем более что требования прекращения борьбы не было[200].

С мнением Г. Л. Пятакова согласились все члены ревкома и во дворец вошли 12 юнкеров для принятия оружия. Вслед за ними в помещение ворвалась толпа вооруженных казаков, офицеров. Членов ревкома арестовали, начали издеваться, а потом под конвоем переправили в штаб Киевского военного округа.

Однако на заседании Киевского комитета РСДРП(б) совместно с представителями заводов и воинских частей 29 октября было восстановлено ВРК, в который наряду с А. В. Ивановым и В. П. Затонским, случайно избежавшими ареста, вошли М. С. Богданов, А. Е. Карпенко, И. Кудрин, Друзякин[201] и др.

Ревком разработал план и взял на себя руководство восстанием. Была выпущена листовка, в которой ревком сообщил, что объединенное заседание киевских Советов рабочих и солдатских депутатов передало ему всю полноту власти в городе и поручило претворить в жизнь решения II Всероссийского съезда Советов. Листовка призывала трудящихся поддержать ревком в борьбе против сил Временного правительства. «Объединяйтесь же, – говорилось в документе, – здесь, в Киеве, вокруг комитета Совета рабочих и солдатских депутатов, а по всей России – вокруг съезда Советов!»[202]

К вечеру того же дня по сигналу ВРК началось вооруженное восстание против сил штаба Киевского военного округа. Главной ареной стал Печерский район города. Решающую роль в восстании играли рабочие «Арсенала» и солдаты 3-го авиапарка. К ним присоединились восставшие других районов. На следующий день – 30 октября – в городе началась всеобщая забастовка рабочих и служащих. В ходе трехдневных уличных боев (ход борьбы на солидной документальной основе неоднократно воспроизводился в исторической литературе) войска штаба КВО были разбиты. Большинство воинских частей и штаб сдались восставшим[203].

Пожалуй, можно в чем-то согласиться с критическими замечаниями в адрес восставших и их руководителей, высказанных В. Ф. Верстюком: отсутствие единого плана, централизованного руководства, согласованности действий, высокой организованности и т. д.[204] Но и ставить под сомнение сущность происходящего в последние дни октября в Киеве, квалифицировать события лишь «локальными» «вооруженными инцидентами на Печерске» также вряд ли правомерно[205]. В результате автору остается только удивляться быстрой капитуляции достаточно многочисленного контингента войск штаба КВО.

Центральная Рада в дни киевских боев заняла выжидательную позицию и удачно маневрировала.

Мнение, что вооруженные силы Рады принимали участие в восстании в союзе с большевиками, не имеет фактического подтверждения. Однако в последнее время такая точка зрения распространяется нередко со ссылками на О. Субтельного, который ход событий в конце октября – начале ноября 1917 г. излагает таким образом: «Не имея достаточно сил, чтобы разбить и Центральную Раду, и сторонников Временного правительства в Киеве, сплотившихся вокруг штаба армии, большевики решают на время сохранить хорошие отношения с украинцами, пытаясь одновременно покончить со штабом армии. 10 ноября (по новому стилю. – В. С.) в Киеве вспыхнули бои почти шеститысячных сил большевиков со штабом армии, в распоряжении которого было до 10 тыс. человек. В решающий момент Центральная Рада приказала 8 тыс. своих бойцов прийти на помощь большевикам, заставив штаб армии эвакуироваться из Киева.

Но большевики оторопели от удивления, когда Центральная Рада объявила, что берет на себя верховную власть во всех девяти губерниях, где украинцы составляют большинство»[206].

В действительности же, захваченная событиями врасплох, Центральная Рада некоторое время колебалась, определяясь с линией поведения. Среди прочих факторов это обуславливалось и тем, что она, по крайней мере в начале, не могла чувствовать и не чувствовала себя уверенно в чисто военном отношении. Срочно отозванные с фронта украинизированные части (эшелон полуботковцев, батальон имени Т. Шевченко) прибыли в Киев только в начале ноября. «Но от них уже не было никакой помощи, – утверждает Д. И. Дорошенко. – Те украинские части, которые приходили в Киев, были уже утомлены физически и духовно и растлены большевистской пропагандой. На те полки, которые стояли в Киеве, надежда тоже была невелика: это показали ноябрьские события, когда украинские военные открыто проявляли симпатии к большевистскому делу»[207]. Поэтому 28 октября, не добившись от штаба округа назначения при нем комиссара от Комитета по охране революции на Украине с устранением комиссара Временного правительства И. И. Кириенко, а также того, чтобы штаб координировал свои действия с Украинским Генеральным войсковым комитетом, Центральна Рада распустила Краевой комитет, передав надлежащие ему функции Генеральному секретариату: «Управление военными властями поручается Штабу округа под контролем комиссариата»[208].

Продолжая лавировать, Рада в ночь на 29 октября подписала со штабом военного округа соглашение, согласно которому передавала высшую военную власть в Киеве командующему округом. Правда, при последнем должна быть создана временная комиссия, «которая информируется обо всех приказах, касающиеся намеренного употребления вооруженной силы в округе на случай политических и анархических выступлений». В комиссию должны войти по одному представителю от Генерального секретариата, Украинского Генерального войскового комитета, Украинского войскового съезда, Казачьего съезда, Киевской городской думы, Совета рабочих депутатов и другие лица, «которых начальник округа посчитает нужным пригласить»[209].

Не включаясь непосредственно в боевые действия, Рада во время большевистского восстания наращивала политический авторитет протестами против разгрома войсками штаба округа демократических организаций, ареста членов ВРК – большевиков, разъяснительной работой среди чехословацкой бригады, юнкеров, «ударников» и т. д.[210] Под натиском восставших, вследствие дипломатических и агитационных усилий Рады и процессов внутреннего разлада, части штаба Киевского военного округа, претерпев ряд ощутимых поражений, отступили, их руководство спаслось бегством из Киева.

В переговорах 31 октября – 1 ноября 1917 г., имевших целью установление мира в городе, обессиленные в ходе восстания большевики вынуждены были согласиться на все условия, выдвинутые Радой[211].

1 ноября 1917 г. Центральная Рада объявила себя краевой властью в Украине. В призыве, опубликованном Генеральным секретариатом, отмечалось: Центральна Рада избрана всем народом Украины и выражает волю всей революционной демократии. По сути это краевой Совет крестьянских, рабочих и солдатских депутатов[212].

Г. Л. Пятаков, которого вместе с арестованными коллегами юнкера были вынуждены освободить, приступил к исполнению обязанностей председателя Военно-революционного комитета. Он направил Совнаркому России радиотелеграмму, содержание которой свидетельствовало о надеждах на возможность избежать вооруженной борьбы с Центральной Радой: «Дружным усилием большевистских и украинских солдат и вооруженных красногвардейцев штаб (Киевского военного округа. – В. С.) принужден сдаться. Мятежники раздавлены после большой ружейной, пулеметной и артиллерийской перестрелки. …Лакеи Керенского попытались посылать различные части войск против украинцев и большевиков, но ни одна не пошла»[213]. На следующий день Военно-революционный комитет обратился к жителям Киева с призывом к мирному труду. А брат Георгия – Леонид Пятаков, ставший председателем ВРК Совета рабочих и солдатских депутатов, сменив на этом посту младшего брата, телеграфировал в Петроград Л. Троцкому: «В Киеве все спокойно»[214].

Последнее, конечно, не соответствовало действительности. «Было ясно, – писал о тех днях В. П. Затонский, – что схватка (с Центральной Радой. – В. С.) неизбежна, и у нас силы не было. Подстрекать массы против Центральной Рады было гораздо труднее, чем против белых, и тут надо сказать, что у многих среди нас не было полной уверенности, что с Радой надо было кончать вооруженной рукой»[215].

3 ноября под председательством Г. Л. Пятакова состоялось объединенное заседание исполкома Киевских Советов рабочих и солдатских депутатов. Большевики выступили с заявлением о необходимости установления, по требованию масс, власти Советов. Одновременно, относительно организации власти в Украине они заявили, что признают краевой властью Центральную Раду, однако лишь при условии обязательного созыва съезда рабочих, солдатских и крестьянских депутатов для «реорганизации Центральной Рады в Центральную Раду рабочих, крестьянских и солдатских депутатов»; последние являются реальной властью на местах и претворяют в жизнь постановления советского правительства и Центральной Рады. Вместе с тем большевики поддерживали требование созыва Украинского Учредительного собрания[216].

По-разному можно оценивать осуществлявшуюся тактику (собственно, так и было долгие десятилетия в советской историографии – к согласию прийти так и не удалось). Принятые решения стали стержнем поведения киевских большевиков на целый месяц и, надо сказать, не один раз ставили Центральную Раду в нелегкое положение. Однако оценивать тогдашнюю тактику однозначно не стоит. От нее, в конце концов, пришлось отказаться. Впрочем, как известно, так поступают всегда – тактику используют, когда она приносит эффект, и меняют в случае противоположного результата, или из-за возникновения новых обстоятельств и задач. Да и месяц для революционной эпохи – период длительный.

В целом же, за исключением Винницы, где левые элементы во главе с большевиками взялись в конце октября 1917 г. за оружие (правда, не под непосредственным влиянием событий в Петрограде, а по собственным, местным, локальным причинам, еще за пару дней до свержения Временного правительства, а последнее уже лишь стимулировало ход восстания)[217], ситуация не доходила до военной фазы. Это, впрочем, вовсе не означало, что господствовало спокойствие. Напротив, во многих населенных пунктах власть начала «перетекать» в руки сторонников власти Советов.

Местные большевистские организации, получив сообщение о победе вооруженного восстания в Петрограде, призывали трудящихся энергично поддержать революцию, активизировать борьбу за власть на местах, за воплощение в жизнь декретов и постановлений советского правительства.

Уже 27 октября газета «Звезда» опубликовала пламенное воззвание Екатеринославского комитета РСДРП(б). «Товарищи рабочие, солдаты, все трудящиеся! – говорилось в ней. – Пришло великое время осуществления идеалов революции. Все, как один, в поддержку героического революционного Петрограда, требуйте перехода власти в руки Советов!»[218] А через несколько дней в той же газете в статье «Как могут поддержать революционную власть екатеринославские рабочие и крестьяне» отмечалось: «Крепкий, стальной фундамент для революционной власти создает только революционная работа рабочих, солдат и крестьян на местах. Если хотите, товарищи, сделать непобедимой Советскую власть, внедряйте, рабочие, немедленно в жизнь контроль над производством; организованно и планомерно, товарищи крестьяне, берите в свое ведение помещичьи земли; железной братской дисциплиной свяжите себя, братья-солдаты, в единую мощную силу… Только такая работа может здесь, в Екатеринославе, и во всей безграничной русской земле сделать непобедимой революцию, сделать жалкой и бессильной контрреволюцию – откуда бы она не исходила…»[219].

Под руководством большевиков трудящиеся Луганска, Макеевки, Горловки, Щербиновки, Краматорска, Дружковки, Марьевки, Голубовки, других городов и районов Донбасса, Левобережья (Нижнеднепровск), а также ряда населенных пунктов прифронтовой зоны установили власть Советов в первые же дни после Октябрьского вооруженного восстания в Петрограде[220]. Причем этот своеобразный «красный пояс» имел отчетливую тенденцию к расширению и усилению влияния на всю Украину, поскольку охватывал основные промышленные центры и регионы, принципиально важные для жизнедеятельности целого края.

Все больше под контроль большевиков, левых эсеров, других представителей левого политического спектра попадали солдаты воинских частей Юго-Западного фронта и 8-й армии Румынского фронта, дислоцированных в пределах Украины.

Вышеотмеченное подтверждается материалами многочисленных сборников документов и материалов, воспоминаний, посвященных победе социалистической революции и установлению советской власти на местах[221], а также публикациями в тогдашней прессе[222]. В то же время они не позволяют согласиться с утверждением автора предисловия к изданию «Украинское национально-освободительное движение. – Март – ноябрь 1917 года», который считает, что «в начале ноября (1917 г. – В. С.) в Украине не оказалось силы, альтернативной украинскому национально-освободительному движению и его лидеру – Украинской Центральной Раде»[223]. Деформации в воссоздании объективной картины, возможно, связаны с тем, что национально-освободительное движение, действительно характеризовавшееся достаточной мощью, анализировалось в отрыве, без сравнения с другими общественными процессами в Украине, прежде всего с теми, которые концентрировались вокруг большевиков. А масштабность и влияние последних, как минимум, не уступали результативности деятельности тех элементов, которые выступали на стороне Центральной Рады.

Поэтому такое «мирное» развитие событий таило в себе накопление очень опасной взрывной энергии, предвещало неотвратимое осложнение ситуации, неизбежный всплеск политических страстей.

Совершенно неясной оставалась перспектива отношений между революционными центрами России, выводившими страну на путь социализма и периферией, в том числе и Украиной, которой еще предстояло выкристаллизовать свою линию поведения, осуществить свой окончательный выбор варианта общественного развития. Ясно было одно – предстояло обострение и усложнение борьбы за власть, в ходе которой должны были проявиться контуры украинско-российских отношений.

2. Украинская государственность: статус и потенциал

Неопределенность в атмосфере бурной революционной динамики долго продолжаться не могла. Ситуация детерминировала оперативное принятие решений, осуществление тех или иных шагов, какой бы сложной, запутанной она не представлялась.

Объявив себя высшей краевой властью, Центральна Рада была не в состоянии сколько-нибудь серьезно контролировать положение в Украине. Как и до того, она просто не имела неоспоримого преимущества, которое базировалось бы на реальной вооруженной силе. Части, присягнувшие ей на верность, проявляли неуверенность, их как будто ошеломили события, заставив искать самостоятельные ответы на вопрос, каким ценностям отдать предпочтение – социальным или национальным. Весьма характерными в этом отношении стали два собрания – III Всеукраинский войсковой съезд и казачий съезд, которые соответственно 20 и 21 октября начали свою работу в Киеве громкими торжествами.

На Всеукраинский войсковой съезд прибыли 965 делегатов (в основном украинских эсеров и социал-демократов), а в течение заседаний их количество выросло почти в 2,5 раза[224]. Они представляли 3 миллиона воинов-украинцев[225]. Съезд приветствовали представители французской, бельгийской и румынской миссий.

На казачьем съезде присутствовали 600 делегатов (хотя ожидались 1200) от всех казачьих войск на фронте и в тылу. Казачий съезд приветствовали председатель Чехословацкого национального совета Т. Масарик и английский консул в Киеве Дуглас.

Оба съезда проводились, по сути, в два этапа – до и после получения сообщений о восстании в Петрограде.

Особенно показательными оказались настроения III Всеукраинского войскового съезда, на котором была представлена политически наиболее активная прослойка украинства. Как и ранее, лидеры Украинской революции с самого начала работы форума пытались приглушить эмоции, унять страсти и направить съезд в возможно более спокойное русло. Так, Н. В. Порш обратился к военным с речью: «Современное украинское войско – это часть, правда, значительная, но только часть и притом меньшая. Поэтому не может оно теперь на своем съезде и не должно идти самостоятельным политическим путем. Первые два Войсковых съезда были еще в некоторой степени овеяны национальной военной романтикой. ІІІ Войсковой съезд должен решительно отвергнуть эти остатки старых времен, должен понять, что современная демократия везде, а тем более украинская, идет не к постоянному войску, не к войнам. Украинская демократия встала на путь федерации, и этим путем должно идти войско. Обособление не в интересе трудящихся масс»[226].

Однако, несмотря на то что общий тон речей, по сравнению с предыдущими съездами, несколько снизился, атмосфера оставалась довольно напряженной, предгрозовой.

Характер дискуссии на съезде, тенденции, которые доминировали на нем, дали П. Христюку основания для вывода: «Украинская революционная демократия готовилась на Войсковом съезде к последнему бою с русской буржуазией за национально-политическое освобождение украинского народа»[227].

Правда, при рассмотрении данного вопроса следует иметь в виду, что абсолютного единодушия мнений и настроений, как и на предыдущих форумах, не было. Уже в который раз за 1917 г. проявлялась одна и та же тенденция, переходящая в закономерность: массы, рядовые участники движения были гораздо более решительными, более радикальными, чем их руководители. Интересный эпизод в подтверждение этой мысли пересказал в своей книге Н. Е. Шаповал: «Вспоминаю одну трогательную зарисовку с этой незабываемой эпохи. Сразу, как только началось восстание большевиков в России, а в Киеве был создан Верховный Краевой Комитет, однажды ночью, где-то часа в 4-ре утра, в дом Ц. Рады пришла делегация от войскового съезда, чтобы заявить дежурным представителям Краевого Комитета о своих желаниях. Члены этого Комитета по очереди дежурили каждую ночь, чтобы отдавать приказы по охране революции. В этот раз было несколько членов, и к делегации вышел в коридор Петлюра и другие. Делегация была немаленькая – почти сто казаков и матросов, которые заявили, что съезд требует от Ц. Рады как высшей власти немедленно провозгласить Украину республикой. Петлюра начал сладенько уговаривать делегатов, что Ц. Рада сделает это тогда, когда прояснятся обстоятельства, ибо, теперь, мол, неизвестно, как будет с российским правительством, упадет оно, или нет, а если не упадет, то оно пойдет на нас войной, у нас же силы не велики, еще не организованы, на Украине и в тылу стоит почти пять миллионов русского войска и т. д. и т. п. Делегаты перебивали его речь и добивались «немедленно», и начали кричать, что если Ц. Рада не провозгласит вскоре Украину республикой, то они ее подымут на штыки! При всем огромном уважении казачества к Ц. Раде (почетным председателем войскового съезда был сам М. Грушевский!) все же военные люди говорили угрюмо и сердито о «штыках». Угрозы от любви! О, как грустно было украинским революционерам годами работать в подполье, вести пропаганду в украинских темных массах, которые даже своего национального имени не знали, за царя и попов горой стояли! Казалось, конца и края этой темноте нет, но вот революция их, рабочих и крестьян украинских, разбудила, и они за 1/2 года организационной суеты уже просто пошли к цели и первые в своей душе пришли к ней – давай республику и все тут! Радостно трепетало у нас внутри, тепло переполняло сердце – наш народ не отдает нас в руки российской полиции, как «студентов» или «сицилистов», как это случалось до революции, а требует полного самоопределения, требует Украинской Республики! Слезы радостно наплывали на глаза, голова клонилась к радостному плачу…»[228].

Еще менее четко представлялась ближайшая перспектива Украинской революции в социально-экономической сфере. Отчасти, войсковому съезду на первом этапе его работы не суждено было определиться в этой области. По предложению С. Петлюры форум прервался и образовал из своего состава «Первый украинский полк охраны революции» (4 куреня, командир – полковник Ю. Е. Капкан, помощник – поручик Н. М. Галаган). Но, прождав два дня в готовности и практическом бездействии, полк самоликвидировался (правда, съезд решил оставить на некоторое время часть своих делегатов в Киеве, сформировав из них отдельный курень, который должен был перейти в распоряжение Центральной Рады)[229], и 28 октября солдатские посланцы, вернувшись в зал заседаний, высказали свое отношение к ситуации в России, Украине, Киеве. Съезд единодушно осудил действия штаба Киевского военного округа, выступил против шовинистических намерений казацкого съезда. Значительная часть депутатов не скрывала своего одобрительного отношения к петроградским событиям и потребовала от Центральной Рады решительности. Это и отразила итоговая резолюция, принятая на закрытом заседании: «Исходя из принципа полного, ничем не ограниченного самоопределения наций, ІІІ Всеукраинский войсковой съезд добивается от своего высшего революционного органа – Центральной Рады – немедленного провозглашения в ближайшей сессии Украинской Демократической Республики. Принципы определения федеративных связей с другими народами должны быть выработаны Украинским суверенным Учредительным собранием»[230]. Что же касается большевиков, то было принято бороться только с их требованиями о передаче власти Советам рабочих и солдатских депутатов, хотя петроградское восстание «нельзя считать поступком антидемократичным» и съезду предстояло принять все меры, чтобы войско с Украины не направлялось «на борьбу с представителями интересов трудового народа»[231]. Немало делегатов съезда заявляли, что готовы идти не за Центральной Радой, а за большевиками[232].

П. Христюк охарактеризовал возникшую коллизию таким образом: «Как видим, Съезд разошелся здесь с Центральной Радой. В то время, как Малая Рада, хотя и условно, высказалась все же против восстания в Петрограде, Съезд отнесся к нему с видимой симпатией, назвав проводников этого восстания – большевиков – «представителями интересов трудового народа» и отметив, что не только не будет бороться против восстания, а наоборот – примет все меры, чтобы воспрепятствовать вообще борьбе с рабоче-крестьянской революцией в Московии.

Почему же именно в то самое время Съезд постановил решительно бороться с притязанием большевиков передать власть в руки рабочих и солдат и на Украине, не трудно понять. Украинская революционная демократия имела перед собой все еще две задачи: социально-экономическую и национальную. И в то время, как в области социально-экономической симпатии ее (по крайней мере значительной части) были определенно на стороне предводителей рабоче-крестьянской революции – московских соц. – дем. большевиков, в сфере национально-политической она не доверяла (и имела основания не доверять) даже этим самым левым и революционным элементам господствующей демократии»[233].

П. А. Христюк пытается найти и дополнительные пояснения возникшей совсем непростой ситуации. Среди прочих аргументов – учет того, что переход власти к Советам рабочих и солдатских депутатов означал бы переход ее в руки неукраинской демократии (неукраинский или обрусевший пролетариат и русские в своем большинстве солдаты гарнизонов формировали, соответственно, преимущественно неукраинские по составу Советы). «К тому же, – считал историк, – хоть это и не было полностью так, украинская революционная демократия имела право утверждать, что на Украине власть и так принадлежала не кому иному, как рабочим, солдатам и крестьянам, в лице Центральной Рады. Правда, в Центральной Раде впереди шли и преимущество имели не соц. – дем. большевики, но это сути дела не меняло. Все украинские революционно-социалистические партии были представлены в ней, и никто не препятствовал наиболее левым из них взять руководство в свои руки. Можно было бы сказать, что среди украинских социалистических партий не было вовсе таковой, которая в то время могла бы выдвинуть лозунг социалистической революции, как выдвинула его русская соц. – дем. партия большевиков. Да, не было. Были зародыши ее. Но разве это означало, что вся украинская революционная демократия должна была перейти под опеку хотя и более развитой социально и социалистически московской демократии? Да и кто мог бы поручиться, к чему эта опека могла бы привести? Разве украинская демократия не чувствовала враждебного отношения к себе со стороны самых левых элементов московской демократии? Разве идея национального освобождения украинского народа не была чужой, непонятной и даже враждебной для московской «интернациональной» демократии, столь «интернациональной», что из всех едва не ста наций России она в обыденной жизни признавала только – московскую!»[234]

Рассуждения П. Христюка характерны также для других авторов и являются очень важными для понимания подлинных тенденций Украинской революции на одном из самых крутых исторических поворотов. Ведь до 25 октября 1917 г. Украинская революция входила в определенное противоречие с общероссийскими процессами, прежде всего на национальной почве. Это ярко проявлялось в отношениях Центральной Рады с Временным правительством, в негативном отношении последнего к автономистско-федералистским ориентациям украинства, к его попыткам сделать конкретные шаги в этом направлении. Что касается социальных аспектов, то, несмотря на усиливающиеся социалистические ориентации лидеров Украинской революции, которые очевидно противоречили преимущественно либеральным настроениям Временного правительства, до острых конфликтов здесь не доходило. Центральная Рада, Генеральный секретариат просто не совершали ничего такого, что бы сколько-нибудь существенно противоречило политике Петрограда.

На протяжении нескольких последних дней октября произошли довольно существенные изменения. Когда социальные ориентации общероссийской революции стали определять большевики, став доминирующей силой в Петрограде, лидеры украинства поспешили отмежеваться от их курса, даже больше – заняли не просто иную, но и во многом противоположно-непримиримую, даже воинственную позицию, несмотря на очевидное противоречие такой позиции настроениям широких масс.

Возвращаясь же к работе казацкого съезда, следует заметить, что он оказался значительно более консервативным, нежели войсковой, с откровенной враждебностью встретив сообщения об октябрьском перевороте. Делегаты съезда высказались за оказание помощи штабу Киевского военного округа для ликвидации в Киеве многовластия, пытались давить на Центральную Раду и даже направили вызовы казакам на фронт, чтобы те прибыли в Киев, а в казацкие подразделения Киева отправили своих эмиссаров[235]. Представителям Центральной Рады удалось нейтрализовать настроения и действия казаков, хотя застраховаться от неприятностей с их стороны, конечно, полностью было невозможно.

Вместе с частями штаба Киевского военного округа и юнкерами училищ казаки, по решению съезда, 31 октября оставили Киев, преимущественно подавшись на Дон, к генералу А. М. Каледину[236].

Центральная Рада заняла без особого труда своими войсками ключевые пункты города и административные помещения, заставив считаться с собой как с реальной высшей властью в городе.

Оценивая тактику Центральной Рады, всего украинского руководства в октябрьских событиях, пожалуй, нельзя считать ее взвешенной или хитро замаскированной, хотя такая точка зрения и существует в историографии. Сосредоточение власти в Киеве после ожесточенных боев «между революционным войском и контрреволюционными войсками Штаба» в руках Центральной Рады стало в равной степени как логичным, так и неожиданным в прогностическом отношении результатом, который для Центральной Рады скорее был совпадением непростых обстоятельств, чем следствием целенаправленных, спланированных, ясно осознаваемых усилий.

Падение же Временного правительства, ликвидация его местных органов создали для Украинской революции, ее политического руководства благоприятную обстановку. Можно было мгновенно реализовать все то, что не удавалось достичь на протяжении предыдущих восьми месяцев нервно-напряженной борьбы, претворить в жизнь неурезанную платформу формирования автономного строя в Украине. Шаги в этом направлении представлялись тем более важными, чем настойчивее требовала их украинская демократия, в частности ІІІ Всеукраинский войсковой съезд.

Неудивительно, что уже 30 октября 1917 г. Центральная Рада приняла решение пополнить Генеральный секретариат генеральными комиссарами по делам военным, пищевым, железнодорожным, судебным, по торговле и промышленности, почте и телеграфу. На следующий день Центральная Рада рассмотрела вопрос о положении тех украинских земель, которые, согласно инструкции Временного правительства, оставались вне автономной Украины, и, «принимая во внимание волю украинского народа, выраженную в многочисленных постановлениях крестьянских, национальных и общетерриториальных – губернских и уездных съездов, разных политических и общественных организаций отделенных частей Украины, а также взвесив то, что раздел Украины, как следствие империалистической политики российской буржуазии относительно Украины, обостряет национальную борьбу, нарушает единство революционных сил демократии Украины и тем самым ведет край к беспорядку и росту контрреволюции», – постановила распространить власть Генерального секретариата на всю Украину, включая Херсонщину, Екатеринославщину, Харьковщину, материковую Таврию, Холмщину, часть Курщины и Воронежчины[237].

В состав территорий, подвластных Центральной Раде, не была включена только Кубань, хотя жители этого края и участвовали в украинском национально-освободительном движении. Причины этого следует искать в особом характере развития революции в регионе.

Кубанские черноморские казаки как часть одного Кубанского казачьего войска (национально разнородного) были слишком тесно связаны с общекраевыми интересами, которые диктовали казачеству отдельную линию политически-революционной борьбы. Признавая свою принадлежность к украинскому народу и «великой матери Украине», принимая определенное участие в общеукраинской борьбе, украинское кубанское казачество в то же время не порывало связей с общероссийским казачеством, в частности, сделало большой вклад в создание так называемого «Юго-Восточного Союза».

Еще до октябрьских событий в Петрограде состоялось важное для жизни Кубани заседание Кубанского Военного Совета, продолжавшееся две недели. Обсудив дело будущего государственного строя в России, Совет единогласно высказался за федеративную республику. В заседаниях Совета участвовали в качестве гостей представители Украины, встреченные очень тепло. Председатель Совета приветствовал их на украинском языке, называя «сынами нашей матери – Украины».

Став на почву федерации, кубанцы в конце января 1918 г. провозгласили свою область Кубанской Народной Республикой с отдельным Законодательным Советом и правительством[238].

* * *

Трудно утверждать, что осуществляемые лидерами украинства шаги вытекали из априорно враждебного отношения большевиков к интересам украинской нации. Ведь именно РСДРП(б) оказалась единственной партией, которая неизменно осуждала все великодержавные акции Временного правительства касательно Украины и к концу октября 1917 г. еще не успела официально оформить через соответствующий государственный акт собственную национальную платформу («Декларация прав народов России» была принята СНК лишь 2 ноября 1917 г.).

Но в развитии Украинской революции в национально-государственной сфере была и своя логика, обусловленная внутренними факторами. Местные большевики, считая себя частью единой партии, пришедшей к власти во всей стране и, прилагая усилия к установлению нового порядка в Украине (провозглашение власти Советов во многих населенных пунктах Донбасса, прифронтовой полосы, восстание за власть Советов в Киеве, Виннице и т. д.), не желали мириться с сосредоточением власти в руках Центральной Рады[239]. В лучшем случае, учитывая реалии, они соглашались признать за последней властные компетенции на какой-то незначительный срок – до изменения соотношения сил. Соответствующей была и тактика.

Во-первых, считалось возможным признать высшую власть Центральной Рады в крае, но на местах такой властью должны стать и уже становились Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов (одно это уже практически полностью лишало бы Центральную Раду возможности влиять на ход событий на местах).

Во-вторых, планировалось вскоре созвать Всеукраинский съезд Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов совместно с Центральной Радой для избрания на нем «настоящей Рады Советов», единой рабоче-крестьянской власти для Украины. Расчет такого «компромисса» также был очевиден – растворить украинское представительство в Советах рабочих и солдатских депутатов, поглотить его, лишить Украинскую Раду как «буржуазный орган» даже номинальной власти.

Поэтому-то Центральная Рада сделала все, чтобы не выпустить политическую инициативу из своих рук, использовать момент для углубления процесса национально-государственного строительства. Именно в таком русле и следует, очевидно, рассматривать мотивы и историю появления Третьего Универсала Центральной Рады.

Так, М. С. Грушевский пишет, что перед угрозой кровавой междоусобицы «создание единой, сильной власти в крае являлось жгучей потребностью. Такие резолюции и были вынесены Ц. Радой, и этого было еще мало: единственным способом утверждения этой власти было подведение государственного фундамента под нее»[240]. Таким образом, пришли к убеждению, что «Украинская республика действительно должна быть провозглашена немедленно, но провозглашение это не может ограничиться одной формальной стороной, – вместе с тем должен быть по возможности полно раскрыт демократический и социалистический характер сего восстановленного украинского государства. В результате взаимопонимания между фракциями украинских с.-д. и с.-р. был выработан проект третьего универсала Ц. Рады, который и был с некоторыми изменениями принят и провозглашен Ц. Радой 7 ноября»[241].

Со слов М. С. Грушевского становится понятным, что готовившийся государственный акт одновременно должен был стать программой широких действий демократического и социалистического характера, т. е. программой дальнейшего развития революции.

В значительной степени разделял точку зрения своего старшего коллеги и В. К. Винниченко, еще откровеннее заявляя: «…Для украинской демократии вопрос стоял так: либо признать петроградское Правительство Народных Комиссаров и идти вместе с ним, разделяя всю его социальную и политическую программу, или вести вполне самостоятельную, ни с кем уже не связанную акцию.

Центральная Рада избрала второй путь… Силой обстоятельств Украина фактически отрезалась от России, имея с ней только номинальную федеративную связь. Центральной Раде оставалось только соответствующим актом зафиксировать это положение…»[242]

Кроме того, «Генеральный секретариат не мог дольше висеть в воздухе как орган какого-то центрального правительства, которого не было, – и не было даже надежды, чтобы оно могло образоваться. Он должен стать правительством Украинского государства»[243].

Так появился на свет один из важнейших, судьбоносных для Украины и ее народа революционных документов.

«Народ украинский и все народы Украины! – извещала Центральная Рада. – Тяжелое и трудное время выпало на землю республики Российской. На севере, в столицах идет междоусобная и кровавая борьба. Центрального правительства нет, и по государству распространяется безвластие, беспорядок и разруха.

Наш край также в опасности. Без власти, сильной, единой, народной, Украина тоже может упасть в бездну междоусобицы, резни, упадка. Народ украинский! Ты вместе с братскими народами Украины поставил нас беречь права, приобретенные борьбой, творить порядок и строить всю жизнь на нашей земле. И мы, Украинская Центральная Рада, твоей волей, во имя достижения порядка в нашей стране, во имя спасения всей России, оповещаем:

Отныне Украина становится Украинской Народной Республикой. Не отделяясь от республики Российской и сохраняя единство ее, мы твердо станем на нашей земле, чтобы силами нашими помочь всей России, чтобы вся республика стала федерацией равных и свободных народов.

До Учредительного Собрания Украины вся власть творить порядок на землях наших, издавать законы и править принадлежит нам, Украинской Центральной Раде, и нашему правительству – Генеральному секретариату Украины.

Имея силу и власть на родной земле, мы той силой и властью станем на страже прав и революции не только нашей земли, но и всей России.

…Граждане! Именем Народной Республики в федеративной России мы, Украинская Центральная Рада, призываем всех к решительной борьбе со всякими беспорядками и разрушениями и к дружескому большому строительству новых государственных форм, которые дадут великой и изможденной республике России здоровье, силу и новое будущее. Выработка этих форм должна быть проведена на Украинском и Всероссийском Учредительных собраниях…»[244]

Провозглашение Украинской Народной Республики, намерения строить федеративные отношения с другими национально-государственными образованиями бывшей России на принципах единения демократически-социалистических сил, меры в социально-экономической и политической сферах – отмена помещичьей собственности на землю, введение 8-часового рабочего дня, государственного контроля над производством, сообщение о стремлении к заключению немедленного мира, о праве национально-персональной автономии для национальных меньшинств и другие положения Третьего Универсала М. С. Грушевский назвал «грандиозной программой» для дальнейшей деятельности руководства Украинской революции – Центральной Рады и Генерального секретариата.

Как всегда, с особым пафосом оценивал Универсал В. К. Винниченко (впрочем, он сам его и готовил): «Теперь, наконец-то, мы могли создать жизнь по нашему образу и подобию, и только по-нашему. Теперь мы имели все средства для того. Все государственные аппараты переходили в руки Генерального секретариата, все финансовые средства были в его распоряжении, вся военная сила подлежала его приказам…»[245]

Провозглашение Третьего Универсала стало, бесспорно, выдающейся вехой, кульминационным пунктом Украинской революции. Юридически оформлялось достижение вековой величественной цели – восстановление национальной государственности, получившей естественное название – Украинская нация с созданием Украинской Народной Республики поднимались на качественно новую ступень своего развития. Перед ними открывались невиданные до того возможности для масштабных сдвигов как в различных отраслях внутренней жизни, так и в международных отношениях. Одним мощным движением Украина фактически догоняла нации и государства, имевшие возможности беспрепятственной эволюции на протяжении столетий, и буквально врывалась на международную арену как прогрессивное общественное национально-государственное образование.

Однако это действительно эпохальное для украинской нации событие уже на протяжении столетия воспринимается и оценивается по-разному.

Критически отнеслись к Третьему Универсалу и провозглашению УНР местные организации РСДРП(б). Они развернули интенсивную кампанию с целью дискредитации и документа, и обусловленных им действий. Примером подхода большевиков к решению Украинской революцией текущих проблем является статья в «Пролетарской мысли» «Довольно дипломатии».

«7-го ноября Центральная Рада издала новый Универсал, – говорилось в публикации – с некоторым опозданием и с определенным урезанием Универсал лишь подтверждает часть декретов, изданных новым правительством рабочих и крестьян, а объявление Украинской республики является лишь выводом из объявленной питерским советским правительством декларации прав народов. Хотя присутствующая при провозглашении Универсала публика громко аплодировала и кричала «Слава», вряд ли этот Универсал сможет удовлетворить широкие круги рабочих и крестьян. Правда, там говорится о земле, о мире, о контроле и еще о многом, но сейчас после победы, одержанной советскими войсками, нет такого соглашательского воробья, который об этих высоких материях не чирикал бы изо всех сил. Разве можно теперь найти человека, который хотел бы повлиять на ход политической жизни, и который высказывался бы против немедленной передачи земли земельным комитетам, немедленного предложения мира всем желающим т. д. Сейчас дело не в лозунгах, а в том, как и кто эти лозунги будет осуществлять, стоит ли Рада на точке зрения пролетарско-крестьянской революции, или на точке зрения революции буржуазно-демократической.

Напрасно мы искали бы ясный и простой ответ на этот главный и кардинальный вопрос. Весь Универсал состоит из обычной буржуазной демократической мелодекламации, которую можно толковать и так, и так. Рабочих и крестьян можно убеждать, что Универсал направлен против помещиков и капиталистов, а последних можно увещевать необходимостью успокоить рабочих и крестьян некоторыми уступками. Но рабочим и крестьянам вся эта дипломатия не нужна. Они требуют от Центральной рады категорического ответа: стоит ли Рада на стороне правительства рабочих и крестьян, или она против него…»[246]

Причем с каждым днем критический тон большевистских выступлений становился все более отчетливым и непримиримым.

Отрицалось даже то, что сначала оценивалось, хоть и с оговорками, но все же положительно. Такой, в частности, была статья в той же «Пролетарской мысли» под названием «Центральная рада и земельный вопрос»[247].

Правда, не все большевистские организации сразу же четко определились в своем отношении к высшему государственному акту Центральной Рады. Так, орган Полтавского комитета РСДРП(б) – газета «Молот» – горячо приветствовала Третий Универсал и, сравнивая его с ленинскими декретами, не находила в них принципиальных разногласий, считала Универсал воплощением линии советской власти на украинском языке. Только через определенное время полтавские большевики сменили первичные выводы[248].

Неоднозначную оценку получил Третий Универсал и в украинской среде. Ему противопоставлялись другие, по мнению некоторых авторов, более весомые и содержательнее документы. Сразу стоит отметить, что такие попытки нельзя признать достаточно убедительными. Так, явным преувеличением является утверждение М. Стахова о том, что реальным восстановлением Украинского государства стали решения Центральной Рады от 31 октября и 1 ноября о выходе Генерального секретариата из-под подчинения Временному правительству и распространении его власти на все губернии Украины[249]. Нельзя согласиться и с его положением о том, что «это было с самого начала своего существования фактически и формально суверенное Украинское Государство», которое в Третьем Универсале «нашло лишь свое оформление»[250].

С этими утверждениями перекликаются положения книги С. Литвина о С. Петлюре. По его логике, изданием Третьего Универсала Центральная Рада «дала формальную основу под фактически уже существующую Украинскую державу… Украинская Народная Республика юридически стала суверенным государством, самостоятельным в пределах своей территории (? – В. С.) и ни от кого независимым извне, с самостоятельной верховной властью»[251]. Неизвестно, правда, зачем тогда было принимать через два месяца Четвертый Универсал, если уже 7 ноября 1917 г. в вопросе о самостоятельности были расставлены все точки над «i».

Представляется, что самую серьезную попытку всесторонне проанализировать содержание Третьего Универсала, в том числе определить те его недостатки, которые проявятся позже, сделал в своих «Заметках и материалах к истории украинской революции» П. А. Христюк. Причем преимущество его исследовательского подхода заключается в попытке вписать не только события, которые произошли в Украине позже (как следствия воплощения в жизнь идей Универсала), но и значение самого документа как определяющего фактора в более широкий, общероссийский контекст, изъятие из которого процессов в Украине и принимаемых документов мешает постижению истины.

Обдумывая одно за другим положения исторического акта, автор приходит к ряду принципиальных выводов, среди которых важнейшими для предпринимаемого исследования являются следующие: «…В отношении к крестьянско-рабочей революции в Московии, а тем самым и к Советскому Правительству, образованному в Петрограде большевиками, Центральная Рада и Генеральный секретариат не заняли вполне внятной позиции, хотя политика Временного Правительства и осуждалась Центральной Радой, хотя упадок его и переход власти к большевикам был на руку Центральной Раде, последняя все же не задумывалась серьезно над вопросом о признании московских Народных Комиссаров если не всероссийским, то хотя бы московским правительством.

Рабоче-крестьянская революция в Московии трактовалась тогда умеренной украинской и неукраинской демократией, не говоря уже о мелкой буржуазии, не более, как «распространение по государству безвластия, беспорядка и руины». Серьезнее сути дела в этих кругах никто не воспринимал. Даже левые группы украинской демократии не сразу сориентировались. В то, что в Московии закрепится большевистское правительство, и там дойдет до социалистической революции, в Центральной Раде не верили. Представители национальных меньшинства (особенно рус. соц. – дем. меньшевики, бундовцы и рус. соц. – рев.) смотрели на события в Петрограде как на преступную и вредную для общероссийской революции большевистскую авантюру, предрекали в своих речах близкий крах большевистской власти и все предостерегали Генеральный секретариат и Центральную Раду от какого бы то ни было сближения с большевиками. И можно сказать, что главным образом из-за «меньшинств» Центральная Рада не сконцентрировалась в то время серьезно на мысли о формальном признании Совета Народных Комиссаров, как правительства Московии. А такое признание само напрашивалось. Центральная Рада довольно часто подчеркивала, что она является органом рабочих, крестьянства и воинства Украины. Следовательно, казалось, было бы вполне возможно признать такую же (хотя и в форме диктатуры соц. – дем. партии большевиков) организацию власти и в Московии. К тому же и Третий Войсковой Съезд подсказывал Центральной Раде именно такую позицию, обозначив в своем постановлении, что он не может считать выступление большевиков поступком антидемократическим и будет бороться с попытками его подавления»[252].

П. А. Христюк склонен усматривать в указанной позиции украинского руководства серьезный просчет. Он размышляет, что формально признать СНК «московским правительством» было бы логично и потому, что впоследствии Центральная Рада, Генеральный секретариат никаким своим актом не возражали против статуса СНК как «московского правительства», даже в нотах к руководителям возможных субъектов будущей федерации фактически обращались и к правительству В. Ленина. Другое дело, что у Центральной Рады не было оснований для признания Совета Народных Комиссаров всероссийским правительством. «Центральная Рада твердо стояла на почве федеративного переустройства России и еще на Демократическом Совещании добивалась образования для России правительства «ответственного перед демократией всех народов России», то есть организованного на федеральных началах. Совет же Народных Комиссаров во главе с Лениным никак не соответствовал этому основному и важному требованию Центральной Рады, будучи фактически правительством Московии; следовательно, Центральная Рада, не изменяя себе, не могла признать превосходства этого правительства над собой.

Оставалось для Центральной Рады еще две возможности: а) совершенно махнуть рукой на Московию и всю Россию и заняться исключительно своими делами и б) принять возможные меры к образованию общероссийского федеративного правительства. На этот последний путь и стала Центральная Рада, заявив, как следует из Универсала, что она считает своим долгом помочь всей России «спастись от безвластия, беспорядка и руины»[253].

Здесь, думается, очень важно заострить внимание на том, что П. А. Христюк достаточно осторожно присовокупляет к своей оценке отношения Центральной Рады и Генерального секретариата к Совнаркому не только планы федеративного переустройства государства, возможной роли в этом процессе Украины, конкретную деятельность в данном направлении, в частности развитие отношений с ленинским правительством, но и весьма важный элемент – вывод о соотношении между социальной направленностью революционного процесса, которым руководили большевики, и политическим курсом, которого, согласно Третьему Универсалу, стали придерживаться лидеры Украинской революции.

На первый взгляд, многие положения Универсала не противоречат (более того – соответствуют) линии декретов советской власти. Однако тот же Универсал свидетельствует о сознательном дистанцировании Украинской революции от большевистского курса. Конечно, это еще мало что значило. Теоретически можно предположить немало (по крайней мере, больше одного) вариантов достижения любой цели, в том числе и создание социалистического («народоправного») общества. Можно доказывать (и это позже множество раз будет делаться), что социализм – вообще тупиковый, вредный для общества путь развития. Но конкретные исторические обстоятельства сложились так, что в России и Украине конца 1917 г. водораздел между большевистской и другими вариантами политических ориентаций выглядел как граница между политикой в интересах народных масс и политикой, которая расходилась с этими интересами.

Несмотря на все претензии к большевикам (их количество с течением времени росло) один из тогдашних активных политических деятелей П. А. Христюк нашел крайне необходимым хотя бы кратко отметить различия Украинской революции с большевистским курсом именно при анализе Третьего Универсала Центральной Рады – документа, с которым отождествляется выбор варианта дальнейшего развития украинского общества. Подчеркнув, что «в Третьем Универсале мы видим начертание социально-экономического содержания той государственности, которую творила Рада», историк пишет: «Присматриваясь к этим идеалам ближе, можно сказать, что они более или менее соответствовали моменту. Формулируемые в самых общих чертах, они могли быть правдиво оценены только в процессе осуществления их в жизни, ибо только в этом процессе они могли развиться и приобрести конкретное содержание.

Такие важные вещи, как установление государственного контроля над всей продукцией, требование приспособления суда к народным потребностям, сотрудничества органов самоуправления с советами крестьянских и рабочих депутатов, могли в процессе незаконченной революционной борьбы развиться и уйти далеко от своего первичного неясного прообраза. Так, например, участие рабочих в установлении и осуществлении контроля над продукцией и распределением могло, в конце концов, перейти в форму национализации промышленности и организации продукции на общественных коллективных основах; привлечение к сотрудничеству с демократическими самоуправлениями советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов могло легко дойти до перемены роли этих двух сторон: советы крестьянских и рабочих депутатов могли из подсобных органов превратиться в главные – в органы власти на местах, а самоуправления перейти, как органы техническо-хозяйственные, под их контроль.

Наконец, будущее Учредительное Собрание могло также не повлечь за собой ликвидацию центральных классовых революционных органов украинской демократии – советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов – и создать некую форму сотрудничества»[254].

Нужно ли говорить: П. А. Христюк пытается доказать, что к моменту принятия Третьего Универсала еще существовали возможности для того, чтобы большевистская и Украинская революции дополнили друг друга, а не вошли в антагонистическое противоречие. «Обо всех этих возможностях мы говорим потому, что они не отбрасывались и большинством самой Украинской Центральной Рады, и, как таковые, являются ценными для характеристики проявленного Радой понимания задач революции, – продолжает историк. – Правда, Центральная Рада не стала определенно на позицию необходимости жестокой классовой борьбы, не провозгласила своей ближайшей целью полный развал буржуазно-капиталистического общества и созидание нового социалистического общества и, в связи с этим, не провозгласила лозунги организации государственной власти в центре и на местах на классовом, советском принципе. Но после этого было бы вполне ошибочным делать вывод, что Центральная Рада избирала своим идеалом создание буржуазной или мелкобуржуазной государственности. Слово «народная» республика было употреблено в Универсале Центральной Рады вовсе не для украшения и не для того, чтобы его, в подчинении к возрожденной украинской государственности, постигла такая же печальная участь, как и чужеземное слово «демократическая» в старой европейской практике»[255].

Центральна Рада сознательно выдвигала цель развития подлинно народной государственности, при которой политическая власть находилась бы в руках народа, а социально-экономические отношения были бы устроены так, чтобы обеспечить как духовные, так и материальные интересы трудящихся масс. Для достижения этой цели Центральная Рада (ее рабоче-солдатско-крестьянское большинство во главе с украинскими социалистическими партиями – эсерами и социал-демократами) вовсе не собиралась следовать образцам западноевропейских республик, даже самых «демократических», и поэтому не связывала себя в то время старыми, установленными на Западе государственно-политическими формами «чистого» парламентаризма[256].

По оценкам активных участников событий, главной ошибкой Центральной Рады в то время была ее позиция «социального, межклассового мира», ее вера в то, что намеченные задачи удастся воплотить в жизнь без ожесточенной борьбы с буржуазией. «Эта позиция и эта вера вели к тому, что Центральная Рада, с одной стороны, не спешила с претворением в жизнь объявленных реформ, а с другой – переоценивала вес избранных на основе пятичленной формулы органов самоуправления и будущего Учредительного Собрания и недооценивала в то же самое время веса и значения в революции классовых органов трудящихся масс – Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, хотя и являлась сама более классовым, нежели междуклассовым, органом. Отсюда начиналось потом, при неблагоприятных условиях развития украинской революции, отклонение Украинской Центральной Рады (собственно эсефовско-эсдековского правительства ее) вправо; здесь таится причина частых призывов Генерального секретариата к «спокойствию» и прекращению «анархии» в то время как, казалось, надо было призывать к борьбе с буржуазией, к акции, которая вырывала бы из рук последней сосредоточенные в ее руках материальные ценности»[257].

Характерным для этой «примиренческой» позиции и тактики умеренной части украинской демократии стали изданные Генеральным секретариатом вслед за Третьим Универсалом пояснения к нему, «главным образом, в деле земельном». В дополнение к этим пояснениям секретариат земельных дел издал еще свой особый циркуляр земельным комитетам, в котором разъяснял, что именно следует понимать под нетрудовыми землями. Из разъяснений следовало, что «земельных собственников, владеющих землей в рамках трудового хозяйства, например, менее чем 50 десятин, Универсал не касается; такая трудовая собственность Универсалом не отменяется и остается по-прежнему»[258]. «Ясно, что такие «объяснения» вносили в дело одни только неясности, – констатирует П. А. Христюк. – Ссылка на Учредительное Собрание в таких важных вопросах, как дело уплаты различных долгов, лежавших на помещичьем имуществе, в то время как в Универсале ясно сказано было, что экспроприация земель проводится без выкупа, только запутывала дело. Упоминание же земельного секретариата о 50 десятинах было и вовсе неуместным. Оно вызвало большое недовольство среди беднейшего крестьянства»[259].

Итак, хотя и осторожно, один из лидеров Украинской революции вполне определенно поставил под сомнение правильность выбора ориентации, сделанного Центральной Радой и Генеральным секретариатом осенью 1917 г. Нелегко что-то противопоставить и тому способу доказательства, к которому прибег историк.

Еще больше понимал необходимость такого подхода В. К. Винниченко. Во всяком случае, в «Відродженні нації» после краткого раздела, посвященного Третьему Универсалу (значительную часть занимает воспроизведение его полного текста), бывший Председатель Генерального секретариата помещает целые две главы с характерными названиями «Основной недостаток украинской демократии» и «Фальшивое понимание национально-украинской государственности». Красноречивы и названия некоторых пунктов: «Не массы виноваты», «Социализм малороссийского хуторянина», «Наша «безбуржуазность», «Страх перед безбуржуазной государственностью», «Плохие даже демократы» и т. д.

Упомянутые разделы сплошь аналитически-оценочные и при этом очень самокритичны. Их основную идею можно свести к нескольким лаконичным выводам: «Большевики делали, действовали только для масс, и потому они верили только в массы, поэтому у них были пыл, воля, стремление, восторг, энтузиазм.

Мы же не имели ни той веры, ни восторга, а значит, не имели и доверия масс. Это было у нас в первый период создания нашей государственности, когда социальный и национальный моменты сливались в одно сильное, смелое целое. Тогда был и наш энтузиазм, и наша непобедимость, и непоборная, непоколебимая вера масс.

Но дальше у нас не хватило смелости, отваги, широты и дальновидности взгляда. Мы испугались «темных инстинктов» масс, мы испугались их огромной простоты, нам не хватило дальнейшего, большего энтузиазма»[260].

В. К. Винниченко считал, что Украинская революция пережила удивительную метаморфозу: до решающего момента создания юридической государственности оказались забытыми действительная ее суть, интересы трудящихся масс, их национальное и социальное возрождение. Средство же этого возрождения – государственность – стало восприниматься как единственная цель движения[261]. Что касается характера создаваемой государственности, то, по свидетельствам и оценками автора «Відродження нації», лидеры украинства «никогда даже не задумывались над тем, чтобы строить чисто наше, чисто крестьянско-рабочее государство, то есть такое государство, которое наиболее соответствовало характеру нашей крестьянско-рабочей нации»[262].

Социальное направление процесса государственного строительства оказалось отличным и даже противоположным первоначальным замыслам, концептуальному видению цели революции. С искренней болью В. К. Винниченко позднее писал: «И сколько действительно той энергии, сил, упорства, крови и жизни мы вложили в то, чтобы создать… не свою государственность, враждебную нашей нации, пагубную для нее!

Говоря откровенно, мы решительно ничего не изменяли в сути той государственности, которая была во времена Временного Правительства. Ни одной основы ее мы не нарушили. Мы только изменяли национальную форму ее, – взамен сине-бело-красного флага мы вешали желто-голубой»[263].

Такой курс, по мнению В. К. Винниченко, привел к расколу, а затем и пропасти между руководством и рядовыми участниками украинского движения. И даже через несколько лет после описываемых событий он не смог признать тогдашнюю политическую линию ни логической, ни мотивированной: «Мы совершенно верно доказывали всегда, что самым большим врагом нашего национального освобождения были буржуазные классы на Украине. Итак, кажется, должно было бы быть ясно, что пока на Украине остается господство буржуазных классов, то есть буржуазного строя, наше полное национальное освобождение невозможно. И нашей задачей, если мы уже только на национальное дело обращали все свое внимание, в интересах хотя бы только национального освобождения нужно было в первую очередь уничтожить господство буржуазного строя на нашей земле, разрушить силу наиболее враждебных и чуждых нашей национальности классов. Вся наша особая история, все условия нашего исторического развития требовали этого от нас, это было необходимостью дальнейшего нашего освобождения.

А мы что вместо этого? Поддерживали, укрепляли, защищали господство этих классов на Украине»[264].

Бывший глава украинской исполнительной власти подтверждает горькие выводы анализом положений как Третьего Универсала (государственный контроль над промышленностью вместо рабочего, неприкосновенность финансового капитала при отсутствии любой возможности выплачивать заработную плату рабочим, неизменность судопроизводства и т. п.), так и сопутствующих документов, особенно многочисленных «разъяснений» политики Рады в земельном вопросе, призванных не только успокоить крупных землевладельцев, но и скорректировать торжественно провозглашенную норму – отмену помещичьей собственности на землю.

Подытоживая вышеизложенное, можно с уверенностью утверждать следующее.

С первых же дней Украинская революция пыталась найти собственный путь решения насущных проблем. В конкретных обстоятельствах многовекторного общероссийского революционного процесса она оказалась между двумя крайними полюсами, олицетворяемыми Временным правительством и большевиками. Неотвратимо втягиваясь в конфронтацию с первой силой, которая стремилась не допустить сколько-нибудь серьезных сдвигов, в том числе в национальной и государственно-политической сферах, основной выразитель и фактор Украинской революции – Центральная Рада, сформированная преимущественно из представителей социалистических партий, занимала сравнительно более левую, радикальную позицию.

В то же время украинские политические лидеры пытались отчетливо дистанцироваться и от курса большевиков, допуская сотрудничество с последними в Украине лишь на основе широкой коалиции всех демократических сил, формирования однородно-социалистической власти, то есть, если называть вещи своими именами, растворения представительства РСДРП(б) в общей массе других факторов общественного, государственнического процессов. В перспективе не исключалась и эволюция в сторону большевистской платформы, но такой вариант казался слишком абстрактным и непременно отдаленным.

Атмосфера же революционной грозы все больше захватывала массы, которые уже не могли и не хотели терпеть неопределенность. А потому можно понять проявление их нетерпения, желание ускорить решение насущных проблем, особенно социально-экономических. Вектор их стремлений совпадал с позициями и действиями большевиков. Поэтому так стремительно распространялась власть Советов – процесс, названный В. И. Лениным триумфальным шествием социалистической революции. Не встречая преград (исходя из Третьего Универсала, УНР объявлялась автономной составляющей несуществующей федерации, а если таковой не было – той же России, – во всяком случае, мало кто был способен их различать), общая тенденция большевизации Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, установление власти последних и неотложные практические шаги к осуществлению большевистской программы (перемирие на фронте, легитимное овладение имениями и раздел земли, 8-часовой рабочий день, национализация предприятий, рабочий контроль, решительные меры по локаутам, спекуляции и т. д.) достаточно стремительно вовлекали в сферу своего влияния и Украину.

При таких обстоятельствах выбор варианта общественно-политического развития Украинской Народной Республики – расчетливое, осторожное продвижение демократическим путем к социалистической перспективе и решительное сопротивление «красногвардейской атаке на капитал» – воспринимался как попытка зацепиться за вчерашний день, противопоставить себя настойчивому велению времени, остановить естественную историческую поступь.

Итак, выбор общественно-политической альтернативы, сделанный лидерами Украинской революции на ответственном историческом рубеже, обещал неизбежное осложнение ситуации как внутри украинского общества, так и в его отношениях с близким соседом, неотвратимые коллизии с довольно туманной перспективой, во всяком случае – с весьма иллюзорными надеждами на успех[265].

В контексте изложенного, прямо корреспондируясь с трудами активных участников событий осени 1917 года в Украине, руководителей Украинской революции и ее первых историков, нельзя не заметить следующего. Объективный, честный и весьма квалифицированный анализ расстановки сил, оценки сущности развивающихся тенденций, процессов дает основания для довольно обоснованных представлений о серьезной дифференциации в украинском обществе, возрастающих противоречиях между его стратами, чего не смогла учесть должным образом Центральная Рада, пытаясь найти какую-то «среднюю», «бесконфликтную» линию поведения. Последнее же было просто невозможно, априорно проигрышно, чего нельзя было не признать уже по свежим следам событий.

Как ни странно, с этим не хотят считаться те, кто стремится изобразить практически идиллическую картину консолидированной нации, не имевшей причин для социальных катаклизмов, для неотвратимо надвигавшейся Гражданской войны.

Думается, реалистичнее оценивают ситуацию некоторые российские историки. Так, А. В. Шубин пишет: «…Лидеры Центральной рады были националистами и социалистами, что определяло основные противоречия их политики. Им пришлось выбирать между целями национальной консолидации и социальными преобразованиями, которые ее неизбежно нарушают.

Лидеры Центральной рады не учли печальный опыт Временного правительства, который показал, что в условиях революции затягивание преобразований ведет к катастрофическому сокращению социальной базы власти»[266].

В новой работе ученый еще более категоричен: «…Промедление с реформами определило падение влияния Рады – социальный фактор в условиях революции был важнее национального. Но в условиях противостояния более радикальному большевизму украинские социалисты пытались защититься от него национальным щитом»[267].

Правда, нельзя не отметить, что, осуществляя в соответствующем сюжете довольно значительный крен в изложении событий данного времени по существу под углом зрения Украинской революции, автор несколько «приглушенно» оценивает III Универсал Центральной Рады, степень его влияния на общероссийские процессы, квалифицируя автономный статус Украины в федеративной России не такой уж важной, кардинальной подвижкой, отчего «Украинская Центральная рада не считалась враждебным фактором как “Южная Вандея” Каледина»[268].

3. Анатомия конфликта: внутренние и межгосударственные измерения

Принятие Украинской Центральной Радой Третьего Универсала стало, бесспорно, чрезвычайно важной, вершинной вехой в истории Украинской революции. Однако оно, в то же время, ознаменовало и начало таких сверхсложных далекоидущих процессов, которые в огромной степени повлияли на всю судьбу нации, поиск ею своего места среди других общностей, определение собственной общественной роли. Больше всего это касается проблемы федеративного переустройства России.

Решение этой проблемы, думается, зависит от ответов на целый ряд вопросов, которые условно можно объединить в три группы: 1) обусловленность планов Центральной Рады, касающихся федеративного переустройства России; 2) степень научно-политической аргументации этой инициативы; 3) оценка последствий попытки реализации масштабной государственной концепции.

Идея федеративного переустройства России в Универсале является сквозной, доминирующей, наиболее рельефной.

И заканчивался Универсал соответствующим призывом:

«…Граждане! Именем Народной Украинской Республики в федеративной России мы, Украинская Центральная Рада, призываем всех к решительной борьбе со всякими беспорядками и разрушениями, к дружному великому строительству новых государственных форм, которые дадут большой и обессилевшей республике России здоровье, силу и новое будущее. Выработка таких форм должна быть осуществлена на украинском и всероссийском учредительных собраниях»[269].

Верность избранному еще весной 1917 г. курсу на федерализацию России, как наиболее надежному варианту и даже, может быть, единственному гаранту закрепления автономного статуса Украины, вообще-то можно понять[270]. Однако абстрактно-теоретические расчеты, несомненно, должны были органично сочетаться с нюансами конкретно складывающихся и динамично меняющихся обстоятельств.

Выступив с осуждением октябрьского восстания большевиков в Петрограде, пообещав решительно бороться с попытками поддержки советской власти в Украине, Центральная Рада вряд ли до конца осознала, что общественные процессы в России постепенно приобрели новое качество и необратимый характер. Не случайно в Третьем Универсале даже не упоминается ленинский СНК: «Центрального правительства нет». Падение СНК считалось лишь делом времени. Поэтому на смену предыдущему этапу революции, когда федеративные планы в целом логично вписывались в общий процесс демократизации российской республики, возникла ситуация, к которой органически приспособить старые лозунги стало проблематично, практически невозможно. Если точнее, не об одном, отдельно взятом лозунге федерации (для его реализации при определенных обстоятельствах шансы как раз существовали), а о его месте в совокупных представлениях о завершившейся 25 октября 1917 г. фазе общества, которые теперь объективно трансформировались и противопоставлялись новым политическим реалиям.

Думается, что в апеллировании к правительствам краев и областей бывшей России в вопросе консолидации усилий по федеративному переустройству государства просматривается уже не столько уверенность в правильности выбранного пути, сколько очевидный страх перед перспективой остаться наедине с петроградским правительством В. И. Ленина, неверие в собственные возможности, неготовность исключительно своими силами решать назревшие проблемы даже внутреннеукраинского развития.

Здесь непостижимо переплелись особенности украинского менталитета – бремя ответственности за неясные политические последствия действий (а они могли быть и отрицательными) предусмотрительно разложено на возможно большее число субъектов – с совершенно необоснованными надеждами на игру случая, призрачной верой в то, что судьба хоть когда-то может оказаться благосклонной к Украине, ее лидерам.

Не имея достаточно твердой почвы под ногами (триумфальное шествие революции, установление большевистской власти Советов на местах не только не обошли стороной Украину, а оказались здесь более интенсивными, чем в других регионах), Центральная Рада лирично и патетично распространялась о том, что подобно тому, как когда-то свет христианской веры пошел по всей большой земле русской именно из Киева, так и покой, порядок народы России ждут из того же златоглавого Киева.

Это уже было не только недопустимое эйфорическое преувеличение, но именно тот исходный момент, который означал, что важнейшая проблема – проблема власти – становилась с ног на голову. В перспективе спасти Центральную Раду и возглавляемую ею УНР могла только консолидация однородных административно-государственных образований, то есть антисоветская федерация, а не наоборот.

В политической жизни подобное явление распространено достаточно широко. Это не просто инерция мышления, неспособность к творческому освоению реалий, продуцированию новаций. Центральная Рада не только не могла, она априорно не хотела признать и принять доминантные политические тенденции.

Таким образом, декларируемое Центральной Радой федеративное объединение своей первой и главной целью имело бы уже не столько решение проблемы национально-государственного устройства России, сколько объединение усилий для противостояния новому строю. Отсюда – потеря четкости в суждениях, ясности и последовательности в выборе пути, средств, смятение, неразбериха, неискренность в пропагандистских акциях, необходимых для массовой поддержки линии поведения. Честнее всех в этом сознался В. К. Винниченко. Осмысливая тогдашние события через два года, 9 ноября 1919 г. бывший глава Генерального секретариата Украины запишет в «Дневнике»: «Эти дни – годовщина социалистической революции в России. Это – годовщина наших ухищрений в Киеве, недостойного политиканствования, политического шантажа и захвата власти. Не силой, не тем энтузиазмом, который был в начале, а хитростью, фальсификацией социалистичности. И это будто бы во имя государственности нашей. О, мы ее понимали только с поповскими молебнами, попами, ризами, такую государственность, которую мы только знали, о которой мечтали. Рабоче-крестьянская государственность, разрушающе-творческая, новая, с новым содержанием, с новыми негорделивыми ценностями, – это нам было чужим, нежелательным, страшным. И мы за поповские молебны, за антантских «посланников к Украинской Республике», за напыщенные названия «министров» отдали наш энтузиазм, наше родство с социально-угнетенными, с творческими, с беспокойными. И за это они нас выгнали из Украины. А мы им за это… привели немцев, гетмана и единую, неделимую…»[271].

Что же касается возможных партнеров в деле созидания федеративной коалиции, то они были абсолютно или преимущественно не готовы к такой перспективе. Центральная Рада, которая сама прошла значительный и достаточно результативный путь в выработке подходов, теоретическом обосновании концепции общероссийского федеративного государственного строительства, просто не учла, что ее соседи (здесь, конечно же, речь не о прибалтах, финнах, поляках, которые добивались самостоятельного государственного статуса, то есть отмежевания от любой, в том числе федеративной, России) элементарно не созрели, прежде всего психологически, до того, чтобы стать активными факторами сложнейшего процесса.

Сама же Центральная Рада не имела потенций ни для прямой (скажем, в крайнем варианте – военной) акции против Совнаркома, ни для усилий, направленных на хотя бы ясную, убедительную, мобилизующую разъяснительную работу среди возможных участников федеративного процесса.

Поэтому планы федеративного переустройства России в варианте Центральной Рады в ноябре-декабре 1917 г. не имели под собой достаточно серьезной почвы и реальной перспективы. Расчеты Рады на воплощение в жизнь этих планов связывались разве что с редким благоприятным стечением обстоятельств (спонтанный крах СНК, советской власти, чудодейственное сочетание воли и совпадение векторов общественного движения многих национально-государственных образований, возникновение их мощной антибольшевистской равнодействующей и т. п.).

Как известно, чуда не произошло, украинская история пошла по маршруту, который жестко прокладывался совсем другими факторами, вовремя не уловленными и должным образом не оцененными руководством украинства.

Уже с 9 ноября 1917 г. Генеральный секретариат проводил переговоры со Штабом Верховного главнокомандующего старой русской армии о создании единого правительства и проведении мирных инициатив (вполне реальными были опасения, что начатые СНК переговоры о перемирии на фронтах без согласования с руководством национально-государственных образований закончатся безрезультатно). На следующий день, т. е. 10 ноября, председатель Генерального секретариата В. К. Винниченко «реферировал дело участия Генерального секретариата в организации центральной власти на Малой Раде. Генеральный секретариат выдвинул тогда проект образования однородной социалистической федеративной власти – от народных социалистов до большевиков включительно. Этот проект Малая Рада одобрила, поручив секретариату и дальше вести дело в начатом направлении»[272].

23 ноября Генеральный секретариат обратился «к правительству юго-восточного союза казаков, горцев и народов свободных степей, к правительству Кавказа, правительству Сибири, органу власти Автономной Молдавии, органу власти автономного Крыма, органу власти автономной Башкирии и к прочим организованным областям, а также к Совету Народных Комиссаров в Петрограде с предложением немедленно вступить в переговоры с Генеральным секретариатом в деле образования социалистического правительства в России, на основе такой платформы: заключение всеобщего демократического мира и созыв в свое время Всероссийского Учредительного Собрания»[273]. В случае согласия Генеральный секретариат просил немедленно сообщить о готовности прибыть в Киев соответствующих представителей для участия в специальном совещании.

Однако эта инициатива не принесла ожидаемых результатов. П. А. Христюк ищет оправдание этому в объективных причинах. «Организованные области России, к которым обращался Генеральный секретариат, – пишет он, – представляли из себя очень разнородные общественно-государственные организмы. Казачьи области, с одной стороны, и Московия после октябрьской революции, с другой, – были двумя смертельно враждебными лагерями, которые ни при каком взгляде не могли прийти к какому-либо сотрудничеству. В то время, как большевики в Московии начали немилосердную борьбу против буржуазии с целью полного уничтожения ее как класса, казачий съезд, который проходил в Новочеркасске на Донщине, выступал за сохранение существующих социально-экономических отношений и решительно заявлял, что «верховную власть нужно организовать на принципе коалиции здоровых организаций» края; также товарищ министра внутренних дел (Временного Правительства) Хижняков, приезжавший в Киев для переговоров по делу образования центрального правительства, заявлял от имени свергнутого Временного Правительства и «московских политических кругов», что в будущем правительстве никак не может быть представителей российской соц. – дем. партии большевиков.

А посреди двух этих враждебных лагерей находилась Украинская Центральная Рада со своими мечтательными проектами – объединить то, что по своей сущности в то время не поддавалось объединению, не имея искренних сторонников ни справа, ни слева»[274].

М. Грушевский склонен усматривать главную причину неудачи с реализацией курса на образование федеративной демократической республики в большевистском руководстве России: «Народы и области России не осмеливались творить федерацию без участия крупнейшего из членов, Великороссии, а та не проявляла своей воли в этом направлении, отчасти потому, что была парализована большевистской анархией, отчасти и еще больше – потому, что все-таки не могла оторваться от своих централистских навыков. Украинские призывы оставались без ответа»[275].

Со значительной долей скептицизма оценивает усилия Рады по созданию федеративного правительства России Д. И. Дорошенко: «Никакого федерального российского правительства Генеральный секретариат не создал по той простой причине, что он обходил единственное реально уже существующее правительство в России – Совет Народных Комиссаров, против которого он сам оказался слишком слабым. Большевиков раздражали уже сами переговоры с Доном, с правительством генерала Каледина…»[276] Даже те репрессии, которые осуществляли калединцы в Донбассе, не получили адекватной оценки со стороны Рады.

Парадоксальность всего исследуемого в данном разделе периода заключалась, прежде всего, в том, что практически все положительные начинания заканчивались не только безрезультатно или крахом, но и приводили к огромным осложнениям, серьезному обострению противоречий, иногда даже к противоположному результату.

Так и меры по созданию федерации вели, прежде всего, к обострению отношений с СНК. А вывод напрашивался достаточно простой. Его весьма категорично сформулировал тот же Д. И. Дорошенко: «…Это была явно непосильная и ненужная для Украины задача. Логика событий показала, что Украине надо было совсем отделиться от России, стать самостоятельной и независимой державой; она должна была признать правительство Народных Комиссаров, как правительство России, на основе обоюдного признания (большевики сами тогда неоднократно подчеркивали, что признают за каждой нацией право на самоопределение вплоть до отделения включительно) и – оставить всероссийские дела в покое. Украина имела перед собой такие колоссальные задачи внутренней организации, что гоняться за созданием всероссийской федерации, подвергая себя вражде с уже существующим фактически новым российским правительством, – это была невыполнимая в тогдашних условиях задача…»[277].

Для понимания революционных процессов в Украине конца 1917 г. чрезвычайно важно разобраться в сути конфликта между большевиками, советской властью и украинским национально-освободительным движением. К сожалению, в последнее время даже постановка исследователями такого вопроса не всегда является достаточно четкой, она преимущественно необоснованно трансформируется лишь в один из аспектов тех событий – отношений между Совнаркомом и Центральной Радой.

На самом деле проблема значительно более многоплановая и масштабная.

В свое время Председатель Центральной Рады М. С. Грушевский лишь обозначил основные (да и то не все) контуры ситуации: «Все время Украина жила в состоянии внутренней войны. Правительство Народных Комиссаров, которое на какое-то время укрепило свою власть в Петербурге и Москве, на северном и западном фронте призвало свои войска на борьбу с Ц. Радой…

Украинское правительство разоружало такие враждебные части и высылало их из Украины, в интересах обеспечения порядка. По этой причине, а также потому, что украинское правительство для предотвращения усобицы не пропускало большевистское войско на Дон, на казаков, а вместо этого свободно пропускало с фронта казачьи полки домой, правительство «народных комиссаров» стало во враждебные отношения к украинскому правительству, а в конце ноября повело настоящую формальную войну против Украины»[278].

Н. Е. Шаповал несколько более прямолинейно представлял или же более примитивно изображал суть дела: «Против Украины вырабатывала активные планы новая русская сила – большевики.

Первым способом борьбы у большевиков является так называемый «срыв изнутри», и поэтому они замыслили против украинского движения вызвать на Украине борьбу русских и жидов против украинцев, а когда эта борьба начнется, тогда большевики ударят из Москвы»[279].

По мнению В. К. Винниченко, причины возникшего конфликта следует усматривать не столько в политике большевиков, сколько в действиях руководства украинского движения, предавшего народные интересы. «…Первыми виновны были украинские «социалисты», которые руководили всем нашим движением. И не большевики, а тем более не наши народные массы, которые мы так бессовестно, так по-дурному и несправедливо обвиняли в недостатке национального сознания, патриотизма, любви к родному краю и т. п.»[280].

Согласно убеждению бывшего лидера УСДРП, отстаивание, «оберегание» «барской государственности» «и было основной причиной нашей вражды с большевиками, а не только их империализм, национализм и шовинизм, как мы это любили объяснять»[281]. Что же касается того, как именно сжималась пружина конфликта, то, с точки зрения В. К. Винниченко, истоки кризисной ситуации следует искать в Киеве, а не Петрограде.

Поскольку базирующаяся на социальной почве агитация большевиков в Украине становилась все успешнее, а проводимая Центральной Радой политика осторожного распыления большевистских вооруженных отрядов и возведения искусственных препятствий к их деятельности оказалась неэффективной, решено было перейти к прямым репрессиям (разоружение и высылка большевистских солдат за пределы Украины).

Вторым пунктом напряжения было отношение украинского правительства к мятежу А. М. Каледина на Дону. И если «с чисто формальной точки зрения, мы вроде бы были безупречны, – отмечал В. К. Винниченко, – но…своим будто бы строгим нейтралитетом становились в действительности на сторону донцев»[282].

Благодаря пропагандистской работе, идейно-воспитательным мероприятиям, основанных на политике большевиков и декретах советской власти, рабочие и крестьяне воспринимали Совет Народных Комиссаров как свое правительство и с недоверием, а то и с негодованием встречали попытки разорвать единый фронт трудящихся различных национальностей. В постановлении Совета рабочих депутатов Ясиноватского подрайона Донбасса говорилось: «Приветствуем Народных Комиссаров как Правительство угнетенных народов России, приветствуем выпущенные декреты правительства, в которых начертана программа рабочих, солдат и крестьян, и будем принимать все меры для проведения последних в жизнь»[283].

Решительность пролетариата разделяли и поддерживали и другие слои трудящихся в Украине. «Заявляем, что все свои силы, все свое понимание, а также все свои вооруженные силы местного революционного гарнизона отдаем в полное распоряжение как всероссийского съезда, так и местного совета для закрепления Советского правительства», – говорилось в резолюции, одобренной экстренным собранием всех военных комитетов Кременчугского гарнизона после выступления делегата II-го Всероссийского съезда Советов[284].

На массовые настроения активно влияла обличительная пропаганда, направленная против Центральной Рады. Только в течение ноября 1917 г. – февраля 1918 г. на страницах большевистских газет было опубликовано около 500 статей, резолюций, писем, фельетонов, направленных против Центральной Рады[285]. Их лейтмотив сводился преимущественно к тому, что «создание украинской национальной государственности» главной целью имело сохранение эксплуататорского строя. «Под видом борьбы национальности за свое утверждение Рада ведет борьбу падающего класса»[286], – отмечали в одной из публикаций одесские большевики. «Нет, господа социал-федералисты и социал-украинисты, не спрятать вам буржуазной сущности вашей политики… На каком бы языке не говорил рабочий и крестьянин, он не найдет для себя общего языка ни с буржуазией, ни с вами – ее услужливыми защитниками и сообщниками по обманыванию украинских народных масс»[287], – говорилось в статье, напечатанной в киевской большевистской газете «Пролетарская мысль».

Большевистские организации продолжали разъяснять широким слоям трудящихся Украины ту угрозу, которую несла в себе проповедь построения классовых организаций по национальному признаку. В статье «Долой шовинистов», напечатанной «Донецким пролетарием», говорилось: «Товарищи рабочие! Сохраняйте ваше единство; укрепляйте вашу классовую организацию – Красную гвардию; гоните вон из рабочей среды тех, кто великий лозунг рабочего класса “Пролетарии всех стран, объединяйтесь!” заменил другим: – “Пролетарии всех стран, делитесь на национальные кучки!”»[288].

Организации РСДРП(б) всеми способами убеждали рабочих, солдат, крестьян Украины в том, что им не по пути с Центральной Радой, которая подменила «красный флаг борьбы рабочего класса против угнетателей всех наций желто-голубым флагом единства всех украинцев – и рабочих, и буржуазии»[289]. Большевики открыто заявляли, что они будут беспощадно бороться с любыми попытками внести раскол в ряды рабочего движения, посеять вражду между пролетариями разных наций: «…Наша партия, определенно и недвусмысленно бичевавшая и обличавшая шовинистов союзных и российских, с той же беспощадностью будет бороться с шовинизмом украинским… И мы знаем, мы крепко уверены – победа за нами, за партией революционного интернационального пролетариата»[290].

В борьбе против растущего идеологического влияния РСДРП(б) политические соперники пытались изобразить ее партией, представляющей одних только русских. Подчеркивая, что националистические идеи чужды народным массам Украины, газета «Звезда» писала: «Наши организации на 70 % состоят из украинских рабочих и солдат, в высшей степени равнодушных, а чаще прямо враждебных националистическим вожделениям. Украинский пролетариат и беднейшее крестьянство не собираются сходить с классовой позиции»[291].

Опровергая утверждение, что РСДРП(б), советская власть препятствуют удовлетворению коренных национальных интересов украинского народа, большевики доказывали, что Украина могла бы уже давно в полной мере осуществить свое стремление к самоопределению в условиях нового политического правопорядка, если бы этому не мешала политика Центральной Рады. «Если украинский народ хочет действительной свободы, – отмечалось в одной из публикаций “Голоса пролетария”, – он должен поддержать это правительство (Совет Народных Комиссаров. – В. С.), так как поддерживая его, он тем самым поддерживает революцию, революция же обеспечит ему свободу и самостоятельность»[292]. Таким образом, большевики указывали на единственно возможный, по их убеждению, путь решения национального вопроса: первоочередное решение назревших социальных проблем и укрепление интернационального единства трудящихся Украины с рабочими и крестьянами всех наций России, прежде всего с русским народом.

Любой апелляции к необходимости проведения в регионе особой «украинской» политики организации РСДРП(б) неизменно противопоставляли пропаганду классового единства. «Украинские рабочие и солдаты, – подчеркивали большевики, – показали, что они понимают украинскую политику как политику поддержки революционного движения в целой России, как политику борьбы за власть демократии, за хлеб, мир и свободу»[293]. В одном из солдатских писем в редакцию большевистской газеты «Известия Военно-революционного комитета VII армии» говорилось: «Народ украинский должен понять, что великороссы не враги его, а друзья, он должен понять, что большевики борются не против украинцев, не против самоопределения их, а против общего врага, капиталистов и буржуазии, которые в борьбе с пробудившимся народом, хватаются за любую соломинку, которая обещает дать им опору»[294].

Большевики разъясняли массам, что под лозунгом решения национального вопроса Центральная Рада отчаянно борется против развития социалистической революции, становясь центром притяжения для всех реакционных сил. Так, в статье «Контрреволюция и ее новые лакеи», напечатанной в «Донецком пролетарии», отмечалось: «Неудивительно, что все враги рабоче-крестьянской революции немедленно ухватились за Раду. Рада стала союзником, если не оплотом буржуазной контрреволюции»[295]. Большевики подчеркивали тот факт, что не только страх гонит все контрреволюционные силы под защиту Центральной Рады – здесь вызревают далекоидущие планы реставрации буржуазных порядков в стране в целом. «Мелкобуржуазные демократы, контрреволюционные генералы, отставные бюрократы, союзные дипломаты – вся эта пышная стая «друзей» революции съезжается под гостеприимное крылышко Центральной Рады для того, чтобы образовать новую Вандею, новый Версаль, задача которого «железом и кровью» погубить Северную коммуну»[296].

Большевики в многочисленных пропагандистских материалах убеждали читателей в том, что под лозунгом нейтралитета власти УНР помогают переправлять на Дон к генералу А. М. Каледину казаков и одновременно препятствуют переезду советских войск для борьбы с кадетским мятежом. Исходя из этого, следует защищать социалистическую революцию от всех врагов и любых их пособников: «…Поддерживать революцию, – говорилось в статье «С Калединым или с революцией», – это значит бороться против Каледина, и если Центральная Рада поддерживает Каледина – бороться и против Рады во имя самоопределения Украины»[297].

Большевики, следовательно, использовали весь арсенал своих пропагандистских средств для убеждения трудящихся масс в том, что единственно возможный путь движения революции вперед – вооруженная борьба против Центральной Рады: «Пока в Центральной Раде сидят контрреволюционеры, ведущие борьбу против Советов, мы иной формы отношения к этой Раде, как только борьбу с оружием в руках, не видим. А раз борьба, так борьба не на жизнь, потому что те, против кого мы восстаем, суть контрреволюционеры»[298], – заявляли большевики 7-й армии.

Большевистская пропаганда оказалась эффективной. В поддержку РСДРП(б), советской власти высказывалось все больше коллективов, принимались соответствующие резолюции. «Мы не признаем украинской буржуазной Рады, будем бороться с ней всеми силами, ибо есть одна власть народа, это власть классовых революционных организаций на местах – Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, под знамена которых мы станем тесной, дружной семьей»[299], – говорилось в резолюции общего собрания рабочих-красногвардейцев и представителей воинских частей Николаева, состоявшегося в начале декабря. Собрание крестьян с. Дергачевка Лебединского уезда на Харьковщине, состоявшееся 7 декабря, постановило: «Не признавая власти Центральной Рады, выразить категорический протест против ее действий и требовать немедленного перехода власти на Украине, как и по всей России, – к Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов»[300].

Опираясь на доминантные настроения в разных слоях народа, большевики Украины были единодушны в своих предположениях относительно платформы съезда Советов, борьбу за созыв которого они вели: «Мы не сомневаемся, – отмечалось в одной из публикаций херсонских большевиков, – что украинская трудовая демократия не отступит от принципов Всероссийской демократии, победоносно шествующей в борьбе против всех врагов рабочей, крестьянской и солдатской революции. Украинский съезд Советов провозгласит те же лозунги, чем жива российская революция, – и явится сильной опорой Советскому Правительству в деле проведения его декретов о мире, земле, рабочем контроле над производством, страховании от безработицы и пр.»[301]

Конечно, подобные тенденции Центральная Рада и Генеральный секретариат стремились погасить. Они были убеждены, что политика большевиков противоречила естественному развитию революционных процессов в Украине. Так, П. А. Христюк считал, что «не было никакой необходимости так спешить с передачей власти на Украине в руки советов рабочих и солдатских депутатов по московскому образцу еще и потому, что украинская Центральная Рада все еще, хотя и не так быстро, как того хотелось московским большевикам (именно московским, потому что украинской коммунистической или соц. – дем. партии большевиков в то время еще не было, о чем мы уже упоминали в свое время), шла вперед, все более революционизировалась, а не стояла на месте, что давало надежду на то, что желаемого изменения ее политики, а, в случае необходимости, также и ее состава, можно будет достичь путем внутреннего давления левых элементов украинской революционной демократии. По этим причинам агитация против Центральной Рады только вредила, а не помогала развитию критического отношения к политике Центральной Рады в рядах самой украинской демократии»[302].

Здесь эсеровский автор прибегает к специфическому приему, заставляя читателей искать мысли между строк написанного. Ведь при внимательном прочтении рассуждений автора становится понятным, что он стремится не только возложить ответственность на одну из сторон конфликта (большевиков), но также в который уже раз подчеркнуть, что помешать крайнему обострению ситуации много возможностей (и притом возможностей реальных, продиктованных логикой революции, преданностью интересам трудящихся) имела и украинская демократия.

Правомерность сделанного вывода П. Христюк предлагает проверить приведенными документами третьей сессии Всеукраинского Совета крестьянских депутатов (16–23 октября 1917 г.), который решительно поддержал Центральную Раду и заявил, что вопрос о ее перевыборах «принадлежит к решению не российских большевиков, а украинского трудового люда»[303].

Фактом остается то, что с развитием событий, с обретением массами политического опыта авторитет большевиков, их влияние на массы возрастал. К концу 1917 г. численность их партийных организаций в Украине увеличилась почти на 20 тыс. по сравнению с октябрем и в целом превысила 70 тыс. членов. Все ощутимее становилась потребность объединения и сплочения партийных сил во всеукраинском масштабе. Обуславливалось это как расчетами на усиление своих позиций, необходимостью обеспечения более эффективного руководства революционным движением, укреплением связей рабочих и крестьян Украины с революционными силами всей страны, так и важностью учета специфики партийной работы, в частности наличием у политических противников большевиков Украины общеукраинских объединений и центров.

Большевики Украины провели 3–5 декабря 1917 г. в Киеве свой Областной (Краевой) съезд. В его работе приняло участие 47 делегатов с решающим голосом от 24 партийных организаций и 7 делегатов с совещательным голосом от 6 организаций. Они представляли партийные организации 7 губерний Украины, а также Юго-Западного фронта. В то же время на съезде отсутствовали представители организаций РСДРП(б) Харькова, Николаева, Херсона, Одессы, руководство которых, очевидно, не поддерживало создания всеукраинского партийного объединения. Донецко-Криворожский областной комитет РСДРП(б) отказался от участия в съезде и созвал собственную партийную конференцию.

Несмотря на то, что съезд формально не имел мандата от всех большевистских организаций Украины, его решения способствовали консолидации леворадикальных сил. Во время рассмотрения вопроса о создании краевого органа и работе в крае были отклонены предложения о необходимости федеративного устройства РСДРП(б) и вступления в нее большевиков Украины на правах отдельной партии. Эту точку зрения отстаивали В. М. Шахрай, И. Ю. Кулик, Г. Ф. Лапчинский, В. П. Затонский. Был также осужден выпуск представителями Киевского комитета листовки «Социал-демократия Украины (большевики – украинцы)», вызвавшей появление нескольких небольших групп «украинских большевиков»[304].

Краевой съезд постановил создать в Украине единую партийную организацию как составную и неотъемлемую часть большевистской партии, назвав ее «РСДРП(б) – Социал-демократия Украины». Во Всеукраинский партийный центр (краевой комитет), который назвали «Главный комитет Социал-демократии Украины», были избраны 9 членов и 4 кандидата: А. С. Александров, Е. Б. Бош, А. Б. Горвиц, А. В. Гриневич, В. П. Затонский, И. Ю. Кулик, Я. Б. Гамарник, В. С. Люксембург, Л. Л. Пятаков и др. Однако этот орган фактически не стал всеукраинским партийным центром, что объяснялось как отсутствием поддержки его со стороны руководства ряда крупных организаций (прежде всего, Донкривбасса), так и недостаточной последовательностью комитета в осуществлении собственных решений.

Следовательно, в вопросе «самоопределения» большевиков Украины, выработке их позиции, поисках линии отношений, с одной стороны – с ЦК РСДРП(б), а с другой – с украинскими социалистическими партиями Центральной Радой далеко не все было просто. А решения принимались под влиянием многих факторов. Особую роль здесь играла позиция ЦК РСДРП(б), который, исходя из интернационалистских мотивов (или прикрываясь ими), решительно противодействовал оформлению большевиков Украины в краевую, по сути – автономную организацию. Последнее могло стать нежелательным прецедентом, началом превращения единой, централизованной партии в федерацию краевых большевистских организаций, что неизбежно привело бы к ослаблению боеспособности выпестованного В. И. Лениным и его соратниками мобильного, дисциплинированного, жестко управляемого, политически сильного (конечно, по сравнению с другими политическими силами России) социального организма.

Вышеизложенное вовсе не имеет целью смягчить, или, тем более, опровергнуть характеристики, которые дал П. А. Христюк деятельности большевиков Украины в событиях конца 1917 г. Напротив, оно дополнительно подтверждает мнение одного из лидеров Украинской революции, что объективно существовало немало возможностей для того, чтобы существующие в ноябре-декабре 1917 г. противоречия не довести до взрыва. Вина же за неиспользованные шансы мирного урегулирования конфликта ложится (возможно, непропорционально) на обе стороны.

На страницах своих «Заметок и материалов» активный участник воспроизводимых событий не удержался и от прогноза возможной эволюции Украинской революции в сторону социалистической, социальной, если бы большевистская позиция оказалась более умеренной и взвешенной. «Хотя Центральная Рада и стояла на позиции «межклассового мира», но эта позиция была не вечна, – говорится в книге. – Под воздействием украинской революционной демократии она должна была быть нарушена, и если бы Центральная Рада по какой-либо причине не сделала этого вовремя, она была бы или переизбрана, или даже целиком сброшена собственными силами украинской демократии, без медвежьей помощи московского красного войска во главе с жандармом-реакционером Муравьевым. Развитие классовой сознательности украинского рабочего класса и крестьянства, эволюция, которую переживали украинские социалистические партии – социал-демократы и социалисты-революционеры, а также соседство советской Московии (дружески настроенной) были бы залогом именно такого, а не иного, дальнейшего развития событий на Украине.

Но, увы, с этим не захотели считаться ни местные московские большевики, ни Совет Народных Комиссаров в Петрограде. Местные большевики, после указаний из Московии, прилагали все усилия, чтобы устранить Центральную Раду так или иначе. Рядом с упорной агитацией против Центральной Рады они пытались несколько раз сбросить ее вооруженной силой, подстрекая к восстанию киевский и другие военные гарнизоны»[305].

Итак, в конце концов, П. А. Христюк склонен признавать за большевиками бóльшую вину за возникновение конфликта и его углубление, чем за Центральной Радой.

Одной из производных, но и немаловажных причин разногласий политический деятель считал непризнание Центральной Радой Совета Народных Комиссаров центральным российским «советским» правительством и колебания с формальным признанием СНК правительством Московии (при фактическом признании), и наоборот – непризнание Советом Народных Комиссаров Украинской Народной Республики и Центральной Рады. Обоюдное «признание – непризнание» тянулось формально до объявления СНК ультиматума Центральной Раде. За это время уже произошли серьезные конфликты между последней и правительством Советской России, а между воинскими частями случались и вооруженные столкновения[306].

В связи с отмеченным есть смысл обратить внимание на такие моменты.

Авторы украинского двухтомника, посвященного истории национальной революции, считают, что нет оснований для утверждений, что у ленинского СНК «существовал четкий и заранее обдуманный план поглощения Украины»[307]. И все же ищут способы доказать, что не стоит сомневаться в желании и стремлении РСДРП(б) обязательно «поглотить» Украину. В частности, без каких-либо фактологических и документальных подтверждений пишут, будто бы в вопросе о территориальных границах Украины большевики по существу стояли «на стороне Временного правительства», ограничивая ее лишь пятью губерниями Юго-Западного края. А наличие двух партийных объединений РСДРП(б) – Донецко-Криворожского района и Юго-Западного края считают весомым аргументом в пользу того, что большевистское руководство не рассматривало Украину как единое целое[308].

Вряд ли к тому моменту это можно ставить в вину руководству РСДРП(б). Тогда только по-настоящему начались процессы децентрализации России. А для удобства руководства партией еще в марте 1917 г. были созданы крупные территориальные партийные объединения. Да и Центральная Рада, по существу, уступила Временному правительству, согласившись с инструкцией Генеральному секретариату, юрисдикция которого распространялась только на 5 губерний: Подольскую, Волынскую, Киевскую, Черниговскую и Полтавскую. Принятая шестой сессией Центральной Рады 9 августа резолюция, подготовленная фракцией УСДРП, не отвергала инструкцию, как предлагали отдельные фракции и депутаты, а только заявляла о несогласии с определенными ее положениями, призывая на практике вернуться к соглашениям с Временным правительством, достигнутым на начало июля[309]. Однако добиться этого так и не удалось, что в тех условиях нетрудно было спрогнозировать. Может быть, поэтому В. К. Винниченко по причине утверждения инструкции сразу же заявил об отставке возглавляемого им правительства[310].

А вот местные большевики уже к лету почувствовали потребность объединения во всеукраинском масштабе. Поэтому окружной комитет Юго-Западного края, собирая на 10 июля 1917 г. областную конференцию РСДРП(б), приглашал на нее не только посланцев местных организаций упомянутых выше пяти губерний, но также представителей Одессы, Харькова, Николаева, Екатеринослава и других городов, не входивших в границы Юго-Западного края[311]. Это свидетельствовало о понимании объективной необходимости консолидации партийных сил, поиске организационных форм объединения большевиков во всеукраинском масштабе для развития революционного движения, более эффективного руководства им[312].

В условиях наступления контрреволюции сделать задуманное не удалось. Но попытка была подтверждена несколько позднее – в начале декабря 1917 г., когда на упомянутом Областном (Краевом) съезде РСДРП(б) 3–5 декабря 1917 г. было провозглашено объединение большевиков края (т. е. Украины) в организацию «РСДРП(б) – Социал-демократия Украины»[313]. На съезде (в упомянутом труде он именуется «первой Всеукраинской конференцией большевиков»[314]) были представлены делегаты от 7 губерний Украины и Юго-Западного фронта, в том числе от не входящих в Юго-Западный край городов Екатеринослава и Елисаветграда (Херсонская губерния).

К тому моменту и ЦК РСДРП(б) считал необходимым не только общеукраинское объединение партийных организаций, но и Советов всей Украины, что нашло отражение в цитируемой в двухтомнике рекомендации члена Центрального Комитета и наркома по делам национальностей И. В. Сталина о максимально широком представительстве от всех регионов на созываемом параллельно в Киеве Всеукраинском съезде Советов, добавляя, что сделать это желательно совместно с Центральной Радой[315].

Однако неудержимая фантазия уносит авторов «Очерков» в присущей им манере просто к немыслимым трактовкам ясного и простого предложения. Они усматривают в нем далекоидущий подвох: «Опираясь на сбольшевизированные регионы Украины (потому их, дескать, надо приобщать к Украине. – В. С.) было легче захватить всю ее территорию. Это касалось как попыток завладеть Украиной «изнутри» – через Центральную Раду (?! – В. С.) так и осуществленной позже (! – В. С.) фактической оккупации Украины большевистскими отрядами из России, юридическим прикрытием которой было украинское советское правительство. Такую войну можно было квалифицировать как внутриукраинскую, а не российско-украинскую»[316].

Думается, что предусмотреть такую историческую «многоходовку» в тех реальных условиях не мог не только И. В. Сталин, но даже какой-либо гениальный шахматный гроссмейстер. Этого наперед предсказать не мог никто, что, собственно, и подтвердили непосредственно хронологически последовавшие события конца 1917 г. – начала 1918 г.

Чересчур придирчиво оценивая формальные, случайные мелочи – возникшую буквально в нескольких документах путаницу из-за того, что термин «Совет» по-украински значит «Рада» (а это не всегда различалось, особенно на удалении от Украины), в «Очерках» выводится целая «конспирологическая» версия – «намерений большевиков контролировать Украину с помощью Центральной Рады»[317]. И это после известного «Ультиматума» Раде, разоружения по ее приказу красногвардейских отрядов и высылке их за пределы Украины.

Все вышеизложенное, думается, дает достаточно оснований для того, чтобы прийти к общему выводу: причины коллизий, которые наконец вылились в военный взрыв, положили начало Гражданской войне, были слишком сложными, противоречивыми, трудно-постижимыми, переплетались и взаимно обуславливались. И чтобы их глубже понять, следует избегать примитивизации и неоправданной схематизации. Так же следует подходить и к исследованию сущности конфликтной ситуации, ее развития и развязки.

Важно, наконец, учитывать и то, что, вопреки ожиданиям, любым субъективным настроениям и расчетам, путь к новому качеству российско-украинских отношений оказался на деле объективно не только трудно гипотетически прогнозируемым, но и необычайно осложняемым на практике массой обстоятельств различного свойства, которые предусмотреть было просто невозможно.

IV. В тупике: между миром и войной

1. Фиаско мирных инициатив

В отличие от войн между странами, коалициями государств, «внутренние» гражданские войны зачастую непросто обозначить точной датой, первым конкретным точным ударом (сражением), от которого начал раскручиваться неудержимый маховик трагедий. Тем более важно отнестись к анализу всей суммы факторов, связанных с начальной фазой противоборств – исходного момента для дальнейшей объективной оценки многих исследуемых аспектов, в частности определения степени ответственности и вины тех или иных задействованных в конфликте сил.

При всей кажущейся простоте поиска ответа на вопрос о начале Гражданской войны в Украине достичь ясности, четкости, однозначности в этом вопросе весьма непросто. Не в последнюю очередь это связанно с тем, что в подавляющем большинстве прежних публикаций почти неизменными оставались односторонние подходы при заранее избиравшихся концептуальных расчетах и отсутствии попыток осуществления интегрального системного анализа.

В работах историков Украинской революции намечались три основных среза изучения вопроса:

1) развитие конфликта между СНК и Центральной Радой, 2) война между УНР и Советской Россией (орудием последней в Украине были местные большевики и Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов Украины) – как стержневая основа раскручивания ситуации и 3) внутренний раскол, разлом в украинском обществе, не позволивший отстоять завоевания национальной революции.

В советской историографии упор делался на двух моментах: конфликте между силами национальной революции («буржуазно-националистической контрреволюции») и силами социальной, социалистической революции, в ходе которой классовым собратьям в Украине со стороны Советской России была предоставлена интернациональная помощь в установлении власти Советов[318]; противостоянии Центральной Рады и СНК как олицетворении капиталистического антинародного строя и социалистической подлинно народной власти.

В последние годы произошли заметные сдвиги и очевидный отход от обеих указанных позиций.

Следуя за диаспорными авторами, исповедовавшими наиболее непримиримые антироссийские и антисоциалистические взгляды[319], отечественные исследователи (в значительной мере публицисты-популяризаторы) начали сводить многоаспектность и многообразие событий в Украине в конце осени – начале зимы 1917 г. к формуле «украинско-большевистской войны».

Не вводя в научный оборот новых фактов, документов, а используя только давно известные[320] и изменяя при этом оценки и выводы на диаметрально противоположные, О. Романчук доказывает, что большевистско-украинскую войну начал ленинский Совнарком, и определяет точную дату ее начала – объявление «Манифеста к украинскому народу с ультимативными требованиями к Украинской Раде»[321].

«Первая украинско-большевистская война» – так называется книга Я. Тинченко[322]. Аналогичными терминами пользуется для определения сущности конфликта и его течения и В. Ф. Верстюк[323].

Думается, однако, что сам термин является далеко не безупречным. Не может не бросаться в глаза, прежде всего то, что в одном понятии объединяются или, наоборот, противопоставляются разные, по существу, разнопорядковые силы, которые участвовали в конфликте. С одной стороны, им дается национальная характеристика – «украинские», с другой, – партийная – «большевистские». Однако с этим еще можно было бы как-то согласиться, учитывая, в частности, относительность, неабсолютность символов (слов), которые использует гуманитарная наука при подведении общественных процессов под лапидарные формулы. Однако авторы упомянутых публикаций пытаются доказать, что употребляемое понятие точно отражает, «схватывает» сущность воспроизводимой исторической коллизии: с одной стороны – это украинцы, нация, олицетворенная Центральной Радой, с другой – большевики, олицетворяемые Советом Народных Комиссаров, – неукраинцы. Итак, неукраинцы, великороссы («русские»), великодержавники развязали вооруженную агрессию против суверенной воли нации, против поддерживаемой ею государственности (УНР). Местным большевикам в событиях отводится роль троянского коня, пятой колонны.

В известной степени подобные рассуждения не лишены своей логики, но вряд ли приемлемы в целом, поскольку вольно или невольно не учитывают ряда чрезвычайно важных моментов, способных внести существенные коррективы в понимание сути исторического момента. Речь идет прежде всего о том, что исторически общество Украины сложилось как многонациональное. Почти 30 % неукраинцев – это тот фактор, который сбрасывать со счета никоим образом не стоит. И если их, неукраинцев, (точнее, их подавляющей части) настроения, позиции, стремления расходились с линией Центральной Рады, концентрировались в определенной партийной политике, то это целесообразно воспринимать как обусловленный историческими обстоятельствами факт, а не отказывать им как жителям края в праве (хоть и задним числом) участвовать в решении судьбы их же Родины (пришлые в 1917 г. элементы, конечно, тоже были, но их процент оказался весьма незначительным, хотя только этим показателем, конечно, нельзя измерять их политическое, а тем более военное влияние на ход событий). Да и в условиях революционного водоворота с переплетением в нем социальных и национальных тенденций сколько-нибудь четкого национального водораздела не было (и быть не могло).

Так, первыми после провозглашения Третьего Универсала забили тревогу польские земельные магнаты Правобережья. Их шокировали декларируемые просоциалистические планы аграрных преобразований Центральной Рады. Однако после соответствующих «разъяснений», особенно после вооруженной помощи, которую поспешила предоставить Центральная Рада собственникам в обороне имений, поляки оказались в одном лагере с ней. Конечно, в то же время они никак не могли составлять единый фронт с украинской сельской беднотой.

Можно сколько угодно сожалеть о невысоком национальном сознании социальных низов вообще, но фактом остается и то, что кроме украинской сельской бедноты, не спешили поддерживать лидеров УНР и украинские рабочие, и даже украинские солдаты – прежде политически активная, достаточно многочисленная и потенциально мощная материальная сила, которая, при надлежащей организации вряд ли имела бы серьезные противостоящие реализации своей силы.

Итак, чтобы понять смысл сложных, противоречивых событий, которые происходили в Украине в ноябре-декабре 1917 г. – январе 1918 г., следует учитывать по возможности все элементы, все направления, все срезы общественного процесса, беспристрастно анализируя их взаимодействие, динамику. В этом контексте принципиально важное значение приобретает постановка вопроса о Гражданской войне в Украине, особенно о ее начале.

В работах первых десятилетий после Украинской революции такой вопрос не поднимался, хотя сам термин «гражданская война» (в терминологии авторов 20-х годов «горожанская война») использовался достаточно широко для обозначения ситуаций, когда украинцы оказывались по разные стороны линий фронтов, беспощадно уничтожая друг друга.

Поэтому вряд ли правомерно утверждение В. Ф. Верстюка, якобы даже термин «гражданская война» не упоминался в работах первых исследователей истории Украинской революции. «Для этого определения, – пытается доказать автор, – не существует никаких оснований, поскольку не было таких внутренних общественных конфликтов, которые можно было бы истолковать как «гражданскую войну» одной части общества с другой…»[324].

Что же, стоит обратиться к трудам первого (среди других «первых») историка Украинской революции М. С. Грушевского, который уже момент зарождения конфликта Центральной Рады с СНК характеризует весьма примечательно: «Все время Украина жила в состоянии внутренней войны…» (подчеркнуто мною. – В. С.)[325].

Тут и утверждение В. Ф. Верстюка, и его «аргументация» входят в противоречие с реальными историческими и историографическими фактами, поскольку М. С. Грушевский говорит не только о наличии «внутренних общественных конфликтов», а «состоянии внутренней войны».

Совершенно определенно о войне Центральной Рады против собственных народных масс писал и В. К. Винниченко[326]. Причем, подчеркивал, что «верхи» революции пытались замаскировать свои действия, ложно утверждая, доказывая «низам» что ведут войну с Советской Россией, с ее неспровоцированной агрессией, что, впрочем, не всегда удавалось[327].

Д. И. Дорошенко прибегает к терминам «внутренние большевистские восстания»[328], когда воссоздает картину классовой борьбы в Украине конца 1917 – начала 1918 гг.

У И. П. Мазепы «в ходу» такая дефиниция как «междугражданская («міжгромадянська») война»[329].

Широко пользовался термином «гражданская война», даже писал о целой «череде гражданских войн» видный деятель УНР и известный ученый Н. Е. Григориев (Наш)[330]. Нечего и говорить о публикациях В. П. Затонского, И. Ю. Кулика, М. М. Майорова, А. А. Речицкого, М. А. Рубача, В. А. Антонова-Овсиенко и других авторов советской школы, довольно часто и широко оперировавших упомянутым понятием.

Сегодняшний историк не может не понимать и не принимать в расчет и того, что с идеологической целью, как в ходе событий, так и в более поздних их исторических интерпретациях, лидеры Украинской революции сознательно пытались приуменьшить степень противоречий в украинской среде, стремились выдать их за межнациональные, а не внутринациональные конфликты и борьбу, приобретавшие на самом деле масштабы и характер подлинной гражданской войны. Естественно, статистические данные о национальном происхождении участников противоборства всегда отсутствуют, или подменяются общими утверждениями (да и вообще вряд ли их можно определить). Вполне достаточным оказывается в таком случае зафиксировать принадлежность тех или иных сил к лагерю социалистической революции, чтобы быть зачисленными либо в разряд инонациональных элементов, либо объявить «пятой колонной», предателями, т. е. чуждыми, враждебными данной нации и т. д. Думается, тут упускается из виду и еще один очень важный фактор. Гражданская война потому и носит название гражданской, что подразумевает масштабный военный конфликт между гражданами общности, государства, независимо от национального состава борющихся сторон.

В современной историографии, как уже указывалось, акценты в оценках военных событий смещаются в сторону анализа внешнего фактора – агрессии Советской России против Украинской Народной Республики, грубого вмешательства чужеродного фактора в естественное развитие Украинской революции. Общая картина практически этим и исчерпывается. Другие же моменты, среди них и Гражданская война, если и упоминаются, то лишь как производные от главных, как второстепенные.

Между тем развитие социальной революции в Украине к концу ноября 1917 г. привело к такому разлому общества и обусловило такие процессы, которые со всем основанием (во всяком случае, в контексте предложенного выше критерия) можно квалифицировать как Гражданскую войну. То, что касательно общества Украины в исследуемое время содержание событий вовсе не исчерпывалось понятием «национально-демократическая революция», хорошо известно и будет ниже дополнительно подтверждено конкретными фактами. В равной мере подобный подход был характерен и для лидеров украинства. Ведь своим Третьим Универсалом Центральная Рада не провозглашала независимости УНР от России, даже больше – настойчиво доказывала, что борется за образование федеративной демократической республики на месте бывшей империи. В результате процессы, начатые в столице России (а их доминантой было установление власти Советов), практически беспрепятственно развивались и в Украине, приобретя тут серьезную интенсивность и размах.

Центральная Рада и Генеральный секретариат все глубже входили в конфликт с этими процессами и, накопив определенный военный потенциал, направили его на противодействие установлению власти Советов. Так одновременно с двух сторон вызрел военный взрыв – Гражданская война, наиболее активными субъектами которой стали силы национально-демократической (Украинской) и социальной (социалистической) революций. Участие на стороне последней петроградского революционного центра сыграло очень существенную роль в ходе конфликта, в развязке вооруженного противоборства.

Взгляд на исследуемые события под углом зрения развивающейся Гражданской войны дает возможность глубже понять их сущность и снять целый ряд противоречий, неувязок, недоговоренностей и неясностей, остающихся при использовании других подходов. Это подтверждается дальнейшим анализом исторических коллизий ноября 1917 г. – января 1918 г.

Конечно, ни для кого тогда не было секретом (по крайней мере, не могло и не должно было быть), что результаты политического соперничества, столкновения, то есть Гражданской войны, в решающей степени и в конечном счете определились соотношением классово-партийных и особенно военных сил. Соотношение это не было статичным, а менялось в каждый конкретный момент в зависимости от влияния многих факторов, одним из важнейших среди которых было осознание политическими лидерами необходимости формирования собственного вооруженного оплота и целенаправленных усилий в этом направлении.

И какими бы очевидными не представлялись эти истины, их переложение на язык политической практики осуществлялось с огромными трудностями. Так, большевики Украины в ноябре – первой половине декабря главную ставку делали на повсеместное установление власти Советов. Тактикой, которой отдавалось предпочтение, стали перевыборы всех тех Советов, которые отказывались признавать Октябрьский переворот, СНК, советскую власть. В результате проведенных перевыборов в ноябре – декабре под контролем большевиков оказались Харьковский, Екатеринаславский (городской и губернский), Юзовский, Лозово-Павловский, Кадиевский, Бердичевский, Винницкий, Лубенской, Житомирский, Каменец-Подольский, Коростенский, Луцкий, Могилев-Подольский, Проскуровский, Ровенский, Староконстантиновский, Тульчинский, Николаевский, Одесский, Херсонский и много других Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Большевистские резолюции принимались областными, губернскими, уездными съездами Советов. Большевики получили преимущество и в однотипных с Советами органах – военно-революционных комитетах всех четырех армий, дислоцированных в пределах Украины – 7-й, 8-й, 11-й, Особой и в ВРК Юго-Западного фронта, во многих корпусных, дивизионных, полковых, ротных комитетах и т. д.

Все активнее в поддержку большевиков выступали различные крестьянские организации, прежде всего Советы крестьянских депутатов. Серьезные сдвиги в пользу большевиков наблюдались в фабзавкомах, профсоюзах.

Однако это политическое влияние автоматически не закреплялось в воинских формированиях. По подсчетам специалистов, в первой половине декабря Красная гвардия в Украине насчитывала около 40 тыс. человек[331]. Но соответственная целенаправленная агитационная и массово-организационная работа в армии (конечно, именно по созданию боеспособных отрядов) практически не осуществлялась. Большинство же солдат и матросов самостоятельно еще не разобралось в обстановке и разъезжалось по домам или же придерживалось нейтралитета. За исключением насчитывавшего около 500 человек 30-го пехотного полка в Харькове, тыловые гарнизоны Украины не выделили и не отправили ни одной военной части старой армии для боевых операций на «внутреннем» фронте. Да и активность фронтовых воинских частей и матросов Черноморского флота обуславливалась не столько стремлением решить какие-либо вопросы в свою пользу, сколько сопротивлением стремлениям политических соперников.

Похоже, что и Центральная Рада не торопилась делать соответствующие выводы из предыдущих событий, не уделяла должного внимания созданию собственных вооруженных сил даже в то время, когда вопрос об этом стал если не главным, то, во всяком случае, одним из первоочередных.

Правда, восстановленный 31 октября 1917 г. в составе Генерального секретариата Секретариат войсковых дел во главе с С. В. Петлюрой (временно последний именовался генеральным комиссаром, а не секретарем)[332] принял ряд решительных мер: добился от главнокомандующего генерала Н. Н. Духонина (за два дня до его смерти), а также командования Юго-Западного и Румынского фронтов разрешения на украинизацию армии: пополнения лицами украинской национальности, уклонявшимися по разным причинам ранее от военной службы, а теперь подлежащими мобилизации, исключительно частей Киевского военного округа и гарнизонов Екатеринославской губернии[333]. Но эти решения оказались слишком запоздалыми: армия уже была охвачена безудержным процессом разложения. Отчаявшейся, обездоленной, озлобленной солдатской массы в то время откровенно опасались все политические силы, которые, каждая по-своему, лишь пытались придать взрывоопасному процессу как можно более безболезненную форму, хотя придумать что-либо иное, чем скорейшую демобилизацию, было нелегко.

Не обошли общие тенденции и украинизированные части. По оценке Д. И. Дорошенко, «все те полки и дивизии, которые приветствовали Центральную Раду и присягали ей на верность, уже ничего не стоили с военной точки зрения и были даже опасны, потому что большевистская зараза распространялась среди них с каждой неделей. С каждым днем»[334].

И все же руководство Центральной Рады, Секретариат войсковых дел (С. В. Петлюра еще 2 ноября объявил себя главой высшей военной власти Украины[335]) пытались переломить ситуацию в свою пользу, хотя недостаток серьезных, деловых, профессиональных и реалистичных решений при этом заменялся громогласными, внешне эффектными политическими декларациями. Так, 21 ноября 1917 г. за подписью В. К. Винниченко и С. В. Петлюры было объявлено воззвание «К войску украинскому (Юго-Западного и Румынского) фронта и тыла». В нем говорилось, что Совнарком «показывает свою неспособность вести армию Российской Республики к примирению и восстановлению жизни измученных народов России», что по вине советского правительства солдаты начинают голодать, «нет одежды, лошади падают от нехватки провианта». Генеральный секретариат обещал взять в свои руки заключение мира и снабжение армии продовольствием. Извещалось, что Генеральный секретариат «в ближайшие дни издаст распоряжение о реорганизации армии на новых демократических принципах», после чего «для координации работы командного состава с выборными организациями будут образованы комиссариаты из представителей национальных и областных войск, и военно-революционные комитеты должны будут передать этим комиссариатам свои полномочия»[336].

Генеральный секретариат, наконец, угрожал, что с теми, кто будет выступать против обозначенного плана («врагами демократии»), он «умеет бороться». Однако нереальность предлагаемых мер была очевидной.

Одновременно появился и приказ С. В. Петлюры украинскому комиссару Северного фронта, согласно которому запрещалось выполнять любые распоряжения назначенного СНК Верховного главнокомандующего Н. В. Крыленко, предлагалось усилить украинизацию, давать отпор врагам УНР и поручалось для реализации намеченного «принять те меры, которые вызываются вашим географическим положением относительно Петрограда, откуда надвигается на Украину эта опасность. Надо, чтобы вы эту опасность остановили возле Петрограда»[337]. Это уже был не просто авантюрный, но и отчаянный демарш. Ведь любые меры украинизированных частей легко можно было квалифицировать как выполнение приказа С. В. Петлюры со всеми вытекающими последствиями.

Низкая же боеспособность украинизированных частей не оставляла им практически никаких шансов в случае возникновения недоразумений, вооруженных столкновений и т. п. Нередко украинские части, направлявшиеся в Украину с фронтов, вдали от родных мест останавливали, разоружали, даже грабили и избивали. Нападавшими были и воинские единицы, поддерживавшие власть Советов, и просто крестьяне и жители городов. Такая судьба постигла, в частности, 1-й Украинский конный им. Тараса Шевченко полк, сформированный к зиме 1917 г. из украинцев 14-й конной дивизии 12-й армии Северного фронта, а также украинский полк, который выделился из 3-й конной российской дивизии в Донбассе[338].

Другие части, может быть, и более организованные, как, например, 14-й стрелковый Железный полк 40-го корпуса 9-й армии Румынского фронта, хотя и прибыли в боевом составе и состоянии к местам назначения (в данном случае – в Одессу), практического участия в последующих политических событиях не принимали[339]. Фактически то же самое можно сказать и о 175-ом пехотном Батуринском полке 44-й пехотной дивизии 12-й армии Северного фронта – единственной из украинских частей этой армии, сумевшей добраться на Черниговщину, в район Бахмача[340].

Мало чем отличалась ситуация и с формированиями, которые образовались в тыловых гарнизонах из служащих запаса. Так, 24 ноября в Киев прибыли 1-й конный полк (из Новогеоргиевска) и пехотный полк, сформированный из украинцев Павловского, Измайловского, Семеновского и Волынского полков (из Петрограда)[341]. Но эти части также оказались небоеспособными. Так, Петроградский полк им. Т. Шевченко с началом решающих событий в Киеве объявил «нейтралитет» и бесследно исчез, а полк из Москвы, который ехал «прославлять освобождение Украины», распался, едва выдержав один парад в Киеве. Довольно быстро главным лозунгом подавляющей массы солдат-украинцев стало «Домой!» вместо первоначальных обещаний защищать «украинское дело»[342].

Весьма показательной в этом отношении является история с сердюцким им. гетмана Орлика полком, которую И. П. Мазепа передал следующим образом: «Полк гетмана Орлика в начале декабря прибыл из Петербурга через Киев в Екатеринослав. Это был своего рода «троянский конь», которого московские большевики, после соответствующей агитационной подготовки, выслали из Петербурга в Киев, чтобы подорвать Центральную Раду изнутри. В Киеве это заметили и целый полк «сплавили» в Екатеринослав. Помню, с какими радостными надеждами встречали это войско екатеринославские украинцы. Но надежды подвели. Большевистская пропаганда так затуманила головы этим «сынам Украины», что, когда позже дошло до борьбы с большевиками, они провозгласили нейтралитет и не захотели сражаться за украинское дело»[343]. Более того, собрание полка приняло несколько резолюций, в которых осудило политику Центральной Рады, в частности ее отношения с Советской Россией[344].

Украинская пресса в то время пыталась психологически, идейно поддержать процесс украинизации войск, едва ли не ежедневно радостно, приподнято сообщала о возвращении в Украину воинских частей, приветствовала украинских солдат, публиковала множество резолюций о поддержке солдатами Центральной Рады, ее политики. Но несоответствие пропагандистских усилий и их последствий все больше бросалось в глаза любому объективному политику.

Требования украинизации Черноморского флота (его матросский состав был почти на 80 % украинский, а командный, за некоторыми исключениями, – российский) к каким-либо серьезным последствиям также не привели. Максимум, на отдельных судах были подняты сине-желтые флаги[345].

Были, конечно, и попытки сломить проявившиеся тенденции, восстановить дисциплину, парализовать деморализационное влияние на воинские формирования антивоенных агитаторов. Одной из таких попыток стала инициатива начальника Киевского военного округа полковника В. А. Павленко относительно создания не украинизированных, а собственно украинских частей и предоставления им привилегированного положения с присвоением статуса «сердюцких» (во времена Гетманщины сердюки, наподобие гвардии, были элитарными частями украинской армии, они прославили себя обороной Ставища во времена Б. З. Хмельницкого и Батурина при И. С. Мазепе, последнее стало причиной того, что Петр I вычеркнул термин «сердюки» из реестров своей армии, и к нему больше не возвращались). Из полков, находившихся в Киеве, были созданы две сердюцких дивизии. В 1-ю включили Богдановский, Полуботковский, Дорошенковский и Георгиевский им. Богуна полки, при этой же дивизии началось формирование «пушечной Михаила Грушевского» бригады, саперной сотни и конного полка. Командиром дивизии был назначен полковник Ю. Е. Капкан. Командиром 2-й дивизии стал генерал А. П. Греков[346]. По некоторым данным, сердюцкие дивизии насчитывали 12 тыс. воинов[347]. Организация сердюцких полков получила идейную поддержку некоторых органов печати. Так, «Рабочая газета», кроме официальной информации, разместила ряд специальных статей, среди которых крупные публикации Н. М. Галагана «Сердюки», «Сердюцкая дивизия и народная украинская армия» и др.[348] Но попытки создать своего рода национальную гвардию в целом успеха не имели. Как следствие – В. А. Павленко был вынужден покинуть пост, а сердюцкие полки уравняли по статусу с обычными.

И все же, по сравнению с потенциалом, на который опирались большевики, поборники советской власти, к концу ноября – началу декабря 1917 г. на стороне Центральной Рады сохранялось общее преимущество в военных силах как в Украине в целом, так и в конкретных пунктах. В политическом центре края, в Киеве, войска Центральной Рады, как минимум, вдвое превосходили вооруженные отряды красногвардейцев и солдат, поддерживающих большевиков, Совет рабочих депутатов, ВРК. Украинизированные части (около 16 тыс. человек) решили в пользу Центральной Рады спор между ней и большевиками, обезоружив в начале декабря красногвардейцев и их союзников-солдат и выслав их за пределы Украины. Успех был обеспечен главным образом внезапностью и молниеносной реализацией плана – среди ночи безоружных раздетых бойцов из казарм препроводили под конвоем к заранее подготовленным поездам и отправили подальше от Киева, даже за пределы Украины. В операции принимали участие 1-я Сердюцкая дивизия (Богдановский, Полуботковский, Дорошенковский и Георгиевский полки), курень им. Т. Шевченко, курень смерти, 1-й конный казачий Свободной Украины полк и 414-й пехотный полк[349].

Центральная Рада объяснила эти свои действия (разоружение большевистских частей и репрессии против других сочувствующих большевикам организаций) планами переворота, который якобы хотели совершить киевские большевики, возглавляемые Военно-революционным комитетом. Этот аргумент был перенесен и на страницы исследовательской литературы.

В действительности события развивались несколько иначе. В конце ноября лидеры Центральной Рады хорошо поняли, что созыв Всеукраинского съезда Советов в Киеве, назначенного, согласно плану его оргкомитета, где ведущую роль играли большевики и левые эсеры, на 4 декабря не принесет Раде ничего хорошего. Вместе с тем, они прекрасно знали, что инициаторы съезда, одержимые планами мирного устранения Центральной Рады от власти, не только не позаботились о вооруженной защите съезда, но и на заседании Киевского комитета РСДРП(б) отклонили предложение руководства областного комитета о вызове в Киев верных большевикам частей 2-го гвардейского корпуса[350]. Чувствуя превосходство в силе, гайдамаки 28 ноября встали на путь ликвидации красногвардейских подразделений, арестовали выборных командиров воинских частей[351]. Одновременно Рада начала подтягивать свои войска в Киев – место созыва предстоящего съезда Советов. И только в этот момент большевики поняли необходимость изменить тактику.

Поздно вечером 29 ноября на расширенном заседании комитета РСДРП(б) председатель ВРК Л. Л. Пятаков предложил на следующий день в 6 час. 30 мин. выдвинуть Раде ультиматум: немедленно прекратить враждебные действия против Советов и ВРК и передать именно им власть в городе. Также требовалось, чтобы Рада обязалась срочно разоружить враждебные Советам войска и вывести из города прибывшие части, оставив лишь небольшое количество для караульной службы; Центральная Рада признавалась краевой властью временно, до Всеукраинского съезда Советов. В случае отклонения Центральной Радой ультиматума ВРК, в 7 час. планировалось начать вооруженное выступление против нее. Это решение было принято большинством всего в 1–2 голоса («за» – Е. Б. Бош, Е. Г. Горбачев и др., «против» – Я. Б. Гамарник, А. Б. Горвиц, Д. И. Иткинд, М. М. Майоров, И. М. Крейсберг)[352].

Однако Рада опередила большевиков. К утру она разоружила практически все крупные части революционных войск и красногвардейские отряды и выслала их по железной дороге на станции вне пределов Украины. Были арестованы Л. Л. Пятаков, Е. Г. Горбачев и другие большевики[353].

Превентивный удар достиг цели. Сторонники большевиков, приняв на заседаниях различных организаций, на собраниях, митингах резолюции протеста, смогли провести 1 декабря лишь однодневную всеобщую политическую забастовку[354]. Центральная Рада тем временем пыталась закрепить достигнутый успех. В первые дни декабря по ее приказу гайдамаки начали разгонять Советы рабочих и солдатских депутатов, арестовывать большевиков. Попытки разоружения красногвардейцев имели место в Екатеринославе, Луганске, Мариуполе, Николаеве и других городах. Принимались меры по украинизации Харьковского гарнизона. В Одессе в вооруженной схватке войск, верных Центральной Раде, с Красной гвардией погиб руководитель последней М. И. Кангун. В Полтаве, Конотопе, Ананьеве были распущены Советы. В Бердичев, Винницу, Здолбунов, Коростень, Казатин были введены верные Раде войска[355]. Был разоружен ряд гарнизонов прифронтовой полосы, захвачены штабы армий Юго-Западного и Румынского фронтов, разогнаны Военно-революционные комитеты, другие организации. Обращает на себя внимание синхронность, скоординированность действий Центральной Рады, верных ей вооруженных частей в разных местах.

События рубежа ноября – декабря 1917 г. доказали военное превосходство Центральной Рады над ее главными соперниками. Одновременно они обнаружили и имеющиеся проблемы. Так, воины полков, принимавших участие в разоружении пробольшевистски настроенных частей, проявляли не только антибольшевистские, но и совершенно противоположные настроения. Прозвучали и симптоматические заявления, в частности в Киевском Совете рабочих депутатов, призывавшие солдат защищать своих собратьев – трудящихся, а не Центральную Раду[356].

В целом же процессы украинизации армии, проблемы, которые при этом возникали, тенденции качественных изменений в армии, скоротечная диалектика изменения роли военной силы в политической жизни отразили как в капле воды довольно сложные события, происходившие в 1-м Украинском корпусе.

Еще до октябрьского восстания российское командование, не довольное тем, что корпус расположился вблизи Киева, пытаясь удалить его от Центральной Рады, потребовало передислокации корпуса на фронт, на замену 6-му армейскому корпусу, который был определен для украинизации и превращен во 2-й Украинский корпус. Учитывая падение дисциплины и разложение, все больше охватывавшие и подчиненную ему часть, П. П. Скоропадский считал такое перемещение даже полезным. Да и Центральная Рада, похоже, перестала бы нервничать из-за соседства с нежелательным генералом, о котором начали распространяться слухи как о возможном кандидате в гетманы.

В ноябре корпус, оказавшись между Киевом и фронтом, заколебался, куда идти дальше: в Киев, где власть перешла к Центральной Раде, или на фронт – неизвестно с кем и ради чего воевать. Генеральный секретариат, несмотря на протесты П. П. Скоропадского, решил разъединить корпус: 1-ю дивизию со штабом корпуса отправить на фронт, а 2-ю – в Киев. Однако 1-я дивизия запротестовала и надолго «застряла» на станции Деражня. В конце ноября распространились слухи, что 2-й гвардейский корпус, ориентировавшийся на большевиков, оставил фронт и направляется в Киев для совершения там большевистского переворота.

Такие настроения у солдат 2-го гвардейского корпуса действительно существовали, а Е. Б. Бош, которая не раз проводила среди личного состава агитацию, пользовалась в нем большим авторитетом и знала о стремлениях военных, предлагала воспользоваться ситуацией и призвать корпус для охраны Всеукраинского съезда Советов. Но в связи с тем, что взгляды Е. Б. Бош, как было уже отмечено, не разделяло большинство Киевского комитета большевиков и ВРК, эти предложения были отклонены. Никакого приказа 2-й гвардейский корпус не получил и не знал, какова его ближайшая перспектива. При этом начали проявляться характерные для всей армии процессы разложения, хулиганства, мародерства, самовольного оставления частей и попыток захвата подвижного железнодорожного имущества для отъезда по домам, прежде всего, конечно, самым прямым и коротким путем – через Киев. Ни о каких планах захвата власти в Киеве не было известно. Даже позже, когда во второй половине декабря В. А. Антонов-Овсеенко планировал использовать потенциал корпуса для очистки Донбасса от калединцев, он намечал переброску войск в район боевых действий через Екатеринослав, а не через Киев[357].

Реальные факты отрицают утверждения ряда авторов, будто большевики пытались в конце ноября – начале декабря 1917 г. с помощью 2-го гвардейского корпуса совершить вооруженный переворот, который был сорван усилиями 1-го Украинского корпуса[358].

Единственную информацию о перемещении 2-го гвардейского корпуса в те дни сообщала газета «Нова Рада». 30 ноября 1917 г. под названием «Поход большевиков на Киев» она, без ссылки на источник, сообщила, что якобы по приказу начальника штаба Верховного главнокомандующего России М. Д. Бонч-Бруевича один из полков 2-го гвардейского корпуса должен двигаться на Киев, что делается без ведома и разрешения Генерального секретариата войсковых дел. Последний направил М. Д. Бонч-Бруевичу протест по этому поводу, и генеральный секретарь войсковых дел С. В. Петлюра разослал в различные военные инстанции телеграмму о запрете проезда по территории Украины каких-либо частей без разрешения Генерального секретариата войсковых дел или его органов.

П. П. Скоропадский вместо приказа ехать на фронт отдал распоряжение об осаде обоими своими дивизиями железнодорожной линии Жмеринка – Казатин и Шепетовка – Казатин – Христиновка – Вапнярка, разоружил эшелоны 2-го гвардейского корпуса и некоторые другие большевизированные воинские части. Действия П. П. Скоропадского трактуются как его собственная инициатива с целью защиты Центральной Рады[359]. Вывод Д. И. Дорошенко, что «этим был спасен Киев и вся Надднепрянская Украина от разгрома большевизированными солдатскими бандами»[360], думается, является преувеличением, лишенным надежной фактологической основы.

Однако обращает на себя внимание довольно точное совпадение во времени акций, предпринятых Украинской Радой относительно большевиков и организаций, о которых шла речь выше, и действий 1-го Украинского корпуса. Они похожи скорее на скоординированные, чем на самодеятельные. Позднейшие же публикации, думается, несут на себе отпечаток политического маневрирования конца 1917 г.

Вместе с тем не может не вызывать естественного удивления и ничем не мотивированное, бездумно-безразличное отношение Центральной Рады к запросам корпуса П. П. Скоропадского. Вместо того, чтобы пополнить его добровольцами от вольных казаков, превратить в ядро национальной армии, Генеральный секретариат войсковых дел полностью игнорировал просьбы об отправке теплой одежды, обуви, отопительных приборов, даже агитаторов, способных противостоять пропаганде большевиков[361]. В довершение всего, самого П. П. Скоропадского и высший командный состав корпуса в Киеве воспринимали с откровенной подозрительностью, чуть ли не враждебно. Как будто желая как можно больше досадить опальному генералу, главнокомандующим всеми вооруженными силами Украины назначили человека, явно не подготовленного для такой масштабной работы – Ю. Е. Капкана.

П. П. Скоропадский решил стать выше личных счетов и обид, больше не конфликтовать, а ради установления нормальных отношений между украинским политическим центром и едва ли не единственной надежной военной силой, на которую он мог опереться, оставил свою командную должность. 29 декабря 1917 г. он подал в отставку, а его место занял генерал Я. Г. Гандзюк[362].

К тому времени корпус представлял собой еще довольно многочисленную военную силу. Штаб корпуса находился в Белой Церкви, штаб 1-й дивизии – в Бердичеве, 1-я бригада 1-й дивизии находилась в Киеве, 2-я – вдоль железной дороги Фастов – Бердичев, 2-я дивизия расположилась вдоль линии Винница – Гнивань.

Но боеспособность и дисциплина в корпусе начали падать с катастрофической быстротой. Солдаты добились, чтобы общая демобилизация, проводившаяся в старой российской армии Совнаркомом, была распространена и на 1-й Украинский корпус. Буквально за несколько дней корпус прекратил свое существование как организованное целое. Лишь небольшие его остатки, затаившись во время победы советских войск, после прихода немцев снова примкнули к украинской армии.

Случившееся с 1-м Украинским корпусом отразило общую для всего национального военного строительства тенденцию, когда в самых труднопостижимых комбинациях переплелись противоречивые, даже полярные феномены: настойчивое стремление и дальше создавать, укреплять вооруженный оплот государственности и безудержный, неумолимый распад воинских образований.

Центральная Рада объединила Юго-Западный и Румынский фронты в один и 23 ноября 1917 г. объявила его Украинским, назначив главнокомандующим генерала-реакционера Д. Г. Щербачева[363].

Был украинизирован штаб Одесского военного округа, а командующим назначен генерал Г. Елчанинов-старший. 18 декабря штаб Киевского военного округа возглавил Н. И. Шинкарь[364].

Заинтересованность в как можно более крепких вооруженных силах проявляли и представители Антанты. В начале декабря в Киев из Ставки переехали военные миссии Англии, Франции, Италии, Японии, Румынии, Сербии и Бельгии. Генеральный секретариат воинских дел устроил им подчеркнуто торжественный прием. А представители союзных держав начали проявлять особую симпатию к украинскому движению, обещая предоставление разнообразной помощи.

Резкое изменение позиции стран Антанты (до этого они негативно и даже враждебно относились к идее украинской государственности, считая, что любая ее форма повредит единству Восточного фронта и принесет им лишние хлопоты) объяснялось очень просто. Понимая, что заинтересованность Советской России и стран Четверного союза в прекращении непосильной для обеих сторон войны рано или поздно приведет к сепаратному миру, страны Антанты согласны были укреплять государственность УНР, лишь бы она удержала хоть часть бывшего фронта, оттягивая на себя австро-немецкие дивизии.

Но эти надежды оказались тщетными, хотя генеральный секретарь войсковых дел С. В. Петлюра и обещал на встрече с союзниками 13 декабря 1917 г. выставить на фронт полумиллионную армию. Возможно, С. В. Петлюра и сознательно вводил в заблуждение дипломатов, а возможно, и сам не мог точно сказать, какими реальными силами располагало его правительство. И не только потому, что ситуация менялась буквально каждый день, но и потому, что даже сегодня, после многочисленных сопоставлений различных данных, документов специалисты имеют достаточно приблизительные, противоречивые представления о количественных характеристиках украинских вооруженных сил в конце ноября – начале декабря 1917 г.

Если не принимать во внимание расчеты тех, кто считает войском Украинской Рады всех солдат-украинцев, представленных на войсковых съездах, или те части, которые принимали резолюции поддержки украинской власти, цифры здесь колеблются от 70 тыс. до 400 тыс.: 180 тыс. солдат и офицеров на Юго-Западном и Румынском фронтах, 150 тыс. – в тыловых гарнизонах и 60 тыс. вольных казаков[365].

Очевидно, ближе к истине является цифра 400 тыс. Ею оперировал во время событий (а не позже – в воспоминаниях) С. В. Петлюра. Можно допустить, что таким, или близким к нему было представление о вооруженных силах Рады и некоторых партийных работников в Петрограде, если они считали (пусть даже без оснований), что Центральная Рада способна выставить только против А. М. Каледина стотысячное войско. Возвращаясь из краткосрочного отпуска в Елисаветграде, член ЦК РСДРП(б) Г. Е. Зиновьев принял участие в совещании работников Киевской партийной организации – делегатов Областного (Краевого) съезда РСДРП(б). Выступая по вопросу об отношении к Центральной Раде, Г. Е. Зиновьев заявил: «Нам положение на Юге России представлялось совсем в другом виде. Я должен сказать, что мы были очень искренни, когда на заводах Петрограда выступали с заявлениями такого содержания: пусть посмеет Каледин выступить – Центральная Рада, эта революционная власть украинских рабочих и крестьян, вышлет против него 100 000 армию»[366].

В любом случае в ноябре – декабре 1917 г. Центральная Рада имела довольно многочисленные вооруженные силы, которые заметно (по крайней мере, в несколько раз) превышали военный потенциал сторонников советской власти[367]. И, оценивая процессы, развивающиеся неблагоприятно для лидеров Украинской революции, можно понять мотивацию их превентивного удара. Это и были, собственно, первые залпы полномасштабной Гражданской войны, что нашло отражение как в многочисленных политических документах тех дней, так и в сознании широких слоев населения. Термин «гражданская война» прочно вошел в лексикон обывателей не только крупных центров, но и украинской «глубинки». Так, проживавший в с. Кобеляки Полтавской губернии торговый приказчик М. П. Бобошко, который очень аккуратно вел дневник, зафиксировал главную тенденцию момента: «Гражданская война разгорается – везде анархия и беспорядки»[368]. А уже в конце того же месяца, подводя политические итоги непростого 1917 года, он удрученно пишет: «…Какой огромный переворот совершился, и с какой бешеной быстротой пронеслись события; сколько кровавых событий совершилось. Война, это проклятье, тяготеющее над народами, продолжается, а для нашей Родины многострадальной светлая заря, блеснувшая над ней 1 марта, покрылась грозными тучами братоубийственной гражданской войны, вспыхнувшей повсюду. Брат ополчился на брата, всюду творятся ужасы террора, надвигается голод, промышленность разрушена, товаров нет, транспорт приведен в полнейшее расстройство… Украина совершенно отделилась от России, и Центральная Рада действует самостоятельно. Дон также образовал свою республику. Финляндия тоже совершенно отделилась… Огромная могущественная монархия Россия умирает; сердце перестало болеть, оно окаменело»[369]. В приведенной выдержке привлекают естественное внимание не только эмоциональные и весьма квалифицированные оценки рядового гражданина с далекой периферии, но и превращение в доминанту общественного настроения представлений о происходящем как о разразившейся и набирающей обороты Гражданской войне.

За развитием событий в Украине, перерастанием борьбы в Гражданскую войну пристально следили в Петрограде. И в дальнейшем считая, что край остается частью России, не обращая особого внимания на усилия Центральной Рады относительно государственного самоопределения УНР, здесь рассматривали ситуацию в Украине сквозь призму процесса развития социалистической революции, установления советской власти. То есть, события в Украине воспринимались и оценивались как внутренние, внутрироссийские. Видимо не зря в 14 случаях из 15, когда на заседаниях СНК слушались вопросы об Украине (речь идет о ноябре – декабре 1917 г.), докладчиком или автором, которому поручалась подготовка документов, был нарком по делам национальностей России И. В. Сталин, и только однажды – нарком иностранных дел Л. Д. Троцкий. Для В. И. Ленина И. В. Сталин стал неоспоримым авторитетом в украинских проблемах, а для правительства – скорее наркомом или же ведущим «специалистом» по установлению власти Советов на местах, чем наркомом по делам национальностей[370].

3 декабря 1917 г. на заседании СНК после очередного обсуждения вопроса о Центральной Раде была создана комиссия для разработки проекта манифеста к украинскому народу и ультиматума Раде. Документ готовился главным образом В. И. Лениным, в составлении и редактировании текста участвовали Л. Д. Троцкий (им были сформулированы ультимативные требования) и И. В. Сталин[371].

4 декабря СНК обнародовал «Манифест к украинскому народу с ультимативными требованиями к Украинской раде». Манифест признавал право всех народов, в том числе украинского, на национальную независимость: «…Мы, Совет Народных Комиссаров, признаем народную Украинскую республику, ее право совершенно отделиться от России или вступить в договор с Российской республикой о федеративных и тому подобных взаимоотношениях между ними.

Все, что касается национальных прав и национальной независимости украинского народа, признается нами, Советом Народных Комиссаров, тотчас же, без ограничений и безусловно»[372].

Отметим, что В. Ленин вовсе не случайно не употребляет официального названия тогдашнего государственного образования – «Украинская Народная Республика», а расчетливо, умышленно говорит о «народной Украинской республике», которую, как видно из дальнейших положений документа, Центральная Рада не могла представлять. Речь шла о признании «национальных прав и национальной независимости украинского народа». Что касается Центральной Рады, то Совнарком вполне определенно заявлял: «Мы обвиняем Раду в том, что, прикрываясь национальными фразами, она ведет двусмысленную буржуазную политику, которая давно уже выражается в непризнании Радой Советов и Советской власти на Украине… Эта двусмысленная политика, лишающая нас возможности признать Раду, как полномочного представителя трудящихся и эксплуатированных масс Украинской республики, довела Раду в самое последнее время до шагов, означающих уничтожение всякой возможности соглашения»[373]. СНК выдвигал Центральной Раде ультимативные требования: отказаться от дезорганизации фронта и пропуска контрреволюционных частей на Дон, Урал, в другие места, прекратить разоружение советских, красногвардейских частей, а также способствовать борьбе против кадетско-калединского мятежа. В случае неполучения удовлетворительного ответа в течение двух суток Совнарком обещал считать Раду «в состоянии открытой войны против Советской власти в России и на Украине»[374]. Таким образом, «Манифест» не дает никакого основания трактовать его как признание Центральной Рады и УНР, что, между тем, неоднократно пытались доказать некоторые историки.

Возможно, здесь сыграло роль и истолкование проблемы И. В. Сталиным – народным комиссаром по делам национальностей. 12 декабря 1917 г. в «Ответе товарищам украинцам в тылу и на фронте» он заявил: «Говорят, что конфликт возник по вопросу об Украинской республике, что Совет Народных Комиссаров не признает Украинской Республики. Верно ли это? Нет, неверно. Совет Народных Комиссаров официально признал Украинскую республику в «ультиматуме» и «ответе Петроградскому украинскому штабу»[375]. И хотя дальше И. В. Сталин утверждал, что СНК может признать только такую республику, в которой хозяином будет народ, правящие круги которой не будут вести контрреволюционную политику, слова о признании существующей Украинской республики он написал. В. И. Ленин проявлял в этом вопросе большую осмотрительность и даже щепетильность, поскольку 5 декабря 1917 г. СНК поставил перед главковерхом Н. В. Крыленко задачу «организации борьбы и боевых действий с Радой»[376]. Тем более, что Центральная Рада в тот же день дала отрицательный ответ на ультиматум. В документе, в частности, говорилось: «Украинская демократия в лице украинских Советов солдатских, рабочих и крестьянских депутатов, которые организовались в законодательном органе – Центральной Раде – и в правительстве ее – Генеральном секретариате, вполне удовлетворена как составом этих органов, так и воплощением в жизнь ее воли.

Центральной Радой недовольны великорусские элементы черносотенного, кадетского и большевистского направлений, которые, вероятно, больше хотели бы другой национальный состав Рады. Но Генеральный секретариат предоставляет полную возможность указанным элементам покинуть территорию Украины и выехать в Великороссию, где их национальное чувство будет удовлетворено.

С этой целью украинские солдаты обезоружили анархически настроенных великорусских солдат, которые плели заговоры против власти украинского народа и грозились внести в жизнь Украины кровавую братоубийственную войну, анархию и всю ту распущенность, которая царит на территории народных комиссаров»[377].

Не согласившись по сути ни с одной из высказанных претензий СНК, Центральная Рада их решительно отвергала: «…На территории Украинской Народной Республики, – говорилось в послании, подписанном В. К. Винниченко и А. Я. Шульгиным, – власть принадлежит демократии Украины. Всякие покушения вооруженной силой на эту власть будут подавляться такой же силой»[378].

В тот же день Центральная Рада направила и пространную телеграмму в ставку главковерха (за подписью В. К Винниченко, С. В. Петлюры и генерального писаря И. И. Мирного), в которой опротестовывалось право российской стороны «грубо покушаться» на навязывание «своих форм политического устройства самоопределившегося государства… Генеральный секретариат предлагает иные методы нежели те, которые употребляются Советом народных комиссаров, а именно: добровольное соглашение всех областей и народов… на следующих условиях: 1) правительство должно быть однородно социалистическим от большевиков до народных социалистов, 2) должно быть федералистическим…, только такое правительство правомочно решать вопросы мира всей России»[379].

Очевидно, к тому моменту, опираясь на дивизии «украинизированного» войска, Рада считала свое положение непоколебимым, или же, во всяком случае – надежным. Она развернула интенсивную кампанию, в ходе которой доказывала, что появление «Манифеста» – это объявление войны Украине, представляла свою борьбу против Советов в Украине и в России как войну между Украиной и Россией, между двумя народами. 5 декабря 1917 г. В. К. Винниченко говорил о «Манифесте»: «Объявление нас «буржуями» – средство борьбы неукраинцев с украинцами. Борьба, которую теперь ведут с нами большевики, борьба национальная… Не Генеральный секретариат, а Совет Народных Комиссаров затеял братоубийственную войну. Но тот, кто поднял меч, от меча и погибнет…»[380]. Обращает на себя внимание и аргументация, к которой прибегнул М. С. Грушевский, анализируя ситуацию, связанную с появлением «Манифеста». Утверждая, что на Украину надвигается вражеское войско, он дальше отмечал: «Оно (войско. – В. С.) уже вступило на украинскую землю и получило приказ, во чтобы то ни стало пробиться к центру нашего государства. Отправляют это войско на нас те же так называемые народные комиссары, которые лицемерно кричат везде и всюду о своей любви к миру. Заключив перемирие на всех фронтах, народные комиссары объявили войну нам…»[381].

Стоит отметить, что в такой атмосфере немалая часть местных большевиков проявила растерянность, о чем свидетельствует и Областной (Краевой) съезд РСДРП(б) в Киеве 3–5 декабря 1917 г. Оказавшись после вооруженных акций Рады 28 ноября – 3 декабря практически беззащитными и опасаясь, что массы могут поколебаться и снова склониться к Центральной Раде, они выражали тревогу за возможное развитие событий как неблагоприятное для себя в военной и политической перспективах[382]. Вместе с тем работа съезда еще раз показала неготовность местных большевиков к войне, о которой каждый день неугомонно твердилось в прессе.

5 декабря 1917 г. СНК рассмотрел ответ Центральной Рады на ультимативные требования и, признав его неудовлетворительным, решил «считать Раду в состоянии войны с нами». Было поручено комиссии в составе В. И. Ленина, Л. Д. Троцкого, И. В. Сталина предпринять активные меры к установлению отношений со Ставкой и издать от имени Совета Народных Комиссаров два воззвания – к украинскому народу и солдатам[383].

Следовательно, в официальных документах, поступающих из обоих лагерей, оказавшихся в противоборстве, состояние отношений характеризовалось именно как война, война между Советской Россией и Украинской Народной Республикой. Однако в действительности ситуация оказалась значительно сложнее.

Пожалуй, больше других это понимали В. К. Винниченко и П. А. Христюк, которые, используя соответствующие документы, совершили попытки подняться к надлежащему уровню сложности в объяснении исследуемых проблем. Вряд ли можно считать их попытки абсолютно успешными – слишком часто бросается в глаза очевидная противоречивость между отдельными блоками-размышлениями. Однако следует отдать должное стремлению вышеназванных авторов к научной всесторонности и объективности. У В. К. Винниченко оно органично сочетается с внутренней потребностью критического самоочищения, а у П. А. Христюка – с явным разочарованием по поводу неиспользованных благоприятных возможностей – «исторического шанса» – из-за проявленных субъективных просчетов и ошибок.

В. К. Винниченко с присущей ему публицистической беспощадностью и безапелляционностью утверждает, что начавшаяся война велась «формально, – будто с Россией, Великороссией, с Петроградским Советским Правительством. Но в сущности с собственными народными массами»[384]. То есть «верхи» украинского движения оказались в конфликте («войне»), Гражданской войне, с его «низами». Почему?

Бывший Председатель Генерального секретариата самокритично отвечал на этот вопрос. По его мнению, это произошло потому, что украинский труженик, прежде всего украинский солдат, не видел «со стороны своей украинской власти желания встать решительно на сторону работающих, не видел с ее стороны тенденций что-либо радикальное осуществлять в этом направлении, чтобы если не сегодня, то далее в будущем, преодолев все трудности, освобождать свои трудящиеся массы из-под социального господства враждебных и нации, и трудящимся классов. Вместо того слышал, как такое желание большевиков, такая их оборона простого, бедного люда против всякого господина называлась у украинцев (речь идет, конечно, об идеологах украинского движения. – В. С.) демагогией, высмеивалась, бранилась, отрицалась»[385].

Иными словами, под влиянием большевиков (и московских, и доморощенных), убеждаясь на собственном жизненном опыте, очень широкие слои населения Украины все больше теряли доверие к Центральной Раде («само имя Центральной Рады становилось непопулярным»)[386] и выражали симпатии ее политическим оппонентам («солдаты наши, главная тогда сила, говорили: мы – большевики, но мы – украинские большевики…»)[387].

Единственный выход из такой ситуации бывший лидер УСДРП усматривал в перевыборах Центральной Рады, большинство которой на это, конечно, не соглашалось. Главными соображениями были два: согласие на перевыборы означало бы признание ошибочности проводимой политики; перевыборы, вероятнее всего, принесли бы преимущество большевикам, рабочим, а через русифицированных пролетариев власть перешла бы к россиянам («русским»).

В. К. Винниченко доказывает, что подобные рассуждения были беспочвенны. Массы давно не удовлетворяла политика Украинской Рады – и необходимо было бы избрать иной курс, который требовало большинство. Огромное же численное преимущество украинцев в армии и в селе дало бы им неоспоримое большинство и в новом составе Рады. К ним неизбежно присоединилась бы часть рабочего класса. «И большинство безусловно было бы за украинцами, а, значит, и вся советская, социалистическая власть на Украине была бы национально-украинской. И сама собой прекратилась бы война с русской советской властью»[388].

В. К. Винниченко считал, что причиной ложной ориентации в тот ответственный момент стало неправильное понимание национальной идеи, которая не была бы дискредитирована, если бы «не выставляли ее как враждебную к социалистической революции… Да, – борьба двух национальных идей, украинской и русской, была бы безусловно. Но украинская идея, сгармонизированная с социальными устремлениями масс, была бы наверняка сильнее, она не была бы так ослаблена, как это было потом, когда всякий украинец считался другими и сам себя считал естественным врагом большевизма, то есть широких (пусть даже, по мнению иных, неумеренных, нерассудительных), но тех социальных стремлений, которые тогда господствовали в наших же массах»[389].

Определенный, хотя в большей степени абстрактно-теоретический интерес представляют попытки П. А. Христюка вывести из-под критического удара Центральную Раду и переложить вину за трансформацию нарастающего в Украине кризиса в Гражданскую войну на большевиков. Анализируя документы третьей сессии Всеукраинского совета крестьянских депутатов (18–23 ноября 1917 г.) и Третьего съезда Украинской партии социалистов-революционеров (21–24 ноября 1917 г.), хорошо информированный аналитик пытается обосновать весьма важную, принципиальную тенденцию. Представители самого многочисленного слоя населения Украины и его партии на своих форумах продемонстрировали явную склонность медленно, с использованием довольно сложной системы переходных, компромиссных мер добиться сочетания (объединения) национальных и классовых органов (Украинского Учредительного собрания и Всеукраинского Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов) в конструкции верховной власти в Украине[390]. Такой по сути переходной вариант государственной организации, предполагающий и дальнейшую его эволюцию, совершенствование, вероятно, мог снять напряжение между лидерами Украинской революции и большевиками, однако последние, проявив неоправданную требовательность, даже агрессивность, вооруженной силой разрушили естественный ход весьма прогрессивных процессов[391].

Возможно, подобного рода размышления и стоило бы принять в расчет, если бы упомянутая схема хоть в малой степени начала реализовываться на практике. Большевики же организовывали массы на борьбу не с бумажными, кабинетными планами, какими бы привлекательными они ни были, а с той конкретной политикой и организациями, которые им противостояли. Именно поэтому они и добивались устранения с политической арены Центральной Рады и передачи власти в Украине органу, который избрал бы Всеукраинский съезд Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов.

Убедившись, что Всеукраинский съезд Советов, вопреки противодействию Центральной Рады, все равно будет созван, лидеры УНР в двадцатых числах ноября изменили тактику. Они публично начали доказывать, что съезд, созванный по нормам представительства оргкомитета, который создал областной Совет рабочих и солдатских депутатов, не будет отражать настроений украинского народа, не станет его настоящим волеизъявлением. Поэтому Центральная Рада считала себя обязанной принять участие в организации форума и повлиять на процесс формирования его состава. ЦК Крестьянского союза, без ведома оргкомитета, призвал крестьян отправить как можно больше представителей для участия в съезде. В столицу прибыли более 2 тыс. таких посланцев от близких к Киеву уездов, которые без труда захватили помещение мандатной комиссии и выписали всем своим сторонникам мандаты делегатов съезда, растворив в собственной массе прибывших в Киев по инициативе оргкомитета.

Большевики и их сторонники (всего около 200 человек) огласили декларацию с осуждением фальсификации съезда, грубой подтасовки его состава, превращения в собрание сторонников Центральной Рады и оставили зал заседаний сразу же после открытия форума. Те же, кто остался, конституировались как Всеукраинский съезд Советов и приняли ряд резолюций, в которых полностью поддерживали политику лидеров УНР и осуждали действия СНК как неспровоцированную агрессию против суверенного государства. Отдельные большевики, оставшиеся на собрании с информационной целью, солидаризировались с резко негативными оценками ультиматума СНК Украинской Раде[392].

«…Считая ультиматум Совета народных комиссаров покушением на Украинскую Народную Республику…исходя из того, что заявленные в нем притязания грубо нарушают право украинского народа на самоопределение и на свободное строительство форм своей государственной жизни, Всеукраинский съезд советов крестьянских, рабочих и солдатских депутатов утверждает, что централистические намерения настоящего московского (великорусского) правительства, доводя до войны между Московией и Украиной, грозят окончательно разорвать федеративные связи, к которым стремится украинская демократия, – говорилось в резолюции, против которой было подано всего 2 голоса, а 19 – воздержались. – …Признавая, что ответ Генерального секретариата 4 декабря является надлежащим ответом покушению народных комиссаров на права украинских крестьян, рабочих и солдат, Всеукраинский Съезд советов крестьянских, рабочих и воинских депутатов считает нужным принять все меры, чтобы не допустить пролития братской крови, и обращается с горячим призывом к народам России всеми способами предотвратить возможность новой позорной войны»[393].

Еще более единогласными оказались результаты одобрения резолюции о доверии Центральной Раде. Против принятого документа голосовало также 2 депутата и только 2 – воздержались. «Принимая во внимание, – говорилось в резолюции, – что Центральная Украинская рада, представительство в которой непрестанно обновляется, состоит из Всеукраинских советов крестьянских, рабочих и воинских депутатов, избранных на всеукраинских съездах, и из представителей демократии национальных меньшинств, из-за чего она представляет собой временный правомочный законодательный орган революционной демократии Украины, и учитывая то, что провозглашением Третьего Универсала Центральная Рада стала на путь широких социальных и политических реформ и приступила к скорейшему созыву Украинского Учредительного Собрания, которому единственно может Центральная Рада передать всю полноту власти на Украине, – съезд Советов крестьянских, рабочих и воинских депутатов Украины считает переизбрание Центральной Рады несвоевременным и ненужным.

Подчеркивая свое решительное требование, чтобы Центральная Рада в своей дальнейшей работе стояла твердо на страже достижений революции, распространяя и углубляя безостановочно свое революционное творчество и обороняя неуклонно классовые интересы трудовой демократии, и чтобы не откладывая созвала в свое время Украинскую Учредительную раду, которая одна может выявить истинную волю всей демократии Украины, – съезд Советов крестьянских, рабочих и воинских депутатов Украины выражает на этом пути Центральной Раде свое полное доверие и обещает ей свою решительную поддержку»[394].

Первый (Киевский. – В. С.) Всеукраинский съезд Советов стал еще одной демонстрацией солидарности с линией руководства Украинской революции. Однако, думается, не стоит и переоценивать его, как это делается в работах многих современных историков[395]. В частности, сами украинские руководители в системе аргументации в пользу легитимности Центральной Рады УНР не придавали первостепенного значения решению киевского съезда Советов, как и не считали их принципиально важными для дальнейшей судьбы Украинской революции.

П. А. Христюк считает, что съезд был попыткой местных большевиков избавиться от Центральной Рады в момент, когда «война фактически уже началась, когда русское Советское войско уже наступало на Украину и Совет Народных Комиссаров оформлял, так сказать, это наступление своими ультимативными нотами к Центральной Раде»[396]. Однако автор не ставит проведение съезда в прямую связь с планами СНК. Ведь «формально, да и по сути» съезд этот связан с предыдущим периодом – периодом мирной агитации большевиков против Центральной Рады. Собственно, за созыв съезда, напоминает П. А. Христюк, высказался и третий съезд УПСР. Однако большевики, взяв инициативу в свои руки, пытались воплотить в жизнь собственный сценарий, но сделать это не смогли.

Оценивая принятые постановления, автор делает, казалось бы, неожиданный вывод: «Призрак похода Московии на Украину уже бросал украинскую демократию вправо, в сторону сохранения единого национального фронта и затушевывания момента классовой борьбы. А это был самый большой вред, который несла война Московии с Украиной Украинской революции»[397]. Однако, если оставить без внимания очевидное противоречие (призрак войны или война как таковая), то в целом вывод П. А. Христюка вписывается в его общую схему, в частности, в отстаиваемый тезис о том, что конфликт большевиков с Центральной Радой помешал естественной эволюции украинского движения влево, к социализму и перерос в Гражданскую войну.

Что касается противоречия между многочисленными утверждениями, что война Советской России против Украинской Народной Республики началась в начале декабря (с ультиматума), при отсутствии фактического подтверждения каких-либо военных действий, то истолковать все это не просто, особенно если учесть, что весь декабрь 1917 г. продолжались поиски дипломатических путей решения конфликта. Во всяком случае, такой вывод можно сделать, рассматривая отношения на «высших этажах» политики – между СНК и Центральной Радой с Генеральным секретариатом. Если многие авторы вообще обходят этот срез тогдашней жизни, то этого не может себе позволить Д. И. Дорошенко – бывший дипломат.

В конце концов он занимает срединную позицию: «Обмен нотами (ультиматум СНК и ответ Центральной Рады. – В. С.), – не вызвал сразу войны в обычном смысле слова, и еще некоторое время между обеими сторонами шли опосредованные и непосредственные переговоры»[398], – вынужден соглашаться с действительностью добросовестный историк. Похоже, он находит и довольно резонные объяснения именно такой логики развития событий между конфликтующими сторонами: «Хотя и за большевиков, и за Ц. Раду стояли вроде бы большие массы вооруженных военных, но это уже не были правильно организованные и послушные части, как прежде; они были разбросаны повсюду, настроения их были шаткими и неизвестно было наверняка, с кем они пойдут. Оба правительства опирались на более определенные силы лишь в своих столицах, но для какой-либо войны и дальних походов тех сил было мало»[399].

Вывод, очевидно, совершенно справедливый, и отражает действительный военный потенциал обеих сторон. В то же время Д. И. Дорошенко пытается своеобразно согласовать свои соображения с господствовавшим в 1917 г. политическим стереотипом не только о существовании состояния войны, но и о ее фактическом активном ведении со стороны Советской России. Он предлагает следующую логику развития тогдашних событий: «…Большевики выбрали такую тактику: формально не объявляя войны, они давали приказы разным воинским частям на Украине, которые склонялись к большевизму, чтобы они сами захватывали украинские города и провозглашали власть Советов. Им должны помогать большевистские боевые дружины из местных элементов. Тогда выглядело так, что Совет Народных Комиссаров вроде бы и не ведет войны против Украины, но сами рабочие, солдаты и крестьяне свергают ненавистную им власть буржуазной Ц. Рады и устанавливают власть советов солдатских, рабочих и крестьянских депутатов»[400].

Очевидно, автор допускает здесь неточности относительно двух моментов. Во-первых, руководства процессом установления советской власти со стороны какого-то центра не было (во всяком случае, документы по этому поводу неизвестны), и воссозданный вариант тактики совершался сам собой, в определенной степени стихийно.

Во-вторых, борьба за установление советской власти – это все же не война в полном смысле слова. Во всяком случае, не война межгосударственная – украинско-российская (фронты, регулярные воинские части, боевые операции, соответствующее профессиональное командование, тяжелое вооружение, система снабжения войск всем необходимым и т. д.). Это политические акции, действия, которые в силу определенных причин (хотя и не обязательно – скорее, как исключение) выливались в кратковременные вооруженные столкновения. И такие явления можно квалифицировать как факты Гражданской войны.

Собственно, автор несколько страниц спустя противоречит сам себе, когда пишет, что Украинской Народной Республике пришлось налаживать свою деятельность «под угрозой большевистской инвазии и внутренних большевистских восстаний (подчеркнуто мною. – В. С.)»[401], по существу подтверждая правоту высказанного выше замечания. Историк много страниц своего произведения посвящает анализу переговорного процесса между СНК и Центральной Радой, который продолжался в течение всего декабря. Тем самым он лишний раз подтверждает приоритетность для обеих сторон мирного пути урегулирования конфликта перед его военным вариантами. Однако в определенном противоречии с теми фактами и документами, которые анализируются в книге, Д. И. Дорошенко несколько неожиданно делает предположение-вывод: «очевидно, что различные ноты или попытки переговоров были для большевиков лишь маневром, чтобы выиграть время или как-то озадачить противника»[402]. Видимо, в данном случае автор чувствовал несоответствие между фактами и их суммарной оценкой и поэтому ввел это предупредительное – «очевидно», приобретающее предположительный, а не итоговый смысл.

Более грубо, а поэтому менее убедительно пытается «подогнать» под собственную концепцию развитие дипломатического диалога между УНР и советской Россией П. А. Христюк. Особый упор при этом делается на том, что большевистский СНК, вопреки неоднократным демагогическим заверениям, якобы никогда, ни при каких обстоятельствах не мог смириться с правом украинцев самостоятельно решать свою судьбу из-за панической боязни утраты экономически, политически и стратегически важнейшего для России региона[403].

Развитие событий в декабре 1917 г. все более свидетельствовало о тщетности усилий по примирению политического противостояния в Украине. Среди таких событий, безусловно, одним из главных является I Всеукраинский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов, который состоялся в Харькове 11–12 декабря 1917 г.

124 делегата (большевики, эсеры, меньшевики-интернационалисты, левые украинские социал-демократы и беспартийные), оставившие 5 декабря съезд Советов в Киеве, переехали группами в Харьков, где, объединившись с делегатами III областного съезда Советов Донецкого и Криворожского бассейнов, провели первый Всеукраинский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов.

Более 200 делегатов представляли 46 Советов Донецко-Криворожской области, 32 Совета Юго-Западного края и 4 Совета Юга Украины. Делегаты рассмотрели вопросы о текущем политическом моменте, о власти и государственном устройстве, о самоопределении края.

Украина была объявлена Республикой Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. На ее территорию распространялись все декреты и распоряжения советского правительства России, прежде всего декреты о земле, рабочем контроле над производством, о демократизации армии. Одновременно постановления и распоряжения Центральной Рады признавались недействительными как направленные против народных интересов.

Съезд принял решение об установлении между Советской Украиной и Советской Россией тесной братской связи, а в резолюции «О самоопределении Украины» признал Украинскую советскую республику федеративной частью РСФСР.

Представляется не вполне глубоко обоснованным предположение отдельных историков о том, что созданное избранным съездом Всеукраинским Центральным Исполнительным Комитетом Советов (ВУЦИКом) правительство – Народный секретариат – не являлось «достаточно легитимным», а больше преследовало цель «подтолкнуть реальное – легитимное – украинское правительство (т. е. Генеральный секретариат. – В. С.) к переговорам» с СНК[404].

Думается, что в данном случае несколько недооценивается роль и степень влияния Советов, в том числе и их Первого Всеукраинского съезда, в общественно-политической ситуации и жизни вообще Украины.

В Центральный Исполнительный Комитет Советов Украины из 41 члена было избрано 35 большевиков: Ф. А. Сергеев (Артем), А. С. Александров, С. С. Бакинский, Е. Б. Бош, П. П. Загребельный, А. В. Иванов, И. Ю. Кулик, М. И. Острогорский, Л. Л. Пятаков, М. П. Тарногородский и др. Председателем ЦИК советов Украины был избран левый украинский социал-демократ Е. Г. Медведев. Поскольку на съезде были недостаточно представлены Советы крестьянских депутатов, было признано целесообразным созвать Всеукраинский съезд Советов крестьянских депутатов, избрать на нем в ЦИК 20 представителей. Это решение было выполнено в январе Всеукраинской крестьянской конференцией.

17 декабря ЦИК Советов Украины объявил о создании первого советского правительства Украины – Народного секретариата в составе 10 секретарей, 9 из которых были большевиками: В. Х. Ауссем, С. С. Бакинский, Е. Б. Бош, Г. Ф. Лапчинский, В. С. Люксембург, Э. В. Лугановский, В. П. Затонский, Ф. А. Сергеев (Артем), В. М. Шахрай. Один народный секретарь – Е. П. Терлецкий – был левым эсером. Сначала правительство работало под временным руководством народного секретаря внутренних дел Е. Б. Бош.

В решениях І Всеукраинского съезда воплотился выбор руководимых большевиками леворадикальных сил, достаточно широких кругов трудящихся утверждать на своей земле социалистический строй, строить украинское советское государство в союзе с русским и другими народами страны.

Создание и укрепление Украинской Республики Советов означало довольно серьезный удар по планам развития УНР (хотя это название украинского государства съезд официально сохранил) под руководством Центральной Рады. Борьба против последней вступала в решающий этап. Новое направление было задано и повсеместному установлению власти Советов.

Известие о решении I Всеукраинского съезда Советов было одобрительно встречено во многих местах, коллективах Украины. Трехтысячный митинг рабочих и служащих Харьковского железнодорожного узла принял 14 декабря 1917 г. резолюцию, в которой, в частности, говорилось: «Мы, рабочие, приветствуем образованный Всеукраинский ЦИК Советов как новую Советскую власть Украины – союзника Совета Народных Комиссаров»[405]. «Все, кто за власть Советов, теснее сплотитесь вокруг Центрального Исполнительного Комитета Советов Украины – и Центральная Рада будет свергнута»[406], – призывало общее собрание рабочих Нелеповского и Щербиновского рудников, состоявшееся 19 декабря 1917 г. «Приветствуем Всеукраинский съезд Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, а также избранный им Центральный Исполнительный Комитет, – говорилось в резолюции, посланной из 7-й пехотной дивизии 5-го армейского корпуса. – Вон буржуазную Центральную Раду. Довольно национальной травли. Да здравствует Всеукраинская республика Советов. Да здравствует братство рабочих, солдат и беднейших крестьян Великороссии и Украины»[407].

Подобных документов в те дни принималось много, и периодика, конечно, могла вместить на своих страницах лишь их определенную часть.

С большим вниманием относились к развитию процессов на Украине в Петрограде. В написанных в дни работы I Всеукраинского съезда Советов «Тезисах об Учредительном собрании» В. И. Ленин, взвесив известные ему факты, заявил: «Последние события на Украине (отчасти также в Финляндии и в Белоруссии, а равно на Кавказе) указывают равным образом на новую группировку классовых сил, которая происходит в процессе борьбы между буржуазным национализмом Украинской рады, Финляндского сейма и т. п., с одной стороны, и Советской властью, пролетарски-крестьянской революцией каждой из этих национальных республик, с другой»[408].

Как только поступили сообщения о I Всеукраинском съезде Советов, о его решении создать Украинскую советскую республику, возглавляемый В. Лениным СНК немедленно, 17 декабря, направил ЦИК Советов Украины телеграмму, в которой приветствовал «образование в Харькове действительно народной Советской власти на Украине, видя в этой рабочей и крестьянской Раде настоящее правительство Народной Украинской республики», и обещал правительству братской Украинской республики «полную и всестороннюю поддержку в деле борьбы за мир, а также в деле передачи всех земель, фабрик, заводов и банков трудящемуся народу Украины»[409]. В современной историографии появился новый, синтетический (по сути – симбиозный), уточняющий содержательный термин: «Украинская Народная Республика Советов»[410] как попытка привести к единому логичному, (хотя, естественно – искусственному) знаменателю разнобой в тогдашних документальных источниках.

Центральная Рада, естественно, не только не признала решений I Всеукраинского съезда Советов, но и развернула широкую пропаганду, направленную на опровержение их правомерности.

Вместе с тем, руководство УНР стремилось переломить ситуацию в свою пользу, прибегая к силовым методам. На Румынском фронте был убит назначенный СНК комиссар фронта большевик С. Г. Рошаль, на Юго-Западном – арестован комиссар фронта, член Всероссийского ЦИК Г. И. Чудновский. Было арестовано большинство членов армейских и корпусных ВРК, грубо разгонялись Рады, другие революционные организации.

Особую огласку получило дело об убийстве председателя Киевского Военно-революционного комитета Л. Л. Пятакова.[411]

Реагируя на нарастание террора, Киевская общегородская конференция РСДРП(б) 27 декабря 1917 г. приняла решение о немедленном вооруженном выступлении против Центральной Рады, от которого пришлось отказаться из-за явной неподготовленности. Однако остановить процесс борьбы за установление власти Советов уже не могло ничто. Решительность многочисленных организаций трудящихся Украины бороться за установление власти Советов отныне могла опираться и на военный потенциал Советской России. В декабре 1917 г. в Украине начали появляться первые вооруженные формирования, присланные с Севера, и отряды, сформированные из революционно настроенных фронтовиков.

Руководство УНР дало негативную оценку решениям харьковского съезда и особенно тем последствиям, которые он мог иметь, как удобный повод для углубления кризиса, военного противостояния России и Украины.

Н. Е. Шаповал утверждает, что, в отличие от легитимного Всеукраинского съезда Советов в Киеве, который поддержал власть Центральной Рады, «Москва уже шла огнем и мечом на Украину и в Харькове уже подготавливала новое «правительство» для Украины. Так московская социальная революция пошла войной на украинскую социальную революцию… Наш режим был социалистический. Москва войну затеяла, как видите по документам, определенно по национальным причинам, а не социальным. Война была национальная, а не социальная»[412].

М. С. Грушевский считает, что провозглашение Украины советской социалистической республикой, отмена всех распоряжений Центральной Рады, формирование советских органов власти (Всеукраинского Центрального Исполнительного Комитета Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, Народного секретариата) не имели бы последствий, «если бы, к несчастью, не прорвались в Харьков большевистские войска, или лучше сказать, банды солдат, матросов и разных наемных хулиганов, которые стояли под Белгородом, якобы пробивая себе дорогу на Дон. С их приходом осмелели и местные элементы, разагитированные большевиками; местное население было терроризировано, украинский гарнизон, продержавшись две недели, в конечном счете, сложил оружие.

После этого банды большевистских солдат и так называемых красногвардейцев, то есть вооруженных рабочих и всякого иного люда, взятого на службу большевиками, вместо того чтобы идти на Дон бороться с контрреволюцией, как говорили, стали продвигаться по железным дорогам Украины, захватывая города и узлы Донецкого района, оттуда перекинулись в Екатеринославский, начали распространяться в Полтавщине и Херсонщине»[413].

В. К. Винниченко считал провозглашение Народного секретариата правительством всей Украины очень выигрышным моментом для Советской России: «не она, мол, уже теперь вела войну с Украиной, а Харьковское Украинское правительство боролось против Киевского, теперь, мол, это домашнее дело самого украинского народа. Естественно, это была только одна формальность, потому что харьковское правительство все директивы получало из Петрограда и вело военные операции силами русского правительства». В то же время, стремясь к объективности, бывший Председатель Генерального секретариата отмечал, что «образование этого правительства очень помогло победе большевизма на Украине: все недовольные элементы сразу нашли себе в нем организационный центр и точку опоры»[414].

Развивает тезис В. К. Винниченко и Д. И. Дорошенко, подчеркивая, что со времени I Всеукраинского съезда Советов «началось завоевание Украины большевиками изнутри якобы украинскими же силами и при наличии нового украинского правительства – Центрального Исполнительного Комитета Советов Украины»[415].

Неточность, которую допускает автор в данном случае, квалифицируя ВУЦИК новым украинским правительством (в действительности таковым был Народный секретариат), – не так существенна, как другая часть этой же фразы – «началось завоевание Украины большевиками якобы украинскими же силами». Здесь автор допускает сразу две очевидные ошибки, безоговорочно считая большевиков исключительно внешней, неукраинской силой, а соперников Центральной Рады называет «якобы украинскими же силами».

На самом же деле большевизм в Украине к концу 1917 г. превратился во влиятельную внутреннюю силу. В целом с 25 октября 1917 по 28 февраля 1918 г. в городах, рабочих поселках, на заводах, рудниках и железнодорожных станциях Украины возникло 33 новых большевистских организации. Всего в начале 1918 г. в городах, промышленных центрах и рабочих поселках Украины вместе с созданными ранее насчитывалось 204 партийные организации.

Наряду с увеличением партийных организаций за счет передовых рабочих их ряды пополнялись наиболее революционно сознательной частью крестьянства. До 25 октября в украинском селе было создано 46 крестьянских большевистских организаций и групп. В конце года, когда классовая борьба на селе обострилась, процесс образования крестьянских большевистских организаций усилился. Он шел настолько быстро и успешно, что за четыре месяца триумфального шествия советской власти (ноябрь – февраль) образовалось 82 новые крестьянские организации РСДРП(б), т. е. почти в два раза больше, чем в предыдущие восемь месяцев (март – октябрь). Всего же в феврале 1918 г. в Украине существовало 126 крестьянских большевистских организаций.

Сведения о числе членов партии сохранились по 38 организациям и группам, в которые входило 2457 человек. Это позволяет ориентировочно определить, что крестьянские организации Украины в конце 1917 – начале 1918 г. объединяли свыше 8100 членов партии.

Достаточно интенсивным был рост влияния большевиков в солдатской среде. В конце 1917 – начале 1918 г., по неполным данным, возникли одна фронтовая и одна армейская, не менее 5 корпусных и 4 дивизионных, свыше 70 полковых и ротных организаций, а всего – более 86 военных организаций РСДРП(б). В начале 1918 г. на территории Украины насчитывалось в тыловых гарнизонах 28, на фронтах – 2 фронтовых, 4 армейских, 13 корпусных, 8 дивизионных, 158 полковых и ротных, всего – 215 военных организаций большевиков. Всего же в это время в городах, промышленных центрах, в селах и волостях, в запасных полках и гарнизонах, фронтовых частях и соединениях насчитывалось 547 организаций большевиков. В это число входила 201 организация, возникшая в конце 1917 – начале 1918 г. Общая численность членов большевистской партии на Украине составляла около 80 тыс. человек.

В 1917 г. численность партийных организаций Украины сильно возросла как за счет передовых рабочих, так и представителей других социальных слоев трудящихся. При этом, если в марте – октябре в общем количестве вступивших в партию крестьяне составляли 6,2 %, а служащие 23,9 %, то в ноябре – декабре – соответственно 9,3 и 26,3 %. В 1918 г. удельный вес этих категорий среди вступивших в партию еще более возрос (соответственно – до 12,8 % и 30,9 %). Эти данные – свидетельство укрепления связи большевистской партии со всеми социальными группами трудящихся[416].

Фактом остается, что большинство членов РСДРП(б) составляли неукраинцы по происхождению, они были жителями Украины, считали себя неотъемлемой частью украинского общества, а не иностранными агентами, проводниками чьей-то внешней политики (хотя никогда и не возражали против своего подчинения ЦК РСДРП(б)). Поэтому термин «якобы украинские силы» не столько приближает к выяснению истины, сколько отдаляет от нее, затушевывает действительность. Собственно, такую ошибку в свое время допускали и лидеры Украинской Рады.

Последние действительно попали в трудную ситуацию. Противоречивость положения и вынужденность многих тогдашних поступков Центральной Рады достаточно проникновенно и одновременно лапидарно описывает Д. И. Дорошенко. «Среди очень неопределенной внешней ситуации, – пишет он, – под угрозой московской агрессии и большевистских восстаний на собственной территории, среди всеобщей анархии, которая охватила весь край, парализовала всякую власть и делала невозможным порой даже сношения с перифериями, украинскому правительству пришлось организовывать государственный аппарат и налаживать новое управление обширной окраиной. Оно оказалось собственно перед лицом чрезвычайно сложной и тяжелой задачи: с одной стороны, правительство ставило себе цель осуществить на Украине социалистический строй, невольно равняясь при том на образец большевистского эксперимента, ибо большевики тут же на Украине и в самой столице вели неустанную и откровенную проповедь осуществления социализма так, как он уже осуществлялся в Московии, и кололи глаза украинцам, что их Ц. Рада – буржуазная и контрреволюционная; с другой стороны, нужно было установить хоть какой-нибудь порядок и хоть какой-нибудь покой вообще, чтобы иметь возможность провести организацию государственной жизни, потому что Украина фактически уже стала самостоятельным государством, хотя украинские политики и твердили о федерации и пытались создать некое «однородно-социалистическое» центральное правительство.

Эта необходимость – под давлением большевиков и собственных социалистических партий – одновременно осуществлять социальные реформы глубочайшего значения и в то же время организовывать государство и стараться поддерживать такой-сякой порядок в стране приводила к тому, что в своей законодательной и организационной деятельности Украинское правительство не могло занять какой-либо устойчивой линии, колебалось, часто противоречило само себе и, наконец, оказывалось против волн революционной стихии в беспомощном и безвыходном состоянии, теряло всякую почву под ногами»[417].

Вокруг участия российских красногвардейских и солдатских отрядов в боях в Украине в декабре 1917 г. – январе 1918 г. вплоть до наших дней идет множество споров. Далеко не всегда они имеют беспристрастный научный характер, что заставляет еще раз обратиться к самым главным фактам.

Считая основной угрозой для советской власти в конце 1917 г. калединской мятеж на Дону, В. И. Ленин еще 5 декабря поручил командующему Петроградским военным округом В. А. Антонову-Овсеенко подобрать по соглашению с главнокомандующим Н. В. Крыленко и наркомом военных дел М. И. Подвойским кандидата на пост командующего войсками, которые будут действовать против контрреволюции на юге страны, и согласился с предложением Антонова-Овсеенко назначить его на этот пост[418].

Документы свидетельствуют, что В. И. Ленина и СНК в данном случае беспокоило прежде всего положение на калединском фронте. Что касается Центральной Рады, то против нее до какого-то момента решительные шаги не предпринимались. Наоборот, Совнарком по инициативе своего председателя срочно, 6 и 7 декабря, рассмотрел на своих заседаниях предложение Украинского революционного штаба Петроградского краевого военного совета о мирном урегулировании конфликта между Центральной Радой и СНК[419].

Показательно, что В. И. Ленин, обсудив 8 декабря с В. А. Антоновым-Овсеенко планы борьбы с контрреволюцией на Юге России, собственноручно написал ему удостоверение, согласно которому В. А. Антонов-Овсеенко уполномочивался «для общего руководства операциями против калединских войск и их пособников»[420]. На следующий день председатель СНК предложил представителю большевиков Украины С. С. Бакинскому, находившемуся в Петрограде, немедленно выехать в Харьков, куда направлялся В. А. Антонов-Овсеенко для содействия налаживанию деловых, товарищеских отношений между комиссаром по борьбе с контрреволюцией на Юге России и местными партийными и хозяйственными работниками[421].

11 декабря в разговоре по прямому проводу с Н. В. Крыленко В. И. Ленин дал указание принять «все меры, вплоть до революционных, для энергичного движения войск и притом в большом количестве» в район Харькова для отпора калединским мятежникам[422].

В то время у В. А. Антонова-Овсеенко сложился общий план борьбы с контрреволюцией на Юге. Суть его заключалась в том, чтобы все силы, которые могли выступить против Каледина, учитывая также и революционизированные части с Юго-Западного и Румынского фронтов, а также воинские формирования с других фронтов и красногвардейские отряды из Советской России, направить на Харьков, а оттуда двинуться на Ростов и Новочеркасск[423].

В перспективе планировались военные действия и против Киева – политического центра Украины, но они откладывались на неопределенный срок, необходимый для предварительного накопления военных сил. Застраховываясь от непредвиденного поворота событий, В. А. Антонов-Овсеенко договорился с Н. В. Крыленко о том, чтобы никакого движения войск с фронта в восточном направлении, т. е. на Киев, не осуществлялось без согласия командующего по борьбе с контрреволюцией на Юге[424].

Таким образом, о военных действиях против войск Центральной Рады ни со стороны Совнаркома, ни тех сил, которые группировались вокруг местных большевиков, в декабре речи не было. Даже больше: Совнарком пытался проводить переговоры с Центральной Радой. Определенные надежды связывались, в частности с тем, что от Совнаркома их было поручено вести В. А. Карелину, И. З. Штейнбергу, П. П. Прошьяну – левым эсерам, входившим в правительство. Даже после I Всеукраинского съезда Советов, пообещав ВУЦИК полную поддержку и придерживаясь этой линии, Совет Народных Комиссаров в то же время продолжал курс на улаживание конфликта с Центральной Радой. На заседании СНК 19 декабря были обсуждены доклады П. П. Прошьяна о его посещении Киева и предварительных переговорах с Радой, И. В. Сталина – о положении в Украине, В. А. Карелина – о переговорах с делегатами от Украины, В. Р. Менжинского – о финансовых вопросах. В результате была принята подготовленная В. И. Лениным резолюция: «Выслушав доклад товарища Прошьяна, который в качестве делегата от крестьянского съезда имел беседу с Винниченко, Грушевским и Поршем и другими, как официальными представителями Рады,

– и приняв во внимание, что эти официальные представители Рады выразили принципиальную готовность начать переговоры о соглашении с Советом Народных Комиссаров на началах признания Советом Народных Комиссаров независимости народной Украинской республики и признания Радой контрреволюционности Каледина и его пособников;

– приняв далее во внимание, что Совет Народных Комиссаров всегда и безусловно признавал право каждой нации, в том числе и украинской, на независимое государственное существование;

– что всякая попытка устранить войну с Радой, если бы Рада признала контрреволюционность Каледина и не мешала войне против него, безусловно, желательна;

– выражая свое убеждение в том, что только Советы украинской крестьянской бедноты, рабочих и солдат могут создать на Украине власть, при которой столкновения между братскими народами будут невозможны;

Совет Народных Комиссаров, считая в то же время целесообразным начать деловые переговоры с Радой с целью устранения тех столкновений, которые вызваны были политикой Рады по отношению к общему фронту и контрреволюционному восстанию Каледина, постановляет:

предложить Раде переговоры о соглашении на указанных началах и наметить, как один из пунктов, где было бы, вероятно, удобнее всего вести переговоры, города Смоленск или Витебск»[425].

Полный текст приведенного документа свидетельствует, что Совнарком более всего беспокоило то, как преодолеть враждебность со стороны Центральной Рады, добиться от нее хотя бы небольшой благосклонности в борьбе СНК против Каледина.

Конечно, советское правительство России не могло не учитывать и того факта, что Центральная Рада находилась в состоянии острейшего конфликта с Народным секретариатом, и поэтому поручило И. В. Сталину провести с Всеукраинским ЦИК соответствующие консультации, что и было сделано. Уже в ночь с 20 на 21 декабря народный комиссар по делам национальностей сделал доклад о переговорах[426].

Между тем, различные слои политически активного населения Украины все явственнее и тверже заявляли о своей готовности к крайним мерам в борьбе против Центральной Рады. Достаточно ярко это подтвердили сообщения делегатов с фронтов на объединенном заседании ВЦИК, Петроградского Совета и общеармейского съезда 19 декабря 1917 г.: «Три армии на Юго-Западном фронте заявили, что приказы Петлюры они не признают и подчиняются только Совету Народных Комиссаров и тов. Крыленко», а представитель 8-ой армии Румынского фронта отметил: «Солдатские массы все больше проникаются сознанием контрреволюционного характера буржуазно-украинских стремлений»[427].

Такие настроения проявлялись все отчетливее. Анализируя их, «Правда» 28 декабря 1917 г. в специальной статье отмечала: «Несмотря на все старания, Центральной Раде не удается посеять раздор между украинскими и русскими рабочими. Среди солдат-украинцев вызревает недовольство Центральной Радой и Генеральным секретариатом, контрреволюционная политика которых становится очевидной для трудящихся масс»[428].

Конечно, настроения масс выливались и в конкретные действия, реализовывались в интенсификацию процесса повсеместного установления власти Советов. В этом процессе участвовали и силы, которые ВУЦИК, Народный Секретариат, Верховный главнокомандующий по борьбе с контрреволюцией на Юге России направляли в те или иные места. Масштабы такого участия определялись рядом факторов, в частности, теми ограниченными возможностями, которые были у советского центра в Харькове. Это отряды Красных казаков, красногвардейцев, революционные рабочие, солдаты, матросы, прибывавшие с фронтов и из Советской России. Всего со стороны советского правительства Украины зимой 1918 г. в боевых действиях принимали участие более 150 тыс. человек: около 120 тыс. красногвардейцев, 6–7 тыс. солдат, объединенных в первые революционные армии (несмотря на громкие названия, в действительности это были весьма немногочисленные воинские соединения, которыми командовали Р. И. Берзин и С. Д. Кудинский), а также 32 тыс. революционных солдат из Советской России (среди них, кстати, тоже было немало украинцев)[429]. Стремление отмежеваться от тех авторов, которые сознательно превышают масштабы участия российских войск в Гражданской войне в Украине, продиктовано отнюдь не стремлением сколько-нибудь оправдать действия последних (уже тот факт, что они вообще оказались в Киеве, тогда как ни один украинский солдат не переступал российской границы, говорит сам за себя). Важно совсем другое – лишь максимально точный, объективный анализ политических реалий способен обеспечить наивысшую научность выводов из прошлого опыта.

Следует также учесть, что упомянутые революционные армии преодолевали большие трудности и препятствия со стороны противников, прежде чем достигали определенных пунктов военного противоборства. Хотя каким бы это не казалось на первый взгляд, парадоксальным, однако, создавая искусственные преграды для отправки на Дон большевизированных частей с фронта, Центральная Рада добилась в результате лишь увеличения численности враждебных войск, которые оставались на незначительном расстоянии от Киева, и наконец, в решающий момент были использованы именно для наступления на главную цитадель Рады[430].

Подавляющее большинство красногвардейских отрядов, прибывших из советской России (около 20 тыс. бойцов), было направлено на калединский фронт. И только треть из них участвовала в боевых действиях против сил Центральной Рады[431]. Причем, часть русских красногвардейцев была вынуждена войти в прямое вооруженное столкновение с гайдамаками на екатеринославско-александровском направлении, поскольку оно оказалось фактически флангом калединского фронта, и здесь проявляли большую активность казачьи части, направлявшиеся на Дон.

Все эти факты хорошо известны каждому историку и получают свою адекватную оценку. Так, итальянский исследователь Дж. Боффа, в частности, указывает: «В первое время большевики пытались наладить контакты и с Украинской радой.

Вместе с тем было бы неверно видеть в сепаратистских тенденциях 1917–1918 гг. лишь простое проявление воли к самоопределению. Сказать, что националистические течения, которые отражали в основном политические стремления буржуазной интеллигенции, представляли собой течения меньшинства, также было бы недостаточным: Советы в этих районах еще не имели поддержки большинства. И те, и другие вели политическую борьбу за укрепление своей базы, причем исход этой битвы был еще не ясен. Сложность скорее состояла в том, чтобы установить, в какой мере требования отделения действительно служили выражением национальных чувств и в какой представляли собой простое прикрытие буржуазной реакции против пролетарской революции в России. Центральная Рада искала союза с казаками Каледина, прекрасно зная, что в их лице она имеет дело с непримиримыми ревнителями «единой и неделимой» Российской империи. Разрыв с большевистским правительством состоялся именно по этим мотивам»[432].

Думается, что это как раз тот случай, когда комментарии действительно излишни.

Возвращаясь же к финальной стадии переговорного процесса между Петроградом и Киевом, следует остановиться на том, что вопрос о последних вышеупомянутых предложениях СНК, об ответе (ноте) Рады 29 и 30 декабря 1917 г. вносился в повестку дня заседания большевистского правительства. После длительных дебатов (в обсуждении принимали участие 13 человек, среди них – А. Г. Шляпников, В. Р. Менжинский, А. В. Луначарский, И. В. Сталин, П. П. Прошьян, П. Е. Дыбенко, А. Г. Шлихтер и др.; В. И Ленин выступал 7 раз) СНК принял подготовленное его председателем постановление: «Совет Народных Комиссаров признает ответ Рады настолько неопределенным и уклончивым, что он граничит с издевательством. Основным источником разногласия с Радой являлось то обстоятельство, которое Совет Народных Комиссаров ясно указал в своем первом обращении к Раде с предложением мирных переговоров. Именно в этом обращении было сказано, что прямая или косвенная поддержка Радой калединцев является для нас безусловным основанием для военных действий против Рады. Вокруг Каледина группируются собравшиеся со всех концов России контрреволюционные элементы из помещиков и буржуазии. Против Каледина стоит явно большинство крестьян и трудового казачества даже на Дону. Признание Советской власти большинством населения России, и в первую очередь трудящихся масс всех наций, есть очевидный для всех факт. В самой Украине революционное движение украинских трудящихся классов за полный переход власти к Советам принимает все большие размеры и обещает победу над украинской буржуазией в ближайшем будущем.

Уклонение Рады от ответа на вопрос о том, прекращает ли она прямую и косвенную поддержку калединцев, срывает начатые нами мирные переговоры и возлагает на Раду всю ответственность за продолжение гражданской войны, которую подняли буржуазные классы разных наций и которая совершенно безнадежна, ибо подавляющее большинство рабочих, крестьян и армии решительно стоит за социалистическую советскую республику.

Национальные же требования украинцев, самостоятельность их народной республики, ее права требовать федеративных отношений, признаются Советом Народных Комиссаров полностью, и никаких споров не вызывают»[433].

Постановление СНК от 30 декабря 1917 г. стало вехой, которая обозначила смену в тактике Совнаркома. Несогласие Украинской Рады порвать с Калединым расценивалось как «безусловное основание для военных действий против Рады», констатировался факт провала мирных переговоров и признавалось состояние продолжения войны.

Перевод акцентов с миролюбия на воинственность означал перерастание конфликта в качественно новую фазу, неотвратимое приближение решительной развязки. Однако времени на то в уходящем году уже не оставалось, а следовательно, финал трагедии откладывался на новый, 1918 год…

2. Гражданская война или интервенция?

Пока Центральная Рада и Генеральный секретариат вели публичную полемику с ленинским Совнаркомом, большевистскими ЦИК Советов Украины и Народным секретариатом, доказывали свои права на власть в Украине, ситуация в республике достаточно стремительно менялась. Лавинообразное установление власти Советов к началу 1918 г. приобрело такие масштабы, так сузило территорию, на которую распространялось реальное влияние Центральной Рады, что угроза сдачи последних бастионов Украинской революции, в том числе и Киева, выглядела более чем вероятной.

Теряя почву под ногами, лидеры УНР не ограничивались лишь идеологическими мероприятиями, все чаще прибегали и к силовым методам. Так, в ночь на 5 января 1918 г. в Киеве по приказу Генерального секретариата гайдамацкие курени и отряды вольных казаков при поддержке броневиков неожиданно заняли заводы «Арсенал», «Ауто», проволочно-гвоздильный, Демеевский, снарядный, Варшавскую судостроительную верфь, механические мастерские политехнического института, университет, управления Юго-Западных железных дорог и другие учреждения города (всего около 30 пунктов).

Везде прекращались работы, изымалось найденное оружие, были арестованы более 200 человек. В тот же день солдаты украинизированных формирований, разгромив Уманский Совет рабочих и солдатских депутатов, убили члена ЦИК Советов Украины, председателя местного комитета РСДРП(б) А. А. Пионтковского и председателя Совета большевика И. Ю. Урбайлиса. Следующей ночью в Киеве была захвачена типография большевистской газеты «Пролетарская мысль». Подобные шаги осуществлялись и в дальнейшем.

К началу января 1918 г. обстоятельства обусловили и изменение тактики Совнаркома, который, с одной стороны, не добился в ходе декабрьских переговоров изменения отношения Центральной Рады к Советской России, а с другой, накопив достаточно мощный потенциал для решительного вооруженного удара по калединщине, мог теперь использовать его определенную часть и против другого соперника в борьбе за власть на Юге – Украинской Рады. Тем более, что последняя считалась союзником донского контрреволюционного кулака.

К тому времени сторонники советской власти добились серьезных сдвигов в свою пользу во многих регионах Украины, получили ряд военных побед в южном от Харькова направлении. В общий успех этих сил значительный вклад внесли восстания, которые вспыхивали в том или ином населенном пункте с приближением советских войск. Нередко сторонники Центральной Рады покидали города еще до прихода регулярных войск, после вооруженных столкновений с восставшими.

Поэтому в начале января 1918 г. по военно-политическим соображениям и было принято решение о выступлении против главных сил Центральной Рады из Харькова на Полтаву – Киев. Кроме того, в штабе Главнокомандующего по борьбе с контрреволюцией на Юге страны В. А. Антонова-Овсеенко стало известно о намерениях Центральной Рады нанести вооруженный удар через Полтаву в направлении Харькова – Лозовой[434].

Еще 15 декабря 1917 г. на заседании Генерального секретариата было принято решение организовать генеральный штаб (Особый штаб по обороне Украины) в составе Н. В. Порша, С. В. Петлюры, В. Д. Ещенко[435] для оперативного руководства вооруженными силами, перед которыми выдвигалась задача: «Взять Харьков – оплот большевизма на Украине»[436].

Кроме создаваемых частей Червонного казачества, красногвардейских отрядов, предполагалось, что в наступлении против Центральной Рады будут участвовать и сформированные из революционных частей фронта армии, которые подойдут к Киеву с запада и северо-запада, отрежут город с востока. Была достигнута договоренность с представителями киевских большевиков, которые прибыли в Харьков, чтобы в решающий момент, когда советские войска приблизятся к Киеву, призвать трудящихся города к восстанию против Рады.

Реализовать намеченный план во всех его составных частях не удалось. Поход на Полтаву – Киев, а также из района Брянска на Киев осуществлялся легко, почти без сопротивления вооруженных сил Центральной Рады[437].

Численного превосходства советские войска над вооруженными силами Центральной Рады не имели. Это касается соотношения сил и в отдельных пунктах (например, под Полтавой оно было 1:2,5 в пользу Рады), и в целом по республике. Самая высокая цифра, которая приводится историографами для количественной характеристики вооруженных сил, наступавших на Киев, никогда не превышала 30–33 тыс[438]. Она удивительно совпадает с численностью советских войск в Харькове во второй половине декабря 1917 г. И в данном случае речь идет о простой манипуляции фактами.

Доподлинно известно, что сводный отряд М. А. Муравьева, сформированный из красногвардейцев Харькова, двух сотен красных казаков В. М. Примакова и бронепоезда, насчитывал всего 700 человек. Сводный отряд екатеринославских, донецких и московских рабочих под командованием П. В. Егорова состоял из 1 200 бойцов (наиболее многочисленной формацией оказались донецкие красногвардейцы, которыми руководил Д. П. Жлоба[439]). Пополненные полтавскими красногвардейцами под командованием местного большевика С. Л. Козюры, эти два отряда соединились в одну колонну в Полтаве и двинулись 10 января на Киев.

Это наступление авторы «Очерков истории Украинской революции» называют «замаскированным под гражданскую войну в Украине наступлением большевистских войск, начатое без прямой санкции Совнаркома, но вскоре им поддержанным»[440].

Объективные исследователи давно отказались от утверждения, что процесс создания украинской государственности был прерван агрессией многочисленных армий Советской России. Так, И. Лысяк-Рудницкий отмечает: «…Легенда, которую надо сдать в архив, это сказка о «неисчислимых полчищах» врагов, под ударами которых будто бы рухнула украинская государственность. В действительности интервенционные московские армии во время первого и второго нашествия (зимы 1917–18 и 1918–19 гг.) были относительно малы. Кремль до лета 1919 г. не располагал большой регулярной армией. Советская экспансия была способна распространяться на те страны, собственная безголовость которых делала из них легкую добычу. Если могли сохранить независимость Финляндия и миниатюрные балтийские республики, расположенные перед воротами Петрограда, то разве не должна была устоять несколькодесятимиллионная Украина с ее колоссальными ресурсами? Также международная конъюнктура украинского дела была в течение первых двух лет революции благоприятной. Итак, причины неудачи надо искать прежде всего во внутреннем состоянии самого общества на Украине»[441].

К последнему, довольно точному замечанию, следует добавить, что вокруг сил Центральной Рады в конце 1917 г. – начале 1918 г. создавался своеобразный вакуум, они с катастрофической скоростью теряли поддержку масс, а деморализованные воинские части быстро разбегались, чаще всего еще до прямых вооруженных столкновений с советскими войсками.

Думается, что близким к действительности, а возможно и самым точным, является анализ соотношения сил, который дает Д. И. Дорошенко: «С северо-востока двигались двенадцатитысячные большевистские силы во главе с талантливым командиром Владимиром Антоновым-Овсеенко и его кровавым помощником Михаилом Муравьевым. Против них украинский военный министр Симон Петлюра имел разбросанных по разным местам 15 тыс. воинов, которые состояли из крестьянского ополчения «вольных казаков», сечевых стрельцов, бывших военнопленных галичан, нескольких небольших отрядов с фронта и нескольких сотен киевских гимназистов, которые пошли на фронт прямо со школьной скамьи»[442].

С этими данными почти совпадают оценки В. А. Антонова-Овсеенко, который считал, что во время советского наступления на Киев на стороне Центральной Рады находились 12–20 тыс. воинов[443]. Он, судя по всему, не доверяет данным разведки ревштаба Ставки, согласно которым Рада стянула в Киев к началу января до 100 тыс. военных[444]. В. А. Антонов-Овсеенко перечисляет такие части, которые были на ее стороне: конный полк «Защита», составленный из воинов Киевского гусарского, 10-го, Ингерманландского и Кирасирского полков, Виленского, Чугуевского и Киевского военных училищ (800 сабель, 100 пулеметов, 23 пушки, 2 броневика) – спешенных 1800 штыков; 1-й Богдановский полк (500 штыков, 40 пулеметов); Шевченковский полк (800 штыков, 30 пулеметов); Богунский полк (600 штыков, 30 пулеметов); Дорошенковский полк (800 штыков, пулеметы); Черноморский курень (800 штыков и пулеметы); отряды вольных казаков (20 сотен по 60 казаков в каждой); Чехословацкий полк (состав неизвестен); два полка черных и красных гайдамаков[445].

Хотя Центральная Рада до последнего момента надеялась на помощь украинизированных частей с фронта (поступали сообщения об украинизации 9-й, 12-й, 31-й дивизий, различных частей 17-го, 21-го и 24-го корпусов)[446], ее ожидания, за редким исключением, не оправдались.

Показательными в этом отношении были события в 36-м пехотном Орловском полку 10-го корпуса 9-й армии Румынского фронта (Буковина, район городов Сучава-Серет). После украинизации в начале января 1918 г. он двумя эшелонами прибыл в Кременчуг, выбив немногочисленный и плохо организованный красногвардейский отряд. Но боевых качеств украинских воинов, которые таяли буквально с каждым часом, не хватило на сколько-нибудь серьезное сопротивление превосходящим большевистским силам, начавшим наступление из Полтавы. Остальные части 10-го корпуса, которые были еще менее дисциплинированными, распались еще по дороге и разошлись по домам, сорвав выполнение приказов командования[447].

Случалось, что части начинали погрузку в поезда как боевые единицы, а после отправления с фронта прекращали свое существование как таковые. Это происходило мгновенно, взрывообразно, с одной стороны, свидетельствуя о стремлении солдат побыстрее добраться домой, а с другой, доказывая отсутствие глубоких политических убеждений и бесполезность многомесячной работы по украинизации войска. Именно такая судьба постигла украинский курень, который был сформирован на базе штурмового батальона 102-й пешей дивизии 39-го армейского корпуса Особой армии Юго-Западного фронта[448].

Все больше осознавая недостаток сил, руководители Центральной Рады внимательнее стали относиться к «Вольному казачеству» – добровольным вооруженным формированиям для самозащиты, начавшим стихийно создаваться в селах. К зиме его отряды все активнее формировались и в городах. В Киеве ими энергично занимался инженер М. Н. Ковенко, привлекая к отрядам добровольцев рабочую молодежь. В начале декабря С. В. Петлюра, по согласованию с советом «Вольного казачества», приказал провести мобилизацию вольных казаков для создания гарнизонов в городах и наиболее важных железнодорожных станциях.

17 декабря в Киеве на Софийской площади состоялся парад «Вольного казачества», в котором принимали участие 16 куреней: 3 Подольских, по 2 – Шулявских, Лукьяновских и Святошинских, а также курени – Байковский, Демеевский, Печерский, Арсенальный, завода Гретера и Криванека, вокзалов Киев-І и Киев-ІІ[449].

Однако в организации «Вольного казачества» было больше недостатков, чем плодотворной, целенаправленной работы. Красноречивым является факт, о котором упоминает черкасский полковой атаман «Вольного казачества» Я. Водяной. Сам атаман «Вольного казачества» П. П. Скоропадский в декабре 1917 г. «признался мне искренне, что он до сих пор не интересовался этим делом, несмотря на то, что избран атаманом «Вольного казачества», а теперь, когда увидел полную деморализацию фронта, которой начали уже подвергаться и украинизированные части, он хотел бы поближе ознакомиться с системой организации «Вольного казачества» и полностью отдаться его делу»[450].

Наконец, в начале января 1918 г., Генеральный секретариат постановил передать «Вольное казачество» под руководство секретариата воинских дел и создать Вольное реестровое казачество на государственном обеспечении. Каждый уезд должен был назначить две сотни – конную и пешую, которые бы боролись с мятежами и анархией[451].

Правда, эта информация расходится с данными, которые приводятся в двухтомнике «История украинского казачества», где, собственно, с использованием в основном упомянутых выше источников, говорится об «участии вольноказачьих отрядов зимой 1917–1918 гг. в борьбе с большевистской агрессией по всей территории Украины»[452]. Очевидно, здесь необходимы дополнительные усилия, прежде всего на регионально-краеведческом срезе и учет того, что «Вольное казачество» было специфической формацией, способной на, условно говоря, «пульсирующее» функционирование – то быстрое увеличение рядов, то «замирание» на время. Конечно, последнее предопределялось конкретно-историческими обстоятельствами, что в свою очередь требует и предельной четкости в квалификации существования феномена, когда обобщения по более или менее длительному периоду просто невозможны.

Остается фактом, что и на данном направлении не удалось достичь сколько-нибудь ощутимых сдвигов. Так, оказавшись в середине января 1918 г. в положении «генерала без армии», П. П. Скоропадский отбыл сначала в Белую Церковь, а затем на Звенигородщину, где пытался собрать вольных казаков для борьбы с большевиками, но не смог ничего сделать и ни с чем вернулся в Киев.

Надежды Центральной Рады во многом были связаны с Украинским гайдамацким кошем Слободской Украины, который состоял из двух куреней – «красных» и «черных» гайдамаков. В первом преобладали солдаты-фронтовики, а во второй входили учащиеся юношеской, т. е. офицерской, школы. Всего кош насчитывал около 300 воинов, несколько увеличившись впоследствии за счет добровольцев. Атаманом коша был назначен бывший генеральный секретарь войсковых дел С. Петлюра. (Интересные детали, связанные с формированием гайдамацкого коша Слободской Украины, которые существенно корректируют общепринятые представления, использованы в новейшей монографии о С. В. Петлюре[453]. К анализу привлечены, в частности, информационно сенсационные, однако очень правдоподобные аргументы Н. Е. Чеботарива)[454]. В кош была добавлена в составе почти 200 человек первая сотня галицких Сечевых стрельцов, которой командовал Р. Сушко.

Сечевые стрельцы составляли часть Галицко-Буковинского куреня, формировавшегося из пленных галичан и беженцев начиная с конца 1917 г. Курень возглавлял Е. М. Коновалец, а начальником штаба был назначен А. А. Мельник. Кроме упомянутой, существовала Вторая (командир – И. Чмола), а также резервная сотня, сотни пулеметчиков и пушкарей – вместе около 500 человек.

Конечно, с такими незначительными и не очень боеспособными силами С. В. Петлюра не мог ничего сделать на Левобережье, которое ему было приказано оборонять от большевиков (единственное, что совершили Сечевые стрельцы, так это разоружили Наливайковский полк в Броварах (1 200 человек), перешедший на сторону большевиков и угрожавший ударить по Центральной Раде с тыла)[455], и с началом восстания 15 января 1918 г. был отозван в Киев.

В Киеве во время январского восстания верными Центральной Раде оставались Гайдамацкий Кош Слободской Украины, отряд вольных казаков, две сотни Сечевых стрельцов, небольшие группы казаков из бывших Богдановского, Полуботковського, им. Богуна (Георгиевского) полков, отряд матросов Черноморского флота. Во время решающих событий с Западного фронта прибыл полк им. К. Гордиенко (300 человек).

П. А. Христюк приводит данные о том, что украинским войскам в январских событиях помогали сотня польских легионеров и небольшие грузинские отряды[456].

Наличие такого ограниченного воинского контингента делало весьма проблематичной дальнейшую судьбу и Центральной Рады, и той государственности, которую она представляла. Председатель Генерального секретариата В. К. Винниченко посвятил выяснению сути этого феномена немало страниц в книге «Возрождение нации» и пришел к неутешительным для себя выводам: «…Это была война влияний. Ни большевики, ни мы не имели регулярного, дисциплинированного войска, которым мог распорядиться управляющий центр, несмотря на то, что и как себе там думало и чувствовало то войско.

Наше влияние было меньшим. Оно было уже настолько малым, что мы с большим трудом могли собирать кое-какие небольшие более-менее дисциплинированные части и направлять их против большевиков. Большевики, правда, тоже не имели больших дисциплинированных частей, но их преимущество заключалось в том, что все наши широкие солдатские массы не оказывали им никакого сопротивления или даже переходили на их сторону, что почти все рабочие каждого города становились за них; что в селах сельская беднота явно была большевистская; что, словом, огромное большинство самого украинского населения было против нас.

Единственной активной милитарной нашей силой была интеллигентная молодежь и часть национально-сознательного рабочего класса, который горячо отстаивал украинскую государственность, понимая вслед за нами ту государственность так же, как и мы ее понимали…

Я к тому времени уже не верил в особую приверженность народа к Центральной Раде. Но я никогда не думал, что могла быть в нем такая ненависть. Особенно среди солдат. И особенно среди тех, которые не могли даже говорить по-русски, а только по-украински, которые, значит, были не латышами и не русскими, а своими, украинскими. С каким пренебрежением, злостью, с каким мстительным глумлением они говорили о Центральной Раде, генеральных секретарях, об их политике»[457].

Думается, что цитирования произведения В. Винниченко в данном случае вовсе не чрезмерны. Он, как яркая, талантливая личность, к тому же, очевидно, обладал и талантом предвидения. И вроде бы специально для потомков, которые будут спекулировать на субъективном толковании событий тех непростых дней, отмечал: «Когда анализируешь теперь все события, которые тем бурным, болезненным вихрем проносились через историю украинского возрождения, то прежде всего задаешь себе вопрос: как же случилось, что те массы, которые так горячо, так преданно поддерживали и защищали украинскую власть, которые так горели национальным чувством и проявляли такую мощь национального самосознания, как же так случилось, что они вдруг отвернулись от нас, оставили и даже восстали против своей власти?

Мы тогда, когда приверженность масс к нам угасала и умирала, объясняли это большевизмом. Большевики, мол, сдеморализировали солдатские массы, сагитировали их, оболгали украинскую власть перед ними, разожгли своей демагогией их темные инстинкты, повлекли за собой бессовестными, безоглядными обещаниями всяческих невыполнимых благ, – вот массы и пошли за ними. А мы, мол, честно вели себя, мы не обещали невозможного, мы заботились об организации жизни, покоя, порядка, мы не хотели разрушать хозяйственных сил страны, мы призывали массы к дисциплине духа, к работе, а это деморализованным массам не нравилось и они из-за того отвернулись от нас.

Так мы тогда разъяснили ситуацию. Так, видимо, будут разъяснять ее украинские историки. Но такое разъяснение будет либо неискренним, либо наивным, как и наше.

Так разъяснялось и будет разъясняться особенно еще и для того, чтобы оправдать наши массы, чтобы доказать, что они таки имели национальное сознание, что их только взбаламутили враги украинства, и потому они так ошиблись в то время.

Так же враги украинского возрождения будут ссылаться на этот момент и доказывать, что никакого национального сознания у масс не было, ибо они же сами восстали против украинской власти.

И то и другое объяснения – не верны. Вся причина в том, что украинская власть, руководящая, партийная украинская демократия разошлась со своими массами, что она была социально непоследовательной, нерешительной, невыразительной и не социалистичной»[458].

Много активных участников событий, известных, признанных ученых усматривают главную причину фактического провала украинского военного строительства в некомпетентности ключевых фигур тогдашнего украинского движения. Так, в частности, считают Д. И. Дорошенко и П. А. Христюк. «Нет сомнения, – пишет последний, – что если бы у власти стояли более энергичные, более живые и чувствительные, и более способные к творческой революционно-государственной работе политические деятели, можно было бы сделать гораздо больше, чем было сделано в то время. Особенно бросалась в глаза безрезультативность работы таких важных в то время ведомств, как внутренние и войсковые дела. В результате больших воздействий украинской демократии, с целью украинизации войска, Генеральный секретариат войсковых дел под руководством социал-демократов Петлюры и Порша сумел сделать только одно: превратить это великое дело в трагикомический фарс, с шумными парадами, разноцветными шпиками на казацких шапках и «собственными франтами» без собственного войска. Вместо серьезной, умной, упорной работы по организации украинской подлинно демократической крестьянско-рабочей армии, которая чувствовала бы свое отличие от старой армии и знала бы свое назначение, происходила скорее бутафорская украинизация армии. Поэтому, когда дело дошло до того, чтобы пустить в дело украинскую армию, то ее не было»[459].

Еще с большей категоричностью эта мысль отстаивается в публикациях П. Мирчука[460], который особенно укоряет В. К. Винниченко и М. В. Порша (последний во второй половине декабря заменил на посту генерального секретаря войсковых дел С. В. Петлюру) за то, что по инициативе украинских социал-демократов Центральная Рада издала 3 января 1918 г. закон о демобилизации армии и создании вместо регулярных сил «народной милиции».

Вряд ли стоит так односторонне оценивать эти решения, поскольку главной их целью было не разложение, роспуск боеспособных частей (их уже не существовало, считавшиеся же таковыми, чрезвычайно быстро деградировали), а попытка с помощью политического маневрирования завоевать симпатии украинских воинов, привлечь их на добровольной основе к вооруженной борьбе.

Есть в историографии и мнения, отрицающие приведенные подходы. Так, О. Брик считает безосновательными утверждения, согласно которым ограниченность сил армии УНР обуславливалась пацифистскими взглядами социалистов (В. К. Винниченко), или общей мягкостью и нерешительностью большинства членов правительства, опасавшихся проведения принудительной мобилизации. По его мнению, «огромное большинство украинского народа (а это национально бессознательное крестьянство) было против возобновления украинской государственности»[461].

Очевидно, отвергать ни одно из приведенных объяснений-рассуждений не стоит, поскольку в каждом из них есть доля истины, а в сумме они способны дать более или менее полный ответ на поднятый вопрос. Разве что можно отметить в дополнение следующее.

В течение ноября – декабря 1917 г. по многим причинам (ориентация на мирный путь развития революционных процессов, безосновательные расчеты на то, что Центральную Раду можно переизбрать «законным» путем на съезде Советов, отсутствие крупных вооруженных сил, оборонительная тактика против вооруженных выступлений гайдамаков, попытки СНК уладить конфликт с Радой через мирные переговоры и т. п.) большевики, революционные силы практически не совершали активных вооруженных акций против украинизированных частей. И это, в конечном счете, объективно своим следствием имело то, что в лице красногвардейцев, революционных солдат рядовые участники военных формирований Центральной Рады не видели заклятых врагов, которые осуществляли агрессию против Украины. Если справедливым является суждение социологов о том, что как политические силы, так и массы преимущественно консолидируются не по принципу «за», а по принципу «против», то его яркой исторической иллюстрацией могут быть рассматриваемые события. Как бы то ни было, сам собой напрашивается вывод, что Центральная Рада, выбирая линию поведения в конце 1917 г. – начале 1918 г., несомненно, рассчитывала на широкую поддержку масс, на значительный воинский потенциал, который мог быть в ее распоряжении. Однако этот потенциал чрезвычайно быстро растаял, и уже в январе 1918 г. Центральная Рада оказалась неспособной к сколько-нибудь серьезному сопротивлению даже очень ограниченным силам советских войск.

В экстремальных условиях стремительной утраты позиций Центральная Рада лихорадочно искала выход в изменении государственного статуса Украины. Выход усматривался в объявлении самостоятельности Украины. Тогда можно было бы, по крайней мере – на официально-документационном уровне, – считать Украину «отрезанной» от России и квалифицировать борьбу за власть Советов как внешнее вмешательство во внутренние дела УНР[462]. Не меньшую роль играл и иной фактор: дипломаты Германии и Австро-Венгрии на переговорах в Брест-Литовске, куда прибыла делегация Центральной Рады, недвусмысленно заявляли, что готовы иметь дело с УНР, если она откажется от статуса федеративной части России.

Синтетическим отражением позиции подавляющего большинства лидеров Украинской революции, очевидно, может быть формула, предложенная М. С. Грушевским: учтя оценку всех вышеизложенных факторов, следовало окончательно порвать с позициями Третьего Универсала, надо было «решительно отсечь всякие двусмысленности и неясности и отложив федерирование до того времени, когда будет ясно, когда и с кем федерироваться, сейчас встать твердо на принцип полной самостоятельности Украинской республики»[463].

Заключительную фазу процесса изменения курса, по крайней мере, его идеологического осмысления М. С. Грушевский отобразил так: «Среди бесконечных фракционных и партийных совещаний, которые в тревожной атмосфере осажденного Киева, в смертельном страхе за будущее украинской государственности денно и нощно шли в помещении Центр. Рады всю первую половину января э. г., в конце концов большинство Ц. Р. высказалось за политику решительную, против тактики уступок большевизму и соглашения с ним.

В день 9 января, предназначенный для украинского учредительного собрания, решено было универсалом Ц. Рады провозгласить Украинскую Республику государством самостоятельным и независимым, чтобы иметь полностью свободные руки в улаживании своих международных и внутренних дел, чтобы выбить почву для любых вмешательств во внутренние процессы в Украине как в одной, мол, из частей будущей российской федерации, и поставить борьбу с Советами народных комиссаров, большевицкими бандами на настоящую почву – войны Великороссии на уничтожение Украины и восстание против украинского государства, а не политической борьбы, за лозунгом которой прятались всякие нейтралисты.

Это имело действительно большое не только принципиальное, но и чисто практическое значение. В принципе украинские фракции и партии признавали дальнейшую федерацию наиболее полезной формой государственной жизни в будущем. Но в данный момент, когда всякие неблагосклонные или просто враждебные украинству элементы и силы, всякие защитники единства и неделимости Российского государства, перекрашиваясь в защитный цвет федерализма, придерживались федерализма только для того, чтобы тормозить дальнейшее свободное развитие украинского государственного и экономического строительства, прикрывались наследием Российской империи, ориентированным на единство ее – будь то единство российской революции, или единство российской мануфактуры, как метко характеризовал это один оратор с Ц. Рады, – было очевидно, что в интересах успешной защиты свободного строительства Украины она должна стать твердо на почву независимости и самостоятельности…

Фактически она уже и стала такой, когда на месте разбитого большевиками Российского государства не организовалось федеративного союза. Это было отмечено при завершении VIII сессии Ц. Р. и признано представителями Центральных государств и даже представителями совета нар. ком. на конференции в Бресте 30 декабря. Но требовалось и формальное провозглашение и правовое утверждение и оформление этого факта, это и было сделано четвёртым универсалом, принципиально решенным 9 января»[464].

В документах, свидетельствах активных участников тогдашних событий отсутствует аргумент, связывающий провозглашение «независимости Украины от России только после разгона большевиками» Всероссийского Учредительного собрания, на которое возлагались главные надежды Центральной Рады[465].

Стоит заметить, что хотя документ был обозначен 9-м января 1918 г. – днем, когда планировалось открыть Украинское Учредительное собрание и днем «принципиального принятия этого важного акта»[466], споры и редакционная работа продолжались до 11 января, а проголосовали за Универсал и утвердили его в ночь на 12 января 1918 г.

Обращаясь к народу Украины, Центральная Рада заявляла: «Твоей силой, волей, словом образовалась на земле украинской свободная Народная Республика. Исполнилась давняя мечта отцов твоих – борцов за вольности и права трудящихся.

Но в тяжелое время возродилась воля Украины. Четыре года яростной войны обессилили наш край и народ. Фабрики товаров не производят. Заводы останавливаются. Железные дороги развалены. Деньги в цене падают. Хлеба уменьшается. Надвигается голод. По краю расплодились толпы грабителей и злодеев, особенно когда с фронта двинулось войско, вызвав кровавую резню, мятеж и руину на нашей земле.

Ввиду этого не могли состояться выборы в Украинское Учредительное собрание в определенное нашим предыдущим Универсалом время, и это Собрание, назначенное на конкретный день, не могло собраться, чтобы принять из наших рук нашу временную высочайшую революционную власть над Украиной, установить порядок в Народной Республике нашей и организовать новое правительство»[467].

Далее в Универсале говорилось об объявлении петроградским правительством (СНК) войны Украине, «чтобы вернуть свободную Украинскую Республику под свою власть», и о направлении российских войск для грабежа хлеба и вывоза его в Россию. Украинская Центральная Рада уверяла, что она предприняла все меры, чтобы не допустить братоубийственной войны двух соседних народов, но СНК не пошел навстречу. Кроме того, утверждалось в Универсале, правительство Народных Комиссаров начало оттягивать момент заключения мира и призвало к новой войне, называя ее «священной».

«Мы, Украинская Центральная Рада, избранная съездами крестьян, рабочих и солдат Украины, с этим согласиться никак не можем, никаких войн поддерживать не станем, потому что украинский народ хочет мира, и мир демократический должен наступить как можно быстрее».

Но для того, чтобы ни русское «правительство, ни какое другое не становились Украине на пути достижения этого желанного мира, а для того, чтобы вести свой край к порядку, к творческой работе, к упрочению революции и свободы нашей, мы, Украинская Центральная Рада, оповещаем всех граждан Украины:

Отныне Украинская Народная Республика становится самостоятельным, ни от кого независимым, свободным, суверенным государством украинского народа.

Со всеми соседними государствами, как Россия, Польша, Австрия, Румыния, Турция и другие, мы хотим жить в согласии и дружбе, но ни одно из них не может вмешиваться в жизнь самостоятельной Украинской Республики.

Власть в ней будет принадлежать только народу Украины, именем которого, пока соберется Украинское Учредительное собрание, будем править мы, Украинская Центральная Рада, представительство рабочего народа, крестьян, рабочих и солдат и наш исполнительный орган, который отныне будет называться Рада Народных Министров»[468].

Переход лидеров Украинской революции на самостийническую позицию дался нелегко, не без борьбы и сомнений. Даже М. С. Грушевский прибегает здесь к специальному разъяснению: «Среди самих украинцев нашлись группы, настолько увлеченные российской культурой и государственностью, свыкшиеся с единой Россией или с традиционным федеративным лозунгом, что не соглашались на самостоятельность даже как на форму, переходную к федерации. Еще более это нужно сказать о группах неукраинских: украинцев, которые оторвались от украинской стихии и считали себя «русскими», великороссов захожих и даже евреев, которые также не умели сразу стать на почву реальных интересов еврейского люда Украины, а считали нужным заранее выявить свой протест разрыва с еврейскими организациями России»[469]

Провозглашение самостоятельности, считает Д. И. Дорошенко, «так же, как и провозглашение Украинской Народной Республики III Универсалом… явилось не результатом какого-то предшествующего движения, как достижение уже ранее выдвинутого требования, а просто как неизбежная политическая комбинация, как вынужденный обстоятельствами акт». И этот акт еще меньше, чем предыдущий, имел характер «всенародного торжества»[470]. Этот тезис полностью согласуется с многочисленными публикациями «Народной Воли» – рупора украинских эсеров (руководящей в то время партии Центральной Рады), которые раз за разом показывали, насколько такой шаг казался вынужденным, а также нежелательным в то время[471].

Такой же была позиция и украинских социал-демократов. Нельзя противопоставить указанным позициям и решение отстаивать независимость УНР, принятое в середине января 1918 г. УПСФ: «Хотя партия соц. – федералистов и дальше стоит на принципе федерализма, но этот принцип она считает уже дальнейшим этапом, а в нынешних обстоятельствах считает нужным образование независимого украинского государства. Через самостоятельность – к федерации, – таков теперь лозунг партии»[472]. Такого же мнения придерживались и другие украинские партии.

В любом случае можно согласиться с Д. И. Дорошенко, когда он следующим образом оценивает обобщающую позицию инициаторов Четвертого Универсала: «Трудно, кажется, найти в новой истории пример, чтобы руководители какого-либо народа таким образом оценивали акт провозглашения государственной самостоятельности своей страны»[473].

После второго в истории украинского правительства кризиса (12 января 1918 г. В. К. Винниченко и его кабинет подали в отставку) 18 января общим собранием Центральной Рады был утвержден состав Рады народных министров во главе с В. А. Голубовичем. За исключением двух министров-социал-демократов Д. В. Антоновича и М. С. Ткаченко все места в исполнительном органе власти заполнили члены УПСР и сочувствующие им: И. Немоловский (воинские дела), П. А. Христюк (внутренние дела), С. Перепелица (финансы), Е. А. Сакович (пути сообщения), Н. Н. Ковалевский (продовольственные дела), Н. Я. Григориев (образование), А. Г. Терниченко (земледелие). Многие министерские должности остались вакантными.

Сущность выбора, осуществлявшегося в январе 1918 г., лапидарно и абсолютно четко сформулировал Н. Е. Шаповал: «Не только Республика наша должна быть самостоятельной, но самостоятельной должна быть и наша социальная революция»[474].

Ни IV Универсал, ни принятие социалистических законов не повлияло на большевиков, на их стремление завершить начатое дело, уничтожить Центральную Раду. Наступление советских войск продолжалось. Остановить его было совсем невмоготу. Точнее – необходимых сил не было, нечем было сопротивляться.

Отчаянную попытку не столько спасти Украинскую революцию, Украинскую Народную Республику, сколько, пожалуй, отстоять их честь смогла лишь небольшая группа патриотически настроенной молодежи.

С началом наступления на Киев красных, в условиях общей растерянности, даже сплошной паники способными на самоотверженные действия оказались, прежде всего, студенты и гимназисты. Уже 5 января 1918 г., т. е. в день сдачи Полтавы, на собрании студентов младших курсов Киевского университета Св. Владимира и вновь основанного Украинского народного университета, созванном по инициативе галицких студентов, было принято решение приступить к созданию студенческого куреня Сечевых стрельцов для участия в борьбе против советских войск. В формирование «под угрозой бойкота и исключения из украинской студенческой семьи должны вступить все студенты-украинцы»[475]. Кроме студентов в состав куреня были привлечены ученики двух старших классов 2-й украинской им. Кирилло-Мефодиевского братства гимназии. В общем записалось около 200 человек (одна сотня затем участвовала в боях в Киеве, то есть не оставила город). Военные власти в качестве командира назначили старшину (сотника) Омельченко, который в то время был зачислен студентом Украинского народного университета, и выделили для добровольцев помещения Константиновского юнкерского училища.

Высшее государственное руководство, бесспорно, было хорошо осведомлено о патриотическом порыве молодежи и морально, да и идейно, поддержало его. Так 11 января 1918 г. «Новая Рада» – газета украинских социалистов-федералистов, влиятельной фракции в Центральной Раде – опубликовала обращение «К украинскому студенчеству»: «Пришло грозное время для нашей Родины. Как черное воронье, облепила нашу Украину российско-«большевистская» (ничего общего не имеющая с идейным большевизмом) грабительская, захватническая орда, и Украина, отрезанная отовсюду, может в итоге оказаться в очень затруднительном положении. В это время Украинская фракция центра Университета св. Владимира призывает студентов-украинцев всех высших школ немедленно прийти на помощь своему краю и народу, единодушно встав под знамя борцов за свободу Украины против захватчиков, которые хотят ликвидировать все, что добыто нами длительным, тяжелым героическим трудом. Нужно любой ценой остановить этот поход, который может привести Украину к страшной руине и долговременному упадку. Пусть каждый студент-украинец помнит, что в это время преступно быть безразличным. Надо бросить на это время науку и будничную работу и одной дружной лавиной, как было в начале революции, встать на защиту прав украинского народа. Будем же, товарищи, искренними и чуткими! Оставим временно кормило науки и отважно пойдем к кормилу победы! Кому, как не нам, нести светоч сознания и отваги нашим братьям-воинам! Смело же, дорогие товарищи, долбим нашу скалу и идем отдать, может, последнюю услугу тому великому строительству, которое мы же сами вели – Украинской державе!

Записывайтесь в «Курень Сечевых Стрельцов», который формируется из студентов Университета Св. Владимира и Украинского Народного Университета, откуда, вероятно, мы будем распределены среди некоторых украинских воинских частей, для подъема культурно-национальной сознательности и отваги. Запись принимается в Педагогическом музее ежедневно (днем)»[476].

В этом же номере «Новой Рады» содержался такой призыв: «Все товарищи, записавшиеся в курень, должны немедленно явиться в казарму куреня (Печерск, Московская ул., Константиновская войск. школа)».

Подобные материалы печатались и другими органами прессы. Настроения студенчества подогревались также тогдашними важнейшими государственными документами. Так, в IV Универсале Центральной Рады говорилось: «Что же касается так называемых «большевиков» и других обидчиков, уничтожающих и разрушающих наш край, предписываем правительству Украинской Народной Республики твердо и решительно взяться за борьбу с ними, а всех граждан нашей Республики призываем, не жалея жизни, защищать благосостояние и свободу нашего народа. Наше Народное Украинское Государство должно быть вычищено от присланных из Петрограда наемных насильников, которые топчут права Украинской Республики»[477].

Следовательно, можно аргументировано говорить о прямой причастности высшего государственного руководства к поведению студенческой молодежи как с идейной, так и с организационно-технической стороны.

В течение 5–6 дней (8–13 января) молодые добровольцы пытались получить амуницию, вооружение и овладеть элементарными навыками обращения с ним. В казармах Константиновского училища, занятых, естественно, с разрешения воинского начальства, качественной подготовки за крайне короткие сроки осуществить не удалось[478]. Утром 13 января в учебное заведение вернулась часть юнкеров (около 300 человек), которые рассказали о том, что в малом количестве (около 600 человек), плохо вооруженные, они под командой сотника А. Гончаренко оставались одни на целом Левобережном фронте под Бахмачем и требуют немедленной поддержки[479]. Кто и как решал вопрос об отправке на передовую студенческой сотни, которая поначалу планировалась для защиты Центральной Рады в Киеве, по документам и воспоминаниям доподлинно выяснить нельзя. Указывается лишь, что приказ был получен «от командного состава 1-й военной школы»[480]. Однако понятно, что студенты самостоятельно решить многие вопросы, в том числе и о специальном поезде (хотя это и заняло полтора дня), не могли.

15 января утром 116 студентов (первая сотня) были уже на станции Круты (утверждение о подвиге под Крутами «нескольких сотен киевских студентов и гимназистов»[481] не находит документального подтверждения. – В. С.) и большинство из них отправились на рытье окопов вдоль железнодорожного пути между Крутами и Плисками. С обеих сторон боевые позиции занял отряд юнкеров в 200 человек[482].

В результате длительных, тщательных поисковых работ, с учетом всех возможных источников удалось поименно установить 48 участников боя под Крутами, которые были юнкерами Первой Киевской юношеской школы им. Б. Хмельницкого, рядовыми и офицерами Гайдамацкого коша. 46 юношей числились во Вспомогательном студенческом курене Сечевых Стрельцов, сформированном из студентов Киевского университета Св. Владимира и Народного университета; 26 являлись учениками 2-й Киевской украинской гимназии им. Кирилло-Мефодиевского братства и других киевских гимназий, средних учебных заведений; с ними были также 3 медицинских работника (врач и две медсестры)[483].

Утром 16 января отряд балтийских матросов под командованием А. О. Ремнева (по некоторым данным до 2 тыс.) на марше неожиданно натолкнулся на встречный плотный огонь юнкеров и студентов. Возникло смятение. А тут еще подоспел броненосец сотника Лощенко с пушкой и начал вести прицельный огонь по тылам тех, кто наступал. В некоторых источниках упоминается еще о двух батареях и двух бронепоездах. Так или иначе, ворваться в Круты «сходу» красным не удалось[484].

Дальнейшее течение дня воссоздать в деталях непросто – настолько противоречивые сведения сообщают даже сами его участники[485].

В прессе, по «свежим следам событий», развитие трагедии нашло такое отображение: У каждого юного защитника Крут «было всего по три обоймы патронов…А надо уже воевать, ибо неожиданно подошел враг и начал обстреливать их пулеметным и пушечным огнем. Через короткое время возникла новая неожиданность: с боковой линии из Чернигова подошли несколько российских эшелонов и начали обстрел с тыла. Дальше было такое: штаб никаких приказов не шлет, патронов и оружия бойцам не присылает. Все патроны израсходованы. Единственная пушка, которой располагали юнкера, замолчала, выпустив последнюю шрапнель. Пришлось посылать кого-то на станцию искать командира и штаб (судя по всему в редакции «Новой Рады», руководстве УПСФ, знали настоящие имена командира – «капитан Т.» и состав штаба – «два брата Б.», однако по каким-то соображениям не стали широко обнародовать данные, которые со временем остались невыясненными. – В. С.). Их на станции уже не было. Они отправились за своим поездом, не сообщив своему войску, не послав ему никакого приказа, а бросились отъезжать так, что забыли отцепить от своего поезда вагоны с оснащением к пушкам и патронами, и увезли их. Наших солдат россияне окружили и перебили»[486].

Итак, какими бы героическими ни были действия защитников малоизвестной до того железнодорожной станции, они изначально не имели никакого шанса на успех, тем более – на перелом общей ситуации на фронте. Поэтому под конец дня Круты были уже в руках большевиков[487], а путь на Киев, где началось восстание рабочих против Центральной Рады, был открыт.

Позже много писалось, с одной стороны, о кровопролитности боя, неоднократных атаках моряков, отличавшихся неслыханной жестокостью, и то, что их мужественно сдерживали «полудети» (Д. И. Дорошенко), которые, якобы, еще и бросались в контратаки. А с другой – об отсутствии у студентов патронов да и элементарного умения стрелять (многие из них получили в руки винтовки непосредственно накануне боя), о том, что юношам было крайне неудобно в неуклюжих битых валенках, в которые их второпях обули, хотя склады Первой украинской военной школы (бывшего Константиновского юнкерского училища) «ломились» от новеньких сапог и т. п. Все же студентам каким-то чудом удалось отойти с позиции в открытое поле (1 км от станции) и ожидавшим эшелоном отъехать в сторону Киева. Организованному осуществлению последней операции помогло то, что юноши заблаговременно разобрали железнодорожные пути и «оторвались» от преследователей[488].

Возможно, закреплению в публикациях очевидных преувеличений в какой-то мере способствовало и то, что амбициозный М. А. Муравьев стремился показать своему начальству собственные особые заслуги в борьбе за новую власть и в донесениях Главнокомандующему войсками по борьбе с контрреволюцией на Юге России В. А. Антонову-Овсиенко явно «приукрашивал» жестокость единственного боя, который пришлось дать советским войскам на пути в Киев, умышленно завышал силу сопротивления врага, использовал в донесениях даже нелепицы. «После двухдневного боя, – сообщал он, – первая революционная армия Егорова при поддержке второй армии Берзина возле ст. Круты разбила контрреволюционные войска Рады, руководимые самим Петлюрой. Петроградская красная гвардия, Выборгская и Московская гвардии вынесли почти одни весь бой на своих плечах. Петлюра во время боя пустил поезда с безоружными солдатами с фронта навстречу революционным войскам, которые наступали, и открыл по несчастным артиллерийский огонь. Войска Рады состояли из батальонов офицеров, юнкеров и студентов, которые кроме зверств, совершенных в отношении солдат, возвращавшихся с фронта, избивали сестер милосердия, попавших в их руки. Иду на Киев. Крестьяне восторженно встречают революционные войска»[489].

Из очевидных неточностей документа следует обратить внимание не столько на то, что под Крутами не было С. В. Петлюры и упомянутых в донесении действий он, естественно, не мог совершить, сколько на утверждение, что в войсках Центральной Рады были «батальоны офицеров». Наверное, за офицеров в данном случае были приняты юнкера (впрочем, о них упоминается и отдельно), хотя в последующем офицерам такие представления о вражеском лагере «укротителя Киева» будут стоить очень дорого.

Впрочем, стремиться к опровержению любых обоюдных неточностей, рафинированию деталей не так уж важно. Общих представлений о расстановке сил в районе боя, как и о стратегическом положении УНР, достаточно, чтобы понять абсолютную детерминированность конечного исхода. Просто лишнее «копание» в фактах похоже на желание усомниться в высоком героизме и патриотическом самопожертвовании юных борцов за идею, преданных защитников национального дела.

С. В. Петлюра, находившийся в тот день утром на ст. Бобрик, получив сообщение и подробный доклад о бое под Крутами, решил, что бóльшая опасность УНР исходит от восставших арсенальцев и, не долго раздумывая, направил свой отряд в Киев, приказав студентам возвращаться в Дарницу[490].

И по сей день существует значительный разнобой в определении не только масштабности боя под Крутами, его продолжительности, степени жестокости, но и, главное – количества жертв.

Так, Д. И. Дорошенко приводит в поименном перечне лишь 11 фамилий погибших студентов, хотя пишет, что в первый день (т. е. 16 января) была уничтожена часть куреня, а на другой день были расстреляны 27 пленных, над которыми дико издевались. Они входили в разведывательную чету, которая отошла в Круты в тот момент, когда станцией уже овладели красные. Восьмерых раненых отправили в Харьков, где ими никто не заинтересовался, и они исчезли из госпиталей, куда их устроили на лечение. В Киев на перезахоронение вроде было привезено «несколько десятков изувеченных трупов»[491].

В последнем предметном исследовании называется 25 имен студентов и гимназистов, погибших в бою под Крутами и перезахороненных в Киеве на кладбище «Аскольдова могила»[492].

Эти данные требуют определенного уточнения. В день перезахоронения в одном из наиболее осведомленных в то время периодических изданий – «Киевской мысли» было помещено сообщение:

«Похороны студентов-казаков

Сегодня, 19 марта, состоятся похороны 28 казаков-студентов сечевого куреня, погибших при с. Круты. Из убитых опознаны студенты университета св. Владимира:

Владимир Шульгин,

Божко-Божинский,

Попович Александр,

Андриев,

Дмитренко;

студенты украинского народного университета:

Исидор Курик,

Александр Шерстюк,

Емельченко (сотник куреня),

Вороженко-Колончук,

Головощук,

Чижов,

Кирик;

гимназисты укр[аинской] гимн[азии]:

Андрей Соколовский,

М. Ганькевич,

Евгений Тернавский,

Пипский и Гнаткевич.

Президиум центрального представительного органа студентов университета постановил призвать студентов принять участие в похоронах.

Тела погибших прибудут на пассажирский вокзал, откуда в 2 ч. д. похоронная процессия направится мимо Владимирского собора на Аскольдову могилу»[493].

В списке названо 17 имен.

В тот же день в газете «Нова Рада» также было опубликовано аналогичное объявление, и также с перечислением 17 имен[494]. Правда, одну фамилию сопровождает знак вопроса. Это Гнаткевич. Есть и разночтения «Курик» – «Пурік», «Вороженко-Колончук» – «Борозенко-Конончук», «Головощук» – «Головащук», «Кирик» – «Сірик». Несовпадения в написании имен, скорее всего, являются следствием технических ошибок, репортерской поспешности.

Результаты 40-летнего документального исследования вопроса вошли в книгу С. Збаражского «Крути. В 40-ліття великого чину 29 січня 1918 – 29 січня 1958», вышедшую в 1958 г. в Мюнхене и Нью-Йорке в издательстве «Путь молодежи». Книга открывается таким мартирологом:

«Погибли под Крутами:

Сотник Омельченко – командир Студенческого Куреня, студент Украинского Народного Университета в Киеве.

Владимир Яковлевич Шульгин, Лука Григорьевич Дмитренко, Николай Лизогуб, Александр Попович, Андреев, Божко-Божинский – студенты Университета Св. Владимира в Киеве.

Изидор Курик, Александр Шерстюк, Головощук, Чижов, Кирик – студенты Украинского Народного Университета в Киеве.

Андрей Соколовский – ученик 6-го класса 2-й Украинской Киевской Гимназии.

Николай Корпан из Тяпча, под Болеховом, Западная Украина, М. Ганкевич, Евгений Тарнавский, Гнаткевич, Пипский – ученик 7-го класса, родом из Западной Украины, расстрелянный с 35-ю другими на станции Круты, перед расстрелом первый начал петь «Ще не вмерла Украина», все остальные поддержали пение»[495].

Кроме исправлений грамматических ошибок, в списке содержится еще одно имя – Николай Корпан, а общее число достигает 18.

Думается, что это и есть исчерпывающий список студентов, гимназистов, учеников, погибших в бою под Крутами 16 января 1918 г.

Есть возможность внести и некоторые коррективы в несколько искаженные представления о количестве погибших и перезахороненных 19 марта жертв. В частности, известный украинский поэт П. Г. Тычина откликнулся на событие стихотворением «Памяти тридцати». Оставляя в стороне разговор о естественной склонности творческой личности к гиперболизации, гораздо конструктивнее обратиться к имеющимся источникам.

Еще до решения Центральной Радой вопроса о перезахоронении погибших под Крутами в Киеве состоялась панихида над 7 убитыми казаками – офицером и рядовыми 1-го отряда гайдамаков, «убитых в боях с большевиками». Об этом, в частности, сообщалось в газете «Боротьба»[496].

Можно предположить, что в данном случае речь идет о погибших в Киеве сторонниках Центральной Рады во время январских событий и включенных в список тех, кто сложил головы под Крутами. Это Борозсько-Конончук, Гончаренко Федор, Наумович Владимир, Пурик-Пуриченко Сидор, Сирик Василий, Кольченко Павел Иванович, Мисан, Сорокевич Иван[497]. То есть зафиксировано восемь фамилий. Очевидно, что опять проявляется элемент неточности, порождающий определенную путаницу. Однако стоит обратить внимание на количественный фактор. Итоговое число равняется 25–26. И ему также находится объяснение в источниках.

Упомянутая выше газета «Боротьба» 20 марта поместила на своих страницах корреспонденцию «Два похорона». В ней речь идет о перезахоронениях 6 и 19 марта, говорится о 26 гробах, опущенных в могилы на Аскольдовой горе[498].

Кроме упомянутого, за все 100 минувших лет других данных, новых фамилий не обнаружено. И, наверное, ждать тут серьезных изменений не стоит.

Хотя бою под Крутами в последние годы посвящается все большее количество публикаций, среди них – солидных по объему изданий, они практически ничего общего не имеют с научно-историческим эффектом. Особенно активно стимулируемые высшими государственными органами власти в 2005–2009, 2014–2019 гг. (президентские Указы, правительственные мероприятия с участием первых лиц страны), выпуски безмерно идеологизированной и политизированной литературы носят преимущественно эмоционально-пропагандистский характер, откровенно направлены на упрочение сложившегося «культа героев Крут». Вряд ли в таком случае они заслуживают серьезного анализа, научных оценок.

Случилось так, что в день боя под Крутами эпицентр политического напряжения, передний край смертельного столкновения сил, которые враждовали в Украине, стремительно переместился под стены столицы, да и в сам Киев.

Январские события в древнем городе множество раз воспроизводились и оценивались историками. Исследования и публикации изобилуют массой самых разных, часто крайне противоречивых версий, толкований, позиций. Найти равнодействующую, которая удовлетворила бы, или примирила всех участников перманентных дискуссий, невозможно. А одна из самых существенных причин заключается в том, что все спорящие стороны, хотя каждая и на свой лад, допускают одну и ту же ошибку – приносят фактологическую достоверность в жертву идеологическим схемам.

Поэтому, например, в советской историографии всячески возвышался героизм, стойкость повстанцев Арсенала, мужество, доблесть красноармейцев, а в трудах историков-антиподов эти же качества приобретали прямо противоположные характеристики и оценки, а сами действия советских сил, большевиков квалифицировались как крайне постыдные, антинациональные и т. д. Точно так же, однако с изменением позиции на 180°, осуществлялись подходы тех же лагерей к выводам и обобщениям относительно поведения защитников Центральной Рады, национальной государственности.

Существенным шагом в приближении к идентичной передаче сути событий стал второй том хроникального труда о социалистической революции в Украине[499], отразивший комплекс сохранившихся документов, хотя категорического отказа от доминирующих стереотипов тогда не произошло. Такая ситуация наблюдается и в соответствующих сюжетах обобщающей, по сути итоговой работы о достижениях большевистской стратегии и тактики[500].

Что касается литературы антисоветского толка, да и практически всех современных публикаций, в них собственно военному аспекту борьбы за столицу Украины уделяется немного внимания[501]. Иногда вообще все сводится к нескольким традиционным общим замечаниям, заимствованным большей частью из арсенала идеологической полемики 1918 г.[502] Несколько большие по объему сюжеты содержатся разве что в новейших трудах о С. В. Петлюре. Их авторы подробно воссоздают события 19–22 января 1918 г., т. е. в те дни, когда С. Петлюра во главе Гайдамацкого коша Слободской Украины, вернувшись в Киев, руководил подавлением восстания против Центральной Рады[503]. Да и акценты смещены в сторону подъема имиджа одного из военных руководителей УНР.

Попутно можно заметить, что все же не соответствуют действительности данные, согласно которым С. В. Петлюра со своим кошем прибыл в Киев только 22 января 1918 г.[504] Возникает вопрос и о дате их возвращения – 19 января. Ведь известно, что гайдамаки отъехали из Бобрика в направлении Киева (расстояние по железной дороге около 70 км) еще 16 января, мотивируя свой отказ в помощи тем, кто в это время вел бой под Крутами, потребностью побыстрее добраться до столицы для подавления восстания. Правда, в Броварах дорогу им преградил украинизированный Наливайковский полк, перешедший на сторону большевиков (1 200 сабель). Гайдамаки его разоружили[505], однако нет свидетельств того, что это заняло целых три дня.

Адекватного воспроизведения январских событий в историографии так и не последовало. В случае необходимости, исследователи вынуждены обращаться в поисках хоть сколько-нибудь полной и объективной информации к ранним публикациям[506] и мемуарам[507], а также к тогдашней прессе.

Большевики Киева готовились к восстанию заранее. Они планировали поднять массы на решительные действия в момент приближения к столице советских войск, то есть применить тактику комбинированного удара, что в последние недели доказало свою эффективность.

Однако и Центральная Рада интуитивно «считывала» ближайшую перспективу поведения противника и естественно, стремилась расстроить планы превентивными действиями. Она шаг за шагом пыталась взять под контроль или блокировать те пункты (предприятия, учреждения), где большевики пользовались значительной поддержкой рабочих и служащих, и в силу чего эти объекты скрывали в себе потенциальную опасность для власти.

Так, 15 января 1918 г. стало известно о распоряжении Центральной Рады, точнее подконтрольного ей коменданта города М. Н. Ковенко вывезти со складов завода «Арсенал» все запасы угля (тогда как раз наступила пора двадцатиградусных морозов), чтобы прекратить работу и распустить рабочих. Заводской комитет немедленно собрал на территории предприятия митинг, на котором было решено противодействовать намерениям властей вплоть до вооруженного сопротивления. Тогда же было созвано экстренное совещание большевиков и членов заводского комитета «Арсенала». На него прибыли уполномоченный Народного секретариата по организации восстания в Киеве А. Б. Горвиц, члены общегородского комитета РСДРП(б) И. М. Крейсберг и И. М. Фиалек, а также делегаты двух воинских частей, которые были расположены рядом с заводом. Совещание приняло решение о начале вооруженного выступления. Для руководства восстанием был избран ревком в составе А. Б. Горвица, И. М. Фиалека, М. В. Костюка.

В тот же день по городу за подписью Киевского комитета РСДРП(б) – Социал-Демократии Украины – распространялась листовка «Ко всем рабочим и солдатам г. Киева» с призывом к свержению Центральной Рады и установлению власти Советов: «…Товарищи! Все на защиту революции! На защиту своих советов! Долой контрреволюционеров, которые сгруппировались в Центральной Раде и Генеральном секретариате!

Вся власть советам!»[508]

Решение арсенальцев начать восстание и выработка в этой связи необходимых мер обсуждались на экстренном заседании общегородского комитета большевиков с участием представителей районных партийных организаций. Договорились поддержать вынужденную инициативу рабочих, несмотря на то, что советские войска были еще далеко от Киева. Был создан общегородской Военно-революционный комитет (оперативный штаб для руководства восстанием в составе А. Б. Горвица, И. М. Крейсберга, Д. И. Иткинд, И. Ф. Смирнова, М. П. Зарницына и др.[509] Через некоторое время членами ВРК стали также А. В. Иванов и Я. Б. Гамарник.

Во многих воинских частях местного гарнизона прокатилась волна митингов с требованиями немедленной передачи власти Советам, ареста контрреволюционеров, отчета властей об обстоятельствах ареста и убийства очень популярного в солдатской среде председателя Киевского ВРК Л. Л. Пятакова[510]. К вечеру напряжение в городе достигло высшей степени. В ночь на 16 января рабочие, распропагандировав солдат охраны, заняли территорию «Арсенала». К ним присоединились 450 солдат украинского полка им. П. Сагайдачного, а за ними и часть солдат украинского полка им. П. Полуботка, рабочие военно-обмундировочних мастерских, Демеевского снарядного завода, водопровода и других предприятий города. За стенами «Арсенала» оказалось более 1 тыс. человек, которые избрали комендантом большевика С. М. Мищенко, возглавлявшего воинов украинского полка им. П. Сагайдачного[511]. Попутно отметим, что аргументы С. Х. Литвина со ссылками на А. Подгайного о том, что поднять арсенальцев на восстание «оказалось легко потому, что здесь работало около 4 тыс. рабочих из Москвы и Петрограда, для которых украинская власть… психологически оказалась не только чужой, но и враждебной своими “сепаратистскими тенденциями”»[512], в свете вышеприведенных самоочевидных фактов следует оставить просто без комментариев.

Командование войск Центральной Рады попыталось сразу же обуздать повстанцев. В район «Арсенала», рядом с которым располагались 3-й авиапарк и первый запасной понтонный батальон, сразу присоединившиеся к восстанию и вместе образовавшие своеобразное «ударное ядро» под прикрытием бронепоезда (по некоторым источникам – трех бронепоездов), были брошены сотни конного полка «Вольной Украины» и отряды вольных казаков. На их пути выросли баррикады и начались первые бои. Часть авиапарковцев и понтонеров перебрались на территорию «Арсенала», переправив повстанцам значительное количество оружия и боеприпасов. Параллельно в Мариинском дворце была созвана смешанная комиссия из представителей восставших и военных властей Центральной Рады. Однако стороны, выдвинув взаимные ультимативные требования о прекращении действий, быстро зашли в тупик[513].

Вечером объединенное заседание Совета рабочих депутатов, представителей профсоюзов и фабзавкомов 256 голосами при 11 против и 22 воздержавшихся приняло предложенную большевиками резолюцию об объявлении в Киеве всеобщей политической стачки и создании забастовочного комитета[514]. Боевые действия, которые несколько угасли ночью, утром 17 января вспыхнули с новой силой. В поддержку арсенальцев поднялись рабочие и красногвардейцы Демеевки, Шулявки, Подола, Куреневки, железнодорожники Соломенки. Прекратилось трамвайное движение. Об участии во всеобщей политической стачке заявили 35 профсоюзов[515]. Проявлялись и другие тенденции. Так, собрание представителей частей гарнизона приняло резолюцию о прекращении вооруженной борьбы и разрешении противоречий мирным путем. Однако к подобным призывам уже мало кто прислушивался. На Печерске не стихала артиллерийская канонада, поддерживаемая спорадической уличной стрельбой практически в каждом районе столицы. На утро 18 января под контроль восставших перешли значительная часть Подола, Лукьяновки, Шулявки, Демеевки, Старокиевского района. Был захвачен центральный телеграф. Двигаясь по Владимирской улице, рабочие и солдаты приблизились к Педагогическому музею, где заседала Центральная Рада. Однако повстанцы были не лучшим образом подготовлены к затяжным боям, недостаточно дисциплинированы, не имели надлежащей организации и руководства, согласованного плана действий. И хотя общее число вооруженных красноармейцев и революционных солдат достигало, по разным данным, 6–8 тысяч[516], считать их эффективной военной силой, даже при условии преданности социалистической идее, вряд ли возможно.

После первых поражений и неудач предприняли экстренные меры, организовались сторонники Центральной Рады. К тому моменту в их рядах насчитывалось около трех тысяч человек: Галицкий курень Сечевых Стрельцов, «Вольное казачество» М. Н. Ковенко, Черноморский курень, автоброневой дивизион, подразделения полков им. Б. Хмельницкого, П. Полуботка и И. Богуна. На их вооружении имелось 10 орудий и около сотни пулеметов[517].

Подавляющее же количество украинских частей в решающий момент срочно объявляли «нейтралитет», а некоторые из них, сочувствуя восставшим, передавали им оружие. Временами правительственные войска обстреливались неизвестными с крыш и балконов домов. Скоординировав действия двух командных центров – штаба атамана М. Н. Ковенко и штаба сотника Н. И. Шинкаря, воины украинских частей остановили атаки в направлении Педагогического музея и начали «разжимать» кольцо, которое почти замкнулось вокруг помещения Центральной Рады, правительственных учреждений в центральных кварталах города. Обе стороны несли немалые потери: со стороны восставших – 150 убитых и более 300 раненых, а с противоположной стороны, соответственно, 70 и 150[518]. 19 января, несколько уступив позиции в самом центре Киева, повстанцы продолжали укрепляться практически во всех районах, овладевая окрестностями. Именно в это время в Киев из Дарницы через Слободу по Николаевскому мосту прибыл Гайдамацкий кош Слободской Украины, усиленный сотней Сечевых Стрельцов Галицкого куреня. Вместе с Гордиенковским полком во главе с В. Н. Петривом, который накануне добрался в столицу с Западного фронта, гайдамаки начали вытеснять восставших с Печерска. Окружив «Арсенал», они направили к защитникам завода делегацию, сформированную украинским революционным комитетом воинских частей. Делегация предложила восставшим прекратить борьбу и сложить оружие. Однако арсенальцы ответили, что не смирятся, пока Центральная Рада не будет распущена, власть в Киеве не перейдет к Советам рабочих и солдатских депутатов, а властью во всей Украине не будет признан ВУЦИК[519]. Несколько массированных атак 19 и 20 января защитникам «Арсенала» удалось отбить, однако их силы неуклонно таяли. К тому же к ним не смогли пробиться железнодорожники, другие отряды, которые стремились оказать помощь окруженным. Преимущество вполне определенно оказалось на стороне украинских воинов, атаками которых руководил лично С. В. Петлюра[520]. На рассвете 21 января гайдамакам в итоге удалось взять штурмом «Арсенал», часть защитников которого смогла оставить завод, уйдя через подземные коммуникации. «В штурме «арсенала» полегло около 70 украинских казаков, а более 300 большевиков перекололи»[521], – считали сторонники Центральной Рады.

Близкими к приведенным были и данные, которыми оперировали репортеры на страницах тогдашней прессы. Так, «Известия Объединенного комитета Всеукраинских советов крестьянских, рабочих и военных депутатов» сообщали: «Арсенал взят в 2 часа ночи. Полегло около 300 человек арсенальцев, столько же взято в плен. Наши потери невелики… На Подоле был большой бой. Большевики понесли огромные потери»[522].

Захват «Арсенала», безусловно, стал переломным моментом всего восстания. Однако красногвардейцы в других районах, особенно на Подоле, Шулявке, Демеевке и Соломенке, продолжали борьбу. Тем не менее инициатива прочно перешла к гайдамакам, «вольным казакам», которые занимали все новые пункты и кварталы.

Днем ВРК, не обладая информацией о местонахождении советских сил, наступавших на Киев, решил прекратить борьбу. Несколько позже появилась листовка за подписью забастовочного комитета с сообщением о прекращении общей забастовки.

Однако бои в некоторых местах еще долго не стихали – возможно, упомянутые решения не дошли до повстанцев. Красная гвардия Шулявки и железнодорожники в районе пассажирского вокзала, товарной станции и Главных железнодорожных мастерских продолжали упорные бои. Хотя символом январского (1918 г.) восстания принято считать «Арсенал», справедливости ради стоит отметить, что не менее масштабным и эффективным было участие в боевых действиях авиапарковцев, подольских и шулявских красногвардейцев и, особенно, железнодорожников. В частности, последние проявили незаурядную стойкость, начали покидать занятые позиции и отходить к Посту Волынскому под натиском гайдамаков только вечером 22 января[523].

Думается и масштабы, и продолжительность январского восстания в Киеве, и силы, привлеченные к его подавлению Центральной Радой, и ожесточенность сражений, и потери с обеих сторон следует отнести к одной из страниц Гражданской войны в Украине. Таким событиям просто трудно найти другую оценку.

22 января советские войска с востока и севера приблизились к Киеву. Еще утром 1-я революционная армия под командованием Ю. М. Коцюбинского, П. В. Егорова, В. М. Примакова, Д. П. Жлобы, бронепоезд под командованием А. В. Полупанова с боем заняли Дарницу и через Слободку двинулись дальше. Захватив мосты через Днепр, войска овладели набережной. Одновременно отряд Червонных казаков (200 сабель) во главе с В. М. Примаковым возле Вышгорода преодолели по тонкому льду Днепр и через Пуща-Водицу вышли на соединение с красногвардейцами Подола и Куреневки[524].

Наступление поддерживалось артиллерийским огнем из-за Днепра, которым подавлялись военные силы, верные Центральной Раде. Впрочем, канонада, не утихавшая несколько дней, имела и психологическое значение. Мишенями по приказу М. А. Муравьева[525] были избраны наиболее высокие сооружения столицы и их разрушение прицельным огнем поражало окружающих, сеяло общую панику[526].

Свою роль здесь играло и то, что, не имея разведки, штаб М. А. Муравьева, который находился в Дарнице, не знал настоящей ситуации в Киеве, давал значительно завышенные оценки военным силам Центральной Рады, полагал, в частности, что на ее стороне более 30 тыс. офицеров старой армии (о том, что такое количество офицеров сосредоточилось в городе, не раз писали газеты. – В. С.). Поэтому командование советских войск, в общем стремясь побыстрее овладеть столицей УНР (к этому побуждало и политическое руководство советской Украины, и В. А. Антонов-Овсеенко, и, особенно, официальная Москва, чтобы использовать желаемый факт утраты Центральной Радой Киева для давления на австро-германскую сторону на переговорах в Бресте), одновременно опасалось натолкнуться на достаточно массированную оборону, понести большие потери, если не поражение[527].

Однако, даже при том, что силы Центральной Рады заметно таяли, верные ей воины, офицерский корпус понимали всю важность удерживания столицы в руках национальных властей и вели отчаянную борьбу за каждую улицу, за каждый дом, как за последний рубеж. В экстремальных условиях они проявляли все боевые качества, на которые только были способны.

Советские войска, которым помогали местные красногвардейцы, вели ожесточенные уличные бои, однако овладевали полумиллионным городом медленно. М. А. Муравьев, с одной стороны, браво рапортовал начальству об овладении Киевом (определенные основания для того уже были – часть города находилась в руках вверенных ему частей), с другой – слал подчиненным командирам приказ за приказом, требуя немедленного победоносного завершения всей операции, используя любые методы. 22 января М. А. Муравьев издал известный приказ № 9, в котором приказал войскам «…беспощадно уничтожить в Киеве всех офицеров и юнкеров, гайдамаков, монархистов и всех врагов революции. Части, которые придерживались нейтралитета, должны быть немедленно расформированы, их имущество передано в военно-революционный комитет Киева…»[528].

В. А. Антонов-Овсеенко отметил, что этот приказ, изданный без согласования с представителями Народного секретариата, сразу вызвал беспокойство большевистско-советского руководства, привел к новым противоречиям в лагере противников Центральной Рады. Подтверждается это и другими документами, исследованиями[529].

Правда, кое-кто склонен был оправдывать действия М. А. Муравьева, как ответную реакцию на то, что после подавления январского восстания гайдамаки расстреляли более 1 500 киевских рабочих, причем «поводом для расстрелов были мозолистые руки и рабочие куртки»[530].

Конечно, гибли, идя в атаку, и красные бойцы. По некоторым данным, на улицах Киева погибло более тысячи советских воинов[531]. Какими были жертвы за те 3–4 дня у противоположной стороны – осталось невыясненным, как и доподлинно неизвестно, отдали ли им вообще последние земные почести (этот вопрос поднимал на страницах «Новой Рады» один из лидеров украинских социалистов-федералистов В. К. Прокопович)[532].

Судя по мемуарным свидетельствам, особым напряжением отмечались боевые действия (и, конечно, неизбежные жертвы) в центре города – в районе дома Купеческого собрания, Царского сада, Александровской улицы, Бибиковского бульвара и Брест-Литовского шоссе.

Убедившись в невозможности дальнейшего пребывания в городе, Центральная Рада вечером 25 января начала спешную эвакуацию из Киева, хотя арьергардные бои верных ей сил продолжались еще 26 января.

30 января 1918 г. в Киев официально переехало правительство советской Украины. Правда, часть народных секретарей, находившихся в войсках, штурмовавших город, развернула здесь свою деятельность еще тогда, когда на улицах продолжались бои, а часть прибыла сразу же после установления в городе советской власти[533].

Прямым следствием приказа Муравьева стал расстрел более 2,5 тыс. офицеров, не участвовавших в январских событиях, тогда как жертвы из лагеря Центральной Рады насчитывали буквально единицы[534].

3. Брестский плацдарм – старт новому осложнению украинско-российских отношений

В последние годы в украинской историографии усилилась тенденция оценивать Брестский мир, подписанный между Украиной и Центральными державами, как исключительно положительное завоевание дипломатии молодого государства, как очень значительную, поистине историческую победу, даже дипломатический триумф[535].

Критические же замечания (а такие тоже присутствуют в немалом количестве) касаются, главным образом, стратегического просчета: поскольку за сравнительно короткое время Германия и Австро-Венгрия потерпели поражение в Первой мировой войне, примирение с Центральными государствами в долгосрочном плане оказалось ошибочным, даже нанесло большой, неисправимый вред украинскому делу на международной арене, так как судьба украинской государственности оказалась в руках Антанты, прежде всего Англии и Франции[536].

Думается, что объективный, непредвзятый подход требует большей строгости и коррекции доминирующих взглядов, в частности с точки зрения значения Брестского мира для развития ситуации в Украине непосредственно после января 1918 г.[537]

Дополнительные возможности для этого создают введенные в научный оборот директором Российского государственного архива социально-политической истории А. К. Сорокиным неизвестные ранее объемные документальные данные, касающиеся хода переговоров, понимания логики поведения сторон, определения государственных границ Украины. Они с новой силой демонстрируют необычайную сложность, противоречивость поиска итоговых решений, влияние на них привходящих факторов, пренебрежения традиционной дипломатической этикой и т. п.[538]

Во-первых, европейские государства, прежде всего, Австро-Венгрия, согласившись в критических для себя обстоятельствах на уступку в территориальных вопросах, в частности, в обещаниях решить дело «коронного края», с самого начала обставили соответствующие положения документов такими условиями и оговорками, так ловко вписали их в общий пакет требований к украинской стороне (заранее было почти стопроцентно понятно: выполнить их будет просто невозможно), что в саму основу, философию договора был заложен существенный обман, односторонние выгоды в интересах западных партнеров.

Весь последующий опыт борьбы за реализацию брестских договоренностей с каждым новым шагом все больше убеждал в том, каким неадекватным, асимметричным оказался каркас дипломатической конструкции, наспех выстроенный в конце января 1918 г., как последовательно иностранные союзники отрекались от данных обещаний и взятых обязательств, как элемент за элементом изымали из, казалось, цельного строения важные, краеугольные составляющие, без которых оно вообще теряло смысл и жизненную перспективу.

Во-вторых, и это не менее важно – никоим образом не следует ограничиваться анализом сугубо документальных положений, их потенциального значения, а обязательно выходить на комплексный уровень выводов относительно последствий их преобразования в общественную практику. Тогда, как минимум, возникают вопросы – насколько плата за «хлебный мир» оказалась оправданной ценой реализации шанса продолжения национально-освободительной революции еще в течение менее чем двух с половиной месяцев и стоили ли того народные испытания иностранной военной оккупацией и гетманским режимом, которые объективно привели к новым масштабным социальным катаклизмам в течение короткого времени – еще до конца текущего года.

В-третьих, постепенно на второй план отодвигается внимание к тому, каким образом конференция в Бресте, ее ход и решения сказались на развитии отношений между Российской Федерацией и Украиной, представавшей в двух ипостасях – центральнорадовской Украинской Народной Республики и, под таким же названием, но советского национального государства. Точнее, речь о предметной оценке событий, которые реконструируются на фактологическом уровне порознь: отдельно договоры с Центральными державами и их последствия для УНР (в основном на срезе: австро-германские оккупационные власти – украинские государственные образования) и отдельно для РСФСР (в плоскости завоеванной мирной передышки).

На самом деле, Брест явился важнейшим «историческим перевалом», за которым намечалась весьма непростая развилка, расходящееся движение по которой двух субъектов – Украины и России – могло привести к труднопрогнозируемым последствиям.

Неслучайно о Брест-Литовской мирной конференции в последние годы вспоминали не только в связи с приближением столетнего юбилея нерядовых событий. Участились попытки проводить смысловые параллели, с одной стороны, между соглашениями 1918 г., опытом их реализации, последствиями. С другой стороны, с историческим опытом сравнивали так называемый Минский процесс, преследовавший цель найти способы ликвидации конфликта на Востоке Украины. Естественно, на первый план выходили вовсе не соображения относительно того, что удаленные во времени сверхважные дипломатические акции происходили на братской и для украинцев и для россиян белорусской земле, а поиск логичных (впрочем, и алогичных) объяснений как непосредственным, так и закулисным аспектам имплементации очень непросто достигаемых решений.

Конечно, несомненным остается то, что в урегулирование взаимоотношений между Россией и Украиной, по большому счету, и в 1918 г. и ныне привлекается потенциал европейских стран. Есть и другие важные выводы, как, между прочим, и не вполне убедительные соображения, реальную подпитку для которых лучше всего отыскивать в реальной объективной реконструкции картины конца 1917 – начала 1918 г.

Случалось так, что с первых дней своего существования Украинская Народная Республика попала в эпицентр мировой политики, стала одним из наиболее привлекательных объектов международной дипломатии. Повышенный интерес к Украине проявляли не только страны Антанты, но и Четверного союза. Начав в Брест-Литовске переговоры с Советской Россией, Германия и Австро-Венгрия пристально следили за развитием событий в национальных регионах своего партнера. Противодействие установлению там власти Советов, факты конфронтации с петроградским правительством послужили основанием для того, чтобы попытаться ограничить прерогативы российской делегации, заставить ее согласиться представлять не все государство в бывших имперских пределах, а «исключить» из нее Польшу, Украину, Белоруссию и Прибалтику.

Частично это вытекало из давнего стратегического намерения Германии и Австро-Венгрии развязать мировую войну, а частично из оценки ситуации в России, которая представлялась критической, благоприятной для давления на Совет Народных Комиссаров. Однако представители Советской России на переговорах, считаясь с реальным фактом возрождаемой польской государственности, соглашались исключить из сферы своего влияния и, соответственно, круга отстаиваемых интересов только Польшу[539].

Тогда центральноевропейские государства обратились непосредственно к руководству новых национально-государственных и территориально-административных образований на территории России, в том числе и УНР, с предложением направить своих представителей для участия в Брестской конференции. Центральная Рада и Генеральный секретариат, к тому времени неоднократно заявлявшие о намерении осуществлять международные отношения самостоятельно, а не через посредничество Советской России (якобы сигнализируя о готовности принять участие и в мирной конференции), положительно отреагировали на инициативы, исходившие из Бреста[540]. Однако окончательное решение далось нелегко. В частности осознавалось, что для полноценного участия в переговорах нужна не только формальная, но и юридическая государственная независимость. А непреодолимая инерция политического мышления, неистребимая вера в федералистические идеалы не давали возможности решиться на серьезный шаг. Теплилась надежда и на мир с большевиками, с СНК – ведь двусторонняя дипломатическая активность по преодолению украинско-российского конфликта не снижалась. Вместе с тем тревожило то, что центральноевропейские государства, хорошо понимавшие сложность ситуации, с первых же контактов начали оказывать давление на Киев с тем, чтобы он официально провозгласил независимость УНР. Сначала это вызвало сопротивление части украинских политиков. Так, на заседании Генерального секретариата 26 декабря 1917 г. А. Я. Шульгин, лишь тремя днями ранее возглавивший иностранное ведомство, говорил, что «независимость нам подсовывают немцы и потому ее не нужно провозглашать», предлагал «помириться с большевиками»[541]. А сторонникам немедленного провозглашения независимости генеральный секретарь отвечал: «Немцы признают независимость Украины, но за это выторгуют себе все экономические влияния. С немецкой стороны надвигается на нас большая опасность. Нужно опереться на все живые силы России – новые республики. Самостоятельность настроения масс не подымет и армии нам не создаст. А одновременно придется вести более сильную войну с Россией, в этой войне надо будет опереться на Германию, на ее военную силу, а в результате Украина будет оккупирована Германией…»[542] Опыт безжалостно подтвердит, насколько пророческими оказались те слова.

Итак, по крайней мере, часть лидеров Украинской революции, а среди них и Председатель Генерального секретариата – В. К. Винниченко (да и в определенной степени Председатель Центральной Рады М. Грушевский) реалистически видели перспективу. И если они делали ответственный выбор, то это вовсе не означает, что они были уверены в его правильности, но альтернативы не находили, или не могли ее реализовать.

Нетрудно было предвидеть, что возможностей для маневров на переговорах у делегации УНР будет немного. Да и соответствующих кандидатов в делегацию (в силу полнейшего отсутствия дипломатов хоть бы с каким-то профессиональным опытом, необходимым образованием) найти было невозможно. Поэтому на переговоры были отправлены преимущественно довольно молодые люди: В. А. Голубовичу (главе делегации) было 32 года, Н. Г. Левитскому – 37, Н. М. Любинскому – 26, М. М. Полозу (Полозову) – 27, А. А. Севрюку – 24 года. Неудивительно, что, несмотря на все их потенциальные личностные черты, к моменту Брестской конференции они объективно были мало подготовлены к прямому столкновению, жесткому противоборству с грандами европейской дипломатии.

С первого же дня участия посланцев УНР в Брестских переговорах возникли осложнения. Если Л. Д. Троцкий сразу же, 28 декабря 1917 г., заявил, что российское представительство «не видит никаких препятствий для участия украинской делегации» в мирных переговорах[543], то западные дипломаты начали дискуссию о статусе представителей Киева – является их делегация самостоятельной, или прибыла в составе советской[544]. Но когда Л. Д. Троцкий узнал, что помимо официальных заседаний проходят тайные контакты украинцев с немцами и австрийцами, он начал интенсивные консультации по прямому проводу с Петроградом о необходимости скорректировать им же официально заявленную позицию. Этого требовало и решение Народного секретариата советской Украины о направлении в Брест Е. Г. Медведева, В. П. Затонского и В. М. Шахрая, которые должны были представлять Украину на переговорах в составе единой российской делегации. А поскольку Л. Д. Троцкий, известный своей склонностью к интриганству, вел собственную игру, по сути игнорируя правительственные инструкции, В. И. Ленин и И. В. Сталин вызвали его в Петроград.

Заявление Л. Д. Троцкого о необходимости сделать паузу в работе конференции охотно поддержали представители других делегаций – у всех к тому времени накопилось немало вопросов для согласования с собственными правительствами.

Пригодился такой перерыв и украинской делегации. Дело в том, что в процессе переговоров все жестче проявлялась, так сказать, «протокольная» позиция стран Четверного союза: они не соглашались заключать договор с образованием, которое имело очень размытый статус и неясные перспективы – войдет оно или не войдет в несуществующую на тот момент федерацию, достигнет ли самостоятельности и тому подобное.

И это не было только соблюдением формальностей. Германия и Австро-Венгрия вели себя очень прагматично: они стремились создать самые благоприятные условия для достижения собственных интересов, прежде всего материальных, на «законных основаниях». Смотрели они и в будущее, стремясь изначально обеспечить выгоды своего международного положения в послевоенной Европе.

Опытные дипломаты в данном случае отвергали специфический для международного диалога стиль и категорически требовали решить вопрос о независимости Украины. Так, немецкий генерал М. Гофман «говорил украинским делегатам, что если они хотят иметь формальное право заключить мир независимо от того, заключит ли его Советская Россия, то украинское правительство должно формально провозгласить полную независимость Украинской Республики»[545].

Неслучайно между докладом делегации в Малой Раде и окончательным решением о необходимости Четвертого Универсала была прямая логическая связь (хотя проблема государственного статуса Украины была многоаспектной и сложной)[546]. В этом же ключе – насущной необходимости вести независимую, самостоятельную внешнюю политику – выдержано и «Воззвание Генерального секретариата к народу Украины о мирных переговорах» от 8 января 1918 года[547]. Задачей немедленно заключить мирный договор (как первостепенным аргументом) мотивировал необходимость принять Универсал и председатель Центральной Рады М. С. Грушевский, когда подавал документ Малой Раде 11 января 1918 года[548].

Провозглашение Украинской Народной Республики «самостоятельным, ни от кого не зависимым, свободным суверенным государством украинского народа» стало чрезвычайно важной вехой, открывало возможности участия в международной жизни. Украина выражала желание жить в согласии и дружелюбии со всеми соседними странами[549].

Однако закрепление в высшем акте нового статуса УНР состоялось в тот момент, когда она в буквальном смысле слова была в нескольких шагах от гибели. На Киев наступали советские войска, и очень быстро выяснилось, что оказывать им эффективное сопротивление просто некому.

Поэтому параллельно с событиями в Киеве во время пребывания Л. Д. Троцкого в Петрограде было решено попытаться добиться устранения делегации Центральной Рады от переговоров в Бресте, а вместо этого договориться с западными партнерами об участии в конференции делегации советской Украины. Конечно, было понятно, что без осложнений осуществить этот план будет невозможно ввиду очевидной его невыгодности для стран Четверного союза. Однако расчет базировался на том, что последние вынуждены будут реагировать на реалии – повсеместное распространение власти Советов и сужение до минимума влияния Центральной Рады с явной перспективой ее исчезновения с политической арены вообще[550].

Естественно, что с возобновлением работы конференции в Бресте Л. Д. Троцкий, А. А. Иоффе, Е. Г. Медведев, да и другие советские представители целенаправленно, хотя и с применением дипломатических приемов, стремились реализовать намеченный СНК план. С этой целью они выдвигали различные условия, предостерегали – мол, делегация УНР должна была подписать договоры, которые будут согласованы то ли с правительством России, то ли с советской делегацией, и доказывали западным дипломатам, что подписывать мир с Центральной Радой – все равно что иметь дело со «вчерашним днем», поскольку ее власти в Украине фактически не существует и центральные государства рискуют в глазах всего мира оказаться в анекдотическом положении и т. п.[551] Однако молодые посланцы УНР проявили незаурядную стойкость, отвергали домогательства российского наркома и его коллег. Конечно, им помогало то, что за их спиной находились милитаристски настроенные германские и австрийские представители, без лишних формальностей отметая любые демарши советской стороны[552].

Не меньшая выдержка, принципиальность и последовательность понадобились и в отношениях с германской и австро-венгерской делегациями. Их стремление заключить мир с Украиной обусловливалось не только невозможностью и в дальнейшем вести войну (практически все возможные ресурсы к тому времени были исчерпаны), но и насущной необходимостью получить хлеб, продовольствие, без которых взрывоопасная ситуация, сложившаяся в этих государствах, обещала довольно быстро стать критической. Для М. С. Грушевского – единственного государственного деятеля, инструктировавшего мирную делегацию, было понятно, что при таких обстоятельствах ловкие дипломаты центральноевропейских государств будут искать возможности добиться таких соглашений, при которых откровенно слабую в военно-политическом отношении УНР можно будет заставить «заплатить» за мир своими сырьевыми и продовольственными ресурсами, одновременно экономически и военно-политически ослабляя позиции Советской России. Однако и украинцы должны воспользоваться положением, в которое попали правительства Германии и особенно Австро-Венгрии, для осуществления давних украинских территориальных домогательств: воссоединить с Большой Украиной ее западные земли[553].

Следует отметить, что лидеры украинского движения в Австро-Венгрии («Украинская Парламентарная Репрезентация» и Народный комитет) вели себя несколько двусмысленно. С одной стороны, они постоянно заявляли о желании воссоединить две ветви украинского народа, а с другой – сами же доказывали практическую нереальность осуществления таких стремлений в ближайшее время и согласны были удовлетвориться культурно-национальной автономией украинцев в составе империи (старая идея «коронного края» – «кронланда»). Поэтому М. С. Грушевский, точно определив линию будущей границы между Польшей и Украиной на северо-востоке («беспокоясь о каждом городке, о каждом селе с украинским населением»), считал, что при уступчивости Австро-Венгрии в конце концов можно будет, использовав все возможности на переговорах, согласиться и на упомянутый более умеренный вариант[554].

Но с первых же контактов (как официальных, так и частных) австро-германская сторона то с негодованием, то с насмешкой отвергала украинские предложения, высокомерно заявляя, что не допустит вмешательства в свои внутренние дела, ни за что не согласится на «территориальные аспекты», в частности никаких разговоров о Карпатской (Венгерской) Руси (Закарпатье) и слышать не хотела. Категорически отвергались предложения провести референдум в Галиции и на Буковине для выяснения настроений населения о его самоопределении. Признание независимой УНР ставилось в прямую зависимость от согласия Украины на границу, существовавшую между Россией и Австро-Венгрией к началу мировой войны[555].

Однако венское и берлинское правительства все настойчивее требовали от своих дипломатов не возвращаться с конференции без хлеба. Украинские же делегаты, хотя и сами были представителями страны, оказавшейся в крайне критическом положении, настаивали на своем.

Тогда, подтвердив 18 января 1918 г. специальным заявлением полномочия делегации Центральной Рады и официально признав УНР независимым государством, имеющим право самостоятельно заключать международные договоры, австро-германская сторона на сепаратном совещании с украинскими представителями оказала на них беспрецедентное давление. Министр иностранных дел Австро-Венгрии О. Чернин от лица обоих государств подчеркнул, что правительство УНР находится в безнадежном положении, а потому нужно немедленно подписать подготовленный проект договора. В нем содержались всего лишь три позиции: общая констатация завершения состояния войны; намерение установить дипломатические и консульские отношения между центральными государствами и УНР; обязательство УНР поставить центральным государством 1 млн тонн зерна и множество других пищевых продуктов. Остальные вопросы откладывались до специального согласования их правительствами[556].

На следующий день украинские дипломаты предложили свой контрпроект. В нем также было три пункта: граница в Холмщине пролегает по этнографическому принципу; обязательство УНР предоставить центральным государствам зерно и сырье должно быть зафиксировано отдельным дополнительным (впоследствии оно станет «тайным») соглашением; Австро-Венгрия обязана провести границу на основании этнографического раздела Галиции на Западную и Восточную и образовать из Восточной Галиции и Буковины коронный край[557].

После официального ознакомления партнеров с этими условиями руководители австро-венгерской и немецкой делегаций О. Чернин и Р. Кюльман срочно выехали в Берлин на широкое совещание членов правительства обоих государств. На нем окончательно было решено «любой ценой заключить с Украиной мир и оказать ей военную помощь, если она сама ее попросит»[558]. По сути, было получено принципиальное согласие на вариант, предложенный украинской делегацией.

Но времени на внимательное редактирование итогового документа практически не было: из Украины поступали тревожные сообщения. Украинская делегация еще до полудня 26 января через специального курьера получила сведения, что Центральная Рада накануне оставила Киев, но скрыла информацию до подписания договора 27 января[559]. Собственно, речь идет об Основном договоре и ряде дополнительных тайных протоколов, значение которых отнюдь не было второстепенным.

Основной текст договора удостоверял завершение состояния войны между Украинской Народной Республикой, с одной стороны, и Германией, Австро-Венгрией, Болгарией, Османской империей – с другой, а также их желание жить в мире и дружбе. Стороны отказывались от взаимных территориальных и материальных претензий, обменивались военнопленными, обязывались наладить экономические отношения[560].

Договор, подписанный представителями УНР с Центральными государствами, – это акт геополитического масштаба: он стал первым договором времен мировой войны, укротившим кровавое сумасшествие на гигантских пространствах с десятками миллионов населения. На дипломатическом фронте достигалась одна из стратегических задач Украинской революции, что было вполне созвучно стремлениям народов воюющих стран, всего человечества.

Вместе с тем, оценивая брестские соглашения, очень важно рассматривать все документы в комплексе. А в многочисленных спорах нужно избегать абстракций; вполне резонно прислушиваться к размышлениям непосредственных творцов важных исторических актов.

Так, уже 27 января 1918 г. граф О. Чернин прислал в Вену сообщение чрезвычайной важности, в котором передано не только полное содержание достигнутых с УНР соглашений, но и смысловая расшифровка формул и их комбинаций, разгадать дальновидные последствия реализации которых украинским делегатам было крайне трудно.

Кстати, здесь постарался украинец Н. К. Зализняк, который, не имея никаких официальных полномочий, с огромным энтузиазмом убеждал делегацию УНР согласиться с формулировками, предложенными западными партнерами[561] (дальнейшая его судьба свидетельствует, что выявленная активность была отнюдь не бескорыстной). В упомянутом документе среди прочего говорилось о таком:

Граница между Австро-Венгрией и Украиной остается такой же, какой она была до 1914 г. между Австро-Венгрией и Россией. Что же касается границы УНР с Польшей, то ее должна была позже установить смешанная комиссия[562].

Другим положением документа (секретного протокола) Украина обязывалась поставить Центральным государствам не менее 1 млн тонн зерна и, по словам О. Чернина, Германия и Австро-Венгрия «должны помочь в организации транспорта через предоставление воинского и технического персонала, так что поставки должны оказаться в наших руках»[563].

В тайной декларации, которой обменялись лишь министр иностранных дел Австро-Венгрии и представители украинской делегации, речь шла о гарантиях в УНР, предоставляемых национальным меньшинствам и обещаниях цесарского правительства разработать до 20 июля 1918 г. законопроект, согласно которому Восточная Галиция и Буковина с украинским населением должны были объединиться в один «коронный край», а также заверениях, что правительство империи постарается придать этому силу закона[564].

Кажется, асимметрия здесь столь разительна, даже возмутительна, что не заметить различия (пропасти) между уже осуществленным, законодательно гарантированным и сомнительно обещанным и слишком проблематично достижимым не может никто, способный логически мыслить. Но и приведенное положение было одобрено.

В сущности, если дипломатический язык перевести на безжалостно-объективные оценки, то неопровержимой является данность: безвыходным положением руководства УНР новоявленные партнеры воспользовались ловко и сполна. Каждое положение итоговых документов обусловливалось таким множеством предостережений, что при реалистическом взгляде на них становилось понятно: или Украина будет платить неадекватную цену за обещанную помощь, или ее грубо, унизительно обманут, как это было, например, с абсолютно невыполнимыми условиями, за что в пользу УНР вроде бы решались вопросы о Холмщине, Подляшье и Восточной Галиции.

Неопровержимым является и то, что если бы Германия и Австро-Венгрия не получили очевидной экономической корысти (вероятно, стоит вспомнить, что на основе выработанного смешанного специальной экономической комиссией соглашения в апреле 1918 г. Украина должна была поставить Германии, кроме хлеба, 400 млн штук яиц, 2,75 млн пудов мяса (в живом весе), 37,5 млн тонн руды и еще много сырья), что давало возможность снять внутреннее напряжение в этих голодающих странах, то едва ли государства Четверного союза вообще подписали бы какое-либо соглашение с УНР[565].

Австро-Германская сторона под различными предлогами буквально отобрала у украинских дипломатов единственный экземпляр тайного договора о Галиции (передав его на хранение в Министерство иностранных дел Германии) с тем, что, в случае несоблюдения Украиной условий поставок хлеба (а то, что их можно выполнить, мог верить только абсолютно лишенный реализма политик) автоматически утратят силу все договоренности[566]. Путем откровенного циничного шантажа Вена добилась существенного пересмотра тайного соглашения о Холмщине в пользу поляков, не особенно заботясь о грубом нарушении научно-этнографического принципа и не оставляя настойчивых попыток вообще «законно похоронить» все соглашения в части взятых перед украинцами обязательств[567].

Во многом некорректной оказалась конкретизация положений экономического договора: они постоянно шли на грани срыва, поскольку западные делегации откровенно добивались односторонних преференций. Всячески уклоняясь от точной фиксации своих обязательств, они, существенным образом уменьшая объемы возможного экспорта в Украину, поставили украинской стороне требование подписать, а потом и выполнить условия, которые были заранее непропорциональными, проигрышными и, в конечном итоге, даже губительными для украинской экономики (а в принципе – часто просто нереальными)[568].

Для достижения цели Берлин и Вена не останавливались перед беспардонной ревизией и фальсификацией «большого договора», подписанного в Бресте 27 января 1918 г. Недалеко от истины был А. И. Деникин, считавший, что в основу своей экономической политики Германия положила принцип: «…для данного момента – выкачивание из Украины по возможности наибольшего количества сырья, для чего был запрещен или усложнен товарообмен с соседями, даже с оккупированной немцами Белоруссией; на будущее – захват украинского рынка… овладение или подрыв украинской промышленности и искусственное образование значительной задолженности Украины»[569].

Еще в ходе конференции развеялись надежды на приумножение украинских вооруженных сил за счет формирований из военнопленных, попавших в немецкие и австро-венгерские лагеря. На соответствующие просьбы представителя правительств центрально-европейских государств ответили фактически отказом[570]. Ссылаясь на технические трудности передислокации украинских войск для передачи их под начало Центральной Рады, они взамен добивались похода в Украину собственных регулярных вооруженных сил. Делегация УНР после надлежащих консультаций с правительством, уже находившимся в Житомире, делала попытки договориться о том, чтобы немецкие войска дислоцировались только вдоль линии северной границы Украины. Но, имея реальную силу, австро-немецкая сторона не столько договаривалась, сколько диктовала свои условия. И поэтому без особых трудностей, воспользовавшись беспомощностью Центральной Рады, провела решения, в соответствии с которыми вооруженные силы Австро-Венгрии и Германии – как гарантия соблюдения других положений договора – должны были продвинуться вглубь Украины. Собственно, даже текст соответствующего документа – обращение Центральной Рады к правительствам Германии и Австро-Венгрии – выработала немецкая сторона, а украинскому представителю Н. М. Любинскому ничего не оставалось, как подписать чужой текст[571]. Д. И. Дорошенко приводит убедительные аргументы в пользу вывода, что «сама вооруженная интервенция… была уже наперед решена в Берлине еще перед подписанием мирного договора»[572]. И, не дожидаясь, пока украинские лидеры убедят собственный народ в целесообразности оккупации, начали 18 февраля 1918 г., по словам В. К. Винниченко, «военный променад по Украине»[573]. Приблизительно 25-тысячное большевистское войско не могло рассчитывать на сколько-нибудь серьезное сопротивление хорошо организованным и вооруженным армиям, достигающим количества 500 тысяч бойцов. В апреле советская власть на всей территории Украины была уничтожена и восстановлена власть Центральной Рады.

Следовательно, первая широкомасштабная внешнеполитическая акция Украинской Народной Республики – участие в Брестской мирной конференции – ознаменовалась преобразованием только что возрожденного национального государства в полноправный субъект международных отношений, практически мгновенным европейским признанием. Но достигнутый на конференции успех – заключение мирного договора – придал настолько зловещую роль внешнеполитическому фактору, что именно он стал решающим в гибели того же государства, прервал республиканско-демократический этап Украинской революции, поставил нацию перед необходимостью преодолевать новые испытания.

В ходе Брест-Литовской конференции Центральные державы добились реализации одной из важных целей, которую они перед собой ставили – серьезного ослабления позиций Советской России на переговорах. Вплоть до подписания договоров с УНР западные дипломаты демонстрировали почти полное нежелание вести диалог с российской делегацией – дескать, хватало хлопот в общении с украинской стороной[574]. Последнюю это устраивало: получая признание и поддержку новых союзников, опираясь на их могущественный потенциал, предполагалось рассчитывать на то, что во взаимоотношениях с Россией позиции укрепляются настолько, что при неизбежном в перспективе решении различных вопросов можно будет чувствовать себя достаточно уверенно: тылы надежно защищены.

Для Советской России происходящее оборачивалось практически сплошным негативом. Мало того, что стратегически молодое, неокрепшее государство существенно отбрасывалось на такие позиции, о которых нельзя было и помыслить ни накануне, ни в ходе мировой войны. Вырисовывалась вполне прозрачная перспектива: австро-немецкий блок и дальше будет диктовать свои условия, а Украинская Народная Республика под его защитой также будет стремиться к реализации своих интересов с силовых позиций, во всяком случае – получать возможность при возникновения проблем или противоречий прибегать к шантажу и давлению.

Так, собственно, и произошло. Руководство РСФСР вынуждено было только безучастно наблюдать, как 18 февраля 1918 г. началась и происходила военная оккупация Украины, как малочисленные красноармейские отряды пытались противостоять массированному иноземному нашествию. Считаясь с реальной расстановкой сил, Советская Россия пошла на подписание 3 марта 1918 г. грабительского, аннексионистского унизительного Брестского договора. За получаемую мирную передышку довелось очень дорого «заплатить». В частности, пункты договора, касающиеся Украины, еще более юридически отделяли и, условно говоря, удаляли ее от России.

В соответствии с шестой статьей Брест-Литовского договора Украина практически отторгалась от Российской Федерации, на ее территорию вводились оккупационные войска. Советское правительство обязывалось немедленно заключить мир с правительством, санкционированным оккупантами. С территории Украины незамедлительно выводились все красноармейские части. Необходимо было также прекратить всякую агитацию и пропаганду против правящего режима, что было равносильно сворачиванию, прекращению деятельности местных большевистских организаций[575].

Конечно, В. И. Ленин, его сторонники, добившись в нелегкой борьбе преимущества над «левыми коммунистами», выступавшими за «революционную войну», доказывали, что другого выхода у них не было – экстремальные обстоятельства вынуждали пойти на невероятные жертвы, в том числе и относительно интересов трудящихся Украины в расчете на то, что мирная передышка все изменит: оперативно будет наращен необходимый потенциал советской власти, а подымающаяся революционная волна в Европе неизбежно снесет империалистические режимы. В целом возникнут надежные предпосылки для ликвидации несправедливых, навязанных соглашений, возвращения осуществленных ранее завоеваний.

Такая логика и аргументы были поддержаны большинством делегатов VII Экстренного съезда РКП(б) и IV Всероссийского съезда Советов, в том числе и посланцев Украины.

В таком же духе были одобрены и решения Второго Всеукраинского съезда Советов рабочих солдатских и крестьянских депутатов, состоявшегося 17–19 марта 1918 г. в Екатеринославе. К тому моменту австро-немецкие войска оккупировали большую часть Правобережья и стремительно продвигались вглубь республики. Из 1200 делегатов большевиков было только 401. К ним примыкали 27 левых украинских социал-демократов. Наиболее многочисленной оказалась объединенная фракция российских и украинских эсеров. Им принадлежало 414 голосов. Их поддерживали 13 украинских социал-демократов. 90 человек были беспартийными. Остальные представляли менее влиятельные политические партии и лагеря[576].

Съезду предстояло выработать непростую линию поведения в условиях, когда надо было считаться не только с фактом реализации Брестского мира, подписанного Центральной Радой (он естественно не признавался правомочным и массы призывались к нещадной войне с иностранными поработителями), но и с условиями мира, достигнутыми 3 марта 1918 г. Центральными государствами с Советской Россией.

Делегаты Всеукраинского съезда Советов, преодолев сопротивление «левых коммунистов», одобрительно отнеслись к выходу из войны РСФСР, приветствовали достигнутую мирную передышку, признали ее жизненно необходимой для сохранения базы международной социалистической революции.

Одновременно Второй Всеукраинский съезд Советов решил провозгласить Украину самостоятельным государством, чтобы не дать Германии ни единого повода обвинить РСФСР в нарушении причастности к вооруженным акциям против оккупантов, взять на себя всю ответственность за продолжение военной борьбы.

V. Новые обстоятельства рождают новые проблемы

1. Вокруг Донецко-Криворожской Советской Республики

Изменяющиеся, как в калейдоскопе, события в Украине в первые месяцы 1918 г., с одной стороны, свидетельствовали о непрочном, неустойчивом положении обоих государственных образований с одинаковым названием – Украинская Народная Республика, а с другой – обнаруживали все новые проблемы в их отношениях с РСФСР, как, впрочем, и с другими административно-государственными единицами бывшей империи. По большому счету, преобладающее большинство их возникало совсем не случайно, и не «на пустом месте». Просто в новых условиях историческое время как бы ускорялось и то, что зрело достаточно долго, вдруг выливалось во взрывообразную форму, на первый взгляд, выглядело некими неожиданностями – «сюрпризами».

Одним из подобных свидетельств революционно-преобразовательных процессов явилась история создания Донецко-Криворожской Советской Республики. Непростому феномену посвящается немало публикаций, что отчасти объясняется и новейшими кризисно-военными событиями на Востоке Украины[577]. Часть из них носит откровенно конъюнктурный, пропагандистско-спекулятивный характер, что в какой-то мере коснулось и специальной монографии[578]. Потому она не получила единодушной оценки ученых и политиков[579].

Поэтому представляется вполне оправданным, по возможности кратко, обратиться к истории создания и функционирования ДКСР, поставив в центр внимания факты, документы, попытаться оценить их в контексте именно украинско-российских отношений.

Провозглашение Донецко-Криворожской Советской Республики в конце января 1918 г. имело свою предысторию, логику и основание.

Для Временного правительства, унаследовавшего великодержавные, централистические подходы царизма к национальной политике, для проправительственных партий и организаций (кадеты, эсеры, меньшевики, Бунд) Украина существовала в основном, и даже исключительно, как географическое, а не политико-административное, тем более – государственное (пусть – потенциально!) понятие. Соответствующей была и реакция Временного правительства на попытки Центральной Рады вытребовать для Генерального секретариата (органа исполнительной власти рождающейся автономии, которая де-факто уже признавалась официальным Петроградом) прерогативы в пределах девяти губерний: Киевской, Подольской, Волынской, Черниговской, Полтавской, Харьковской, Екатеринославской, Херсонской и Таврической (северные уезды без Крыма)[580].

«Временной инструкцией Генеральному секретариату Временного правительства на Украине» от 4 августа 1917 г. полномочия Генерального секретариата ограничивались первыми пятью из перечисленных губерний. Наиболее развитые в промышленном отношении губернии Левобережья, а также товарно-земледельческие губернии юга Украины таким образом «изымались» из сферы влияния УЦР. Одним из аргументов многомесячной полемики вокруг этого вопроса был смешанный состав населения обозначенной территории, в том числе и Донецко-Криворожского региона[581].

Центральна Рада, со своей стороны, долгое время не проявляла надлежащей твердости, последовательности, принципиальности относительно Донкривбасса, как органической составляющей Украины. Встретив Инструкцию Временного правительства негодованием, после бурного обсуждения ее на заседаниях Малой Рады (президиума) и сессии УЦР, документ Временного правительства, а следовательно, и его позиция относительно Донкривбасса были в целом одобрены[582].

После свержения Временного правительства был затронут вопрос «об объединении украинских земель», и 31 октября Центральная Рада приняла решение: «Распространить в полной мере власть Генерального секретариата на все отделенные земли Украины, где большинство людей являются украинцами, а именно – Херсонщину, Екатеринославщину, Харьковщину, материковую Таврию, Холмщину, часть Курщины и Воронежчины»[583].

В Третьем Универсале Центральной Рады (7 ноября 1917 г.) Харьковщина и Екатеринославщина уже безоговорочно рассматривались как украинская территория[584]. Общим недостатком перечисленных решений и документов было то, что четкого деления территорий, к примеру, на уездном уровне, не предполагалось. К тому же, как в официальных актах Временного правительства, так и Центральной Рады, совершенно не упоминалось о возможных размежеваниях (границах) на Востоке Украины, непосредственно в зоне Войска Донского. Такая неопределенность в большинстве случаев воспринималась как территориальная противоречивость, что могло, и на деле служило почвой для проявления своевольных тенденций, попыток реализации субъективных намерений.

К концу осени 1917 г. выкристаллизовалась идея образования Донецко-Криворожской Республики. Она детерминировалась позицией большевиков Левобережья относительно отличия Донецкого и Криворожского бассейнов от хозяйственных основ остальной территории Украины, проблематичности вхождения Донкривбасса в состав Украины, необходимости выяснения этого вопроса путем референдума. Осенью 1917 г., после того, как Центральная Рада объявила себя высшей властью в Украине, а вопреки этому усилился процесс установления власти Советов на местах, особенно в промышленных, пролетарских центрах, идея вычленения Донкривбасса получила новые импульсы и постепенно начала переходить в практическую плоскость.

Как известно, большевики Юго-Западного края в ноябре 1917 г. предложили созвать Всеукраинский съезд Советов для решения наиболее актуальных проблем тогдашней жизни. Эту идею поддержали многие местные Советы[585].

В то же время областной комитет РСДРП (большевиков) Юго-Западного края, первым осознавший необходимость консолидации сил во всеукраинском масштабе, выступил с инициативой созыва всеукраинского съезда большевистских организаций, чтобы образовать руководящий партийный центр большевиков Украины. Если бы эта инициатива была поддержана Донецко-Криворожским обкомом партии и лично Ф. А. Сергеевым (Артемом) как членом ЦК РСДРП(б), то такой центр, очевидно, удалось бы создать уже в декабре 1917 года. Но этого не произошло. На Областной (Краевой) съезд РСДРП(б), состоявшийся в Киеве 3–5 декабря, приехали делегаты от большевистских организаций Юго-Западного края, Юго-Западного фронта, Екатеринослава и Елисаветграда. В то время, как в Киеве заседал Областной (Краевой) съезд РСДРП(б), в Харькове делегаты собрались на свою отдельную областную партийную конференцию. Проигнорировав съезд в Киеве, конференция сочла нужным «созвать в ближайшем будущем съезд партийных организаций Донецко-Криворожского бассейна и Юго-Западного края», но не для организационного объединения, а только «с целью разработки общего плана агитации и борьбы»[586].

Вместе с тем руководящие работники Донецко-Криворожской областной партийной организации заняли двойственную позицию относительно Всеукраинского съезда Советов: с одной стороны, на ряде заседаний поддержали идею созыва Всеукраинского съезда Советов, выделили своего представителя в Организационное бюро по подготовке съезда, содействовали избранию делегатов на съезд, а с другой – одновременно в Харьковском городском и Донецко-Криворожском областном Советах рабочих и солдатских депутатов обсуждали идею создания областной Донецко-Криворожской Советской Республики[587].

Возникает предположение, что недостаточной активностью (скорее – пассивностью, отсутствием стремления к консолидированности) в деле созыва съезда Советов в Киеве большевистские лидеры Донкривбасса отчасти также повлияли на его провальный итог.

Выступая 17 ноября 1917 г. на пленуме областного комитета Советов Донецкого и Криворожского бассейнов при обсуждении украинского вопроса, Артем поддержал меньшевика Рубинштейна и эсера Голубовского и высказался в поддержку свободы самоопределения областей и народов, против «аннексирования» их Центральной Радой. Он предлагал «создать независимую от киевского центра самоуправляемую автономную Донецкую область и добиваться для нее всей власти Советов». По предложению Артема пленум принял решение: «Развернуть широкую агитацию за то, чтобы оставить весь Донецко-Криворожский бассейн с Харьковом в составе Российской Республики и отнести эту территорию к особой, единой административно-самоуправляемой области»[588].

Эта идея отражена и в резолюции общего собрания Харьковского Совета, одобренной 24 ноября. Донецкий и Криворожский бассейны рассматривались в ней как область, не входящая в состав Украины. 22 ноября это же соображение также включили в резолюцию общего собрания рабочих и служащих Харьковского узла Южных железных дорог, одобренную после выступления Артема[589].

По примеру последнего, выполняя постановление пленума областного комитета Советов, действовали и другие большевики Харькова. Выступая 29 ноября в Думе, член большевистской фракции Э. В. Лугановский утверждал, что Харьковская губерния и Донбасс находятся на территории, не принадлежащей Украине, отнесение их к Украине «в экономическом отношении весьма губительно, поскольку тем самым осуществляется расчленение Донецкого бассейна»[590].

Так было положено практическое начало кампании за вычленение из Украины Донецко-Криворожской области в отдельную административную единицу. В декабре 1917 г. проблему должен был решить III съезд Советов Донецко-Криворожской области при обсуждении вопроса об областной организации.

Намерение организовать «областную» республику противопоставлялось Украинской Народной Республике, квалифицировавшейся местными большевиками как буржуазное государство, как это тогда делалось в официальных документах и ленинским Совнаркомом. Всеукраинский съезд Советов, состоявшийся 11–12 декабря 1917 г. в Харькове, провозгласил Украину Республикой Советов, заявил о свержении власти Центральной Рады, установлении федеративных связей Советской Украины с Советской Россией, избрал Центральный Исполнительный Комитет (ЦИК) Советов, а последний выделил из своего состава Народный секретариат – первое советское правительство Украины. Треть избранного на съезде ЦИК Советов составляли представители Советов Донецко-Криворожской области, а некоторые из них, в том числе Артем, вошли также в состав Народного секретариата.

Однако, вопреки этим решениям, I Всеукраинский съезд Советов, по настоянию делегатов от Донецко-Криворожского района, обсудил вопрос «О Донецко-Криворожском бассейне». В резолюции по этому вопросу сказано: «Всеукраинский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов протестует против преступной империалистической политики руководителей казацкой и украинской буржуазных республик, которые пытаются поделить между собой Донецкий бассейн, и будет добиваться единства Донецкого бассейна в границах Советской Республики»[591].

Проект резолюции, очевидно, готовился к III съезду Советов Донецко-Криворожской области и со временем был лишь соответственно отредактирован: таким образом резолюция не совсем удачно маскировала понятие «Российская Республика» словами «Советская Республика».

27–30 января 1918 г. состоялся IV областной съезд Советов рабочих и солдатских депутатов. На съезде присутствовали делегаты с правом решающего голоса (48 большевиков, 19 эсеров, 5 меньшевиков, 2 беспартийных)[592].

В повестку дня были внесены вопросы: 1) текущий момент; 2) экономическая политика в Донецком бассейне; 3) областная организация. В последнем пункте, собственно, точнее было бы говорить об «организации области». Доклад по этому вопросу сделал С. Ф. Васильченко. Основные его тезисы, согласно газете «Донецкий пролетарий», сводились к следующему:

«По мере укрепления советской власти на местах Федерации Российской Социалистической Республики будут строиться не по национальному признаку, а согласно особенностям национально-хозяйственного быта. Такой самодостаточной в хозяйственном отношении единицей являются Донецкий и Криворожский бассейны. Донецкая республика может стать образцом социалистического хозяйства для других республик. В силу этого Донецкий и Криворожский районы должны иметь самостоятельные органы экономического и политического самоуправления. Власть, организующаяся в области, – Совет Народных Комиссаров, ответственен перед съездом и перед исполнительным органом съезда – областным комитетом»[593].

С содокладом по обсуждаемому вопросу выступил член ЦИК Советов Украины, народный секретарь труда Н. А. Скрыпник. Он был противником выведения Донецкого и Криворожского бассейнов из состава Украины. Однако четкостью аргументации его позиция не отличалась. «Ставить во главу угла организации власти экономический принцип – верно; нельзя, однако, будущее переносить в современность, – говорил народный секретарь. – Мир, прежде всего, означает национальный вопрос, право наций на самоопределение»[594].

Таким образом, не возражая против экономического принципа строения федеративного пролетарского государства в целом, Н. А. Скрыпник считал преждевременной его реализацию относительно Донкривбасса. Эклектизм взглядов одного из ведущих большевистских деятелей Украины привел его к отстаиванию соответствующей искусственной формулы: «Выделение Донецкого бассейна означало бы подрыв советской власти и усиление Генерального секретариата. Автономия необходима, но как часть, входящая в состав Украинской Федерации»[595].

В разгоревшейся дискуссии, которая приобрела довольно острый, эмоциональный характер, позицию Н. А. Скрыпника поддержали только эсеры (Голубовский), а среди большевиков представитель ЦИК Советов Украины оказался по сути в изоляции и подвергся яростным нападкам со стороны приверженцев образования Донецко-Криворожской Республики. Последние никаких новых аргументов не выдвигали, однако консолидировано обвиняли Н. А. Скрыпника в национализме. Так, Артем, исходя из идеала всеобщей пролетарской федерации, заявлял: «Мы не разбиваем ни одной федеративной республики, не посягаем на национальные интересы Украины, мы не собираемся создавать независимую республику. Разве мы собираемся проводить особую таможенную политику и т. д.? Мы хотим связаться со всей страной. «Вся власть Советам» – вся власть пролетариату и беднейшему крестьянству, которым никого не нужно угнетать»[596].

В контексте приведенного очевидно отождествление «всей страны» с Россией в ее бывших пределах. И уже оттуда вытекали обвинения Н. А. Скрыпника в склонности к сепаратизму. Артем подчеркивал: «Сепаратисты не мы, а вы (Н. А. Скрыпник, ЦИК Советов Украины. – В. С.). Почему вы стремитесь быть с Киевом? Потому что Советская республика не по национальному признаку для вас более крепкий орешек, чем национальная. …Мы как большевики не расходимся с тов. Скрыпником. Мы расходимся с ним как с официальным представителяем Украинского ЦИК»[597].

Артем утверждал, что уже после победы социалистической революции национальный вопрос потеряет свое значение. Эта позиция была поддержана и развита в выступлениях других сторонников создания Донецко-Криворожской Республики. В частности, М. П. Жаков доказывал: «Если политика Донецкого бассейна может быть чему-то подчинена, то, конечно, не случайным временным политическим задачам наших украинских товарищей, а политике промышленных центров севера.

Донецкий бассейн важен прежде всего для судьбы всей русской революции в целом. Его организация, революционное строительство (а здесь еще не было революции, не было «Октября») должны стоять на первом месте. Конечно, мы обязаны помочь своим участием в жизни всего юга преодолеть влияние мелкой буржуазии как на Украине, так и на юго-востоке, однако именно для этого «пролетарский кулак», который сейчас распластан на все пять пальцев, должен быть стиснут, организационной расхлябанности и многовластию следует положить конец»[598].

Еще более резкие формулировки употребил С. Ф. Васильченко в заключительном слове по обсуждаемому вопросу. «Скрыпник двумя ногами стоит на национализме, – безапелляционно заявил докладчик. – Прав Сандомирский (меньшевик, в принципе поддержавший идею создания Донецко-Криворожской Республики. – В. С.) – что-то одно: либо социалистическая революция, либо вы погрязнете по колено в национализме. Скрыпник утверждает, что еще не изжиты национальные предрассудки. Однако Рада погибла под давлением сил вне Украины, и все-таки она погибла, и восстания в ее защиту не произошло. Если III Всерос. Съезд говорит о федерации национ. республик, то это не исключает объединения по экономическому (признаку)… Нам не нужны ни министерство иностранных дел, ни монетные дворы, нам нужна советская власть, исполнительница центральной власти Совета Народных Комиссаров»[599].

Н. А. Скрыпник попробовал переломить ситуацию и внес на рассмотрение проект резолюции, которая, по его мнению, примиряла возникшие разногласия. В документе предлагалось: «IV областной съезд Советов рабочих депутатов Донецк. Бас. и Криворожского района постановляет: 1) Донецк. Бас. и Криворожск. район составляют автономную область южно-русской Украинской Республики как части Всероссийской Федерации Советских Республик»[600].

Однако такая, в сущности, паллиативная позиция была решительно отброшена большинством принявших участие в дебатах, и Н. А. Скрыпник сам снял свой проект резолюции, добавив, что «она (резолюция. – В. С.) носила декларативный характер и не преследует цель дезорганизовать фракцию»[601].

50 голосами был принят проект резолюции, внесенный С. Ф. Васильченко. В документе было зафиксировано: «По мере того, как в свободной федерации советских республик России с развитием социалистической революции средства производства будут обобществляться, главные отрасли промышленности национализироваться, отделение республик все больше будет и должно проводиться по принципу особенностей той или иной области в хозяйственно-экономическом отношении.

Донецкий и Криворожский бассейны как область, которая уже и сейчас имеет свое определенное экономическое хозяйственное лицо, должен иметь собственные органы экономического и политического самоуправления, единые органы власти, которые организуют в бассейне политический, экономический и культурный правопорядок Советской республики»[602].

Согласно резолюции, следовало избрать областной комитет Советов Донецко-Криворожской области, который, в свою очередь, должен был организовать Совет Народных Комиссаров Донецко-Криворожской Республики.

В областной комитет были избраны пять большевиков – С. Ф. Васильченко, М. П. Жаков, М. С. Тевелев, И. М. Варейкис, Андреев; один меньшевик – Рубинштейн; три эсера – Киричек, Ровенский, Макарьян. Кандидатами в члены обкома были также избраны Алексеев, Марк, Попов (все меньшевики) и Голубовский, Добровольский, Черный (все эсеры)[603]. Через день после окончания съезда Советов, 14 февраля (1 февраля по ст. ст.) 1918 г., областной комитет Советов сформировал Совет Народных Комиссаров Донецкого и Криворожского бассейнов.

В состав областного Советского правительства вошли Ф. А. Сергеев (Артем) – председатель Совнаркома и комиссар по делам народного хозяйства и его единомышленники: С. Ф. Васильченко – народный комиссар внутренних дел, М. П. Жаков – комиссар по народному образованию, А. З. Каменский – комиссар по государственному контролю, Б. Г. Магидов – народный комиссар труда, В. И. Межлаук – народный комиссар финансов, М. Л. Рухимович – народный комиссар по военным делам, В. Г. Филов – комиссар по судебным делам. В то же время областной комитет Советов вменил в обязанность областному Совнаркому претворять в жизнь декреты СНК Российской республики, а ЦИК Советов Украины постановил считать «органом, параллельным областному комитету». Правда, здесь же было добавлено, что «советы Донецкого бассейна принимают участие в общем строительстве государственной жизни с советами всего юга России – Украины и Доно – Кубано – Терского района»[604].

Образование независимой от Украины Донецко-Криворожской Республики было теоретической и практической ошибкой, порожденной не только непониманием путей национально-государственного строительства, но и амбициозностью организаторов республики. Вопреки решениям III Всероссийского съезда Советов, положившего в основу Советской Федерации объединение советских национальных республик, инициаторы Донецко-Криворожской Республики, в том числе делегаты этого съезда Ф. А. Сергеев и С. Ф. Васильченко, считали, что Российская Советская Республика должна быть федерацией экономически однородных областей, а не национальных советских республик.

Отделение от Украины промышленно развитой области ухудшало экономическое и военное положение республики, противоречило интересам всех прежде угнетаемых наций, в том числе украинцев, их извечному стремлению к образованию Украинского государства.

Разделяя отношение «левых коммунистов» к Брестским переговорам, руководители Донецко-Криворожской Республики некоторое время успокаивали себя тем, что международные соглашения по поводу Украины, какими бы они ни были, кем бы ни подписывались, не распространяются на Донкривбасс. Однако австро-немецкое командование так не считало. Ориентируясь на государственные границы, определенные III и IV Универсалами Центральной Рады, австро-германские войска начали оккупацию восточных земель Украины. Но даже после этого Ф. А. Сергеев, С. Ф. Васильченко, М. П. Жаков, их единомышленники продолжали упрямо настаивать на своем. Они еще некоторое время игнорировали призывы Председателя Народного секретариата Украины Н. А. Скрыпника (на эту должность его назначили 4 марта 1918 г.) к объединению всех вооруженных сил южных советских республик (Украинской, Донецко-Криворожской, Донской, Крымской, Одесской), координации их действий для отпора захватчикам.

Анализируя позже отношения между ЦИК Советов Украины, Народным секретариатом и Советом народных комиссаров Донецко-Криворожской Республики, В. П. Затонский отмечал: «…В этом и заключалась разница между народным секретариатом и группой тов. Артема в Харькове, екатеринославцами и нашими криводонбасцами, что последние старались оградить себя от «советской» Украины в своем Донбассе, а мы пытались образовать национальный украинский советский центр для всей Украины»[605].

Совнарком РСФСР не признал Донецко-Криворожскую Республику ни самостоятельной республикой, ни частью Российской Федерации. А в телеграммах представителям СНК в Украине Г. К. Орджоникидзе и В. А. Антонову-Овсеенко В. И. Ленин требовал строгого соблюдения суверенитета советской Украины, невмешательства в деятельность ЦИК Советов Украины, тактичности в национальном вопросе, заботы об укреплении сотрудничества Украинской и Российской советских республик.

Во время работы III Всероссийского съезда Советов Артем встречался с В. И. Лениным и пытался получить его согласие на образование Донецко-Криворожской Республики. По свидетельству В. П. Затонского, он не добился санкции В. И. Ленина на отделение Донецко-Криворожской области от Украины. В середине января 1918 г. В. И. Ленин собирал данные об отношении делегатов III Всероссийского съезда Советов от Украины к идее срочного созыва II Всеукраинского съезда Советов, чтобы образовать авторитетное правительство Советской Украины и покончить с сепаратизмом Донецко-Криворожской области. Тогда же в связи с отъездом В. П. Затонского в Украину между ним, В. И. Лениным и В. А. Антоновым-Овсеенко обсуждался вопрос о возможности назначения Артема на должность представителя Народного секретариата при СНК Советской России. Очевидно, таким образом стремились вынудить его отказаться от реализации замысла образования Донецко-Криворожской Республики, но намерение это не осуществилось[606].

Вождь большевиков внимательно наблюдал за военным походом советских войск против Центральной Рады. Получив сообщение о скором взятии Киева, 23 января 1918 г. он подписал радиограмму «Всем, всем, всем…», в которой говорилось, что в ближайшие дни будет созван Всеукраинский съезд Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, об участии в котором «заявили все без исключения города и губернии Украины: Харьков и Екатеринослав, Киев и Подолье, Херсонская губерния и Полтава, Черниговская губерния и Донецкий бассейн, Одесса и Николаев, все прибрежные города и весь Черноморский флот, весь фронт и тыл Украины. Съезд созывает и открывает Всеукраинский ЦИК»[607].

Однако руководители Донецко-Криворожского обкома РСДРП(б) нарушили достигнутое при участии делегатов от Советов области соглашение и решили поставить СНК и Народный секретариат Украины перед фактом. 31 января 1918 г. Артем сообщил об этом в телеграмме, адресованной члену ЦК РСДРП(б) и главе ВЦИК Совета Советской России Я. М. Свердлову[608]. Как только эта телеграмма была получена и рассмотрена советским правительством и ЦК партии, Я. М. Свердлов 17 февраля 1918 г. ответил в Харьков лаконично, однако весьма категорично: «Отделение считаем вредным»[609].

В конце февраля В. И Ленин встречался с В. И. Межлауком, а в начале марта с Ф. А. Сергеевым (Артемом) и убедил их в ошибочности выхода Донецко-Криворожской области из состава Украины, в необходимости в новых условиях, созданных наступлением немецко-австрийских войск, обеспечить единый боевой фронт против внешнего врага. Решающим был именно этот аргумент, а не потребность национального украинского государства в его советском варианте. В марте 1918 г. в письме к Г. К. Орджоникидзе он просил убедить в этом также С. Ф. Васильченко, М. П. Жакова и других членов СНК Донецко-Криворожской Республики, занимавших непримиримые позиции относительно объединения с Украинской Советской Республикой[610].

По просьбе членов Украинского советского правительства 15 марта 1918 г. под председательством В. И. Ленина состоялось заседание ЦК РКП(б), на котором обсуждался вопрос о взаимоотношениях между Украинским советским правительством и руководством Донецко-Криворожской Республики. В заседании приняли участие члены Народного секретариата В. П. Затонский, В. М. Шахрай и председатель СНК Донецко-Криворожской Республики Ф. А. Сергеев (Артем). После обмена мнениями ЦК постановил: «Донецкий бассейн рассматривается как часть Украины»[611]. ЦК вменил всем партийным работникам в обязанность «работать совместно по созданию единого фронта обороны», обеспечить участие Советов со всей Украины, в том числе из Донецкого бассейна, во II Всеукраинском съезде Советов. «На съезде, – подчеркивалось в постановлении, – необходимо создать единое правительство для всей Украины»[612].

Решения ЦК РКП(б) означали, что вся предыдущая деятельность Донецко-Криворожского обкома РСДРП(б) относительно расчленения Украинской Советской Республики и создания на части ее территории областной республики была ошибочной и вредной. В них также подтверждалась неприемлемость экономического подхода, игнорирования национальных факторов и одобрялся именно национальный принцип советского строительства.

Постановление ЦК партии в Донецко-Криворожской областной партийной организации выполнялось не без внутренней борьбы. Артем и часть представителей Советов этой области приняли участие во II Всеукраинском съезде Советов (Екатеринослав, 17–19 марта 1918 г.), чем способствовали объединению Украины, образованию единого фронта против врага. Но Артем вел себя на форуме довольно пассивно. Приветствовав съезд, не принял, однако, участия в обсуждении вопросов повестки дня. Ни он, ни другие его сторонники не вошли в состав обновленного после съезда Народного секретариата, чтобы лично принять участие в объединении Украины[613].

Размышляя о причинах образования Донецко-Криворожской Республики и ее стремлении к выходу из состава Украины, нельзя не прийти к выводу, что они кроются в нигилистическом отношении части руководства большевиков к украинскому национальному движению, украинской государственности, а также и в национальном составе руководящих органов большевистских организаций этого района, которому не были близки и важны национальные интересы украинского народа. В персональном составе инициаторов образования Донецко-Криворожской Республики, ее наркомов, как нетрудно заметить, нет большевиков-украинцев. В. И. Ленин мог подразумевать и этот факт, когда, обобщая исторический опыт 1917–1919 гг., отметил игнорирование значения национального вопроса и проявление великодержавности в Украине, «чем очень часто, – писал он, – грешат великороссы (и, наверное, немногим менее часто, чем великороссы, грешат этим евреи)».

При образовании Донецко-Криворожской Республики инициаторы нарушили важное условие, требующее согласовывать такие действия с явно выраженной волей всего населения данной территории. В ноябре 1917 г. Артем и другие работники области предлагали провести по этому поводу референдум. Но впоследствии это предложение было забыто, и воля населения, среди которого преобладало украинское крестьянство, была проигнорирована. Во время подготовки к IV областному съезду Советов проблема отделения Донецко-Криворожской области от Украины на местах не обсуждалась. Присланная повестка дня также не включала этот вопрос. Поэтому избранные на съезд делегаты не получили от местных Советов никаких директив и при решении вопроса о Донецко-Криворожской Республике высказали собственное мнение, а не позицию своих Советов. Неслучайно позже некоторые участники форума вспоминали, что образование республики было делом руководителей харьковских, екатеринославских и части донецких большевиков, а для большинства партийных организаций области оно оказалось совершенно неожиданным. В то время, когда готовилось отделение Донецко-Криворожской области от Украины, и позже трудящиеся этого района активно поддерживали правительство Украинской Советской Республики. Об этом заявили I Всеукраинская конференция Советов крестьянских депутатов (20–22 января), Харьковский, Екатеринославский губернские съезды Советов крестьянских депутатов (21–23 и 28–30 января), VII делегатский съезд Екатерининской железной дороги (26 января), Бахмутский, Дружковский, Каменский, Никопольский, Александрийский, Павлоградский, Изюмский, Чугуевский и другие Советы (январь – февраль 1918 г.).

Именно решение этих съездов и конференций следовало рассматривать в качестве волеизъявления всего населения области. Однако несмотря на это, на постановление II Всеукраинского съезда Советов о слиянии всех советских образований на территории Украины в единую Украинскую Советскую Республику, на формальное признание этих решений инициаторами создания Донецко-Криворожской Республики, последние все-таки остались на старых позициях. «Левые коммунисты» С. Ф. Васильченко, М. П. Жаков и В. Г. Филов встали в оппозицию к решению ЦК РКП(б) от 15 марта, настаивали на сохранении Донецко-Криворожской Республики. В статьях, опубликованных в газетах «Донецкий пролетарий» и «Известия Юга» в марте и апреле 1918 г., они резко нападали на Народный секретариат, стремились всячески дискредитировать его. Досталось и Артему, которого порицали за измену интересам Донецко-Криворожской Республики, включение ее в состав Советской Украины. Последний вынужден был отмежеваться от этих деятелей. Донецко-Криворожский обком РКП(б) за антипартийную статью «Кого судить?» исключил В. Г. Филова из рядов партии.

Сепаратистские настроения бывших руководителей Донецко-Криворожской Республики не исчезли сразу и бесследно. Они тлели еще долго, практически до конца Гражданской войны, однако каждый раз встречали все более решительный отпор центрального руководства Коммунистической партии, которое в конце концов прибегло к перемещению ключевых «ревнителей» сепаратизма на работу в регионы, отдаленные от Донецкого и Криворожского бассейнов.

Подводя итог, очевидно, можно высказать следующие соображения. Сепаратистские настроения части руководителей большевистских организаций Донецкого и Криворожского бассейнов противоречили нуждам национально-государственного строительства. Это осознавали даже вожди РКП(б) и РСФСР, старавшиеся избежать дополнительных нежелательных осложнений в отношениях с Украиной, которые и без того всегда были непростыми. Этим, в первую очередь, обусловливалась отрицательная позиция официальной Москвы относительно попыток образования Донецко-Криворожской Республики.

Подвергнув критике политический курс руководителей Донецко-Криворожской Республики, Москва тем самым предупреждала о неприемлемости нигилистически-централистских взглядов «левых» в КП(б)У – Г. Л. Пятакова, В. П. Затонского, Е. Б. Бош и др., как совершенно не соответствовавших нуждам советского национально-государственного строительства.

Характерно, что идеи вычленения Донкривбасса из состава Украины не нашли сколько-нибудь заметного отклика в народных массах. По крайней мере, документы, касающиеся этого, не сохранились. Это позволяет с достаточно высокой степенью вероятности утверждать, что регионалистские настроения были присущи довольно узкой прослойке не только жителей Украины, но и большевиков. То есть, они изначально были не просто политически безосновательными, бесперспективными, но и в значительной степени авантюристскими, несли в себе отрицательный заряд. А потому и крах их в столкновении с общественной практикой был неминуем. Сколько-нибудь серьезного значения и заметных последствий этот, в целом непростой исторический эпизод, для украинско-российских отношений в ту пору не имел.

2. Украина – Крым – Россия: стратегический треугольник напряжения

В 1918 г. начал завязываться узел украинско-российских противоречий, «яблоком раздора» которых стал Крым.

В 1917 г. и первые три месяца 1918 г. казалось бы, ничего не предвещало осложнений в этой области. Центральная Рада и правительство УНР имели довольно четкую позицию, выработанную и обстоятельно обоснованную Председателем Центральной Рады М. С. Грушевским.

Как истинный демократ по образу мышления и поведения, и как блестящий ученый, понимавший, что оптимальным вариантом определения границ государства должен был стать этнический критерий (не менее 50 % + 1 житель одной национальности каждой исторически сложившейся компактной отдельной территории), М. С. Грушевский стремился следовать этому принципу неукоснительно. Об этом свидетельствует его предложение, чтобы в процессе формирования автономной Украины в ее состав не включать «уезды и волости неукраинские – как скажем, северные уезды Черниговской губ., восточные Кубанской и т. д.», присоединяя только те районы, «где украинское население составляет большинство (в городах теперь украинцев меньше, однако города должны идти за большинством очерченной территории)»[614].

Процитированные положения взяты из брошюры М. С. Грушевского «Какой мы хотим автономии и федерации» (на украинском языке), написанной и изданной весной 1917 г. (в этом же году было еще два ее издания). И можно лишь предположить, что применение общего критерия к конкретным ситуациям только начиналось, находилось, так сказать, в первом приближении и потому Председатель Центральной Рады допустил отклонение от им же сформулированной нормы. «Украинцы хотят, – писал он, – чтобы из украинских земель Российского государства (ибо о них идет речь пока, не касаясь другого вопроса – объединения всех украинских земель) была образованна одна область, одна национальная территория. Сюда, значит, должны войти губернии вполне или в преобладающей части украинские – Киевская, Волынская, Подольская, Херсонская, Екатеринославская, Черниговская, Полтавская, Харьковская, Таврическая и Кубанская»[615]. Если в отношении последней содержалась отмеченная выше оговорка, а впоследствии и вовсе речь о Кубани не заходила (очевидно, несмотря на несомненный этнический фактор, надо было занимать прагматичную, реалистичную политическую, а не научную позицию), то касательно Таврической губернии появилось весьма определенное, категоричное уточнение. В состав возрождаемой Украины (в любом статусе) предполагалось включить только северные, материковые уезды Таврической губернии, где не просто основным, но и преобладающим массивом жителей были этнические украинцы. Согласно переписи 1897 г. в материковой части – Бердянском уезде они составляли 58,8 % жителей, в Днепровском – 73,6 %, Мелитопольском – 54,9 %[616].

Что же касается полуострова, то в новейшей историографии приводятся такие данные за 1917 г. Население полуострова составляло 809 тыс. лиц, представляя 34 нации и народности, принадлежащие к 10 конфессиям. Объединенная группа «россияне и украинцы» составляла 49,4 %, крымские татары – 26,8 %. Естественно, численность этнических меньшинств была сравнительно незначительной[617].

Содержатся и более детальные сведения: украинцы составляли 12,5 % населения уездов (53 тыс.) и 3,6 % жителей городов Симферополя и Севастополя (11,6 тыс.), значительно уступая русским – 29,3 % (124,2 тыс.) в уездах и 56,6 % (102,4 тыс.) в названных городах, а также татарам – 41,9 % (177,3 тыс.) в уездах и, соответственно – 11,6 % (38 тыс.) в городах. В суммарном выражении русские составляли 309,2 тыс., татары – 215,3 тыс., украинцы 64,4 тыс. из общего числа 749,8 тыс. жителей Крыма[618].

Имеющиеся в историографии статистические разночтения объяснить непросто. Очевидно, исследователи пользуются разными источниками, далеко не всегда прибегая к их уточнению, перепроверке, в частности – перекрестной. Тем не менее, отличия не нарушают «общей картины» – принципиального качественного соотношения, и что, надо думать, было хорошо известно политическим деятелям 1917 г.

Учитывая объективное положение вещей, лидеры Центральной Рады последовательно ориентировались на вывод о том, что Крым не может являться территорией, априори включаемой в пределы автономной Украины. Несомненно, они рассчитывали и на адекватное понимание со стороны Временного правительства, полагая, что демократизм должен в полной мере распространяться на национальную сферу, и официальному Петрограду в принципе нечего возразить на вполне объективный, справедливый подход к проблеме с украинской стороны, и что правительство должно, обязано согласиться с закономерными, обоснованными предложениями.

С занятой позиции М. С. Грушевский, Центральная Рада не сходили, несмотря ни на развернувшееся в Крыму достаточно активное украинское движение (создание политических партий, общественных организаций, прессы, проведение массовых акций)[619], ни на неприглядные действия Петрограда, противодействовавшего любым шагам украинского политикума, направленным на реализацию намеченной программы и отступавшему даже от собственных обещаний. Согласно обнародованной Временным правительством Временной инструкции Генеральному секретариату на Украине от 4 августа 1917 г., прерогативы автономной украинской власти ограничивались пятью губерниями Юго-Западного края. Что же касается других территорий с преобладанием украинского этнического элемента, Временное правительство определяло, что полномочия украинской исполнительной власти «могут быть распространяемы и на другие губернии или части их в случаях, если образованные в сих губерниях на основании постановления Временного правительства земские учреждения выскажутся за желательность такого распространения»[620].

Конечно, в условиях развертывания в России весьма непростых, во многом противоречивых процессов, еще большей сумятицы в их массовом восприятии, субъективных, нередко предвзятых толкованиях появлялись самые различные, вплоть до взаимоисключающих оценки происходящего конкурирующими политическими силами. Последние в стремлении сохранения влияния на свой традиционный актив, а также привлечения любой ценой новых сторонников часто прибегали к различного рода подтасовкам, искажениям в пропагандистских материалах реальных ситуаций, иными словами, вели не вполне корректную, честную политическую борьбу. Это обстоятельство должно обязательно учитываться исследователями, берущимися за реконструкцию исторических событий, преследующими цель публичного объективного, неконъюнктурного научного информирования относительно важнейших страниц столетнего опыта, получивших в результате действия определенных факторов обостренную актуальность, приобретших новое общественное звучание.

Так, лишь отчасти можно согласиться с утверждениями тех авторов, которые считают, что «одним из определяющих ситуацию и в то же время чрезвычайно болезненным для Крыма оказался вопрос о взаимоотношениях с Украиной»[621]. И дело не только в том, что тут ретроспективно, вопреки хорошо известным фактам, «сгущаются краски». Удивительно другое. Причина осложнений односторонне усматривается в курсе и поведении украинского политикума.

«Центральная рада, все более дистанцируясь от центра, – заявляется в солидной монографии, – проявляла в то же время и все большее желание втянуть в орбиту своей «самостийности» Крымский полуостров». Декларируя демократические и социалистические принципы, Рада «постоянно демонстрировала по отношению к Крыму аннексионистские замашки»[622].

Какие же аргументы приводятся в пользу выдвинутых обобщений и, даже более того – ретроспективных обвинений?

Из фактов приводится всего один, и тот в крайне тенденциозной интерпретации: «Рада между тем действовала с откровенной бесцеремонностью (тут и далее подчеркнуто мною. – В. С.). В июле губкомиссар Богданов получил телеграмму за подписью генерального секретаря по внутренним делам (!) В. К. Винниченко (кстати говоря – это был и глава Генерального секретариата. – В. С.) с приглашением (требованием?) прибыть на «предварительное краевое Совещание» 25-го числа. В Крыму это было расценено как вмешательство в его внутренние дела. Бюро Губернского комитета (Объединенного комитета общественных организаций. – В. С.) 14 июля, «обсудив вопрос и принимая во внимание, что Губернский Комиссар не получал от Временного Правительства никаких указаний на включение Таврической губ[ернии] в состав будущей Украины, что и по существу вопроса включение Таврической губернии, весьма пестрой по национальному составу, с меньшинством украинского населения, является нежелательным, что даже в северных уездах, где можно предполагать численное превосходство украинцев, вопрос этот не возникал или был решен отрицательно, постановило: представителей на краевое совещание от Таврической губернии не посылать»[623].

Тут, очевидно, следует обратить внимание, по крайней мере, на следующее.

Документальных материалов о проведении 25 июля 1917 г. предполагаемого совещания не выявлено. В это время В. К. Винниченко во главе делегации Центральной Рады находился в Петрограде. Однако, протокол заседания Комитета (президиума) Центральной Рады за упомянутый день[624] дает основания считать, что на «предварительное совещание» приглашались сторонники преобразования России в федеративную демократическую республику для проведения съезда негосударственных (т. е. не имевших до того момента собственной государственности) народов. Решение о созыве такого форума было принято Украинским национальным конгрессом (съездом), поручившим «Центральной Раде взять как можно быстрее инициативу союза тех народов России, которые добиваются, как и украинцы, национально-территориальной автономии на демократических основаниях в Федеративной Российской Республике»[625].

Поскольку надежды на то, что такой форум может быть проведен в Петрограде или Москве не оправдались из-за противодействия Временного правительства, Центральная Рада решила осуществить подготовительные мероприятия для созыва съезда в Киеве. Стремясь застраховать Генеральный секретариат, как орган украинской власти, от возможных обвинений в превышении полномочий, присвоении наднациональных функций, инициаторы начавшегося процесса предложили создать некую «общественную организацию» или «комиссию»[626].

Представляется важным обратить внимание и на то, что сколько-нибудь реальной, скажем, административной властью Генеральный секретариат в означенный период не обладал. В. К. Винниченко совсем не случайно наименовал его (период) временем «организации морально-правовой власти», когда делались только изначальные, осторожные шаги к реализации «юридически-правовой власти»[627].

Естественно, Временное правительство, его органы на местах (общественные комитеты и губернские комиссары), упрямо продолжавшие проводить обанкротившуюся великодержавную политику самодержавия, были решительными противниками любых шагов, направленных на децентрализацию бывшей империи, на демократизацию межнациональных отношений.

Вот для них и характерно было выдавать спокойные и деловые (без подтекста и двойных стандартов) предложения и приглашения как опасные «требования» украинства, за которыми «скрывается огромная доза шовинизма и даже черносотенства». И если для политиков 1917 г. практика ставить все с ног на голову было привычной (хотя и не помогла ввести в заблуждение массы), подчеркнутый акцент на такой позиции (авторы цитируемого труда курсивом выделяют слова кадетских и иных подобных публикаций и документов) для современных читателей вызывает только недоуменные вопросы.

Может быть некие «смягчающие обстоятельства» следует искать не столько в идейных ориентациях крымских историков, сколько в уровне профессиональной компетенции. Так, обвиняя Центральную Раду в стремлении «втянуть в орбиту своей «самостийности» Крымский полуостров», стоило бы учитывать, что лидеры Украинской революции до января 1918 г. последовательно придерживались автономистско-федералистской платформы, а не пользоваться заключенным в кавычки термином самостийность. В Конституцию Украинской Народной Республики был включен не Закон о национально-территориальной автономии, как ошибочно указывается в монографии[628], а Закон о национально-персональной автономии[629] (возможно, авторы не видят разницы в терминах, но она сущностно серьезна). Не соответствует действительности, больше того – находится в противоречии с данными, приводимыми на других страницах книги[630] утверждение о том, что в 1917 г. в Крыму «большинство нетатарского населения было по происхождению – украинцами»[631]. Так, судя по всему, «выгодно» для конкретного сюжетного вывода. Остается загадкой, где авторы могли вычитать в Третьем Универсале Центральной Рады, квалифицированного «двусмысленным», равно, как и в любом другом документе ноября 1917 г. «притязания на Черноморский флот»[632]. Однако авторы находят необходимые «веские поводы», чтобы «усомниться в искренности официально заявленной линии Киева относительно Крыма»: телеграмма и «многочисленные циркуляры» (к сожалению, приходится усомниться в их существовании. – В. С.), направленные на переподчинение органов свергнутого Временного правительства украинской власти, «которые, впрочем, в Крыму игнорировались», а включение Универсалом трех северных уездов в состав Украины «разрывало» губернию «на две части». Подобных примеров столь «вольного обращения» с источниками, оперирования недостоверными сведениями в книге, к сожалению, еще немало. Потому признать сколько-нибудь обоснованными выводы и обобщения книги «Без победителей» относительно позиции Центральной Рады в вопросе взаимоотношений с Крымом в 1917 г. вряд ли возможно.

После свержения Временного правительства Центральная Рада, рассмотрев на своем заседании 31 октября 1917 г. вопрос об объединении украинских земель, приняла постановление о распространении «в полной мере власти Генерального секретариата на все отграниченные земли Украины, где большинство населения является украинским, а именно – Херсонщину, Екатеринославщину, Харковщину, материковую Таврию, Холмщину, часть Курщины и Воронежчины»[633].

Такой же подход был официально зафиксирован и в Третьем Универсале Центральной Рады, провозгласившим создание Украинской Народной Республики. В важнейшем государственническом документе заявлялось: «К территории Народной Украинской Республики принадлежат земли, населенные в большинстве украинцами: Киевщина, Подолия, Волынь, Черниговщина, Полтавщина, Харьковщин, Екатеринославщина, Херсонщина, Таврия (без Крыма)»[634].

В проекте Конституции Украинской Народной Республики, датированном 10 декабря 1917 г., обозначенный в Универсале подход был в целом сохранен: «Территория Украинской Республики охватывает такие земли с преимущественно украинским населением, которые сейчас принадлежат к Российскому государству: губернии Киевскую, Подольскую, Волынскую, Холмскую, Черниговскую, Полтавскую, Харьковскую, Екатеринославскую, Херсонскую и Таврическую, за исключением частей неукраинских (как Крым) и присоединением соседних территорий украинских»[635].

Обращает на себя внимание то, что речь идет о землях с преимущественно украинским населением, принадлежащих в тот момент к Российскому государству. Очевидно, это было вызвано потребностью застраховаться от возможных обвинений в претензиях украинского политикума на западноукраинский регион, входивший в состав Австро-Венгрии. А относительно Таврической губернии специально оговаривалось, что Крым является преимущественно неукраинским и на этом основании в предполагаемые границы формируемого украинского государства он принципиально не включался. Причем тут ясно просматривается четкая позиция, строго основанная на этническом критерии определения территории УНР.

Что же касается Крыма, то априори признавался суверенитет той власти, которая только начинала формироваться и с которой предполагались равноправные отношения в деле преобразования России в федеративное государство с однородно-социалистическим правительством во главе. Так, 23 ноября 1917 г. Генеральный секретариат обратился «к правительству Юго-Восточного союза казаков, горцев и народов вольных степей», в котором говорилось, что украинская сторона «полагает необходимым приступить к образованию центрального российского правительства и с этой целью обращается ко всем существующим органам краевой власти, а именно, к правительству Кавказа, к правительству Сибири, к органу автономной Молдавии, к органу власти автономного Крыма, к органу власти автономной Башкирии и к остальным организованным областям, а равно и к Народному Совету в Петрограде с предложением немедленно вступить в переговоры с Генеральным секретариатом об образовании социалистического правительства России…»[636].

Из документа совершенно определенно явствует, что Крым рассматривался Центральной Радой и Генеральным секретариатом как самоопределяющаяся национально-государственная единица, однотипная по статусу с Украинской Народной Республикой и другими национально-государственными образованиями того времени.

Хорошо известно, что параллельно с процессами становления государственности под эгидой Центральной Рады, в крае разворачивалась интенсивная борьба за установление Советской власти. Шедшие в ее авангарде большевики, начиная с Февраля, отстаивали принцип национального самоопределения вплоть до государственного отделения. Однако, они имели сомнения относительно включения в состав возрождаемого украинского государства ряда территорий со смешанным в этническом отношении населением. К таким регионам относились, по их мнению, Юго-Восток и Юг Украины. Их принадлежность к создаваемым национально-государственным образованиям предполагалось решить путем референдумов или плебисцитов.

В обострившемся в начале декабря 1917 г. противостоянии, конечно, было не до соблюдения буквы программных положений. Первый Всеукраинский съезд Советов (11–12 декабря, Харьков) провозгласил Украину республикой Советов, находящейся в федеративной связи с Советской Россией[637]. Относительно границ, кроме разговоров и не вполне четкой резолюции о статусе Донецко-Криворожского бассейна, никаких решений не принималось. А судя по тому, что официально сохранялось название – Украинская Народная Республика – признавались ее территориальные границы, определенные Центральной Радой[638]. То есть, и в данном случае о принадлежности Крыма к Украине речи не шло.

Подписывая 27 января 1918 г. договор о мире между Украинской Народной Республикой и Центральными государствами (Германия, Австро-Венгрия, Болгария и Турция), естественно подразумевались границы, провозглашенные Третьим и, по существу, подтвержденные Четвертым Универсалом (12 января 1918 г.). Существуют даже утверждения, что в ходе мирных переговоров украинская делегация отклонила предложения немцев включить Крым в сферу национальных интересов УНР, ссылаясь, главным образом на право татарского народа на самоопределение[639].

Однако, как часто бывает, жизнь внесла свои коррективы.

И Центральная Рада, и большевики, как в центре, так и на местах (хотя тут приходится говорить о большинстве, а не обо всех без исключения партийных функционерах), выступили против тенденции абсолютизации специфики экономически-регионального развития, превращения ее в определяющий фактор формирования национально-государственных образований, возникавших на руинах бывшей жестко централизованной, полицейской страны. Конечно, имеются в виду, прежде всего, Донецко-Криворожская советская республика и Одесский совнарком[640].

Впрочем, отмеченные проявления сепаратизма непосредственно не касались Крыма, где к весне 1918 г. произошло немало событий, «вписывавшихся» в общий контекст революционных трансформаций и, одновременно, образовавших своеобразный, отдельный территориально-политический «котел».

Очень важно иметь в виду, что Крымский полуостров, составлявший большую часть Таврической губернии России, к рассматриваемому моменту представлял собой сложный узел обострившихся противоречий. Его очень пестрое по этническому составу население, в целом объективно испытывало потребности не только социального и национального освобождения, характерные для всех окраин империи, но и возраставшее внутрирегиональное напряжение, порождаемое во многом исламским фактором, существенно усиленное и на общегосударственном и, опять-таки, на местном уровне после присоединения Турции к Тройственному союзу (Германия, Австро-Венгрия, Италия). Исходившие из главной исламской цитадели импульсы априори воспринимались как враждебные интересам Антанты (Россия, Англия, Франция). Это обстоятельство создавало устойчивое труднопреодолимое мнение, что более чем 200-тысячный крымско-татарский этнос[641] – это пятая колонна в христианском славянском мире, потенциальный и реальный противник российских устремлений, разлагающе воздействующий на и без того непрочную, рыхлую общероссийскую общность.

После свержения самодержавия на полуострове были созданы органы власти Временного правительства, образовались Советы рабочих и военных депутатов, пустили ростки и некоторые украинские организации. Так, в апреле 1917 г. в Севастополе был создан Совет украинской черноморской громады, а Черноморская Рада инициировала создание украинских Рад и комитетов на всех кораблях, в Севастопольской морской крепости. Активизации деятельности этих организаций благоприятствовало то, что до 75–80 % личного состава флота (40 тыс. военнослужащих) составляли украинцы, призывавшиеся на службу из украинских губерний. Правда, процент офицеров – украинцев был незначительным[642]. Маловлиятельной оказалась и Украинская морская Рада, созданная из делегированных военно-морскими частями членов Центральной Рады.

Вообще можно говорить о том, что лидеры Украинской революции длительное время не могли определиться в вопросах о морских границах государства, их естественном гаранте – флоте. Осложнения возникали, в частности, и вследствие того, что основная база дислокации Черноморского флота находилась в Севастополе, частично – в других городах полуострова, который не считался автохтонно украинским. А необходимые конструктивные решения (конечно – непростые, гибкие, тонкие) просто не вырабатывались.

Существует мнение, что полуостров жил мирно, а подавляющая часть местной элиты рассчитывала на бескровное, ненасильственное, эволюционное перерастание буржуазного общества в народно-демократическое[643]. Сторонники радикальных действий длительное время находились в меньшинстве[644]. Так, в августе 1917 г. эсеровские организации губернии насчитывали в своих рядах 27 тыс. человек, меньшевистские – 7 тыс., а большевистские – всего 250[645].

Но на Крым пристальное внимание обращали ЦК РСДРП(б), особенно после VI съезда партии. Сюда направлялись опытные партийные работники, матросы Балтийского флота, ставившие амбициозную цель «превратить Севастополь в революционный базис Черноморского побережья, Севастополь должен стать Кронштадтом юга»[646]. Дополнительной задачей было освобождение матросского состава из плена анархистских настроений, характерного и для других флотов.

Предпринятые меры довольно быстро дали свои результаты, проявившиеся в росте большевистских рядов, усилению их влияния на население полуострова в целом[647]. Весьма скоро авторитет во «всекрымском» масштабе приобрели Н. И. Островская, Ю. П. Гавен (Я. Э. Дауман), Н. А. Пожаров, К. Я. Зедин, В. В. Роменец, А. П. Шерстобитов, С. П. Новосельский, Я. Ю Тарвацкий и другие члены РСДРП(б), которым уже в недалеком будущем предстояло сыграть свою немалую роль в событиях на полуострове.

Довольно слабое до 1917 г. крымско-татарское национальное движение после Февральской революции оперативно начало набирать силу. Уже 27 февраля был создан Мусульманский революционный комитет. 25 марта состоялось организационное Общее собрание мусульман. Две тысячи делегатов выразили единодушную поддержку Временному правительству и избрали Временный Крымский Мусульманский исполнительный комитет (ВКМИК или Мусисполком) в составе 35 членов (Дж. Сейдамет, А. С. Айвазов, А. С.-А. Озенбашлы, Х. Капчакчи, М. Енилеев, И. Тарпи, К.-Б. Крымтаев, С. Маметов и др.). Его председателем стал Н. И. Джихан[648], избранный вскоре и Крымским комиссаром Духовного правления и одновременно Таврическим муфтием[649].

Мусисполком Крыма практически сразу получил почти полное признание татарского населения, создав в городах и уездах свои опорные центры – исполкомы. Летом 1917 оформилась и татарская политическая партия «Милли Фирка».

Уже весной 1917 г. Мусульманский комитет отмежевался от сепаратистских лозунгов некоторых крымско-татарских политиков, призывавших к полной «автономизации» (практически – отделению Крыма), объявил своей целью построение «демократического республиканского строя на национально-федеративных началах»[650].

Делегаты от Крыма поддержали на Четвертом (Московском – І Всероссийском) конгрессе мусульман России (апрель 1917 г.) и Втором Всероссийском мусульманском съезде (Казань, июль 1917 г.) курс на территориальную автономию национальных окраин в федеративной России[651]. Поддержали они и резолюции, принятые Съездом народов в Киеве в сентябре 1917 г.[652] Во время встречи крымской делегации с М. С. Грушевским она получила авторитетные заверения, что в документах Центральной Рады обязательно будет специальная статья о независимости Крыма с идеей «Крым для крымцев» и обещанием, что автономная Украина на полуостров претендовать не будет[653].

Что же касается трех уездов материковой Таврии (Мелитопольского, Бердянского и Днепровского), то татарские лидеры соглашались с логикой его включения в состав Украинской Народной Республики – в названных уездах крымско-татарского населения практически не было. Потому они совместно с большевиками (губернский секретарь Ж. А. Миллер) приветствовали Третий Универсал Центральной Рады, в котором вопрос решался вполне однозначно[654]. Хотя считать органично совпадающими позиции украинского и крымско-татарского политикумов и что между ними устанавливалась принципиальная взаимоподдержка, очевидно, не стоит[655].

После получения сведений о победе Октябрьского вооруженного восстания в Петрограде, формировании советского правительства политическая жизнь в Крыму значительно активизировалась.

Местные большевики, хотя и не все и не сразу, поддержали революционные перемены в стране, сориентировались на «равнение по Петрограду»[656]. Имевшие значительное влияние меньшевики (в некоторых местах в объединенных с ними организациях состояли большевики) и эсеры выступили с осуждением событий в обеих столицах бывшей империи, против распространения большевистского влияния на полуостров[657].

К тому времени значительные трансформационные изменения произошли в среде татарского населения Крымского полуострова. Их доминантой стали этническая консолидация и возрастание политической активности.

Мусисполком выдвинул в середине ноября идею созыва краевого учредительного собрания, а до ее реализации предложил избрать Совет Народных Представителей. Выборы в СНП, состоявшиеся 20 ноября, проходили по национальным спискам: от крымских татар и украинцев по три человека и по два от евреев, немцев, крымчаков и остальных этнических групп Крыма. Русским предоставлялось тоже два места, хотя они многократно превосходили в составе населения все перечисленные национальные меньшинства, в том числе и крымских татар и украинцев. По этой причине, как и вследствие несогласия с социальными устремлениями своих политических конкурентов, получающих подавляющее преобладание в Совете Народных Представителей, большевики бойкотировали этот орган, начали активную пропагандистскую кампанию по разоблачению его курса. Крымско-татарские лидеры не остановились на уровне завоеванных позиций и 26 ноября провели национальное собрание – Курултай. Заседания проходили в бахчисарайском Хан-сарае на протяжении 18 дней. Вопреки многословным заявлениям о гарантиях равноправия всем народам Крыма, о необходимости межнационального сотрудничества, верх в Курултае брали националистические настроения, стремления начать процесс возрождения крымско-татарской государственности. Реализации замыслов было, в частности, подчинено создание и одобрение Курултаем 13 декабря 1917 г. «Крымско-татарских основных законов» – Конституции. Документ провозглашал создание Крымской Народной (демократической) Республики. Было сформировано Крымско-татарское национальное правительство – Директория во главе с Н. Ч. Джиханом (все директора – татары)[658].

Точная территория распространения прерогатив крымско-татарской власти не определялась.

Можно провести параллели между опытом становления и развития Центральной Рады, созданием украинского правительства, провозглашением Универсалов и весьма похожими процессами, направляемыми крымско-татарскими лидерами[659], правда, на определенном (для революционной эпохи) временном удалении. Усилия по формированию крымско-татарских частей – «эскадронов» напоминали события, связанные с украинизацией армии, а аргументация необходимости наведения порядка в условиях безвластия, политического хаоса, подымающейся волны «бандитско-революционной чумы» сущностно повторяла то, к чему прибегали несколько ранее и лидеры Украинской революции.

Однако, как и в украинских губерниях, в Крыму неудержимо развивались и тенденции революционизирования населения, повышения в общественной жизни роли Советов, переживавших стадию неуклонной большевизации. Наиболее характерно это было для городов – Севастополя, Симферополя, Евпатории, Феодосии, Керчи. Считая поведение лидеров татарского политикума неадекватным расстановке сил, реальным настроениям всех граждан полуострова, организации РСДРП(б) какое-то время пытались направить решение вопроса о власти в мирное русло – предлагали провести референдум по поводу сложившегося национального единовластия (фактически захвата власти), против чего решительно восстали и Директория и Совет Народных Представителей[660]. Понятно, центр внимания и усилий следовало сместить, озаботившись разъяснительно-пропагандистской и организационной работой непосредственно среди различных слоев населения.

Обстановка конца 1917 г., вопреки ожиданиям, была подобна бурно закипающему котлу политических страстей с непредсказуемой развязкой.

* * *

Если весна, лето, начало осени 1917 г. проходили под лозунгами всеобщей демократизации общественной жизни, а потоки борьбы за социальные преобразования в большинстве, может быть, хотя бы в идейной оболочке, зримо не входили в противоречие с национальными устремлениями порабощенных ранее народов, часто развивались параллельно и даже объединялись, вливаясь в общее русло революционного процесса, то с конца октября ситуация начала вначале – медленно, а затем – все ускоряясь, меняться. Во многих случаях все определеннее проявлялась не только разнонаправленность означенных слагаемых (потоков), или, быть может, неспособность лидеров политических сил обеспечить необходимую степень органического соединения обоих чрезвычайно важных и весомых направлений массовых общественных движений, а напряженное перерастание их в кризисное, порой даже антагонистическое состояние. Ближайшая перспектива во многом зависела от того, кому из политических лидеров удастся взять под свой контроль нараставший революционный порыв и предложить такой конструктивный, перспективный путь, который бы отвечал назревшим объективным запросам исторического момента.

Борьба за массы, за реализацию выдвинутых стратегических планов, тактических соображений и приемов приобретала все обостряющийся характер практически на всем пространстве бывшей России, в том числе, естественно, в национальных регионах, как уже частично было показано, и в Украине и в Крыму. Синхронизация событий не наблюдалась, хотя принципиальная повторяемость тенденций на материковых землях была характерной и для полуострова.

Среди других политических субъектов особенно усилили свое влияние организации РСДРП(б), практически превратившие команды многих кораблей Черноморского флота в свои надежные форпосты. Расширяющаяся большевизация иных общественных организаций предопределила неуклонный процесс установления советской власти в городах, населенных пунктах, районах полуострова[661].

Есть немало оснований считать, что преобладающими настроениями у личного состава флота, по крайней мере, у его весьма значительной части, были не локально-крымские, не крымско-татарские и не украинские ориентации. Свои надежды на прогрессивные преобразования офицеры и матросы связывали совсем не с политическими, регионально-государственническими тенденциями и преобразованиями в Крыму и УНР, а в России в целом. Отражая господствовавшие на состоявшемся 6–19 ноября в Севастополе первом Общечерноморском съезде настроения матросской массы, газета «Известия Севастопольского Совета Рабочих и Военных Депутатов» писала: «Скажем твердо и ясно, что мы не подчинимся приказам враждебной народу Киевской Рады, что мы идем вместе с рабочими и крестьянами всей России»[662]. Если еще конкретнее представить себе непосредственные логические связи в сознании черноморцев с территориальными факторами, то весьма наглядным примером, убедительным доказательством сказанному явились ноябрьские и декабрьские (1917 г.) десанты севастопольцев-добровольцев ни куда-нибудь, а в Таганрог и Ростов («попутно» в Мариуполь), где моряки считали необходимым внести свой личный вклад в дело революции, в частности – борьбы с контрреволюционными поползновениями донских казачьих верхов[663].

И Черноморский революционный отряд, отправившийся из Севастополя четырьмя эшелонами на материк, в распоряжение командующего войсками по борьбе с контрреволюцией на Юге России В. А. Антонова-Овсеенко, также принимал участие в борьбе с корниловцами под Белгородом в ноябре 1917 г., стремясь оказать помощь революционному делу в первую очередь в стране в целом, а не на региональном, скажем – на украинском уровне[664].

Оба боевых похода вызвали огромную моральную поддержку в матросской среде, стимулировали процесс революционизирования не только матросского состава, но и рабочих, частью – крестьян Крыма[665].

В свете реальных фактов преувеличениями представляются выводы некоторых историков о широкой украинизации Черноморского флота[666]. Отдельные случаи смещения настроений в некоторых экипажах боевых кораблей в сторону УНР вряд ли оправданно выдавать за определяющие тенденции. Тем более, что последующие события логично практически не корреспондируются с завышенными оценками.

Победа в январе 1918 г. советской власти на полуострове (были разбиты белогвардейские и татарские воинские части – «эскадронцы», прекратили существование соглашательский Крымский штаб[667], Директория, Совет Народных Представителей), начатые революционные преобразования увенчались провозглашением Советской Социалистической Республики Таврида.

Анализ событий, совокупности документов, касающихся определения статуса образовывавшейся государственной единицы, позволяет заключить, что путь к итоговому решению пролегал через непростое взаимодополнение объективных и субъективных факторов, среди которых на передний план выдвигались Брестские договоренности, заключенные как УНР, так и РСФСР, партийные распри и в РКП(б) и ПСР, непримиримая позиция «левых коммунистов» и левых эсеров, выступавших против мира с Германией и Австро-Венгрией, политическая борьба и военные действия в непосредственной близости от полуострова[668].

10–12 февраля 1918 г. в Севастополе состоялся Съезд Советов рабочих и солдатских депутатов с участием представителей крестьянских депутатов и военно-революционных комитетов Таврической губернии[669].

Закладывая основы советской системы, съезд создал Таврический исполнительный комитет Советов рабочих и солдатских депутатов (ЦИК) – губернский орган власти, в который вошли 10 большевиков и 4 левых эсера. Председателем ЦИК, избравшего местом своего пребывания Симферополь, стал большевик Ж. А. Миллер, секретарем – перешедший от левых эсеров к большевикам И. К. Фирдевс[670]. На протяжении месяца шли ожесточенные дискуссии относительно политических ориентаций, отношения к Брестскому миру и борьба за доминирование в общественных организациях, влияние на массы, закончившиеся переизбранием ЦИК на новом съезде (7–10 марта). Более представительный по сравнению с предыдущим, форум (на нем присутствовали и посланцы татар) сформировал ЦИК в составе уже 20 человек (12 большевиков и 8 левых эсеров)[671]. Был утвержден Совнарком республики под председательством А. И. Слуцкого. Местные партийцы, в том числе и принадлежавшие к двум ведущим фракциям в Центральном исполнительном комитете Крыма не были самостоятельными, обращались за советами и инструкциями в советские центры Украины и России, где их принимали и наставляли, естественно не без учета собственной заинтересованности.

Так, еще в начале второй декады марта Народный секретариат Украины решил провести в Екатеринославе совещание относительно выработки мер по организации борьбы с наступающими австро-немецкими оккупантами. Председатель Народного секретариата Украины Н. А. Скрыпник 11 марта направил в Симферополь Центральному исполнительному комитету Советов Таврической губернии срочную телеграмму. В ней говорилось: «Мы никогда не рассматривали Украинскую Советскую Республику как национальную республику, а исключительно, как Советскую Республику. Мы никогда не стояли на точке зрения полной независимости Украинской Народной Республики, рассматривая ее как более или менее самостоятельное целое, связанное с общероссийской рабоче-селянской республикой федеративными узами.

Одновременно мы не возражали против образования различных советских объединений, оставляя разрешение вопроса о взаимоотношениях их как с краевой, так и с центральной общефедеративной Советской властью, до более подходящего времени.

В настоящий момент, когда объединенная буржуазия, частью открыто, как Центральная Украинская Рада и ее новейшие союзники – австро-германские империалисты, частью скрыто, как буржуазия российская, донская, крымская, и другие, грозят раздавить рабоче-селянскую власть Украины, при том Украину в границах 3-го и 4-го Универсалов, в том числе, и те части Украины, которые составляют Донскую, Донецкую, Крымскую и Одесскую республику, именно теперь особенно необходимо тесное объединение всех советских организаций… в целях всемерной вооруженной защиты Советской власти. ЦИК Украинской Советской Республики призывает все Советы к такому объединению»[672].

Представители советского Крыма приглашались на оперативное совещание 16 марта и приняли в нем участие. Это были А. И. Слуцкий, незадолго до этого прибывший в Крым по распоряжению ЦК РКП(б) и военный работник член Таврического ЦИК С. В. Хацко. Было принято решение, что открыто ведут вооруженные действия против интервентов только те губернии, которые входят в состав Украины. Крым, как часть Российской Федерации должен был соблюдать условия Брестского мирного договора, заключенного Советской Россией с Германией и Австро-Венгрией[673].

В те дни из Москвы после встречи с В. И. Лениным[674] в Севастополь прибыл Главный комиссар Черноморского флота левый эсер В. Б. Спиро и по его инициативе 19 марта было созвано заседание Таврического ЦИК Советов рабочих и солдатских депутатов. От имени первого губернского съезда Советов, наименованного Учредительным, был принят декрет, которым провозглашались территории губернии «в составе Симферопольского Феодосийского, Ялтинского, Евпаторийского, Мелитопольского, Бердянского, Перекопского и Днепровского уездов Таврической республикой Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов»[675].

В историографии сформировалось мнение, что включение внекрымских уездов в состав Республики Таврида не устраивало Москву, которая побаиваясь конфликта с Германией и обвинений в нарушении Брестского мира и оперативно добилась коррекций принятого решения[676].

В тот момент из Москвы в Крым вернулись А. И. Коляденко и С. П. Новосельский, делегировавшиеся в Совнарком РСФСР, а также А. И. Слуцкий и С. В. Хацко из Екатеринослава после совещания в Народном секретариате Украины. 21 марта было созвано новое заседание Таврического губернского Центрального Исполнительного Комитета Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, на котором обсуждались доклады делегаций, ездивших в Москву и Екатеринослав, с которыми выступили С. Новосельский и А. И. Слуцкий. В частности, С. П. Новосельский сообщил: «Совнарком Российской Социалистической Республики предлагает нам обнародовать свою республику в пределах нейтральной зоны, т. е. весь Крым от Перекопа, составляя таким образом составную часть РСФСР, и чтобы флот был объявлен принадлежащим Советской Республике Тавриды…»[677]. Обращалось внимание, что Днепровский, Мелитопольский и Бердянский уезды по мирному договору Украины с Центральными державами присоединены к Украине, и потому распоряжения, исходящие от Таврической Республики, к ним относиться не могут. Таврическая Республика в гражданской войне между Украиной и Центральными державами занимает строгий нейтралитет, совершенно не вмешиваясь в их внутреннюю жизнь. Членами ЦИК данное указание центрального правительства было принято к неуклонному исполнению.

В декрете об образовании Республики Таврида говорилось: «Центральный Исполнительный Комитет, согласно постановлению 1-го Учредительного Съезда Советов рабочих, солдатских, крестьянских и поселянских – мусульманских депутатов, всех земельных и военно-революционных комитетов Тавриды, состоявшегося 10 марта 1918 года, объявляет территорию Крымского полуострова в составе Симферопольского, Феодосийского, Ялтинского, Евпаторийского, Перекопского уездов Советской Социалистической Республикой Тавридой»[678].

Оценивая должным образом все вышеприведенное, есть основания считать, что создание Советской Социалистической Республики Таврида не было исключительно реализацией «московского проекта». Идея какого-то, может быть и весьма смутного варианта политического обособления полуострова (пугали и некоторые «крайности», совершавшиеся и Киевом, и Москвой), как говорится, витала в воздухе. Ее нет-нет, да и высказывали и большевики, и левые эсеры, находившиеся тогда в авангарде политического процесса[679].

Весьма интересны в этом плане документальные материалы, представленные в монографии «Без победителей. Из истории гражданской войны в Крыму». Достаточно реалистична точка зрения, согласно которой роль «первой скрипки» в подобных вопросах играл член Политбюро ЦК РКП(б), нарком по делам национальностей И. В. Сталин. Именно с ним вели переговоры из Крыма А. И. Слуцкий и Ж. А. Миллер. Сохранившаяся лента их общения с наркомом позволила несколько позже активному участнику крымских событий наркому иностранных дел Республики Таврида И. К. Фирдевсу заключить: «Была ли санкция ЦК партии на политику правительства республика Таврида?.. Тт. Миллер и Слуцкий вызывали т. Сталина к прямому проводу и получили от него предварительную санкцию в виде точной формулы: “Действуйте, как находите целесообразным. Вам на местах видней”»[680]. Это подтверждает еще один руководящий партработник Крыма того времени Ю. П. Гавен: «Эту ленту (переговоров со Сталиным – В. С.) мне Слуцкий потом показывал. Это был краткий, категорический, гибкий ответ, и на этом мы базировались, как на официальном разрешении центра. …По местным условиям создание республики было необходимо»[681].

Воспроизведенная в мемуарах позиция И. В. Сталина довольно правдоподобна, принципиально совпадает, в частности, с тем, что говорил, что советовал несколько ранее (17 ноября 1917 г.) И. В. Сталин большевику С. С. Бакинскому и члену ЦК УСДРП Н. В. Поршу в похожей ситуации относительно перспектив созыва в Украине съезда Советов и механизма формирования, статуса краевой власти[682].

Поэтому, не удивительно, а наоборот – вполне логичным выглядит предельно категоричное утверждение И. К. Фирдевса: «Больше ничего, никаких директив не было и на основании этой директивы они (т. е. А. И. Слуцкий и Ж. А. Миллер. – В. С.) образовали республику… В этот момент политическая инициатива мест не стеснялась»[683].

Именно такая общая фабула, органично сочетавшая заинтересованность центра и местные устремления, очевидно, больше других отражает ту мотивацию, которая претворялась в жизнь в момент образования Советской Социалистической Республики Таврида.

Был создан Совет Народных Комиссаров Республики Таврида во главе с А. И. Слуцким, который 22 марта 1918 г. известил Москву, Берлин, Вену, Лондон, Вашингтон «и весь остальной мир» телеграммой следующего содержания: «Совет Народных Комиссаров Республики Тавриды доводит до сведения Совета Народных Комиссаров Федеративной Советской Республики России, что Советская Республика Таврида принимает и считает для себя обязательными условия мирного договора, заключенного правительствами центральных империй с Советом Народных Комиссаров Федеративной Советской Республики России»[684].

В обращении ко всем трудящимся Крыма правительство, ЦИК Советов республики призвали «всех крестьян, рабочих, солдат, поселян, трудящихся евреев татар, греков, малороссов и великороссов дружной семьей сплотиться вокруг нового Советского правительства…»[685].

Надо отметить, что советские органы Крыма оказались очень чуткими к развитию событий вокруг подписанного Брестского мира, неоднократно выражая свою решительную поддержку СНК РСФСР. Обращает на себя внимание в принимаемых резолюциях по существу полное повторение аргументации, использовавшейся В. И. Лениным в борьбе с противниками мира с Германией[686]. Можно допустить, что партийно-советские руководители полуострова, прежде всего, наиболее политизированного города – Севастополя искали дополнительные способы защитить себя от вероятных поползновений со стороны и Германии, и Украинской Народной Республики во главе с Центральной Радой, усматривали именно в большевистском Петрограде своего реального защитника, хотя и сами стремились подготовиться к отражению надвигающейся опасности[687].

Между тем, в непростом вопросе определения границ новопровозглашенного образования далеко не все сразу оказалось четким и ясным как для руководства республики, так и местных советских работников, рядовых граждан, что до определенной степени понятно и объяснимо в контексте калейдоскопически меняющихся обстоятельств и неготовности на них оперативно реагировать. Так, некоторые представители руководства Советской Республики Таврида продолжали считать три северных, материковых уезда входящими в ее состав. Свидетельство тому – телеграмма председателя ЦИК Республики Таврида Ж. А. Миллера Больше-Конанскому волостному Совету: «Хотя по декрету Мелитопольский, Днепровский и Бердянский уезды и не вошли в территорию Республики Тавриды, но ввиду изъявленного ими желания и их естественной связи с остальной территорией Крыма, они фактически входят в состав Социалистической Советской Республики Тавриды.

Следовательно, для всех 8 уездов бывшей Таврической губернии, а ныне Республики, все постановления ЦИКа Республики Тавриды обязательны для них и граждан их населяющих, и все они должны работать на благо трудящегося класса, совместно с ЦИК, в полном согласии и контакте.

Что же касается связи Республики Тавриды к остальной России, то связь эта выражается, прежде всего, в том, что кроме своей автономии, Республика Тавриды является частью Российской Федеративной Советской Республики, подчиняется и работает в контакте с высшей Центральной властью, как и прочие республики»[688].

С образованием Республики Таврида начался стихийный процесс «самоопределения» прилегающих к ней северных местностей. В частности, газета «Таврические Советские известия» сообщила о том, что съезд Бердянского уездного Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, состоявшийся 1 апреля, рассмотрел вопрос «О самоопределении Бердянского уезда», и принял резолюцию: «Учитывая в перспективе борьбу с буржуазной Радой:

1. Признать Бердянск и его уезд, входящими в состав Украинской Советской Республики.

2. Считая мирный договор насилием германских империалистов и Центральной Рады над пролетариатом и трудовым крестьянством Украины, силою оружия защищать Советскую власть в ее пределах…

Съезд выражает пожелание, чтобы Днепровский и Мелитопольский уезды объединились с нашим уездом и присоединились к Украинской Советской Республике»[689].

11 апреля Совнарком Республики Таврида специально рассмотрел этот вопрос и постановил: «никакого отделения уездов не признаем и считаем, что все уезды составляют одно целое Республики Таврида; 2) мобилизовать свободные агитационные силы и направить их для разъяснения политического положения и необходимости эвакуации хлебных продуктов; 3) помогать всеми способами в меру возможности этим уездам»[690].

В целом же партийно-советское руководство Республики Тавриды не вполне реалистично оценивало ситуацию вокруг полуострова, наивно уповая на действие буквы заключенных договоров, надеясь, что при сохранении нейтралитета Крым сможет оставаться вне посягательств каких-либо неместных сил. 13 апреля 1918 г. А. И. Слуцкий телеграммой просил И. В. Сталина подтвердить, что по мирному договору «Крым к Украине не отходит», на что получил успокаивающий ответ: «Слухи об отходе Крыма к Украине не верные. Мы уже сообщали, что согласно с документом от немецкого правительства, который у нас есть, ни немцы, ни Киев на Крым не претендуют, берут только материковую часть Таврической губернии»[691].

Призрачная вера в то, что военные беды могут обойти Крым, тиражировалось и местными органами власти. Уже непосредственно накануне вторжения немецких войск на полуостров, а именно – 13 апреля, Евпаторийский революционный Совет девяти (чрезвычайный орган власти, созданный для противодействия политическим силам, элементам, активизировавших свою деятельность в преддверии наступления оккупантов на Крым. – В. С.) обратился к населению города с воззванием, в котором говорилось: «Никакая опасность не грозит Социалистической Республике Таврида, которая уже официально признана правительствами Германии, Австрии, Болгарии, Турции и Украинской рады. Никакая опасность, следовательно, не грозит и Перекопу, от которого неприятель отстоит на порядочном расстоянии»[692]. В данном случае выдается за желаемое то, чего на самом деле не было – широкое официальное признание Республики Таврида, и то, чего, может быть, доподлинно и не знали – степень удаления германских войск от полуострова.

И, наверное, кто-то верил в то, что судьба окажется милостивой, в результате допускал элементарный самообман. Так, общее делегатское собрание матросов, рабочих и солдат Севастополя 17 апреля, заслушав доклад СНК Республики Таврида и представителей Военно-морского комиссариата по вопросам обороны Крыма, в числе другого постановило: «Поручить Совету Народных Комиссаров Тавриды заявить еще раз по радио о соблюдении нейтралитета и выяснить, путем запроса, окончательное признание австро-германской коалицией нейтралитета Тавриды, Черноморского флота и отношение этой коалиции к торговым сношениям и безопасного плавания»[693]. Утопичность подобных расчетов, конечно, может вызывать только удивление, так как не поддается рациональному объяснению.

Несмотря на успокоительные нотки в выступлениях большевистско-советских лидеров, на отчасти оптимистичные заверения, над Крымом быстро сгущались военные тучи, существование Советской Республики Таврида оказалось весьма непродолжительным – всего немногим более месяца. Оставаясь какое-то время как бы в тени во время оформления договорных комбинаций, (во всяком случае, каких-то громких споров, скандалов не возникало), Крым постепенно попал в фокус внимания сразу нескольких сил, точнее государств. Особое значение, конечно, имела перспектива контроля или даже завладения Черноморским флотом.

Кое-кто, как говорится, наверстывал упущенное.

Так, судя по всему, длительное время у Центральной Рады просто руки не доходили до рассмотрения вопроса о Черноморском флоте, поскольку главной его базой был Севастополь. Моряки долгое время находились и вне внимания украинских политиков. Решение Третьего Всеукраинского войскового съезда об украинизации Черноморского флота (1 ноября 1917 г.[694]) явно запоздало и вообще надолго «зависло».

Мало что изменилось и с созданием 22 декабря секретарства (секретариата-министерства) морских дел[695] (назначенный на этот пост Д. В. Антонович был весьма далек от профессионального понимания флотской, да и вообще воинской специфики). Практически голой декларацией остался принятый 29 декабря 1917 г. Центральной Радой «Временный законопроект о флоте Украинской Народной Республики»[696]. Теоретически и политически противоречивый, он вообще был обнародован только 13 марта в принципиально иной обстановке проходившей оккупации Украины австро-немецкими войсками.

В то же время начавшиеся в Киеве несмелые политические маневры, а также по существу первые сколько-нибудь активные акции ее сторонников на полуострове вызвали очень резкую отрицательную реакцию личного состава Черноморского флота.

Так, 8 января 1918 г. на митинге матросов была принята резолюция, в которой говорилось: «Мы, матросы Черноморского флота, собравшись на митинг и обсудив действия местной рады, во главе которой стоит кучка офицеров-корниловцев, распространяющих провокаторские телеграммы и листки Центральной рады, сеющей вражду между трудовым народом, постановили:

…Мы требуем от Исполнительного комитета Совета военных и рабочих депутатов и Военно-революционного комитета принять меры к недопущению провокаторской пропаганды Центральной и местной рады…

Мы признаем единый союз трудящихся всех национальностей и Советскую власть, стоящую на страже интересов трудящихся и угнетенных»[697].

Военно-революционный комитет отреагировал мгновенно и уже на следующий день распространил обращение к матросам, солдатам и рабочим полуострова. «Севастополь в опасности, – подчеркивалось в довольно обстоятельном документе, проанализировавшем совместные действия в разных городах Крыма представителей Центральной Рады и крымско-татарской власти, в частности штаба крымско-татарских войск. – Опора всероссийской революции на юге – Севастополь как бельмо на глазу всем контрреволюционерам, в частности изменнице революции, преступной изменнице народа Центральной раде. Рада действует по приказу украинских помещиков и банкиров, и империалистов – союзников, ненавидящих революцию. Украинская рада задумала хитрый, предательский план, чтобы с помощью Севастопольской и Симферопольской рады и штаба крымско-татарских войск захватить в свои руки сперва все города Крыма и потом и грозную крепость революции – Севастополь…»[698].

Призывая массы проявить бдительность, собрать силы для отпора контрреволюционным силам, предотвратить насилие, сплотиться для борьбы с врагами революции, предлагалось записываться в Черноморский революционный отряд.

Получив новую информацию из Киева, в частности о принятии Четвертого Универсала, на объединенном заседании Исполкома Севастопольского Совета военных и рабочих депутатов и Центрофлота 20 января 1918 г. была одобрена резолюция недоверия Центральной Раде. В документе подчеркивалось: «Обсудив телеграмму Киевской Центральной рады, объявившей Украину самостоятельным государством и запрещающей сношения с Россией и другими, «чужеземными», державами, Черноморский флот и гарнизон гор. Севастополя в лице Совета военных и рабочих депутатов и Центрфлота категорически заявляют, что признают только центральную власть Республики Советов в лице Совета Народных Комиссаров, как единственную выразительницу воли трудового народа, на Украине же – только власть трудового народа в лице Харьковского Всеукраинского Исполнительного Комитета, выделенного из съезда Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов Украины…

Находя Киевскую раду опаснейшим органом контрреволюции и врагом всего трудового народа Украины и России, Севастопольский Совет и Центрофлот, с негодованием отвергая великодержавные стремления и притязания Киевской рады, заявляют, что все ее приказы и предписания не признают и признавать не будут»[699].

Подобные резолюции принимались отдельными коллективами и командами[700].

Практически единодушной, во всяком случае в своем подавляющем большинстве отрицательной, была оценка поведения представителей Центральной Рады на Брест-Литовской мирной конференции при одновременной поддержке действий посланцев СНК РСФСР. Так, Второй Черноморский съезд принял 19 февраля резолюцию, в которой определенно заявлялось: «Съезд, заслушав телеграмму из Берлина, в коей сказано, что германское наступление на Россию призвано остатками бежавшей помещичьей буржуазной Рады, не может не признать этот акт актом грубейшей провокации, изменой родине и продажей кровных интересов трудящихся. Позор несмываемый продажной буржуазии!

…Съезд постановляет оказать действительную активную поддержку, послать по телеграфу слово поддержки Совету Народных Комиссаров, сказать ему, что, точно учтя создавшееся положение, шлет проклятье изменникам родины, предателям – бывшей Центральной раде; приветствует Совет Народных Комиссаров, считая его решение правильным, обещает в новой фазе борьбы за достижения революции тесно сплотиться вокруг как своих избранных органов, так и Совета Народных Комиссаров»[701].

Анализируя в комплексе процитированные документы и многие другие с изложением подобной логики в избираемой руководством Республики Таврида линии поведения, а за ними – и довольно широким кругом политически активных элементов, особенно матросов[702], можно прийти к выводу, что идеи борьбы с Центральной Радой, призывы противиться проводимой ею политике равно, как и поддержка Совнаркома Советской России, заключенного им Брестского мира были одновременно выражением желания находиться в тесном единении с РСФСР.

Нетрудно предположить, что руководство центральнорадовской УНР было неплохо осведомлено о реальной ситуации на полуострове, о доминирующих настроениях, в частности – на флоте: просто не могло их не знать.

Потому и действовало вяло, нерешительно, непоследовательно, не находя в объективном положении вещей сколько-нибудь обнадеживающих аргументов для перспективы. Ситуацию можно было оценивать не только как не благоприятствующую, а больше как откровенно враждебную.

Думается, отмеченное дает веские основания для того, чтобы серьезно усомниться в выводе о том, что «после возвращения в Киев в марте 1918 г. украинские лидеры изменили свою позицию относительно государственно-правового статуса полуострова и запланировали его включение в состав независимой Украины»[703]. Проблема Черноморского флота не сразу трансформировалась для руководства УНР в проблему Крымского полуострова. Такой вектор постепенно обретал более или менее реальное осязание и, хотя детерминировался более внешними, привходящими факторами, тем не менее так и не нашел своего завершенного документального закрепления.

На развитии ситуации сказалась начавшаяся оккупация Украины австро-германскими войсками, стимулировавшая принятие руководящими кругами УНР не до конца ясных, четких однозначных решений.

Вообще-то в бурном водовороте изменяющихся событий не вполне выверенной, последовательной, четкой была и линия поведения других субъектов военно-политического процесса. Впрочем, и рассчитывать на то, что в таких условиях изначально избираемые пути и конкретные шаги должны оставаться незыблемыми, также было нельзя. Наоборот, во многих случаях требовалась гибкость, оперативная корректировка политики.

7 марта 1918 г. ЦИК Советов Украины принял обращение к СНК РСФСР, к правительствам Донецко-Криворожской республики, Донской Одесской и Крымской областей с призывом объединить все силы для борьбы с австро-германскими интервентами[704].

Как ранее отмечалось, в момент провозглашения Советской Социалистической Республики Таврида Москва советовала ограничить ее территорию полуостровом, объясняя позицию нежеланием вызвать какие-либо обострения во взаимоотношениях с Германией. Но практически параллельно, оценивая развитие интервенционистской кампании австро-германских войск, возникшее массовое сопротивление на местах чужеземным оккупантам, у российского руководства возникает идея концентрации сил для отпора врагу. 14 марта 1918 г. В. И. Ленин пишет Г. К. Орджоникидзе:

«Товарищ Серго!

Очень прошу Вас обратить серьезное внимание на Крым и Донецкий бассейн в смысле создания единого боевого фронта (здесь и далее подчеркнуто мною. – В. С.) против нашествия с Запада. Убедите Крымских товарищей, что ход вещей навязывает им оборону и они должны обороняться независимо от ратификации мирного договора. Дайте им понять, что положение Севера существенно отличается от положения Юга и ввиду войны, фактической войны немцев с Украиной, помощь Крыма, который (Крым) немцы могут мимоходом слопать, является не только актом соседского долга, но и требованием самообороны и самосохранения. Возможно, что Слуцкий, не поняв всей сложности создавшейся ситуации, гнет какую-либо другую упрощенную линию – тогда его нужно осадить решительно, сославшись на меня. Немедленная эвакуация хлеба, и металлов на восток, организация подрывных групп, создание единого фронта обороны от Крыма до Великороссии с вовлечением в дело крестьян, решительная и безоговорочная перелицовка имеющихся на Украине наших частей на украинский лад – такова теперь задача. Нужно запретить Антонову называть себя Антоновым-Овсеенко – он должен называться просто Овсеенко…

Втолкуйте все это тов. Серго, крымско-донецким товарищам и добейтесь создания единого фронта обороны»[705].

15 марта 1918 г. Пленум ЦК РКП(б) принял решение о создании единого фронта обороны против австро-германских оккупантов[706]. Однако предпринимать масштабные эффективные меры по противодействию австро-германским войскам партийно-советский актив просто не успевал. Естественно, в быстро изменяющейся фронтовой обстановке должны были оперативно корректироваться и представления о целесообразности применения той или иной тактики. На этом фоне возникали разногласия, недоразумения и даже конфликты.

Набирал обороты процесс имплементации достигнутых в Бресте договоренностей между государствами Четверного союза, прежде всего Германией и Австро-Венгрией с Украиной и Россией. Процесс этот оказался весьма непростым, породил череду непредвиденных коллизий.

* * *

Во время решения вопроса о территориальном разграничении зон военных операций и оккупации между воинскими подразделениями Германии и Австро-Венгрии (28 февраля – 29 марта 1918 г.) последним, кроме Подолии и части Волыни, «достался» Юг Украины, т. е., прежде всего, Екатеринославская и Херсонская губернии[707]. Вряд ли доходило до такой детализации, как, скажем, материковые уезды Таврической губернии. Скорее всего, они автоматически «присовокупились» к основному территориальному массиву, под которым подразумевался Юг УНР.

Что же касается Крымского полуострова, то, кроме всего прочего, требовалось найти срочный вариант относительно Черноморского флота. И пока новоиспеченные союзники были озабочены военными операциями против отрядов Красной армии, руководство УНР сочло момент подходящим для совершения акции, позволившей бы завладеть флотом, что в тех конкретных условиях было возможно лишь с занятием хотя бы части территории полуострова.

10 апреля 1918 г. военный министр А. П. Жуковский отдал командующему Запорожским корпусом генералу З. Г. Натиеву (штаб тогда находился в Харькове) секретный приказ сформировать группу из представителей различных вооруженных подразделений и на правах дивизии, под командованием П. Ф. Балбочана направить ее к Крыму по линии Харьков – Лозовая – Александровск – Перекоп – Севастополь[708]. Стоит обратить внимание, что целью замысла было не военное овладение всем Крымом, а прорыв к Севастополю – главной базе Черноморского флота. Решение более масштабной задачи было невозможно, учитывая контингент, перед которым ставилась вообще-то довольно дерзкая задача. Правда, выбор ядра воинского соединения был не случаен.

Полк П. Ф. Балбочана до этого считался наиболее боеспособным, многочисленным – около четырех тысяч бойцов. В нем имелось 16 пехотных сотен, 1 конная сотня, команда разведчиков и самокатчиков, саперная сотня, 2 пулеметных сотни, 1 бомбометательная сотня и 1 необученная сотня. В Крымскую группу, кроме Второго Запорожского полка, были влиты конный Гордиенковский полк, инженерный курень, автоброневой дивизион, три легких и одна тяжелая батареи, конно-горный дивизион и два бронепоезда. По мере продвижения на Юг к соединению примыкали и другие части[709].

Группа получала задание «опередить немецкое войско в этом направлении, уничтожить большевистскую армию, прикрывавшую подступы к крымскому полуострову и захватить Севастополь. Конечной целью этого похода был захват Черноморского флота, стоявшего тогда в Севастопольской бухте, и он должен был попасть в руки украинского войска, как и все огромное имущество крымских портов»[710].

Исполнение приказа предполагалось втайне от главной команды германских войск в Украине и имело целью поставить приглашенных в страну союзников перед свершившимся фактом. В какой мере украинской стороне были известны намерения оккупантов относительно Крыма – неизвестно. Однако действия «на опережение» представлялись необходимыми и оправданными. В случае реализации задуманного достигался практически стратегический военно-территориальный успех, на который рассчитывали ранее лидеры УНР.

Наступление украинских военных вначале развивалось весьма успешно. Были взяты Синельниково, Александровск, Мелитополь. В последний пункт 20 апреля 1918 г. подоспела и немецкая дивизия под командой генерала Р. фон Коша. Полковник П. Ф. Балбочан подчинился немецкому генералу как старшему по званию, однако тот некоторое время не препятствовал дальнейшим самостоятельным или параллельным действиям балбочановцев. Они смогли обмануть защитников Крыма на северных рубежах, направив «дезинформацию в штаб красной обороны Крыма о том, что к Чонгарскому мосту, соединявшему полуостров с материком, железнодорожной веткой движутся отступающие от Мелитополя красные отряды. Выдавая свою группу именно за такой красный отряд, Балбочан смог захватить заминированный железнодорожный мост через Сиваш – один из главных стратегических объектов северного Крыма. 20 апреля в Крым, смяв дезориентированные части обороны Сиваша, втайне от немецкого командования ворвалась группа Балбочана»[711].

Параллельно кайзеровские войска в те же дни прорвали сначала оборону Перекопских укреплений, затем штурмом преодолели Юшуньскую линию обороны. Пока дальше они двигались шоссейной дорогой к Джанкою, украинские части по железной дороге первыми 22 апреля ворвались в город и продолжили наступление на Симферополь. По некоторым данным, 24 апреля они оказались в губернском центре. По другим сведениям, уже на той стадии «соревнования» на опережение, немецкие войска действовали не менее решительно[712]. А некоторые авторы и вовсе утверждают, что немцы не позволили украинским частям продвинуться дальше Джанкоя[713], т. е. точки в северной, степной части Крыма, весьма удаленной от основных военно-стратегических, политических и экономических пунктов полуострова. Дело в том, что 26 апреля появился приказ немецкого военного командования прекратить наступления украинских частей в Крыму. В случае дальнейшего неповиновения немецкое командование пригрозило применить артиллерию. Поскольку сообщение с тылом было полностью отрезано оккупантами, украинские части окружены «союзниками», ослушание означало полное уничтожение всей украинской войсковой группы. П. Ф. Балбочан и Г. З. Натиев, также прибывший в Симферополь, с согласия военного министра УНР вынуждены были отдать приказ о прекращении военной операции на полуострове и возвращении в Мелитополь[714].

Вообще, поход группы П. Ф. Балбочана в Крым сильно смахивает на авантюру не только без шансов на успех, но и без ответа на вопрос, в какой мере о ней были осведомлены и согласны (документов с соответствующими санкциями не обнаружено) высшие руководители УНР, в частности М. С. Грушевский. Во всяком случае, в их теоретических и политических воззрениях, насколько это известно, не было (да, судя по всему, и не могло быть) места на допущение подобного безрассудного, реально не гарантированного ничем, шага.

В контексте отмеченного некорректным, да и вообще расходящимся с фактами является утверждение В. Е. Возгрина о том, что «украинцы и немцы… к концу апреля освободили Крым от большевиков»[715]. Видимо, автор недостаточно ясно представляет себе действительное развитие событий, реальное соотношение сил, давая последним не только крайне субъективные, предвзятые характеристики, оценки, но и путая их персонификацию. Он, в частности, пишет, что в Брест-Литовских переговорах «участвовали и представители антибольшевистской Центральной рады Р. Кюльман и О. Чернин – их полномочия были признаны руководителем советской делегации Л. Троцким. Кстати, именно они подписали 10 февраля 1918 г. договор с Германией и Австро-Венгрией»[716].

На самом деле, Р. фон Кюльман являлся государственным секретарем (министром иностранных дел), тайным советником кайзеровского правительства Германии, а граф О. Чернин являлся министром иностранных дел цисарского и королевского правительства Австро-Венгрии. Поэтому признавал Л. Д. Троцкий вовсе не их полномочия, а делегации Украинской Народной Республики в составе В. А. Голубовича, Н. М. Любинского, М. Н. Полоза, А. А. Севрюка и Н. В. Левитского[717].

В силу этого «мирный договор между Украинской Народной Республикой с одной, Германией, Австро-Венгрией, Болгарией и Турцией с другой стороны» (Болгарию и Турцию В. Е. Возгрин почему-то «игнорирует») Р. фон Кюльман подписывал, естественно, от имени правительства Германии, О. Чернин от имени правительства Австро-Венгрии, а от имени Украинской Народной Республики – члены Украинской Центральной Рады А. А. Севрюк, Н. М. Любинский и Н. В. Левитский[718].

Договор был подписан 9 февраля по новому стилю (27 января по-старому), а не 10 февраля, что в общем-то широко известно и нет никаких оснований корректировать документ.

В том же абзаце, который цитировался выше, В. Е. Возгрин пишет о том, что мирный договор РСФСР с Германией «был ратифицирован Третьим Всероссийским съездом Советов», чего никак не могло быть, поскольку Третий съезд Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов состоялся 10–18 (23–31) января 1918 г., упомянутый мирный договор был ратифицирован Четвертым Чрезвычайным Всероссийским съездом Советов рабочих, солдатских и казачьих депутатов, состоявшимся 14–16 марта 1918 г.

Если автор весьма объемного труда допускает столько элементарных ошибок в одном абзаце, невольно возникает вопрос о доверии к изданию вообще. И хорошо еще, что В. Е. Возгрин касается вопросов предмета настоящего исследования, т. е. отношений Украины с Крымом (по крайней мере, в хронологических рамках 1917–1920 гг.) лишь спорадически, иначе бы историографическая ценность четырехтомника заслуживала совсем неутешительных рефлексий.

Иначе как, к примеру, можно оценить чисто умозрительное заключение (просто выдумку), согласно которому совместные действия (а вовсе не коренные разногласия в отношении Крыма) Украинской Народной Республики и Германии будто бы детерминировались желанием уничтожить власть узурпаторов – большевиков на полуострове: «Ни немцы, ни украинцы не могли допустить существования в тылу такого очага насилия и милитаризма, каким весной 1918 г. являлся советский Крым. Отчего и можно было с большой степенью вероятности ожидать продвижения германских и украинских войск на территорию полуострова с установлением там нового правительства»[719].

Конечно, можно было бы принять «правила игры», предложенные В. Е. Возгрином и в духе его же логики задаться вопросами: как это немцы допускали мирное соседство на тысячекилометровом пространстве с Советской Россией и не могли допустить существования с Советской Социалистической Республикой Таврида «в тылу» – за крошечной границей – перешейком; не было ли в то время забот поактуальнее у Центральной Рады и, вообще, были ли у нее хотя бы весьма отдаленные замыслы относительно «нового правительства» Крыма?.. Думается, не стоит продолжать подобные вопросы.

Автору, как представляется, важнее всего и «любой ценой» реализовать поставленную перед собой сверхзадачу: доказать, что единственной демократической силой в Крыму, претендующей на закономерное установление собственной власти (выделено мной. – В. С.) в исследуемый период были исключительно крымские татары (для красного словца обещавшие равноправие всем другим этносом полуострова). Кто в этом сомневался, или – более того – был не согласен, естественно – злейшие, кровные враги. И хотя бы «задним числом» с такими в конце концов надо «свести счеты». Что ж, об исходной научной системе координат, исследовательских критериях в подобной ситуации вести разговор бесполезно и бесперспективно.

Восстанавливая реальный ход событий на полуострове в апреле 1918 г., следует, безусловно, признать, что вопреки отсутствию каких-либо договоренностей, согласования действий с Центральной Радой (т. е. с украинцами) и в нарушение мира с Российской Федерацией, Германия повернула события в Крыму по своему усмотрению, в свою пользу. Хозяевами здесь без какого-либо дипломатического вердикта, по праву сильного, становились немецкие оккупанты.

22 апреля 1918 г. нарком иностранных дел РСФСР Г. В. Чичерин направил в Берлин германскому правительству ноту протеста. В ней говорилось: «Продвижение в Крым является существенным нарушением Брестского мира, так как является вторжением в пределы Советской Республики. Вторжение угрожает нашему Черноморскому флоту, что может повести к столкновениям, вызываемым интересами самосохранения флота. Народный комиссар иностранных дел надеется, что дальнейшее продвижение войск в Крыму будет приостановлено, и просит германское правительство уведомить незамедлительно о последующем»[720].

26 апреля от имени советского правительства России протест против вторжения в Крым кайзеровских войск заявил В. И. Ленин[721].

Германские оккупанты игнорировали демарши со стороны СНК, хотя продвижение к Севастополю далось им очень нелегко – сопротивление большевиков, советских войск оказалось весьма серьезным. Однако, силы заведомо были неравны.

К этому моменту руководивший корабельными командами, личным составом Центрофлот (в нем превалировали соглашательские элементы), не находя конструктивного решения (наиболее целесообразным представлялся вариант эвакуации судов в Новороссийск), счел возможным избрать командующим флотом контр-адмирала М. П. Саблина. Он был решительным противником Германии, пытался найти способ предотвращения захвата флота оккупантами[722].

В это время в окружении М. П. Саблина появился эмиссар Центральной Рады, предложил поднять на судах украинские флаги, доказывая, что это спасет флот от немецкого захвата – ведь последние являются союзниками УНР.

Не находя лучшего решения, контр-адмирал М. П. Саблин, подталкиваемый изменившимся составом Центрофлота (в нем преобладание получили проукраински настроенные элементы), отдал 29 апреля приказ о поднятии на судах Черноморского флота украинского желто-блакитного флага. Так Черноморский флот, хотя не все его команды подчинились распоряжению командующего, стал украинским. Однако лишь на один день[723]. Уже 30 апреля над оставшейся в Севастопольской бухте частью (ядро флота – два линейных корабля, 15 миноносцев, 8 транспортов и десятки вспомогательных судов[724] под командованием М. П. Саблина еще накануне начали спешную эвакуацию в Новороссийск, где на мачтах водрузились Андреевские флаги) были подняты немецкие штандарты. Изменить ничего было невозможно, поскольку соответствующее согласие на передачу флота под юрисдикцию союзников вынуждена была дать и Центральная Рада. С позиций вышеозначенного, очевидным преувеличением выглядит утверждение, содержащееся в книге М. Шкильняка о том, что неудача похода П. Ф. Балбочана в Крым «привела нас к потере Черноморского флота, сосредоточенного в Севастополе под украинскими знаменами»[725].

И все же надо сказать, что в вихре событий весны 1918 г. в позиции Центральной Рады, ее руководства в вопросах, касающихся поисков варианта территориальных отношений с Крымом (о флоте, как показано выше, разговор особый), сохранялся тщательно выработанный ранее принципиальный подход.

Так, в подготовленный М. С. Грушевским в феврале – апреле цикл статей «На пороге Новой Украины» включен раздел «Новое деление Украины». Есть основание считать, что дата его подготовки относится к марту – началу апреля 1918 г.[726] Глава Центральной Рады счел необходимым объяснить принцип и предложения административного деления Украины, которые предполагалось включить в проект Конституции УНР. Вместо губерний и уездов предлагалась качественно иная административная единица – земля: по площади меньшая губерний и большая уездов[727]. В предложенном варианте было намечено 30 земель (во многих случаях с сохранением исторических наименований), в который попала и материковая часть Таврической губернии.

Под названием «Запорожье» предполагалось объединить Мариупольский и Бердянский уезды (с центром в Бердянске), а в новообразование под названием «Новое Запорожье» предлагалось включить наряду с Херсонским уездом (без западной и северо-восточной части) третий уезд Северной Таврии – Днепровский (с центром в Херсоне)[728]. Кроме этнического принципа определенную роль тут, очевидно, играл и прагматически-организационный подход. Некоторое, хотя и не исчерпывающее объяснение таится в замечании: «Как увидит читатель… к делению взята приблизительно та территория, на которой проводятся выборы в Украинское Учредительное Собрание; свободная воля населения решит потом присоединение или изъятие других сопредельных краев» (в оригинале – «країн», т. е. на русском языке – стран; однако, здесь очевидно была допущена техническая ошибка, повторяющаяся и в переизданиях. – В. С.)[729].

Можно предположить и следующее. Неопределенность положения Украинской Народной Республики, продолжающиеся на ее границах территориальные подвижки, связанные с военными действиями и проблемами имплементации положений Брестского мира, как и потребность оперативного принятия Основного Закона государства, обусловили то обстоятельство, что в Конституции Украинской Народной Республики, принятой на последней сессии Центральной Рады 29 апреля 1918 г., границы УНР остались неочерченными. Авторы наиважнейшего документа ограничились короткой констатацией: «Территория УНР неделима, и без согласия Всенародного Собрания в 2/3 голосов присутствующих членов не может произойти никакое изменение в границах Республики или в правогосударственных отношениях какой-либо территории к Республике»[730].

Косвенным подтверждением отсутствия в тот момент у лидеров Центральной Рады четких, конкретных представлений как о территориальных границах Украины в целом, так и относительно Крыма в частности, может служить и такой немаловажный факт. В Конституции УНР в качестве отдельного раздела под названием «Национальные союзы» был включен полный текст Закона о национально-персональной автономии (принят Центральной Радой 9 января 1918 г.), в котором есть и упоминание «татарской нации». Она, как и другие национальные группы, проживающие в Украине (кроме великорусской, еврейской и польской, речь шла о белорусской, чешской, молдавской, немецкой, греческой и болгарской), могла рассчитывать на получение права на национально-персональную автономию[731]. Однако, какая татарская общность имелась в виду – проживавшая в Крыму или за его пределами (впрочем, в значительной степени это касалось и немцев, греков, болгар), остается неясным, может быть отнесено к несовершенствам документа.

То есть к моменту завершения своей руководящей миссии в Украине Центральная Рада, пройдя через череду изменявшихся представлений, так и не определилась в своих отношениях к Крыму.

В контексте изложенного немалое удивление вызывает позиция историка В. М. Матвиенко, зафиксировавшего такой взгляд на проблему: «Центральная Рада и правительство УНР после возвращения в Киев (в начале марта 1918 г. – В. С.) коренным образом изменила свой взгляд на государственно-правовой статус Крымского полуострова, планируя его включение в состав независимой Украины. Автору не удалось разыскать официальных (опубликованных или архивных) документов, которые позволили бы проследить или, по крайней мере, осветить ключевые позиции этого процесса (подчеркнуто мной. – В. С.), но течение событий в последний месяц существования УЦР свидетельствует в пользу именно такого вывода»[732].

То есть документов нет, однако у исследователя откуда-то появляется «видение» коренного поворота в политике руководства УНР, о котором даже не подозревает председатель Центральной Рады М. С. Грушевский, продолжающий проводить принципиальную линию в основополагающем государственном документе – Конституции Украины, как выясняется, вопреки «течению событий» совсем в ином направлении. Отдельные частные факты и факторы незначительного масштаба никак не могли повлиять на объективные представления и оценки доминирующих тенденций, осуществлявшегося курса.

Впрочем, без надлежащих обоснований остались и утверждения о том, что руководство УНР «поставило в начале 1918 г. вопрос о контроле над Крымом»[733]. С точки зрения научной логики начинать оспаривать процитированное представляется просто излишним. Рациональнее остановиться на том, что в действительно сложнейших перипетиях революционной ломки общественных устоев шел непростой, но очень ответственный поиск решений, которые не всегда укладываются в понимание современных историков.

Кстати, что-то весьма и весьма подобное наблюдалось (и тоже, наверное, не случайно) в поведении тогдашних крымских лидеров.

3. Первый конфликт в руководстве советских республик

Жизнь, как известно, весьма многообразна в своих проявлениях. Особенно непредсказуемы общественные процессы, тем более, когда на них оказывают влияние труднопрогнозируемые факторы. Иногда даже меняются векторы развития, иногда они испытывают большую или меньшую трансформацию, коррекцию. Иногда возникают эпизодические коллизии, сравнительно быстро и легко преодолеваемые, но все же оставляющие свой неизгладимый исторический след.

Наверное, к числу последних можно отнести некое напряжение, возникшее в конце марта – начале апреля 1918 г. на достаточно высоком, правительственном уровне, может быть, точнее во взаимоотношениях некоторых высокопоставленных политических деятелей Советской Украины и Советской России.

А начиналось все так, что предвидеть поворот с неким нежелательным, негативным окрасом, было вряд ли возможно.

В начале становления советского правительства Украины официального главы не было, его обязанности исполняла министр (народный секретарь) юстиции Е. Б. Бош. В условиях же мобилизации масс на отпор австро-германским оккупантам и осложнений внутриправительственных отношений было решено назначить Председателя Народного секретариата. Выбор пал на Н. А. Скрыпника. Произошло это 4 марта 1918 г. во фронтовой обстановке.

В день своего назначения на высшую правительственную должность Н. А. Скрыпник направил наркому по делам национальностей РСФСР И. В. Сталину телеграмму о положении в Украине. К тому времени главе правительства Украины еще не было известно о подписании Советской Россией Брестского мира. Как интернационалист, Николай Алексеевич высказывался за подписание такого соглашения ради сохранения завоеваний революции.

«Ваша телеграмма, – писал Н. А. Скрыпник, – заставляет предполагать, что в связи с пунктом четвертым мирного договора Совнарком вынужден рассматривать Украину как находящуюся вне Федерации и лишь в дружеском соглашении. Так ли это? Если так, скажите определенно, если не так, то как именно смотрит Совнарком. Это очень важно знать, потому что этим определяется очень многое, ибо, как Вам известно, мы до сих пор продолжаем стоять на почве федерации, если необходимость спасения революции не вынудит стать на иную позицию вас. И мое личное мнение, [что] сейчас нужно отстоять базу для социалистической революции хотя бы лишь на известной территории, если это лишь возможно. Поэтому, по- моему, следует руководствоваться не столько соображениями связи или нейтралитета по отношению к Украине, но, прежде всего, интересами дальнейшего развития социальной революции. Повторяю, это мое личное мнение и мне самому, как работающему здесь, больно предчувствовать возможность вашего формального нейтралитета, но пусть определяет не это, а интересы общесоциалистической борьбы»[734].

Н. А. Скрыпник, другие большевики, входившие в ЦИК Советов Украины, Народный секретариат, направляя борьбу масс против австро-немецкого нашествия, одновременно провели работу по подготовке II Всеукраинского съезда Советов (17–19 марта 1918 года), на который вынесли самые животрепещущие вопросы тогдашнего положения республики.

Глава правительства выступил на съезде с приветствием, речами о текущем и политическом моменте.

Хотя большевики и не имели преимущества на съезде (они даже составляли вторую по численности фракцию: к началу съезда левых эсеров было 414, а большевиков – 401), опираясь на левые элементы из других партий (кроме левых эсеров, левые украинские социал-демократы, максималисты), они добились проведения своей линии, своих решений.

Большинство делегатов Всеукраинского съезда после упорной борьбы поддержали курс VII съезда РКП(б) на мирную передышку и согласились с Брестским миром. Учитывая условия последнего, которыми разрывалась связь Украины с Россией, съезд объявил Украину независимой советской республикой и заявил, что, по сути, отношения братских республик остаются прежними.

Для информации об итогах съезда, а также для достижения договоренности о форме взаимоотношений между РСФСР и Советской Украиной в связи с подписанием Брестского мира и австро-германской оккупацией Украины 26 марта 1918 года было принято решение направить в Москву Чрезвычайное полномочное посольство ЦИК Советов Украины и Народного секретариата[735]. В специальном мандате значилось: «Именем Украинской рабоче-крестьянской республики.

Рабоче-Крестьянское правительство Украины – Центральный Исполнительный Комитет Всеукраинского Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов и Народный секретариат Украинской Народной Республики уполномочивают Чрезвычайное Полномочное Посольство декларировать самостоятельность Украинской Советской Федеративной Республики перед Правительством Российской Советской Федеративной Республики и вести переговоры с Советом Народных Комиссаров относительно заключения договора между обеими советских Федерациями – Российской и Украинской.

Чрезвычайное Полномочное Посольство состоит из председателя Народного секретариата, народного секретаря иностранных дел Николая Алексеевича Скрыпника, народного секретаря внутренних дел Юрия Михайловича Коцюбинского и народного секретаря образования и межнациональных дел Николая Евтихиевича Врублевского. Вышеупомянутые члены Чрезвычайного Полномочного Посольства имеют право от имени Рабоче-Крестьянского Правительства Украины составлять заявления и подписывать договоры, обязательные для государства Украинского»[736].

Слова в мандате звучат довольно претенциозно, даже торжественно. Но в жизни все было не только значительно прозаичнее, но и часто просто беспомощнее.

Немало усилий стоило, в частности, документально оформить тот же мандат. В условиях спешной эвакуации невозможно было сразу найти главу ВУЦИК В. П. Затонского, затем – печать высшего органа государственной власти УССР, по поводу чего Н. А. Скрыпник и Г. Ф. Лапчинский (тогда временно исполнял обязанности главного писаря Народного секретариата) затеяли безрезультатную переписку[737]. Комендант Таганрога не имел возможности найти для полномочного посольства поезда и некоторое время согласовывал с В. А. Антоновым-Овсеенко вопрос о том, чтобы прицепить вагон с высокими чиновниками к товарному поезду и негласно осмотреть их багаж, сорвал экстренный отъезд в Москву[738]. Не имели практического последствия и обращения Н. А. Скрыпника, его товарищей к разным ведомствам в Москве с просьбами ускорить их проезд по территории РСФСР. Часами посольство УССР ждало на станциях оказии и в конце концов соглашалось продолжать путь, когда вагон таки цепляли к товарным эшелонам[739].

Конечно, все это не добавляло энтузиазма, в определенной степени раздражало, однако не ввергало высоких посланцев в отчаяние. Прибыв в Москву, Н. А. Скрыпник сразу же подготовил статью «Новое состояние революции на Украине», в которой попытался дать более полную и точную информацию о событиях в республике, которые российской прессой часто освещались неточно и неверно. В статье говорилось о расстановке сил, настроениях масс, отношении к Брестскому миру, взаимоотношениях с левыми эсерами, о перспективах революционной борьбы. Специально выделялся раздел «Цель приезда в Москву», в котором говорилось: «Нас послал Центральный Исполнительный Комитет украинских Советов и Народный секретариат, чтобы официально заявить перед Советом Народных Комиссаров и Всероссийским Центральным Исполнительным Комитетом о провозглашении вторым Всеукраинским съездом Советов независимости Украины.

Далее, мы приехали как посольство от независимого государства, чтобы заявить, что наше отношение к Российской Федерации будет вполне дружеским.

Мы хорошо понимаем, что в данный момент Советская власть России не может нам прийти на помощь, но мы надеемся на свои собственные силы, растущие с каждым днем, потому что массы все больше понимают, что их спасение – в закреплении и усилении на Украине Советской власти»[740].

1 апреля 1918 г. Николай Алексеевич выступил на заседании ВЦИК РСФСР. Рассказав о бедственном положении в республике, о сопротивлении масс оккупантам и их сообщникам, глава Чрезвычайного Посольства остановился на решениях II Всеукраинского съезда Советов: «Весь украинский съезд признал, что навязанный Австро-Германией Российской Федерации мирный договор формально разрывал те федеративные узы, которые до сих пор связывали Российскую Федерацию с Украиной. Мы, товарищи, всегда были сторонниками объединения всех трудящихся масс, всего рабочего класса, всего беднейшего класса в единую силу, которая борется против единого врага – мирового капитала, и мы всегда боролись против того, чтобы какие-либо шовинистические побуждения отделяли Украину от всей Советской Федерации, но сейчас цели борьбы, одинаково стоящие перед нами и перед вами, заставляют нас признать, что этот навязанный Германией (Российской) Федерации мирный договор формально подрывает федеративные узы и украинский революционный народ становится самостоятельной Советской республикой. Конечно, по сути объединение обеих республик остается прежним. Мы уверены, съезд этот заявит громогласно в своей резолюции, мы уверены, что в дальнейшей борьбе трудящихся масс федеративная связь будет восстановлена и все советские республики объединятся в единую мировую социалистическую республику»[741].

3 апреля на заседании Совнаркома члены Чрезвычайного Посольства огласили декларацию о вынужденном условиями Брестского мира разрыве федеративных связей с Советской Россией и провозглашении Украины самостоятельной республикой. В декларации говорилось, что украинский народ не смирится с оккупацией и будет продолжать борьбу против австро-немецких захватчиков и внутренней контрреволюции, за восстановление власти Советов в Украине и укрепление братских связей с Советской Россией. Совнарком РСФСР принял декларацию к сведению и в специальной резолюции (автор Г. В. Чичерин) выразил «свое восторженное сочувствие героической борьбе трудящихся и эксплуатируемых масс Украины, которые в настоящее время являются одним из передовых отрядов всемирной социальной революции»[742].

Хорошо известно, что международные отношения, дипломатическая практика всегда имели и имеют не только парадную, показную сторону. За официальным фасадом часто скрываются и немалые противоречия, проблемы, которые порой выливаются в достаточно острые формы, требуют немалых усилий для согласования, сопровождаются усложнениями личностных отношений. Не обошлось без неприятностей и в данном случае.

Параллельно с громкими декларациями все острее проявлялись конфликтные, в чем-то даже скандальные тенденции в отношениях между должностными лицами УССР и РСФСР. Дело заключалось в том, что, эвакуируясь из Украины, Народный секретариат вывозил определенный объем ценностей, и еще до прибытия Чрезвычайного Посольства в Москву уполномоченные правительством лица начали сдавать ценные бумаги и вещи в Государственный банк России, другие учреждения столицы РСФСР. Однако, в первый же день пребывания в Москве Н. А. Скрыпник, его коллеги поняли, что практического доступа к достояниям Украины они в дальнейшем иметь не будут. Возникали проблемы и относительно судьбы банковских кредитных билетов, выпущенных в свое время Центральной Радой. Ведь подписанный РСФСР Брестский мир можно было истолковать и таким образом, что использование упомянутых ценных бумаг в финансовых операциях РСФСР воспринималось бы как опосредованная недружественная акция касательно Украины, то есть как нарушение взятых на себя Россией обязательств.

Поэтому уже 1 апреля 1918 года Н. А. Скрыпник собственноручно написал три официальных документа о необходимости прекращения сдачи ценностей, привезенных из Екатеринослава, и возвращение их, как и тех, которые уже были приняты Московской конторой госбанка в Таганроге, в распоряжение Народного секретариата Украины[743]. Тогда же было положено начало интенсивной переписке с И. В. Сталиным, Г. В. Чичериным, Л. М. Караханом (член коллегии иностранных дел РСФСР), однако московские правительственные чиновники не хотели принимать представителей Украины, под разными предлогами затягивали с решением вопросов, которые выдвигала украинская сторона[744].

Аргументы, к которым прибегала российская сторона, будто бы екатеринославские ценности зачисляются в качестве возмещения выделенных ранее Советской Украине кредитов, Н. А. Скрыпник, его коллеги считали безосновательными. Поэтому ответственным лицам, которые сопровождали ценности из Украины, было отдано распоряжение прекратить их сдачу в банки Москвы и под охраной вернуть в Таганрог[745]. А в соответствующем обращении к СНК, рядом с необходимыми для такого рода документов дипломатическими атрибутами (заверениям в уважении, дружбе и т. д.), находился и довольно резкий элемент – подтверждение позиций о возвращении сданных ценностей, а также то, что данная просьба не означает «нашего примирения с недопустимым затягиванием общего возврата Народному секретариату всех эвакуированных ценностей»[746].

Тогда же была подготовлена доверенность на имя члена посольства народного секретаря М. Е. Врублевского «получить от правительства Российской Федерации ценности, эвакуированные из Украины, полностью или частично»[747].

Последний из обнаруженных документов по данному вопросу датирован 6 апреля 1918 года. Это еще одно обращение к правительству Российской Федерации за подписью Председателя Народного секретариата Украинской Советской Республики и ряда народных секретарей. В нем сконцентрирована сущность коллизии, приобретшая к тому времени весьма неприглядный вид: «Из-за наступления немецких войск, ценности, которые находятся в распоряжении Народного секретариата Украинской Советской Республики, были эвакуированы в разные отделения Государственного банка (в Москву, Самару, Саратов, а также в Нижний Новгород и Воронеж). Ценности эти были эвакуированы из Киева, Полтавы, Екатеринослава, Харькова и других городов Украины. В числе ценностей находятся: кредитные билеты, выпущенные Центральной Радой, казначейские обязательства, местные торгово-промышленные обязательства и векселя, кредитные билеты и т. д. Сданы они были в Государственный банк под самыми разными формами: как такие, которые находятся в распоряжении Народного секретариата или Центр. Исп. Ком., или отдельных советов Украины, или даже просто как эвакуированные из отделений Гос. Банка на Украине.

Посредством следующих переговоров Совета Народных Комиссаров с Центральной Радой эти ценности, являющиеся достоянием трудящихся масс Украины и временно находящиеся на хранении в Гос. Банке Российской Федерации, могут стать предметом посягательств контрреволюционной Рады; тогда как они нужны для дела борьбы украинских трудящихся масс. В частности, т. н. рубли могут быть аннулированы Центральной Радой: потерять свою ценность.

Поэтому просим Совет Народных Комиссаров Российской Федерации сделать общее распоряжение о немедленной выдаче Народному секретариату Советской Украинской Республики ценностей, эвакуированных из Украины в Россию»[748].

С воспроизводимой ситуацией переплелось событие, которое, с одной стороны, высветило истинное отношение тогдашнего наркома по делам национальностей, а впоследствии высшего руководителя партии и государства И. В. Сталина к Украине, ее суверенитету, ее полномочным представителям, а с другой, многое определило в его будущих личных отношениях с одним из самых талантливых деятелей Украины тех лет – Н. А. Скрыпником.

4 апреля 1918 года Председатель ЦИК Советов Украины В. П. Затонский имел разговор по прямому проводу с И. В. Сталиным[749]. Позже он пытался доказывать, что разговор носил частный характер и имел целью просто передать Н. А. Скрыпнику, с которым, вроде бы, не было возможности связаться, новейшую информацию о событиях в районе Ростова – Таганрога, о настроениях партийных, советских, военных работников, намерениях активизировать совместную борьбу по отпору австро-немецким оккупантам, планах прибегнуть с этой целью к ряду организационно-технических и военных мероприятий[750].

Не исключено, что В. П. Затонский сознательно использовал такой «дипломатический ход» для зондажа позиций одного из самых влиятельных должностных лиц в РСФСР (которому в вопросах политики в национальных регионах безоговорочно доверял В. И. Ленин) относительно избираемой, намечаемой линии поведения, а также уже осуществляемых, хотя и не санкционированных центром шагов. Хотел того В. П. Затонский или нет, однако он спровоцировал И. В. Сталина, озабоченного возможным втягиванием Дона – одной из областей РСФСР – в борьбу против немцев, как возможного повода для срыва Брестского мира, на решительное, категорическое осуждение действий украинского советского руководства. С присущей ему прямолинейностью И. В. Сталин грубо оборвал Председателя ВУЦИК и раздраженно заявил: «Мы все здесь думаем, что ЦИК Ук. должен, нравственно обязан покинуть Таганрог и Ростов. Достаточно играли в Правительство и Республику, кажется хватило, пора бросить игру. Прошу передать копию этой записки Чрезвычайному Комитету (так в тексте, возможно – Посольству. – В. С.), Серго (Г. К. Орджоникидзе. – В. С.), Донскому Ревкому и ЦИК Ук. Нарком Сталин»[751].

Конечно, такая, возможно, по большому счету, в чем-то и понятная реакция, выраженная в совершенно недопустимой для деятеля высокого государственного масштаба форме, вызвала естественное возмущение представителей Украинской Социалистической Советской Республики. Чрезвычайное Посольство срочно подготовило заявление правительству Российской Советской Федерации. Его подписали Председатель Народного секретариата Н. А. Скрыпник, другие народные секретари. «Мы должны заявить самый решительный протест против выступления наркома Сталина, – говорилось в документе. – Мы должны заявить, что ЦИК Советов Украины и Народный секретариат имеют источниками своих действий не то или иное отношение того или иного НАРКОМА Российской Федерации, но волю трудящихся масс Украины, выразившуюся в постановлении II-го Всеукраинского съезда Советов. Заявления, подобные сделанному наркомом Сталиным, направлены ко взрыву Советской власти на Украине и не могут быть допускаемы со стороны представителя Советского правительства соседней Республики. Трудящиеся массы Украины ведут свою борьбу со своей буржуазной контрреволюцией независимо от того или иного решения Совнаркома Российской Федерации и взрывается советская власть на Украине сейчас штыками германских войск. И если кто-нибудь осмеливается назвать борьбу украинской трудящейся массы «игрою», «которую» пора прекратить, то сами борющиеся массы Украины думают иначе, и те делегации, которые обращаются к нам даже из занятых германцами местностей Украины, подтверждают это, как и та борьба, которая теперь ведется нашими войсками. Дружественное отношение, к которому обязался Сов. Нар. Комиссаров Российской Федерации по отношению к Украинской Республике требуют недопущения заявлений, направленных ко взрыву советской власти на Украине и прямо способствующих врагам украинских трудящихся масс»[752].

Далее Полномочное Представительство Украины попыталось доказать, что его деятельность ни в коей мере не может рассматриваться противоречащей Брестскому соглашению и может привести к конфликту между РСФСР и Германией. «Отдельные группы и части Российской Федерации [которые] от нее откалываются (Крым, Дон и т. д.), сейчас предлагают Украинской Народной Республике (речь, конечно, о советской УНР. – В. С.) создание «Южной Советской Федерации». Но Народный секретариат всегда стремился объединить для борьбы с Центральной Радой трудящиеся массы местностей, на которые посягает эта Центральная Рада, но нисколько не имеет намерений втягивать в свою борьбу Российскую Федерацию или ее отдельные части»[753].

Авторы документа коснулись и вопроса, который вряд ли в то время имел однозначное толкование – о принадлежности части Области Войска Донского – а именно Таганрогского округа – Украине: «Относительно требований Наркома Сталина, чтобы Народный секретариат Украины покинул Таганрог, мы лишь укажем, что Таганрог является частью территорий Украинской Народной Республики и лишь население этой территории может заявить, к какой Советской Федерации оно желает принадлежать – Российской или Украинской»[754].

Чрезвычайное и полномочное Посольство выразило просьбу к правительству РСФСР «сделать надлежащее разъяснение относительно выступления Наркома Сталина и тем устранить возможные последствия его выступления, которые так вредно могут отозваться на борьбе трудящихся масс Украины за социализм»[755].

Как был исчерпан конфликт – точно не известно. Поскольку со стороны украинской делегации нареканий по этому поводу больше не было, очевидно, В. И. Ленину, как обычно, хватило дипломатического и политического таланта, чтобы заставить И. В. Сталина снять напряжение.

Но вряд ли к этому моменту больше мысленно не обращались и И. В. Сталин, и Н. А. Скрыпник. И можно предположить, что осадок, который оставила эта история в памяти обоих, не раз сказывался на их позициях относительно сложных аспектов разрешения различных проблем, а также на их личных отношениях.

Резюмируя, можно отметить, что в то время, когда правительство Советской Украины возглавлял Н. А. Скрыпник, по разным причинам статус Украины как национально-государственного образования далеко не сложился. Этот статус менялся, нередко воплощая в себе в различных комбинациях принципиальные подходы к решению национальной проблемы с факторами временного действия, элементами политического, дипломатического характера. Такое сочетание временами оказывалось достаточно противоречивым. Постоянная же причастность Н. А. Скрыпника к поискам разрешения сложнейших проблем национально-государственного строительства, отношений с другими государственными образованиями выработали в нем своеобразный метод, которому он не изменял и в последующем, пытаясь иногда искусственно совмещать противоречащие друг другу элементы, хотя настоятельной потребности в этом уже и не было. Это иногда приводило к возникновению новых осложнений, стоило самому Николаю Алексеевичу нелегких моральных переживаний и страданий.

VI. Украинская Держава и РСФСР

1. Иллюзия «малороссийского проекта»

29 апреля 1918 г. в Украине был совершен государственный переворот. С политической арены была устранена (насильно разогнана оккупантами) Центральная Рада. К власти пришел бывший царский генерал, аристократ, крупнейший землевладелец П. П. Скоропадский. Его беспроблемно избрали Гетманом Украины на съезде «крупных и мелких землевладельцев».

Собственно, процедура избрания была простой формальностью. Германские оккупационные власти, немецкое посольство, с одобрения императора Вильгельма II, явились не только инициаторами кардинальной смены власти, но и превентивно устранили все возможные препятствия на пути осуществления «государственной пересменки»[756].

Вся власть в Украине принадлежала лично П. Скоропадскому. Он утверждал законы, назначал весь состав Совета министров и других чиновников. Гетман определял основные направления внутренней и внешней политики, был главнокомандующим украинской армии и флота. Власть П. П. Скоропадского не была ограничена законом, каким-либо органом или государственным учреждением. Однако ее нельзя считать диктатурой в классическом понимании этого слова. Ведь с первых дней установления гетманского режима П. П. Скоропадский оказался в полной зависимости от оккупационных властей. Его внутренняя политика была ограничена предварительными условиями, с которыми претендент на престол согласился 24 апреля 1918 г. (Центральная Рада их отклонила). Западные партнеры обещали поддержку диктаторскому режиму на время «до полного успокоения края» в случае строгого соблюдения Брестских экономических соглашений, чего не способна была сделать Центральная Рада. В пакет требований включались и пункты, рассчитанные не только на приостановление сельскохозяйственного кризиса и спада промышленного производства, но и на решительное противодействие развитию крестьянского движения, в котором виделся значительный разрушительный заряд. Поэтому первые шаги гетманского правительства были направлены на выполнение обещаний, данных оккупационному командованию. Были запрещены печатные органы УПСР «Боротьба» и Крестьянского союза – «Народня Воля». Запрещались критика правительства, проведение антигетманских собраний, митингов и манифестаций.

Основные правовые документы Украинского Государства провозглашали, что гетман и его правительство будут защищать интересы всех социальных слоев населения Украины. Однако планы П. П. Скоропадского построить государство на принципах равномерного участия всех общественных классов в государственно-созидательном процессе уже с первых дней переворота потерпели неудачу и никогда так и не были реализованы.

Подобно тому, как в 1918 г. общество раскололось на два основных неравных лагеря, больший из которых решительно не воспринял предложенных П. П. Скоропадским рецептов «оздоровления» нации, а меньший объединил адептов новейшего гетманата, так и сегодня продолжаются непримиримые битвы представителей разных подходов к истолкованию, оценке одной из непростых страниц отечественного опыта. Естественно, время от времени осуществляются попытки фронтального историографического дискурса новейших исследований «второго гетманата», опираясь на которые в данном случае можно ограничиться обращением к наиболее важным и рельефным тенденциям.

Весьма значительная когорта специалистов склонна не только позитивно оценивать опыт гетманата, но и считать эту государственно-правовую модель едва ли не лучшим гипотетическим вариантом тогдашней поступи нации, которой, дескать, помешали «безответственные» действия украинских социалистов, но, в свою очередь, позже оказавшихся бессильными против поползновений советской России, не нашедших способов противодействия установлению советской власти[757].

При этом от проницательного взгляда специалистов не может укрыться то обстоятельство, что при упомянутых подходах авторы даже сопутствующих публикуемым документам объяснительных материалов, содержательных примечаний довольно часто расходятся с абсолютно очевидными, несомненными фактами, пренебрегают хорошо проверенной, бесспорной информацией[758].

Автор данной публикации, начиная со своих первых опытов об Украинской революции, стремился доказывать, что гетманат, при всей своей ситуативной обусловленности, сущностно, содержательно, ориентационно, стратегически был не столько шагом вперед в украинском государственном созидании, сколько отчаянной попыткой затормозить революционно-прогрессивную поступь нации, даже повернуть «колесо истории» вспять[759]. А производной от этих определяющих факторов была сущность и форма государственного управления, иначе говоря – авторитарно-монархический режим.

Большие сомнения относительно исторической детерминированности и практического оправдания гетманата выражает М. В. Попович, считая «вымученную псевдомонархическую авторитарную конструкцию нежизнеспособной. Главную причину «консервативного и авторитарного режима» известный философ усматривает в том, что не было в украинской традиции тех стабильных формообразований, которые пыталась нащупать в темноте консервативная общественная мысль». В конце концов М. В. Попович выходит на дихотомическую оценку феномена: «Режим П. Скоропадского – это правоцентрический авторитарный режим, но нет никаких оснований считать его антинациональным»[760]. Очевидно, кроме прочего, тут проявляется четкая рефлексия на утверждения национально-социалистических деятелей (В. К. Винниченко, П. А. Христюк, И. П. Мазепа, Н. Е. Шаповал и др.), которые квалифицировали гетманский режим как «пророссийский» и «антинациональный»[761].

Естественно, между обозначенными, по существу полярными, позициями наблюдается немалый спектр других подходов. В одних работах гетманат квалифицируется как «бюрократически-военная диктатура»[762]. В других утверждается, что, придя к власти, гетман действительно получил диктаторские полномочия, но на практике они были существенно ограничены присутствием оккупационных войск[763]. Встречались попытки определения гетманата как «украинской разновидности мариократии»[764].

Последнее определение, очевидно, предполагает, не меняя ничего по существу, хотя бы немного завуалировать наукообразным словотворением термин, задевающий национальное самолюбие – «марионеточный режим», хотя в мировой историографии, включая диаспорную, нередко используется именно такая оценка государственного устройства 1918 г. Так, И. И. Лысяк-Рудницкий полагает, что гетманат не имел надлежащих черт настоящего, органичного правопорядка и опирался не столько на силы местного консерватизма, сколько на штыки австро-немецких оккупантов[765]. Как безусловно марионеточный характеризует режим П. Скоропадского английский исследователь О. Файджес[766]. Не очень отличается от упомянутых соображений мысль О. Федишина, считавшего, что лучшим определением Украины в условиях немецкой оккупации 1918 г. является «сателит». Она занимала положение государства, которое добровольно, хотя и неохотно принимало защиту великой державы с неизбежным ограничением своего суверенитета[767].

Весьма однозначно на точку зрения того, что осуществленная в 1918 г. Германией и Австро-Венгрией оккупация превратила Украину в «фикцию дружественной страны (endlich die Fiktion vom befrenndeten Land anfhort)» с правительством, которое является лишь «куклой (nur Puppe)» в руках иноземной администрации[768], встал интернациональный коллектив историков в новейшем исследовании, в котором использованы архивные и опубликованные источники многих стран[769].

Разночтения и отличительные толкования наблюдаются в публикациях, посвященных персонально П. Скоропадскому, его личностному влиянию на государственный курс[770], а также главному идеологу украинского монархизма – В. Липинскому[771].

Попытку охватить, согласовать наличные подходы, частично и упомянутые выше, по возможности привести их к общему знаменателю осуществил Р. Пирог, предложив такой вариант определения гетманата П. Скоропадского: «Авторитарно-бюрократический режим с близкими к диктаторским полномочиям главы государства, отсутствием представительского органа, соединением в правительстве исполнительных и законодательных функций, существенным ограничением демократических свобод, деформированной политической системой, узкой социальной базой и временным характером правления». Тут же автор предостерегает: «Однако эта характеристика требует делать обязательное ударение на том, что функционирование данной государственной конструкции существенно ограничивалось фактором причастности милитарной силы чужих стран. Их поражение в мировой войне губительно сказалось на судьбе последнего украинского гетманата»[772].

Судя по всему, далеко не всех устраивают попытки дать объективную и в результате неизбежно негативную оценку режиму 1918 г. Параллельно прилагаются усилия каким-либо образом смягчить рефлексии, увести общественное мнение в умозрительные абстракции. Так, определенное распространение в последнее время приобрела тенденция квалифицировать Украинскую Державу как некий «малороссийский проект», в чем усматривается и главная причина его обреченности на неудачу[773]. Исходным моментом для В. Ф. Верстюка, развивающего такую версию, является, прежде всего, личность П. П. Скоропадского. Деликатно отклоняя утверждения об украинском патриотизме гетмана, надежно опираясь на свидетельства самого П. П. Скоропадского и на документы тогдашних политиков из разных лагерей, автор приходит к твердой мысли: «П. П. Скоропадский был человеком российской культуры с большим сентиментом к России»[774]. И хотя в бурную революционную эпоху и он оказался втянутым в водоворот политики, которая обусловила определенные сдвиги в ориентациях, в частности в украинских делах, базовые мировозренческие принципы оставались незыблемыми, сказываясь в решающие, экзистенциальные моменты. В результате «форма национально-государственного строительства, избранная гетманом, оказалась неудачной. Это было ни украинское, ни российское государство, условно его можно было бы назвать малороссийским»[775].

В результате «неумелая попытка гетмана найти какой-то среднеарифметический (малороссийский) выход из ситуации превратила его в мишень, по которой стремились стрелять с обеих сторон»[776]. «Перекрестный огонь» с украинской и российской стороны и предрешил судьбу гетманского режима, который «мог устроить лишь немногочисленную группу крупной буржуазии и земельных собственников, которые таким способом готовы были защищать свои сословные интересы, сформированные еще со времен империи, когда элита имела донациональные ценности и способ мышления»[777].

Определенное историографическое направление представляют сторонники концепции, интерпретирующей гетманат как «проявление консервативной революции»[778].

Сразу же обращает на себя внимание смысловая противоречивость самого словосочетания. С понятием «революция» традиционно ассоциируются движение и даже интенсивные прорывы вперед. А консерватизм связывается с приверженностью ко всему устаревшему, отжившему, враждебностью и противодействием прогрессу, в том числе, а может быть – и прежде всего, в общественной жизни. Конечно, совместить два понятия непросто. На поверку замысел осуществлявшихся изменений обнаруживается несколько в ином. «Провозглашение Украинской Державы, – настаивает Ю. И. Терещенко, – знаменовало собой возобновление собственной украинской национальной государственнической традиции, прекращение разрушительных «социалистических» экспериментов и направление Украины к налаживанию классового сотрудничества и цивилизованного реформаторства»[779].

Если не камуфлировать истинную цель словами о классовом сотрудничестве и цивилизованном реформаторстве, становится ясным – речь шла прежде всего о противодействии революционным изменениям, революционному курсу, то есть – по-простому – о контрреволюционной направленности и переворота и формируемой после него государственности. О каком классовом сотрудничестве могла идти речь, если общество пытались вернуть к дофевральской (1917 г.) ситуации, то есть полуфеодальной системе господства абсолютного меньшинства и создаваемых условий для возобновления эксплуатации большинства?

Непросто поддается пониманию такой, к примеру, пассаж: «Сложность тогдашнего общественно-политического и экономического состояния в Украине не допускала возможности полной победы консервативной революции. Украинский консерватизм не имел для этого ни необходимых организационных сил, ни выразительно сформированной идеологии»[780]. Вновь возникает практически риторический вопрос: как в таких условиях осуществлять «цивилизованное реформаторство»?

Ответ не вполне внятный и убедительный: «Преобразования, начатые П. Скоропадским, не были исключительно консервативными и в значительной мере дополнялись либеральным реформаторством. Поэтому украинский консерватизм в 1918 г. можно в полной мере квалифицировать как либеральный (? – В. С.) и как такой, который выступал не против общественных преобразований вообще (?? выделено мной. – В. С.), а против радикальных социальных экспериментов большевизма и украинских социалистов из Центральной Рады»[781].

И вновь вопросы. Против каких большевистских экспериментов совершался государственный переворот 29 апреля 1918 г., когда вся территория Украины была оккупирована австро-германскими войсками, официальной властью считалась Центральная Рада, а большевики были либо физически уничтожены, либо вынуждены были эвакуироваться? Если переворот и последующая политика были направлены равной мерой и против «украинских социалистов из Центральной Рады», насколько искренними были усилия гетмана привлечь их к сотрудничеству? Сокрушаясь по поводу того, что «все его (т. е. П. П. Скоропадского. – В. С.) усилия были тщетными», современный адепт гетманства заявляет: «Для большинства лидеров украинских политических партий самыми важными были так называемые «социальные завоевания» (кавычки автора также многое проясняют. – В. С.) революции 1917 г. В результате гетманат оценивался как реакционное явление, которое привело к власти «помещика», «царского генерала» (тут кавычки автора выглядят немотивированными – разве не помещик и не генерал? – В. С.), а не возобновление традиционной национальной государственности»[782].

Исходя из всего выше отмеченного, совсем уж алогичным является утверждение Ю. И. Терещенко о том, что «творцы Украинской Державы 1918 г. рассматривали институт гетманства не как способ преодоления или ликвидации всех других украинских политических течений, а как способ национальной интеграции, налаживания сотрудничества между всеми классовыми группами и организациями»[783]. Достаточно хотя бы немного знать общую картину 1918 года, чтобы понимать, что достижение означенного результата было совершенно невозможно.

Интерпретация гетманата как «консервативной революции» не просто вступает в противоречие с его трактовкой как «малороссийского проекта».

Оба подхода, одновременно взаимодополняя друг друга, в своей аналитической сущности, позволяют лучше понять, что общество объективно пододвигалось, активно подталкивалось к состоянию, в котором с неизбежностью должны были обостриться внутренние противоречия. И только время могло показать, до какого предела это могло накалять обстановку, а одним из наиболее вероятных вариантов развития событий были военные столкновения, то есть эскалация Гражданской войны.

Ведь пройдя через опыт 1917 г., познав «вкус» социальных и национальных свобод, почувствовав перспективу прогресса, народ, нация ни при каких обстоятельствах не могли смириться ни с попыткой повернуть вспять историю, к изжитому, преодоленному этапу развития, давшемуся, между прочим, совсем и совсем непросто. Достаточно много потеряв в предыдущие столетия, украинцы просто не могли отказаться от выпавшего шанса движения вперед, тем более от утраты выстраданного, уже завоеванного, реально осязаемого. Такие настроения очень интенсивно нарастали, тем более что каждый день гетманского господства не оставлял сомнений в том, что и федерация с выброшенными на свалку истории «хозяевами земли русской» («малороссийский проект») и декларирования «цивилизованного реформаторства» («консервативная революция»), в реальности наполняемого реакционными антинациональными и антисоциальными решениями и шагами нового правительства только усиливали ненависть к режиму, желание побыстрее его уничтожить.

Отмеченное следует дополнить и соображением такого рода. Признание обоими концепциями «родства» (прямого или завуалированного – впрочем, только до определенного момента) политического курса гетманата с усиливавшемся в масштабах всей России белого движения (а еще точнее – непосредственная помощь П. П. Скоропадским его формированию) опять-таки вполне реальный повод считать, что Украина вовлекалась в развязанную и полыхавшую по всей России Гражданскую войну.

Вместе с тем следует обратить внимание на достаточно красноречивую тенденцию: не успел еще сколько-нибудь окрепнуть режим П. П. Скоропадского, как мгновенно в Украине активизировались черносотенцы и великодержавники, русские шовинисты всех мастей. Неслучайно в Киев прибыли мать свергнутого царя Николая II, великий князь Дмитрий Павлович, царские генералы А. М. Драгомиров и А. С. Лукомский, реакционеры-монархисты А. В. Кривошеин, В. К. Гурко, А. С. Нелидов, Н. Н. Шебеко, В. В. Шульгин. Здесь осели известные лидеры контрреволюции В. М. Пуришкевич, П. П. Рябушинский, П. Н. Милюков. Развернули свою деятельность такие откровенно контрреволюционные великодержавные организации, как «Русский союз», «Наша семья», «Союз возрождения России», «Национальный центр», «Московский центр», «Южный центр», «Южная армия», «Совет государственного объединения России» и т. п.[784]

Факты свидетельствуют о большой финансовой, материальной помощи, которую оказывал режим П. П. Скоропадского белогвардейскому движению[785].

В период гетманата в Украине численно возросли организации великороссийских партий, увеличивалось количество пророссийских изданий, начался откровенный русификаторский поход против украинского языка, образования (о чем свидетельствуют многочисленные обращения к П. П. Скоропадскому, жалобы по поводу ограничения русского языка и т. д., которые больше напоминали неприкрытое давление). Постоянно росла напряженность в отношениях между патриотическими украинскими силами и гетманатом как пророссийским режимом, который позволял укрепляться и процветать в Украине великороссийским организациям[786].

С несколько неожиданной стороны такие подходы получили ощутимую поддержку чуть ли не самого глубокого современного знатока гетманата и творческого наследия П. П. Скоропадского – Я. Б. Пеленского. Пытаясь доказать, что П. П. Скоропадский в период Первой мировой войны, как русский патриот, естественно склонялся в сторону Антанты, что он с некоторым предубеждением, если не с неприязнью, относился к австро-германскому блоку (что не помешало ему достичь соглашения с представителями австро-немецких войск в Украине в 1918 г.), Я. Б. Пеленский в действительности добавляет новые соображения-аргументы в пользу глубинных ориентаций гетмана, а не поверхностно-показательных, вынужденных, временных, тактических элементов политики[787]. Единственное, что вызывает удивление, это то, что после всего сказанного, объявление П. П. Скоропадским 14 ноября 1918 г. федерации с Россией расценивается как трагическая политическая ошибка, как роковой поступок, а не шаг, осуществленный даже не по принуждению, а по собственной воле, согласно своим политическим убеждениям[788].

По этому поводу, пожалуй, можно прибегнуть к многочисленным «за» и «против», но лучше, все же, прислушиваться к самому П. П. Скоропадскому. Очевидно, немало передумав над оценкой опыта пережитого, во вступительной статье к своим воспоминаниям он написал четко и ясно: «Лично я понимал, что Украина на существование имеет полные основания, однако лишь как составная часть будущей российской федерации»[789].

Общим знаменателем политической борьбы вокруг формирования правительств М. М. Устимовича (Сахно-Устимовича) – Н. П. Василенко – Ф. А. Лизогуба в итоге также оказались антиукраинство и реакционность[790].

Следует сказать, что в мемуарах П. П. Скоропадского вопросом персонального состава правительств, характеристике каждого государственного деятеля придается особо подчеркнутое значение. Во всяком случае, удельный вес соответствующих материалов высок. Оценки достаточно критичны. Бывший гетман разве что стремится несколько приглушить неприятное впечатление указаниями на внимательное отношение многих министров к украинской проблеме, хотя и сам вынужден признать недостаточную патриотичность правительства. Ситуацию не исправили и постепенные изменения Совета Министров, когда в его состав на персональных началах были введены и деятели украинского движения (преимущественно социалисты-федералисты) – Д. И. Дорошенко, С. П. Шелухин, А. Я. Шульгин, П. Я. Стебницкий, А. Ф. Саликовский и др.

Украинские социалисты (УСДРП, УПСР), став в решительную оппозицию к гетманскому правительству, вместе с тем пытались оказывать давление на него и постоянно апеллировали к австро-немецкой оккупационной администрации. На практике это привело к тому, что, отказавшись осуществлять конструктивную программу через правительство, украинцы сами инициировали вмешательство в собственные внутренние дела, подрывая авторитет Украины на международной арене.

Россияне-великодержавники, традиционно неблагосклонно, даже враждебно относившиеся к идее украинской государственности, в конкретно-исторических обстоятельствах 1918 г. усматривали в гетманате оплот в борьбе против грозного для себя врага – социальной революции, олицетворяемой большевизмом, советской властью. Поэтому, до тех пор, пока не укрепилось белогвардейское движение на Юге, великороссийские и еврейские политические круги в Украине не проявляли непримиримого отношения ни персонально к П. П. Скоропадскому, ни к форме государственности, которую он представлял. Они без больших колебаний (хотя, возможно, и не без тайных корыстных намерений) пополняли своими представителями гетманские правительства, органы власти украинской державы на местах.

Совсем неудивительно, что при таких обстоятельствах сколько-нибудь качественных прогрессивных изменений ждать от П. П. Скоропадского и его правительства не стоило. Семь с половиной месяцев гетманата предстают как однообразная, целенаправленная цепь усилий, направленных на уничтожение завоеваний предыдущего этапа революции, бесцветного отката общества от достигнутых рубежей. Поэтому так категорически-негативно относились к происходящим процессам лидеры Украинской революции[791].

Думается, в данном случае вполне уместной будет проведение параллели (при всей условности их в истории): ситуация в Украине последнего месяца весны 1918 г. удивительно напоминала то, что происходило в России, начиная с июля 1917 г. Правда, тогда не было оккупантов. Но, захватившие в свои руки руководство страны, кадеты попытались осуществить антиреволюционный, контрреволюционный курс, который быстро привел к эскалации Гражданской войны – корниловщине, захлебнувшейся только в силу превосходства потенций революционных сил.

Украина в 1918 г. не просто стала центром сосредоточения тех же лидеров, очень многих активных членов «партии народной свободы». Их «исход» из столиц бывшей империи в Киев, приютивший потерпевших поражение политиков, привел к тому, что в правительствах П. Скоропадского они получили численное большинство и неоспоримое влияние. А предлагаемая кадетами стратегия и тактика, как и в 1917 г., неотвратимо вела к той же Гражданской войне.

Первыми антиукраинскими шагами гетманата стали запреты созыва Учредительного Собрания, всех съездов оппозиционных украинских партий (V съезд УСДРП, IV съезд УПСР) и организаций (съезд представителей городов), которые для удобства проведения были назначены на близкие к Учредительному Собранию дни (в то время была распространена практика посылать одних и тех же делегатов на параллельные форумы). Был запрещен II Всеукраинский крестьянский съезд, Всеукраинский рабочий съезд (территориальный). Однако эти «драконовские» меры не распространялись на краевой съезд партии кадетов (8–11 мая) и Всеукраинский съезд промышленников, торговцев, финансистов и помещиков (Протофис 15–18 мая 1918 г.).

Работа всех перечисленных запрещенных форумов отмечалась желанием и готовностью масс бороться против контрреволюционного гетманата[792].

Общую атмосферу вспышек антигетманских настроений передает эпизод с попыткой преодолеть препятствование волеизъявлению крестьян. Крестьянские делегаты, вопреки запретам и репрессиям (арестам), прибыли в Киев и по ночам 8–10 мая под руководством украинских эсеров за городом проводили крестьянское вече, которое приняло ряд ярких антигетманских документов[793].

Даже Всеукраинский рабочий территориальный съезд 13–14 мая, несмотря на свой преимущественно неукраинский состав, решительно высказался против антидемократизма гетманата, выступил с решительным осуждением последнего и призвал к борьбе против него[794].

Естественно, что еще более категоричные оценки режима содержались в документах V съезда УСДРП и IV съезда УПСР.

Не имел гетманат авторитета и на местах, что практически исключало создание сколько-нибудь надежной вертикали власти.

Вместо распущенных органов местного самоуправления были назначены городские управы «старого дореволюционного состава»[795]. Еще сложнее выглядели отношения власти с земским самоуправлением, со Всеукраинским земским союзом, управу которого в апреле 1918 г. возглавил С. В. Петлюра. Союз встал в оппозицию к гетманскому правительству, а его председатель вынужден был обращаться с протестами против репрессий властей – как украинских, так и оккупационных. В меморандуме немецкому послу в Украине Мумму (сохранившаяся копия документа датирована 28 мая 1918 г.) С. В. Петлюра писал: «В связи с государственным переворотом везде на Украине начались аресты и заключения в тюрьмы без суда и следствия граждан Украины разного сословия. Ко мне, как к председателю Всеукраинского союза земств, обращаются и отдельные лица, и целые делегации с сообщением, что в одном месте арестованы земские гласные, а в другом члены земской управы, причем в некоторых случаях, как вот в Липовке на Киевщине, даже запечатаны помещения этого учреждения. Я обращал уже внимание г. гетмана Скоропадского на эти недопустимые и нежелательные для спокойствия края аресты, указывая ему на большую опасность от этих арестов. Имея в виду, что часто подобные аресты осуществляются немецкими войсками, я считаю необходимым ваше, Ексцеленцие, внимание обратить на эти досадные и очень нежелательные явления.

…Я боюсь, Ексцеленцие, что от этого добра не будет ни Украине, ни вашему государству»[796], – предсказывал один из достаточно известных деятелей украинства.

Следовательно, можно, не рискуя ошибиться, утверждать, что украинское государство существовало в сложных условиях грабительской политики германской и австро-венгерской оккупации и внутренней политической и социальной борьбы между различными партийными, общественными и другими группировками[797].

Естественно, кратко очерченный политический фон вряд ли предвещал положительные предпосылки взаимоотношений с Советской Россией.

2. Без обнадеживающих перспектив: киевские переговоры

Согласно Брест-Литовским соглашениям, Советская Россия обязывалась наладить отношения с Центральной Радой, заключить с Украинской Народной Республикой мирный договор. Практически до последней декады апреля 1918 г. осуществлялись подготовительные шаги, какое-то время ушло на определение места переговоров. После обсуждения ряда вариантов (предлагались Смоленск, Курск, Нежин) остановились на Курске. Была сформирована делегация. Правительство одобрило документ: «Решением Совета Народных Комиссаров от 27 апреля товарищ Иосиф Виссарионович Джугашвили-Сталин назначен полномочным представителем Российской Федеративной Социалистической Советской Республики для ведения с Украинской Народной Республикой переговоров о заключении договора, начинающихся 28 апреля с. г. в г. Курске, и для подписания этого договора». Под решением стоят подписи В. И. Ленина, Г. В. Чичерина, В. Д. Бонч-Бруевича и Н. П. Горбунова[798].

Членами делегации были утверждены М. П. Томский, Х. Г. Раковский, Д. З. Мануильский, другие ответственные лица – дипломаты, специалисты, эксперты, технические представители, курьеры, журналисты, охранники – всего 80 человек[799].

Однако в назначенный срок начать переговоры не удалось. Именно в эти дни в Киеве произошла смена власти. Вместо разогнанной немцами Центральной Рады «Гетманом всея Украины» стал П. П. Скоропадский и пришлось вносить коррективы в ранее утвержденный план.

Местом конференции стал Киев. И. В. Сталин и М. П. Томский вернулись в Москву. Руководство делегацией 18 мая официально перешло к Х. Г. Раковскому и Д. З. Мануильскому, чьи полномочия были удостоверены документами от 25 мая, подписанными Я. М. Свердловым, В. И. Лениным, Л. М. Караханом и В. Д. Бонч-Бруевичем[800].

К началу двадцатых чисел мая советские посланцы прибыли в столицу Украины. Гетманскую Державу представляли С. П. Шелухин (руководитель), И. А. Кистяковский (заместитель главы), А. В. Сливинский, А. А. Эйхельман, Х. А. Барановский, А. О. Свицин и П. К. Линниченко. 23 мая переговоры открылись. Их ходу, оценкам посвящена довольно обширная литература. Далеко не все в ней равноценно и подтверждается документами самой конференции. Особенно много расхождений с историческими реалиями в интерпретации деятельности Х. Г. Раковского, Д. З. Мануильского, других большевиков – участников конференции.

Сам ход переговоров, поведение руководителя (роль «первой скрипки» выполнял Х. Г. Раковский) сегодня легко реконструировать. И картина будет разительно отличаться от весьма распространенных, но во многом поверхностных трактовок.

Так, С. В. Кульчицкий коротко оценивает очень сложные, многоаспектные события следующим образом: «В апреле 1918 г. (на самом деле речь должна идти о мае. – В. С.) Х. Раковский во главе советской делегации приехал в Киев. По условиям Брестского мира советская Россия вынуждена была признать независимость УНР и заключить с ней мирное соглашение. Ловко маневрируя между немецкой воинской администрацией и своим партнером на переговорах, которым после переворота стало правительство П. Скоропадского, он оттягивал с принятием решений, не беря никаких обязательств»[801].

Умение маневрировать во время переговоров искусно, конструктивно использовать все потенциальные факторы никак не может быть поставлено в вину дипломату. В необходимых случаях на пользу делу и сознательно тормозить процесс. Однако последнего не было со стороны Х. Г. Раковского в конкретном рассматриваемом случае.

Соответствующие документы, включая стенограммы с мельчайшими деталями, опубликованы, снабжены профессиональными комментариями[802] и подробно проанализированы во многих изданиях[803]. Как образцы дипломатической риторики, даже, в полном смысле слова, мастерства, что в принципе совсем не удивительно для таких образованных, профессионально подготовленных, разносторонних эрудитов, правоведов высочайшей квалификации и опытных, искушенных политиков как С. П. Шелухин, Х. Г. Раковский, И. А. Кистяковский, В. В. Зеньковский, Д. З. Мануильский, А. Я. Шульгин и другие[804]. Хотя большой практики межгосударственных переговоров они и не имели, упомянутые материалы, безусловно, интересны, дают достаточно полные, ясные представления о подходах к решаемым вопросам обеих сторон[805].

При этом элементарная объективность требует признать, что тактику проволочек, затягивания переговорного процесса (спорное и бессмысленное выяснение доказательств полномочий делегатов, переводы выступлений с украинского языка на русский и обратно, длительное корректирование, согласование с устным зачитыванием в присутствии всех участников конференции протоколов предыдущих дискуссий) – все это были бюрократические уловки с украинской стороны[806].

Другое дело, что выработка принципиальной линии поведения в сложнейшей обстановке, когда весы истории в любой момент могли вновь колебнуться в сторону войны, детерминировали для советской стороны осуществление как можно более оперативных действий, что она и продемонстрировала подписанием прелиминарных условий договора уже 12 июня 1918 г.[807]

Это стало равнозначно установлению перемирия. Согласно договоренности, на все время переговоров на всех фронтах прекращались военные действия, устанавливались правила эвакуации граждан обоих стран и признавалось их право переехать на свою родину вместе с имуществом, возобновлялось железнодорожное сообщение, телеграфная и телефонная связь, торговые отношения, для чего в недельный срок предлагалось создать паритетную комиссию. Стороны обменивались консулами. Общества Красного Креста обеих стран должны были принять меры для упрощения проезда военнослужащих и других граждан обоих государств и оказания им помощи в пути. Предусматривалось немедленно начать переговоры относительно подготовки мирного договора[808].

Безусловно, важно иметь в виду, что участникам киевских переговоров предстояло решить массу совсем непростых проблем, которые обозначились по-настоящему впервые и не имели достаточно разработанных теоретических обоснований, даже подобных прецедентов. В частности, обе стороны получили хорошую площадку для теоретической апробации выдвигаемых концепций, подходов к решению объективно сложнейшего вопроса о границах новых национально-государственных образований, возникающих в условиях крушения империи. Особенно показательны тут дискуссии вокруг Крыма. Отталкиваясь от этнографического принципа, как исходного и определяющего, С. П. Шелухин, его коллеги считали необходимым в практике осуществления разграничений обязательно учитывать экономические, стратегические, политические, географические, технические факторы. Собственно, государственное руководство Украины уже использовало упомянутые подходы к решению вопросов отношений с Крымом, хотя субъектами, с которыми по этому поводу приходилось иметь дело, были Германия, политики многонационального населения Крыма и никак не Российская Федерация.

Представители российской делегации больше, похоже, зондировали почву, осторожно «нащупывали» варианты если не выигрыша в свою пользу, то удачного розыгрыша «крымской карты». Директор Российского государственного архива социально-политической истории А. К. Сорокин совсем недавно ввел в научный оборот ряд документов (преимущественно эпистолярного характера), проливающих определенный свет на поведение дипломатов РСФСР на киевских переговорах. Так, в директиве из Москвы, которой должна была руководствоваться делегация, ставилась задача: «Настаивать на опросе населения Крымского полуострова, сохранение которого за Советской Федерацией считается основой существования Черноморского флота и выхода на Черное море»[809].

Однако советские дипломаты достаточно быстро смогли объективно разобраться в хитросплетениях сложившейся ситуации. В первом же докладе в Москву 28 мая 1918 г. Х. Г. Раковский и Д. З. Мануильский жестко зафиксировали, что «украинские политики совершенно порабощены немцами». Отмечалось, что на первом заседании мирной конференции украинская сторона «заявила свои претензии на Донскую область, Кубань, Северный Кавказ и Черноморье, а также и Крым»[810]. Хуже всего, по мнению дипломатов, дело обстояло именно с Крымом. «По имеющимся у нас сведениям – информировал Москву Х. Г. Раковский, – немцы решили отдать его украинцам»[811]. А Д. З. Мануильский в донесении наркому иностранных дел Г. В. Чичерину сообщал, якобы Украина «выразила уже готовность признать автономию Крыма, если ей будет уступлен Севастополь. Она откладывала до сих пор признание Дона, считая, что может получить от нас Таганрогский округ… Убедившись, что мы неуступчивы… Украина отказалась от этой претензии». При этом и некоторые члены делегации, и некоторые политики в Москве считали априори возможным идти на уступки в отношении Крыма, вплоть до «отдачи в случае крайней надобности даже всего Крыма», уступая приоритет перенесению границ на «континенте» как можно дальше на запад[812].

Упомянутые суждения из служебной переписки, если и вызывают в некоторых элементах сомнения относительно уровня информированности дипломатов и правоты оценок, все же помогают лучше понять мотивацию поведения московских посланцев на переговорах.

Во-первых, являясь прагматиками, они в дальнейшем почти не касались вопросов государственной принадлежности Крыма. Лишь один раз, доказывая правомерность своих полномочий, как представителей федеративного государства, правопреемника бывшей России, Х. Г. Раковский подчеркнул, что они считают себя легальными представителями «всей Российской территории, которая охватывает и Донскую область, и Сибирь, и Крым, и Белоруссию…»[813].

Во второй же раз глава российской делегации довольно спокойным тоном констатировал факт отказа украинской стороны обсуждать вопрос о Крыме, не оспаривал этого, не выдвигал никаких контрпретензий[814].

Участники переговоров, судя по всему, хорошо понимали, что в сложившихся обстоятельствах (реальной оккупации Крыма немецкими войсками) все разговоры о полуострове не могут иметь практического характера. Очевидно, потому в проекте мирного договора, разработанного украинской стороной на заседании мирной делегации 8 июня 1918 г., пункт второй имел такую формулировку: «О границах Украины с Россией (без Крыма, Кубани, Бессарабии)»[815].

Во-вторых, проясняется, почему, вопреки полученным четким директивам, представители российской делегации очень упорно настаивали на исключительном значении применения этнографического критерия относительно границ Украины вообще, особенно в северной и восточной части и, в первую очередь, в Донской области, и как бы «забыли» при этом о Крыме.

В-третьих, посланцы Москвы тонко уловили первостепенное заинтересованное стремление Украины именно к Севастополю – ключу к Черноморскому флоту и Черному морю вообще, оставляя вопрос о полуострове открытым до того, как сложится судьба Брестского мира.

Наверное, мимо внимания российской стороны не должна была пройти информация о том, что официальный Киев еще в мае выдвинул инициативу создания «резерва Украинского флота»[816].

Поскольку офицеров, оставшихся не у дел, оказалось достаточно много, замысел в принципе мог оказаться успешным. Поступавшие на службу или в резерв Украинского флота должны были дать подписку (по существу, принять присягу) следующего содержания: «Я, нижеподписавшийся, сим обязуюсь по зачислении меня на службу или в резерв Морского ведомства Украинской Державы точно исполнять условия, объявленные в приказе по Морскому ведомству Украинской державы от 17 мая 1918 года № 63, а именно: 1. Изъявляю желание служить в Морском Ведомстве Украинской Державы; 2. Беспрекословно буду исполнять все приказы высших надо мною начальников; 3. Безусловно, не буду причастен к политике и 4. По зачислении в резерв Морского Ведомства Украинской Державы обязуюсь жить на территории Украинской Державы»[817].

Показательно, что даже вдовы и матери погибших моряков Черноморского Флота, как граждане Украинской Державы, могли рассчитывать на получение государственной пенсии. Вступающим на службу или в резерв Украинского флота предлагалась выплата более высокого (скажем, по сравнению с офицерским довольствием Добровольческой армии) жалования и даже специальных пособий «на дороговизну». Планировалось перевести делопроизводство и переписку на украинский язык[818].

Как и создание вооруженных сил Украины в целом, формирование резерва флота, хотя и приобретало осязаемые результаты, натолкнулось на серьезное общее противодействие оккупационных властей и не могло получить должное масштабное воплощение[819].

Касательно Черноморского флота вообще, часть которого, как известно, была затоплена в Цемесской бухте по распоряжению Москвы, представители российской делегации на переговорах в Киеве вопросов не затрагивали. Может быть, вновь исходили из практической бесперспективности обсуждения важной проблемы. А, может быть, не имели согласованной точки зрения. К такому выводу способно, в частности, подтолкнуть суждение об одном из эпизодов, воспроизведенных мемуаристом А. А. Борманом. Речь о совещании в Курске, предварявшем отъезд делегации РСФСР на переговоры в Киев. «Вопрос о Черноморском флоте поднимался на этих совещаниях неоднократно, – информирует один из их непосредственных участников. – Однажды Раковский для поддержки в споре с морскими экспертами о флоте обратился к Сталину.

– Тов. Сталин, нам же необходим Черноморский флот, мы же не можем уступить его в обмен на какую-нибудь территорию.

На этих совещаниях Сталин обычно молчал. Он сидел в кресле, откинувшись на спинку, и точно отсутствовал.

– Зачем нам сейчас этот флот. Лучше обменяем его на какую-нибудь губернию, – коротко изрек он и замолчал.

Раковский внимательно посмотрел на народного комиссара по национальностям и с нескрываемым высокомерием сказал:

– Вы, тов. Сталин, не понимаете этого вопроса. У вас недостаточно ясные государственные и дипломатические идеи. Вам необходимо заняться изучением международных вопросов.

Сталин ничего не ответил, взглянул на Раковского звериным взглядом и опустил глаза…»[820].

Думается, в данном случае следует обратить внимание не столько на то, во что в будущем «обойдется» Х. Г. Раковскому несогласие с И. В. Сталиным и не вполне тактичное поведение («Раковский еще два раза при нас обрывал Сталина»), а на нечто иное.

Во-первых, как видно из процитированного, единства мнений по вопросу о Черноморском флоте не было не только в экспертной среде, но и на уровне высшего советского партийного руководства.

Во-вторых, следует учесть, что если у Х. Г. Раковского и был собственный взгляд на весьма сложную проблему, он, при всей допустимой степени ее дискуссионности, неоднозначности, не мог не учитывать того, что И. В. Сталин в тот момент уже прочно закрепил за собой в узком кругу руководящих московских функционеров мнение по существу основного «специалиста» в национальной сфере, наиболее осведомленного о развитии событий на периферии и оказывавшего на них наибольшее (естественно – возможное) реальное влияние, а также предопределявшего логику практически всех решений ЦК РКП(б) и СНК РСФСР в данной сфере. Фактически наибольшим авторитетом он оставался и для В. И. Ленина[821]. Нельзя исключить и того, что по своим каналам Х. Г. Раковский мог получить и непосредственно от главы правительства директиву, согласованную со Сталиным.

В общем и целом, после острейшей, не всегда лицеприятной полемики украинской стороне в результате переговоров удалось все-таки склонить российскую делегацию к признанию комплексных, системных принципов в подходе к спорным вопросам о государственных разграничениях в принятой 22 июня 1918 г. «Резолюции украинско-российской мирной конференции о принципах разрешения спорных вопросов при установлении государственных границ между Украинской Державой и РСФСР после подписания мирного договора»[822].

Однако вне рамок конференции министерство иностранных дел Российской Федерации жестко придерживалось точки зрения, что Крым ранее всегда принадлежал России, что в подписанных в Брест-Литовске договорах и Украиной, и Германией это не подвергалось сомнению, не подлежало какому-либо последующему пересмотру, и что в Универсалах Центральной Рады, как наиважнейших государственных документах, зафиксирована такая же принципиальная позиция[823]. Правительство Крыма не признавалось вовсе, объявлялось контрреволюционным и, с точки зрения международного права, неправомочным. Украинская сторона исходила из того, что общественные процессы последнего времени очень многое изменили. И в настоящий момент следует ориентироваться совсем не на невозвратно ушедшее прошлое, а придерживаться новых реалий. К таким реалиям относились развал империи, факты национально-государственного самоопределения многих регионов – соседей РСФСР и Украинской Державы (Дон, Кубань, Крым), ликвидация там временно функционировавших органов советской власти. «Украинская Мирная делегация констатирует, что Российская Социалистическая Федеративная Советская Республика утратила свои права на Крым» – категорически, непререкаемо заявлялось в ходе дискуссий на мирной конференции[824]. И что касается спорного, крымского региона, то без него Украина не может быть полноценной, суверенной в экономическом, политическом, военно-стратегическом плане державой, а большинство крымчан (за исключением русского этнического элемента) проявляют стремление не просто к союзу с Украиной, а считают пребывание в ней единственно возможным для себя вариантом самоопределения. Крымское правительство генерала С. А. Сулькевича в Киеве вообще считали временным административным органом, не отражающим интересы, чаяния подавляющего большинства жителей полуострова.

В официальных нотах неизменно ударение делалось на тесной экономической и этнографической связи Крыма с Украиной и что неизбежное присоединение полуострова к Украинской Державе может состояться на автономной основе[825].

Конечно, можно было немало порассуждать о некоторых сравнительных преимуществах или же уязвимости тех или иных аспектов позиций конкурирующих, остро дискутировавших на переговорах в Киеве сторон, учитывая и одностороннюю поддержку Германией Украинской Державы, хотя в данном случае немцы больше заботились о собственных корыстных интересах[826]. Однако это бессмысленно, поскольку к реальной политической практике не только отношения, но и слабого касательства не имело. И больше всего об этом свидетельствует дальнейшая линия поведения руководства Украинской Державы, равно как и политика объективно наиболее весомого, определяющего фактора – третьего контрагента – германских оккупантов.

Воспроизведенный «крымский сюжет», как представляется, достаточно наглядно иллюстрирует, какие сложные проблемы приходилось решать в процессе переговоров. Поспешность, недостаточный учет реальной обстановки, эмоциональная заряженность могли только повредить достижению справедливых результатов (естественно – в пределах возможного).

Особую остроту, как и предполагалось, приобрел вопрос о демаркационной линии между РСФСР и Украинской Державой[827]. На словах соглашаясь с тем, что исходным моментом должен быть этнографический принцип, на деле каждая сторона искала способы решения спорных вопросов в свою пользу, исходя из военно-стратегических соображений, реальной силы, очень часто ссылаясь на необходимость выяснить позицию местного населения относительно включения их региона в состав того или иного государства.

Неоднократно делегации прибегали к аргументации своей позиции уже имеющимися постановлениями различных собраний населения о желании отойти к Украине (южные районы Курской и Воронежской губерний) или, наоборот – к России (прифронтовая зона Черниговщины, Киевщины) и научным данным (статистике, переписям населения, диалектологических карт) и т. п.

Практические сложности в вопросах территориальных разграничений в 1918 г. не раз становились предметом специальных исследований. При этом в научный оборот вводятся все новые обнаруживаемые пласты документов[828].

Определенный эффект имело посредничество немецких дипломатов, присоединившихся к переговорам как заинтересованная сторона относительно размещения своих войск на северной границе Украины[829]. Российская сторона, с учетом реалий, вынуждена была пойти на определенные территориальные уступки.

Долго не удавалось достичь прогресса в вопросах раздела имущества и даты прекращения ответственности Украины за российские обязательства (долги), в подготовке торгового соглашения.

Постепенно изменилась тактика сторон. Если раньше украинская сторона пыталась как можно больше воспользоваться сложным военно-политическим положением России, то со средины лета в условиях неутихающих крестьянских восстаний, рабочих стачек, все более очевидных проблем у покровителей гетманата – немцев и австрийцев, нарастающей дестабилизации режима в Украине уже российская сторона, понимая, что время работает на нее, была не заинтересована в форсировании событий на конференции. Более частыми стали паузы на переговорах, поездки в Москву для проведения консультаций.

Правда, и причины подчас были далеко нерядовыми – заговор левых эсеров, убийство германского посла в России В. Мирбаха, покушение на жизнь В. И. Ленина… Каждое событие могло обернуться существенным изломом ситуации. Вместе с тем, российская сторона болезненно искала способы противодействия усиливавшейся тенденции сближения гетманской Украины с белоказачьим Доном, в чем СНК РСФСР усматривал серьезное нарушение Брестского мира. В ответ украинские дипломаты заявляли, что вопрос о границах с Всевеликим Войском Донским и его Атаманом П. Н. Красновым вправе решать на основе того, что речь идет о самоопределяющейся административной единице, не подчиняющейся юрисдикции РСФСР.

В свою очередь, украинская сторона выражала недовольство по поводу вмешательства Советской России во внутренние дела Украины. Имелись в виду многочисленные комментарии в московской прессе с откровенными симпатиями относительно антигетманских настроений, выступлений, выражением моральной поддержки забастовщикам. Все это квалифицировалось как политические провокации, имеющие целью подтолкнуть антиукраинские элементы на противоправные действия. Буквально с гневом воспринимались попытки отдельных членов российской мирной делегации вести антиправительственную пропагандистскую работу, не только пользуясь трибуной конференции (ноты, меморандумы, заявления, протесты, интервью), но и нарушающие элементарный этикет, пренебрегая естественной уважительностью хозяев, в коллективах, организациях, во время несанкционированных поездок по Украине.

Охранные службы Украинской Державы должны были реагировать, арестовывая членов делегации, сотрудников консульств (например, в Одессе), прибегая к периодическим обыскам и изъятию компрометирующих документов. Однажды, несмотря на дипломатический этикет, попробовали задержать даже Х. Г. Раковского во время его возвращения в Москву. История мгновенно приобрела скандальный характер, «подливая масла в огонь» – обострению украинско-российских отношений[830].

Пребывание большевистской делегации в Киеве оказалось намного резонанснее, чем могла предположить гетманская администрация. Сам П. П. Скоропадский вскоре сокрушался: «Нашим правительством была сделана крупнейшая ошибка, когда оно назначило заседания этой мирной конференции в Киеве, так как это дало возможность большевикам начать свою агитацию. …Если взять картину, которая тогда рисовалась полиции, то получается следующее: с одной стороны – большевизм русский, пустивший большие разветвления по всей Украине, главным образом, с легкой руки Раковского, председательствующего мирной комиссии для установления соглашения с большевиками по всем спорным вопросам. Конечно, в теснейшей связи с северными большевиками были наши украинские. Затем уже шли русские социал-революционеры и социал-демократы и их украинские сотоварищи»[831].

Никто иной, как гетман, считал действия Х. Г. Раковского смертельно опасными для своего режима. «Сведения о недовольствии среди крайних левых украинских партий все более и более вырисовывали картину готовящегося восстания – отмечает он. – В это же само время Раковский со своими делегатами, прибывшими в Киев для заключения мирных переговоров, вел самую энергичную большевистскую агитацию. …Мы неоднократно ловили большевиков с поличным, указывали на это немцам, но последние хотя и входили с большевистскими представителями в пререкания, все же продолжали настаивать на продолжении переговоров»[832].

Конечно, Х. Г. Раковский был не просто дипломатом, способным наладить отношения и с некоторыми представителями П. П. Скоропадского (но не с самим гетманом, как безосновательно утверждают некоторые авторы, ставя во главу угла тезис о масонской принадлежности двух исторических деятелей[833]) и с высокими функционерами оккупационной администрации, но и с оппозиционерами гетманскому режиму. Руководители российской дипломатической миссии нашли контакт с лидерами оппозиционного Украинского национального союза В. К. Винниченко. Последний не скрывал, что «они (речь о Х. Г. Раковском и Д. З. Мануильском. – В. С.) соглашались поддерживать нас (т. е., тех, кто готовил антигетманское восстание. – В. С.) не активно, а усилением своей активности на фронтах, чтобы тем привлечь внимание немецко-гетманских войск. Они брали обязательство признать тот строй, который будет установлен новой украинской властью, и абсолютно не вторгаться во внутренние дела Украинской Самостоятельной Народной Республики. Со своей стороны, мы обещали легализацию Коммунистической партии на Украине»[834].

Вряд ли можно предъявить претензии к такой практически безупречной позиции Х. Г. Раковского, проявленной в экстремальной ситуации, когда надо было найти безошибочный баланс между демократией, дипломатическими канонами и революционными, прогрессивными национальными интересами. Свое восхищенное удивление феноменом поведения руководителя российской дипломатической миссии выражал даже хорошо проинформированный лидер белого движения А. И. Деникин[835].

Конечно, все вышеотмеченное никак не могло благоприятствовать успеху переговоров. Российская делегация даже вынашивала планы перенесения дальнейшего проведения конференции в Берлин, демонстрируя желание иметь дело с подлинными хозяевами положения в Украине, а не с марионетками[836]. Впрочем, это также могло быть составляющей дипломатической игры. Ситуация и в Киеве, и в Берлине серьезно накалялась и затягивание переговоров под любыми предлогами, чтобы не совершить опрометчивых шагов, не взять на себя ответственных обещаний – вполне в духе распространенной дипломатической практики.

Безусловно, представители украинской делегации чувствовали себя неуверенно, понимая, что формально РСФСР уже выполнила условия Брест-Литовского мира фактом вступления в переговоры. И заставить российских посланцев идти дальше, как бы того не хотелось, было весьма проблематичным, особенно в условиях нараставших кризисных явлений в Украине.

Очевидно в такой ситуации скорее актом отчаяния, нежели конструктивным шагом, стала нота украинской делегации 3 октября. Превентивно идя на определенные территориальные уступки (отказ от претензий на западную и юго-западную полосу Орловщины (в районах Трубчевска и Севска) западного выступа Курщины, Курского района на юг от реки Сейм и широкой полосы Воронежчины на север от Коротьяка в районе Боброва и Новохоперска), авторы документа ультимативно требовали проводить ускоренными темпами работу по установлению государственной границы между Украиной и РСФСР[837].

Ответ желали получить уже 7 октября 1918 г. В случае отказа украинская делегация «будет вынуждена признать, что дальнейшее продолжение мирных переговоров с Россией на киевской почве стало невозможным, и что поэтому мирные переговоры должны прерваться до выбора иного момента и более подходящих условий для окончания дела»[838].

У российских дипломатов нервы оказались крепкими, от конкретных обязательств они уклонились под предлогом необходимости получения новых инструкций из Москвы[839]. Одновременно выразили очередную просьбу на некоторое время прервать мирные переговоры. С того момента их собственно и прекратили, о чем украинская делегация официально заявила в декларации о сложении полномочий[840]. Совет Министров Украинской Державы принял специальное решение разрешить российской делегации покинуть пределы Украины «только при условии свободного и безопасного пропуска государственных поездов на Украину и освобождения тех граждан, которых будет требовать украинское правительство». Договоренность по этому вопросу была достигнута 11 ноября (в день победы революции в Германии) и тогда же российской делегации было предложено оставить пределы Украины[841].

Так завершились мирные украинско-российские переговоры 1918 г.

Подытоживая, очевидно можно прийти к непреложному выводу: если не абстрагировать дипломатическую деятельность от общеполитических, общеевропейских процессов, то киевские переговоры с самого начала в целом были обречены на неудачу, что, конечно, не исключало некоторых договоренностей по неотложным, тактическим моментам. Стратегический расчет В. И. Ленина, большевиков на то, что ситуация в близком будущем кардинально изменится, оправдывался. А с ним созревали и условия для денонсации Брестского мира во всех его слагаемых – в том числе и относительно «украинских пунктов». Дипломаты же на своем «фронте» старательно исполняли свою вспомогательную роль.

3. «Крымский узел»

Если Центральная Рада стремилась очень взвешено, аккуратно, дипломатично, с необходимыми теоретическими обоснованиями, в частности, внимательным учетом этнографического фактора, подходить к проблеме отношений с Крымом, то этого совсем нельзя сказать о гетманате П. П. Скоропадского. Придя к власти по инициативе и при помощи оккупационных сил в результате государственного переворота, режим, похоже, не очень заботила обоснованность аргументации принимаемых решений. Во главу угла безапелляционно выдвигался военно-стратегический интерес, желание во что бы то ни стало укрепиться в статусе черноморской державы, для чего необходим был собственный флот, а Крым тут должен был стать природным форпостом.

Уже 7 мая 1918 г. на заседании правительства при рассмотрении вопроса о границах Украины было постановлено: «Признать границами первоначально намеченную на карте, представленной военным министром, границу с соответствующею этнографическим условиям, причем обратить особое внимание на необходимость присоединения Крыма к Украине»[842].

Что в данном случае понимали под термином «этнографические условия» министры Украины, и среди них военный министр А. Ф Рогоза (Рагоза) – неясно. Во всяком случае, в качестве критерия относительно необходимости присоединения Крыма к Украине данный аргумент явно не подходит. Не проясняет ситуацию и примечание, данное к употребленной категории составителями документального сборника, как якобы демаркационной линии между украинско-немецкими войсками и Красной армией на северных границах Украины[843].

Скорее всего, понятие присутствует в документе, так сказать, «для красного словца» и ровным счетом ничего не означает в реальности. Гораздо прозрачнее продолжение процитированного выше протокола: «Заслушав в этом последнем отношении (т. е. о присоединении Крыма к Украине. – В. С.) заявления Гетмана о переговорах его с германским послом и о намерении его послать германскому послу письмо от своего имени, в котором подтверждалась бы необходимость присоединения Крыма к Украине, – одобрить посылку такого письма с тем, чтобы дополнительные по этому предмету данные по одобрении их Советом Министров были сообщены министром иностранных дел германскому правительству»[844].

Буквально на следующий день, после выражения Советом Министров Украинской Державы решительных протестов против захвата австро-немецкими оккупантами судов Черноморского флота, в том числе в Одессе и Херсоне, присвоении иного ценного имущества, принадлежащего Украине, ее организациям и гражданам, было заслушано «заявление Гетмана об отправке им германскому послу письма, подтверждающего необходимость присоединения Крымского полуострова к Украине». Принятое решение гласило: «Всецело присоединяясь к высказанному Гетманом принципиальному взгляду, поручить отдельным министрам разработать данные, могущие служить подтверждением необходимости с точки зрения экономической [присоединения] Крыма к Украине»[845].

Как видно, об этнографическом принципе речь уже не шла. На передний план выдвигался экономический аргумент, под которым, скорее всего, подразумевалась территориальная сопряженность и удобства (выгоды) обоюдной или совместной хозяйственной деятельности, приводимой в результате к единому, а именно – украинскому знаменателю.

Первые гетманские официальные дипломатические документы испытывали на себе недостаток профессионального опыта. Так, в упомянутом письме П. П. Скоропадского (оно датировано 10 мая) с прямолинейностью военного в первом же абзаце заявлялось: «Особое значение для возрождения Украины заключается в деле установления ее границ, особенно южной и таким образом овладения Крымом»[846] (тут и далее в документе подчеркнуто мною. – В. С.). И далее, не скрывая истинных намерений, не прикрывая их каким-либо дипломатическим флером, гетман разъяснял: «Присоединение Крыма имело бы то значение для Украинской Державы, что она была бы обеспечена продуктами первой необходимости, как соль, табак, вино и садовые плоды. Одного лишь табака получала Украина с Крыма ежегодно для переработки на сто миллионов рублей. Владение Крымом позволило бы также сохранить в Украине много денег, организовав новые и отстроив старые курорты. Кроме того, владея Южным берегом Крыма, Украина получила бы такие природные порты, как Севастополь и Феодосия (в оригинале – Теодосия. – В. С.). Без Крыма Украина была бы от Черного моря отделена, ибо она могла бы рассчитывать только одним портом в Николаеве, ибо Одесса давно уже перегружена. Таким образом, Украина без Крыма стать сильным государством не могла бы и особенно с экономической стороны была бы несильной. Так натурально отрезанная от моря должна бы Украина обязательно увеличивать стремление захвата этого морского побережья, а вместе с тем появились бы и обостренные отношения с тем государством, которому было бы отдано управление Крымом»[847].

Из предложенных логических аргументов выдвигалось, по существу, два. Во-первых, Германия должна быть заинтересована в могущественной Украине как надежнейшем союзнике и потому должна с пониманием относиться к потребностям гетманского режима. И во-вторых, лидер Украинской Державы, опять-таки без всякого вуалирования, буквально раболепно упрашивал оккупационные власти решить поставленные вопросы в свою пользу. Примером дипломатических доказательств во втором аспекте может служить хотя бы такой пассаж документа: «С вопросом присоединения Крыма тесно связан вопрос о Черноморском флоте. С военной точки зрения не имеет этот флот никакой ценности для Германии через устаревший его тип, для Украины же лишение этого флота было бы болезненным ударом, который бы поразил чувства национальной гордости целого Украинского народа. Я считаю, что в этом вопросе, как и в деле создания украинской армии, интересы Украинской Державы отвечают намерениям и целям Немецкого Государства»[848]. То есть, чтобы не унизить национальной гордости украинцев, им можно было «сбросить с барского плеча» Германии вовсе непригодную для нее самой «вещь». Примечательно и другое – П. Скоропадский принял условия своего восшествия на престол, одним из которых было нежелание оккупантов на создание боеспособной украинской армии. Как же можно было апеллировать к подобному аргументу?

Однако вес аргументов, точнее забота о их выверенности и весе были явно несильной стороной осуществляемого демарша. Так, не очень убедительно «пугая» Германию возможными осложнениями во взаимоотношениях с Крымом, гетман делал ударение на статистических данных: «… Было бы с этнографической стороны неоправданным основание планируемого (в тексте на украинском языке, очевидно, ошибочно – «планової», т. е «плановой». – В. С.) татарского государства, ибо татары составляют не более 19 % крымского населения»[849]. Естественно, процент украинцев вовсе не упоминался, а в последующих дипломатических документах внешнеполитическому ведомству Украинской Державы довелось исправлять допущенную оплошность (а может быть – и сознательное занижение показателя почти в два раза), уточняя, что удельный вес крымско-татарского населения на полуострове составляет 32–33 %[850].

Как бы там ни было, очевидно, стоит согласиться с исследователями, считающими, что в данном случае речь шла едва ли не о первом «историческом прецеденте украинских претензий к Крыму»[851]. А если снять с формулы «осторожно-дипломатический» налет, то точнее это была хронологически первая реальная попытка присоединения Крыма к Украине. Остается при этом вопрос о степени доказательности примененного принципа, наименованного «территориально-государственным».

16 мая 1918 г. в МЗС под председательством временно исполняющего обязанности министра иностранных дел Н. П. Василенко состоялось специальное совещание по крымскому вопросу. Оно проходило за закрытыми дверями, что позволяло присутствующим не заботиться о дипломатическом этикете, прямо и недвусмысленно высказываясь по существу обсуждаемого предмета. Так, госсекретарь И. А. Кистяковский жестко заявил: «Без Крыма Украина будет отброшена на восток и север в объятии Москвы… Без Бессарабии и Холмщины организм может существовать, но не без Крыма. Самостоятельность в таком случае иллюзорная. Относительно народностей, населяющих Крым, принцип самоопределения наций должен иметь разумные границы»[852]. Высококвалифицированный, опытный юрист не считал присоединение Крыма к Украине аннексией, поскольку украинская государственность находилась в стадии становления и высказался против федеративной связи с полуостровом, ибо в сложившихся обстоятельствах это означало бы фактический отказ от Крыма.

Товарищ министра внутренних дел А. М. Галип пытался дезавуировать положение Третьего Универсала Центральной Рады о невхождении Крыма в состав УНР тем, что осенью 1917 г. речь шла о создании федеративной демократической России, в которую предполагалось включение и автономного Крыма. К рассматриваемому моменту Украина приобрела самостоятельный статус, а Крым находится в неопределенном положении. Поэтому предлагалось начать переговоры с Центральными державами, чтобы не допустить неприемлемых для Украины решений. А. Я. Шульгин предлагал наладить деловые отношения с татарским Курултаем.

Консультант, ведущий специалист в области международного права О. О. Эйхельман предложил выдвинуть руководству Крыма условия присоединения, позаботившись о четком формулировании плана[853].

Высказанные в процессе обсуждения соображения впоследствии неоднократно в удобоваримой дипломатической форме использовались в различного рода официальных документах гетманской власти.

Конечно, правительство волновало положение на Черноморском флоте, хотя принятые решения оглашению не подлежали, а протокол обсуждения вопроса не сохранился[854]. Явно с расчетом на перспективу правительство принимало решения о выделении довольно крупных ассигнований на потребности Одесского и Севастопольского военного портов, частичную демобилизацию Николаевского порта и т. п.[855]

После обращения П. П. Скоропадского к германскому послу, барону А. фон Мумму, в котором обосновывалась необходимость принадлежности Крыма к Украине с точки зрения политической, экономической и военно-стратегической, такие же аргументы были изложены в послании министерства заграничных дел австро-венгерскому послу И. Форгачу. В подписанной министром Д. И. Дорошенко ноте, кроме отмеченного, снова упоминался и этнографический принцип и указывалось на содержавшиеся в ІІІ Универсале Центральной Рады недостатки и упущения в плане неполноты очерченных границ Украины. Предлагалось исправить упущения включением Крыма в состав Украинской Державы на автономных основаниях[856].

Д. И. Дорошенко считал, что Украина никак не может отказаться от идеи присоединения Крыма, ибо с точки зрения политических причин не хотела «иметь под рукой какой-то Пьемонт для будущей единой – неделимой России, стратегических – не могла оставить в чужих руках Севастополь, как базу для украинского флота и ключ к господству на Черном море, наконец были причины чисто этнографические – высокий процент украинского населения в Крыму. Уже не упоминаю о тесных экономических взаимоотношениях Крыма с Украиной, без продуктов которой он не мог выжить»[857].

Однако подлинные политические хозяева на полуострове – оккупанты, не спешили реагировать на дипломатические демарши украинской стороны. Может быть для них самих не все сразу и определенно выкристаллизовалось относительно крымской проблемы. Современные отечественные и зарубежные исследователи считают, что планы Пангерманского союза, иных экспансионистских германских кругов о создании мирового рейха, достижении мирового господства, органически включавшего бы в себя и благодатную во многих отношениях Украину[858], не вылились в официально оформленную государственную военную стратегию в 1914–1918 гг. Не была сколько-нибудь просчитанной перспектива прихода и пребывания в Украине немецких вооруженных сил, т. е. «восточная политика» даже после Брестского мира. Действовать приходилось ситуативно, прибегая почти исключительно к решениям и мерам тактического характера[859].

Хотя в подтверждение приводятся не конкретные документы, а утверждения «от обратного» – об отсутствии соответствующих доктрин, постановлений, приказов и т. п., по совокупности фактов, сведений о реальном развитии событий можно допустить известную правомерность подобных заключений. Тогда они с еще большей логичностью могут относиться к пониманию и оценке Германией проблемы Крыма, притягательно вставшей, судя по всему, уже в процессе военной кампании по оккупации Украины, когда полуостров оказывался фактически отрезанным от РСФСР. Как говорится, «аппетит развился во время еды» и овладение «лакомым кусочком» перевешивало даже перспективу конфликта на основе несоблюдения подписанного с Советской Россией соглашения.

Буквально, что называется «на ходу» германскими властями была «изобретена» версия, согласно которой вступление в Крым было вынужденной мерой, ответом на нападение Черноморского флота на немецкие части. Ее озвучил в Москве посол Германии В. фон. Мирбах, не гнушаясь циничной ложью, заявивший: «Императорское правительство считает себя вынужденным (выделено мной. – В. С.) ввиду нападения флота из Севастополя против Херсона и Николаева (матросы принимали участие только в сухопутных боях с немцами. – В. С.) продвинуть туда войска и занять Севастополь. Что же касается до политической государственной организации, то императорское правительство дает полную силу праву на самоопределение, провозглашенному русским правительством, и предполагает, что вопрос относительно Крыма, который до сих пор принадлежал к Таврической губернии, будет предметом русско-украинского договора»[860]. Наркомат иностранных дел РСФСР, естественно, получал информацию о развитии событий на южном театре военных действий. В плане оценки выдвинутых немецкими оккупантами и дипломатами обвинений в адрес Черноморского флота имеет смысл привести полный текст единственного документа, связанного с упомянутыми обстоятельствами. Это телеграмма председателя Центрофлота С. С. Кноруса наркому военно-морских сил Республики Таврида: «Суда, предпринимавшие враждебные действия против турок у южных берегов, были захвачены местными жителями и действовали самостоятельно.

В Херсоне стреляли ремонтирующиеся там транспорты, захваченные Красной Армией. Что касается враждебных действий пароходов против подводных лодок, то они были вызваны внезапным нападением немецких подводных лодок в наших территориальных водах, правом самозащиты на нападение подлодок. Сейчас отдано распоряжение нашим военным судам оставаться в наших портах. В данный момент получено известие о бомбардировке немцами Перекопа. Необходимо принять самые срочные меры по обеспечению флота, Крыма и Севастополя»[861].

Если исключить информацию, не имеющую прямого отношения к конфликту между немецкими вооруженными силами и Черноморским флотом, то выходит, что инициатива создания напряжения принадлежала оккупантам, их подлодкам. Впрочем, если бы не было данных провокационных действий, наверняка бы отыскались другие. Конечно, иных сведений в Москве получить не могли. Поэтому, хорошо все взвесив и решив особенно «не копаться в мелочах», направили 8 мая 1918 г. германскому правительству ноту за подписью наркома иностранных дел Г. В. Чичерина. В ней говорилось: «… До сих пор от германского правительства не поступало заявлений о враждебных действиях со стороны нашего Черноморского флота, находящегося в Севастополе. …Германское правительство заявило лишь о враждебных действиях отдельных судов, отделившихся от нашего Черноморского флота, за которые последний не мог бы нести ответственности.

Захват германскими военными силами русского Черноморского флота путем наступления через Крым на Севастополь находится в самом резком противоречии с Брест-Литовским договором… Занятие же Крыма противоречит заявлению самого германского правительства, сделанному в радиограмме от 26 марта о том, что в состав Украины должна входить Таврическая губерния, но без Крыма»[862].

Действительно, такая радиограмма германского МИДа (№ 13402) была обнародована для обоснования претензий на оккупацию всех девяти украинских губерний согласно Брестского договора от 27 января 1918 г.[863] Более того, в тогдашних телеграммах правительства Германии сообщалось о том, что «Германия считает Крымский полуостров частью Российской Республики», что «согласно Брест-Литовского мирного Договора с одной стороны и 4-го Универсала Украинской Центральной Рады с другой, Крымский полуостров составляет часть Российской Республики, а следовательно и флот Черного моря является неприкосновенностью для Австро-Венгрии, Германии, Турции и Украины»[864].

В телеграмме от 3 мая граф В. Мирбах сообщал Г. В. Чичерину: «Я, по поручению, имею честь ответить русскому правительству, что Германское Правительство не намерено навязывать Крыму отдельную форму правления. Императорское Правительство дает полную силу и право на самоопределение, провозглашенное русским правительством»[865]. Все это, разумеется, являлось лишь благовидным прикрытием того, что происходило в Крыму на самом деле. Всю фальшь подобных заявлений понимали и оценивали даже ближайшие союзники немцев – австрийцы. Командующий Восточной Австро-Венгерской армией генерал А. Краус 13 июня 1918 г. писал цесарскому министру иностранных дел графу С. Буриану: «Германия преследует на Украине определенную хозяйственно-политическую цель. Она хочет… навсегда закрепить за собой самый безопасный путь на Месопотамию и Аравию, через Баку и Персию. Эта возможность особенно заманчива для германцев сейчас, когда они оккупировали Украину.

Путь на Восток идет через Киев, Екатеринослав и Севастополь, откуда начинается морское сообщение на Батум и Трапезунд. По моему мнению, германцы для этой цели намерены оставить за собой Крым, как свою колонию или в какой-либо иной форме. Они никогда уже не выпустят из своих рук ценного Крымского полуострова»[866].

Вряд ли СНК РСФСР не понимал, что изменить что-либо уже невозможно. Но считал необходимым не оставлять действия оккупантов без внимания, по крайней мере, предпринимал публичные дипломатические демарши, изобличавшие захватчиков и демонстрировавшие позиции советской стороны в объективно конфликтной ситуации, имевшие в виду и историческую перспективу. Положение правительство считало настолько серьезным, что документ-протест от имени наркома иностранных дел от 11 мая 1918 г. подготовил сам В. И. Ленин, и он был утвержден на заседании СНК. Это довольно обстоятельный, детализированный документ, воспроизведение которого в полном объеме представляется целесообразным. «По поводу радио от главнокомандующего германских войск на востоке.

Народный комиссар по иностранным делам считает необходимым выразить германскому правительству свой решительный протест:

1) Ни одного разу ни в одном документе германское правительство не заявляло нам о том, будто наш флот участвовал в боях против немецких войск на Украине.

2) Поэтому соответствующее заявление в радио от 11.V.1918 явно неверно, не находит себе подтверждения в актах германского правительства.

3) Если часть флота причисляла себя к украинскому флоту, то она и осталась в Севастополе.

3 bis) Если наш флот ушел из Севастополя, то это сделано было лишь после наступления германцев и нападения на Севастополь, следовательно, в этом случае явно нарушен был Брестский договор германцами, а не нами.

4) Факты доказывают, следовательно, что мы твердо стоим на почве Брестского договора, германцы же отступили от него, заняв весь Крым.

5) Они заняли его только германскими войсками, удалив оттуда всех украинцев.

6) Они заняли Крым после того, как германское правительство в своей собственной радио от… месяца 1918 г. совершенно точно заявило, что считает Крым не входящим в территорию Украины»[867].

Вопрос о Крыме глава советского правительства считал необходимым вписать в более широкий, международный контекст:

7) «Посол Германии Мирбах заявил нашему комиссару иностранных дел, что Германия не претендует на новые территориальные приобретения.

8) Если в данный момент германское правительство заняло другую позицию и предъявляет требования на Крым, или на часть Крыма, или на другие территориальные приобретения, то мы считали бы безусловно необходимой полную ясность в этом деле, и мы заявляем еще раз официально, что с своей стороны настаиваем на заключении точного мира с Финляндией, Украиной и Турцией, воюющей вопреки Брестскому договору о мире.

9) Мы еще раз настоятельно просим германское правительство сообщить нам, стоит ли оно на позиции желательности мира с Украиной, Финляндией и Турцией и какие шаги оно предприняло и предпримет в этих целях.

10) По вопросу о Черноморском флоте мы согласны дать всяческие новые гарантии его невмешательства в войну или его разоружения (о чем вчера, 10.V.1918, посол Мирбах официально заявил нам), если только точные условия полного мира, т. е. мира и с Финляндией, и с Украиной, и с Турцией, германское правительство нам сообщит и этот мир будет заключен, на чем мы настаиваем.

11) Мы нисколько не отказываемся и от возвращения флота в Севастополь, если этот порт, – согласно заявлению Мирбаха от 10.V. 1918 в беседе с народным комиссаром иностранных дел, – не аннектируется в той или иной форме и не оккупируется Германией и если точный и полный мир с германцами, как с составной частью финских, украинских и турецких армий, будет осуществлен»[868].

Естественно, изложенная позиция стала исходной, практически директивной для дипломатии РСФСР на весь 1918 г.

Имея явное военное превосходство, оккупанты в большинстве не считали необходимым отвечать на акции советской стороны, продолжали «гнуть свою линию».

Безусловно, немцы движимы были и вполне простыми, прагматичными интересами. Фельдмаршал П. Гинденбург, будущий рейхс-президент Веймарской республики, писал весьма откровенно, что западные союзники хотели «выжать» из Брестских соглашений: «Русская военная сила вышла из войны. Большие территории страны и целые народности были оторваны от русского тела. Образовалась большая трещина между Великороссией и Украиной. Выделение по мирному договору окраинных государств было для меня военным успехом»[869] (подчеркнуто мной. – В. С.).

Продолжая размышлять над сущностью военной акции в Украине, кайзеровский маршал отмечал: «Мы должны были вступить в эту страну, чтобы упорядочить ее политические отношения. Только тогда, когда это удалось, у нас явилась перспектива добывать на Украине предметы необходимости прежде всего для Австро-Венгрии, затем и для нашей Родины, кроме того и сырье для военной промышленности и военных потребностей в нашей армии. Политическая точка зрения в этом предприятии не играла никакой роли для нашего командования»[870].

Вряд ли приходится сомневаться, что у П. Гинденбурга, его сторонников выработался какой-либо иной принципиальный подход и в отношении Крыма. Железная прусско-фельдфебельская прямолинейность и тут проступала довольно четко, осуществлялась, что говорится, напролом.

Это хорошо понимали и оценивали в Москве. Еще 27 апреля «Известия» совершенно определенно писали: «Что же касается Крыма, то здесь немецкое правительство не пробовало даже найти какое-нибудь оправдание для своих действий. На Крым, который даже в Украинском универсале признается русским, направлены теперь захватные вожделения немцев, преследующих одну цель. Русский Черноморский флот, господствующий на Черном море, должен быть уничтожен, не знаем в пользу ли Украины, или турецкого султана, но другой цели, кроме уничтожения русского Черноморского флота, не может преследовать германская армия в Крыму…»[871].

«Железную хватку» немцев хорошо ощущал даже гетман П. П. Скоропадский. В своих воспоминаниях он, в частности, обращал внимание на то, как вели себя оккупанты относительно Черноморского флота. Они элементарно вели «политику захвата и, скажу, захвата самого решительного. С кораблей все вывозилось, некоторые суда уводились в Босфор, в портах все ценное ими утилизировалось… Вообще, все время приходилось шаг за шагом отвоевывать морское добро… Неопределенное положение с флотом еще усугублялось неизвестностью о том, что будет с Крымом и Севастополем, т. е. отойдут ли они к Украине или, по крайней мере, в среду ее влияния. Без разрешения этого вопроса нельзя было разрешить и окончательный вопрос о роде нужного нам флота»[872].

Конечно же, затронутые вопросы не могли не волновать главу Украинской Державы. Беспокоила его и ситуация на полуострове в целом. «Положение Крыма было самое неопределенное, – подчеркивает он, – хозяйничали там немцы, чего они хотели достигнуть, нам было неизвестно, турки же вели пропаганду среди татар. Вместе с этим, несмотря на то, что Крым не принадлежал Украине, последняя несла целый ряд расходов и по эксплуатации железных дорог, и по содержанию почт и телеграфа, и даже такие подробности, как содержание конских депо, падало на нее… Я рассуждал так: планы немцев мне известны, во всяком случае, при известной комбинации немцы не прочь там утвердиться. Турция с Татарами тоже протягивает к Крыму руки. Украина же не может жить, не владея Крымом, это будет какое-то туловище без ног. Крым должен принадлежать Украине, на каких условиях, это безразлично, будет ли это полное слияние или широкая автономия, последнее должно зависеть от желания самих крымцев, но нам надо быть вполне обеспеченными от враждебных действий со стороны Крыма. В смысле же экономическом Крым не может существовать без нас. Я решительно настаивал перед немцами о передаче Крыма на каких угодно условиях, конечно, принимая во внимание все экономические, национальные и религиозные интересы народонаселения. Немцы колебались, я настаивал самым решительным образом»[873].

Действительно, оккупанты некоторое время искали в Крыму приемлемый вариант решения вопроса об управлении Крымом. Представляется целесообразным согласиться с мнением специалистов, считающих, что одним из определяющих факторов в данном случае была относительная слабость самой Германии, переживавшей фазу кризиса и не способной позволить себе иметь в Крыму достаточно многочисленный контингент войск, который бы гарантировал становление на полуострове своей неограниченной (диктаторской) власти[874].

В результате немцы пришли к выводу, что удобнее, выгоднее, в известном смысле даже безопаснее реализовать собственные замыслы с помощью послушного марионеточного органа власти, сформированного из представителей местных политических сил. При этом они внимательно присматривались к поведению возможных претендентов. Так, они деликатно дистанцировались от прямых призывов сравнительно не очень многочисленных немецких колонистов «распространить германскую власть на Крым»[875]. Не во всем они доверяли и татарским лидерам, их Курултаю и партии Милли-Фирка, до этого активно пропагандировавших пантюркистские идеи, но довольно быстро «охладевших» к планам протектората Турции над Крымом[876] и переметнувшихся в прогерманский лагерь, всячески старавшихся (не исключая раболепского лакейства) заслужить доверие Германии и при ее помощи возродить в Крыму татарское ханство[877]. От имени Курултая в официальном послании Вильгельму Второму, «гений» которого они возносили «до небес», клялись в верности Германии, выпрашивая у кайзера преобразования Крыма в «независимое, нейтральное ханство, опирающееся на германо-турецкую политику» и просили об «образовании татарского правительства в Крыму с целью совершенного освобождения Крыма от политического господства русских»[878]. Немалой своей исторической заслугой крымско-татарские политики считали кровавую расправу над руководителями Советской республики Таврида, осуществленную в ответ на «красный террор» (детали вооруженной борьбы за власть не являются предметом рассмотрения в данном материале).

Учитывая все это, командующий оккупационными войсками в Крыму генерал Р. фон Кош, не без определенных колебаний, предложил татарскому лидеру Д. Сейдамету сформировать Крымское краевое правительство. Однако, никто, кроме миллифирковцев, не дал согласия на участие в этом органе. Более того, сразу же начались решительные и все усиливающиеся протесты против попытки образования по существу национально-татарского органа исполнительной власти для полиэтнического Крыма с весьма сложной партийно-политической палитрой.

Немцы сочли необходимым погасить вспыхнувший скандал, перепоручив 6 июня миссию создания правительства Крыма царскому генералу, родом из литовских татар С. (М. А.) Сулькевичу (он сменил первоначальное имя Мацей (Матвей) на мусульманское Сулейман). В обнародованный через две недели орган исполнительной власти вошли бывший таврический вице-губернатор, князь С. В. Горчаков, помещики Т. Г. Рапп и В. С. Налбандов, граф В. С. Татищев, предприниматель Л.Л. Фриман, миллифирковец Д. Сейдамет.

В провозглашенной правительством декларации «К населению Крыма» о программе деятельности говорилось: «В виду настойчивых посягательств Украины поглотить Крым, ни с чем с ней органически и исторически не связанный, Крымское Краевое правительство ставит своей первой задачей, как сохранение самостоятельного полуострова до решения международного положения его на мирной Конференции, так и восстановление нарушенных законности и порядка.

Для восстановления нормальной жизни в крае, правительство признает пока возможным сохранить в силе все законоположения государства Российского, правомерно изданные до 25 октября 1917 года.

Сохраняя строгий нейтралитет в отношении всех воюющих держав, Крымское правительство находит возможность, для ограждения внутреннего порядка и внешних границ, постепенным созданием сухопутного войска и морских сил, соответствующих средствам Края и количества жителей…»[879].

С. Сулькевичу затем не один раз приходилось публично объяснять существо отношений с ближайшими соседями, прежде всего, с Украинской Державой. Так, на съезде земских гласных в августе 1918 г. генерал категорически заявил: «Правительство стоит твердо … на точке зрения независимости Крыма впредь до решения этого вопроса на мирной конференции»[880].

В интервью ялтинской газете через несколько дней он вынужден был конкретизировать свою позицию: «На вопрос об украинско-крымских отношениях я могу ответить следующее.

Уже как командир мусульманского корпуса, с которым я спешил в Крым для борьбы с большевиками, я имел столкновение с бывшей украинской Радой. Меня с моими войсками задержали в Тирасполе, несмотря на то, что по Брестскому договору Крым оставался вне пределов новосозданной украинской республики.

…Мое правительство не было ни за Украину, ни против нее, а стремилось лишь к установлению добрососедских отношений, одинаково полезных и нужных как для Украины, так и для Крыма. После того, как я сообщил в Киев о моем новом назначении, я неожиданно получил от украинского правительства телеграмму, адресованную мне как «губерниальному старосте», на украинском языке. Я ответил, что я не «староста», а глава правительства самостоятельного края, и что я прошу установить сношения между нами на общественном языке – на русском. Этот мой поступок объявили в Киеве «разрывом дипломатических отношений». Мы, т. е. крымское министерство, послало своего уполномоченного в Киев для установления экономического соглашения, но оно там натолкнулось на абсолютно закрытые двери»[881].

Оставляя за скобками несколько «нарочито свободное» обращение с фактами, точнее их специфическую (не протокольную) подачу журналистам, стремление «не потерять лица», надо сказать, что на самом деле противоречия были гораздо серьезнее, нежели нелепый «языковый конфликт». Да и П. П. Скоропадский хотя и «задним числом» оказался не против выяснения возникших противоречий, стараясь дезавуировать легковесный подход к проблеме с крымской стороны. В написанных практически «по горячим следам» мемуарам гетман писал, что в конце июня 1918 г. глава правительства сообщил, что «получил телеграмму от генерала Сулькевича, объявляющего, что он стоит во главе правительства, и вместе с указанием, в очень дерзкой форме, что он украинского языка не понимает и впредь настаивает на том, чтобы к его правительству обращались на русском языке. Начало было плохое. Вся переписка и вообще все официальные сношения как с немцами, австрийцами, так и со всеми другими государствами и обывателями, с которыми в то время Украина имела сношения, происходили на украинском языке. Нам отвечали на своем языке, это было так принято. На Украине официальным языком был украинский, и не генералу Сулькевичу было менять заведенный порядок. Через некоторое время мы узнали, что новое Крымское правительство повело новую политику, далеко не дружественную Украине, и преследовало цель образования самостоятельного государства, причем, все направление, как я только что сказал, явно дышало каким-то антагонизмом»[882].

Наверное, «антагонизмом» П. П. Скоропадский квалифицировал вполне реальные шаги правительства С. Сулькевича, направленные на решительное отмежевание от Украины, которые порой приобретали демонстративно антиукраинский характер. Так, утверждая собственный герб (византийский орел с золотым восьмиконечным крестом на щите), флаг (голубое полотнище с гербом в верхнем углу), столицу (Симферополь), государственный язык (русский), разрешалось пользование на официальном уровне татарским и немецким языками. Как видно, удельный вес украинского этноса в населении полуострова при этом игнорировался в угоду господствующим на территории «самостоятельного» государственного образования оккупантам[883].

Нескрываемую узконациональную направленность носили и специально разработанные правила о гражданстве Крыма. Гражданином края, без различия по признаку вероисповедания и национальности, мог стать любой человек, родившийся на крымской земле, если он своим трудом содержал себя и свою семью. Приобрести гражданство мог только приписанный к сословиям и обществам, служащий в государственном или общественном учреждении и проживающий в Крыму не менее трех лет… Любой крымский мусульманин, где бы он ни проживал, при соответствующем ходатайстве имел право на гражданство Крыма. Предусматривалось и двойное гражданство»[884].

В таких общих обстоятельствах, неизменно позиционируя себя при этом еще и частью будущего Российского государства и всячески подчеркивая обособленность от Украины, правительству генерала С. Сулькевича приходилось решать конкретные вопросы взаимоотношений с Украинской Державой, прежде всего о северной границе Крыма. Формально оно исходило из ответа представителя германского МИДа графа В. Мирбаха заместителю Наркома иностранных дел Советской России Г. В. Чичерину, в котором содержалось заверение о том, что «Крымский полуостров не принадлежит к территории, на которую претендует Генеральный секретариат Украинской Народной Республики и, как отмечалось выше, вопрос относительно Крыма станет предметом предполагаемого русско-украинского договора»[885].

Кроме того, обратиться к этому вопросу правительство С. Сулькевича побудило следующее обстоятельство. 7 или 8 июня 1918 г. в город Перекоп прибыли чины украинской комендатуры, считавшие, как сообщалось в докладной записке председателя Перекопской уездной земской управы М. Тайчанского и Перекопского городского головы А. Ханчасова, что «Перекоп и находящаяся к северу от него часть уезда, на протяжении около 5 тысяч десятин земли, принадлежащих городу, входят в Украину»; что «границею Перекопского и Днепровского уездов является вал, находящийся в южной части города Перекопа», между тем, как «действительная граница находится в 6–7 верстах от Перекопа»[886].

К документу была приложена «Историческая справка о состоянии Перекопа и Армянского Базара, основанная на официальных документах». «Земля, – говорилось в ней, – наделена городу Перекопу (382 семьи, душ – 1638) и предместью его, именуемому «Армянским Базаром» (семей – 983, душ – 4338), согласно Высочайше утвержденному мнению Государственного Совета от 5 января 1853 года в количестве 6958 десятин 703 квадратных сажени, границы каковой начинаются от урочища Ингнзы в 6–7 верстах севернее самого города Перекопа до имений «Уч-Джулга» и «Тузлы» – южнее Армянского Базара на расстоянии почти 12 верст»[887].

Украинская комендатура, согласно словам руководителей Перекопского уезда, запретила вывоз хлеба для обмолота из Перекопа в Армянский Базар, находившийся южнее вала, отменила уплату городскому голове арендных денег за землю (5 тысяч десятин) и уплату городских и земских сборов[888].

3 июля 1918 г. назначенный украинской комендатурой Перекопским городским головой Федоров подписал «Объявление», в котором население оповещалось о том, что «Перекоп отнесен к территории Украины с образованием в нем самостоятельного городского самоуправления, а потому арендные платежи с городской земли, находящейся в северной стороне от Перекопского вала, подлежат поступлению в кассу городской управы, помещавшейся в городе Перекопе, а не в Армянске. В противном случае, своз хлеба арендаторам не будет разрешен»[889].

На Арабатской стрелке, по словам Феодосийского уездного начальника полковника Бакая, обратившегося в Министерство внутренних дел краевого правительства, – в 40 верстах от Геническа украинцами выставлен пограничный пост. На захваченной территории находится 9 деревень, 2 хутора, 4 соляных озера[890]. Полученное известие от руководства Перекопского уезда заставило крымского премьера С. Сулькевича отдать распоряжение о подготовке специальных документов по разрешению вопроса о границе между Крымом и Украиной.

9 июля глава краевого правительства утвердил «Наказ дипломатическому агенту Крыма от министерств внутренних, военных и морских дел» (им был назначен В. И. Каленковский) на переговорах с правительством Украинской Державы. В нем говорилось следующее:

«С образованием Крымского Краевого правительства возникает неотложная необходимость в точном определении границ той территории, на которую распространяется власть этого правительства. Вопрос этот может быть разрешен только по взаимному соглашению с Украиной путем образования смешанной Крымско-Украинской разграничительной комиссии, которая должна быть уполномочена определить направление будущей границы и проложить ее в натуре»[891].

Основными требованиями при проведении границы со стороны Крыма определялись:

«1. Государственная граница должна в общем совпадать с бывшими доселе административными границами уездов. Отступление от этого порядка может быть допущено только в том случае, если сохранение старой границы, имевшей только узкое административное значение, окажется при новом положении дел искусственным, т. е. нарушающим, хозяйственные интересы Крыма, либо вредными для Крыма, как самостоятельного политического организма, в указанных ныне отношениях.

2. Чонгарский полуостров должен быть включен в пределы Крыма, хотя он в административном отношении до сих пор ему не принадлежал. Основанием для этого являются:

– Чонгарский полуостров исторически связан с Крымом;

– с включением полуострова, к Крыму отойдет значительное количество сопредельных с ним вод Сиваша, богатого солью:

– включение пустынного, малонаселенного и слабо связанного, как с материком, так и с Крымом Чонгарского полуострова, отдалит границу Крыма от его жизненных частей, и усилит обороноспособность его пограничной полосы.

3. На крайнем востоке граница должна пройти по проливу, отделяющему Арабатскую стрелку от материка. При этом окажется, что часть портовой станции Геническ с ее водоснабжением лежит вне пределов Украины. Однако, это обстоятельство никоим образом не должно давать оснований соглашаться провести границу поперек Арабаткой стрелки таким образом, чтобы вся территория портовой станции Геническ отошла к Украине, так как это уменьшает территорию Крыма и лишает его некоторой доли государственного имущества без всяких для него компенсаций»[892].

Считая, что вопрос о Геническе являлся для Украины весьма существенным, предполагалось проявить достаточную твердость, чтобы вынудить Украину пойти на уступки в вопросе о Чонгарском полуострове.

Порядок разрешения означенных вопросов определялся следующим образом:

«а) вопрос о Чонгарском полуострове должен быть поднят раньше вопроса о Геническе, и, притом, вне всякой связи с последним. Необходимо стремится к благоприятному для нас разрешению вопроса о Чонгарском полуострове без всяких с нашей стороны уступок;

б) если со стороны Украины не будет сделано при этом никаких уступок, и она категорически откажется передать Чонгарский полуостров Крыму, то следует перейти к вопросу о Геническе, рассматривая его также без всякой связи с предыдущим. При этом необходимо проявить всякую неуступчивость и категорически отвергать все притязания Украины на спорную территорию.

Если Украина при этом не откажется от своих притязаний на эту территорию, то вопрос о Геническе должен быть связан с вопросом о Чонгарском полуострове на почве компромисса.

Уступка Украины на Чонгар будет компенсироваться уступкой на Арабат. Пределом уступок должен быть полный обмен: за Чонгарский полуостров Крым уступает Украине ту часть территории на Арабатской стрелке, которая лежит в полосе отчуждения станции Геническ. Во всяком случае, граница должна быть проведена таким образом, чтобы к Украине отошла бы только земля, строго необходимая для железнодорожной станции, и только в пределах существующей полосы отчуждения.

Однако предварительно нужно стремиться к тому, чтобы упомянутая территория была передана Украине на правах долгосрочной аренды (концессии).

Предложение Украины обменяться арендами Геническа на Чонгар неприемлемо, так как Украина, выстроивши новое водоснабжение Геническа на своей территории, может нарушить контракт, и тем самым лишить Крым Чонгарского полуострова.

Таким образом, желательно получить Чонгар в полную собственность в обмен за передачу Украине права временного пользования частью выше указанной Арабатской стрелки.

Наконец, арендная плата должна быть взыскиваема вперед и тем на большой срок, чем дольше срок самой аренды»[893].

В тот же день С. Сулькевич подписал и инструкцию председателю комиссии по проведению государственной границы между Крымом и Украиной. Положения документа почти полностью повторяют вышеприведенный наказ дипломатическому агенту Крыма[894].

Надо отметить, что в данном вопросе, как всегда бывает при решении территориальных, пограничных проблем, не все предложения и не всеми сторонами принимались сразу и безусловно, так как выявлялись весьма существенные противоречия. Так, 13 августа Генический городской голова направил в Симферополь командующему оккупационными войсками Р. фон Кошу «Докладную», в которой писал: «Стремление Крымского Краевого правительства немедленного отделения от Украины Арабатской стрелки до пролива Тонкого и присоединение всего водного пространства Сивашей, весьма тяжело отзовется на населении и его экономической жизни:

1. 4000 жителей населения Арабатской стрелки неразрывно экономически связаны с Геническом и его районом (в особенности в этом году неурожая хлеба и кормовых продуктов, и лишение их возможности сообщаться с Украиной, смерти подобно);

2. Присоединение водного пространства Геническа и Чонгарских Сивашей в настоящее время сезона лова рыбы – кефали, единственной организацией рыболовов города Геническа, может лишить их возможности извлечь этот продукт питания, что безусловно вредно отразится, в особенности в настоящее тяжелое время, в интересах всего населения вообще, и 500 ловцов рыбы и их семей, в частности;

3. Находящиеся на Арабатской стрелке соляные промыслы приступили к выволочке соли рабочими силами города Геническа, откуда и получают все продукты, и нарушить эту работу, казалось бы, не в интересах общегосударственных.

Вышеизложенные обстоятельства и ходатайства всего населения Арабатской стрелки, организации рыболовов, предпринимателей соляных промыслов и 400 рабочих, побудили меня беспокоить Ваше Превосходительство покорнейшей просьбой об оставлении на прежнем положении указанной территории в экономическом отношении в Украине вообще, и Геническу, в частности, чем предотвратите могущие возникнуть осложнения при передвижении с Арабатской стрелки голодного населения, безработных рыболовов и рабочих соляных промыслов»[895].

В свою очередь, правительство С. Сулькевича продолжало информировать генерала Р. Коша о продолжающихся притязаниях Украины на Перекоп, на существование там особой Перекопской городской управы и Украинской комендатуры. «Перекоп до настоящего времени занят украинскими войсками, которые занимают северную часть позади вала», – говорилось в информации от 20 августа.

Будучи региональными, затрагиваемые вопросы были совсем не мелочными, затрагивали интересы и судьбы немалого числа людей. Ими интересовались и вдалеке от пограничья Украины и Крыма. Так, московская «Правда» сочла необходимым сообщить своим читателям о том, что «между крымским и украинским правительствами произошел конфликт из-за занятия украинцами Перекопа. Крымское правительство подало жалобу генералу Г. Эйхгорну (командующий германскими оккупационными войсками на Украине) и последний, в резкой форме приказал украинскому правительству очистить Перекоп, что было в этот же день украинцами исполнено»[896].

Реагируя на медлительность (а может быть и нежелание) германского командования заниматься разрешением конфликта, глава Крымского Краевого правительства взял на себя смелость направить 29 августа телеграмму Джанкойскому уездному начальнику, в которой подчеркнул: «Германское командование, объявляя о запрещении выезда и въезда в Крым с 5 августа 1918 года, указало, что северная граница Крыма находится в 8 верстах от города Перекопа …Законность существования особой Перекопской городской управы не признается»[897].

В этот же день управляющий канцелярией министерства внутренних дел Крымского правительства сообщал Крымскому Краевому банку: «Город Перекоп находится на территории Крыма. Граница между Украиной и Крымом проходит в 8 верстах севернее Перекопа. Такого взгляда придерживаются и германские власти. Это видно из их объявления по поводу выезда и въезда в Крым»[898].

Конечно же, и в Киеве, и в Симферополе отдавали себе отчет в том, что Сиваш, Перекоп, Геническ, Арабатская стрелка – это частные проявления общей, гораздо более масштабной проблемы выстраивания взаимоотношений между Украиной и Крымом. Было понятно, что без договоренностей на высшем уровне эту проблему не решить.

«Отношения с новым Крымским правительством обострялись все больше и больше, – констатировал П. П. Скоропадский. – Меня это сильно беспокоило, тем более, что, по крайней мере, часть народонаселения Крыма посылала ко мне целый ряд депутаций, искренно выражала желание самой тесной связи с Украиной, считая, что всякая другая комбинация гибельна и для Крыма, и для нас»[899].

Последние слова гетмана не были преувеличением, призванным оправдать избранный Украинской Державой курс. Новейшие исследования на достаточно объемной фактологически-документальной базе подтверждают широкий масштаб ориентаций крымчан на Украину[900].

Естественно, имея гораздо более ограниченные потенциальные возможности, крымское руководство стремилось как можно быстрее сесть за стол переговоров и отстаивать там свои интересы. Киев же довольно долго отбрасывал такую перспективу, считая свою позицию предпочтительной и прогностически выигрышной. Очевидно потому, без всяких объяснений, предложения С. Сулькевича в июле 1918 г. о том, чтобы провести с представителями Украинской Державы переговоры о разграничительной границе с Крымом, были отклонены. Последнее же, наряду с другими факторами, в Симферополе квалифицировалось как антикрымская и даже агрессивно-аннексионистская политика гетманата. В свою очередь, это влияло на выбор общеполитического курса, проявлявшегося в стратегической ориентации на возрождение единой и неделимой России, в которой статус Украины вырисовывался более чем проблематично. А вместе с некоторыми откровенно антиукраинскими акциями (например, против организации украинских партий, украинской печати, пользования украинским языком) это вызывало у официального Киева не просто раздражение, но и стремление побыстрее «разобраться» с «несговорчивыми», строптивыми крымчанами[901].

«Масла в огонь» подливали и ставшие достоянием общественности сведения о предпринимаемых Д. Сейдаметом, с ведома С. Сулькевича, настойчивых усилиях по подготовке создания на полуострове независимого крымско-татарского государства[902].

Дополнительным моментом для поиска вариантов более решительных действий на крымском направлении продолжала оставаться практически абсолютная бесперспективность переговоров Украинской Державы с РСФСР.

Поскольку неоднократные обращения к оккупационной администрации со стороны гетманских властей с целью повлиять на крымское правительство для реализации отстаиваемых Украиной целей оставались безответными, в недрах министерства заграничных (иностранных) дел в отношении Крыма были разработаны меры, одобренные Советом Министров[903]. Это был радикальный, силовой вариант давления на крымское руководство.

Как подчеркивал Д. И. Дорошенко, «пришлось прибегнуть к репрессиям с нашей стороны. Не было необходимости воевать с Крымом. Достаточно было провозгласить экономическую блокаду полуострова. Я настоял в Совете министров на провозглашении «тарифной войны» с Крымом; было остановлено всякое товарное движение и морскую коммуникацию, за исключением того, что шло на потребности немецких гарнизонов в Крыму. Крымским садоводам требовались шалевка на ящики для фруктов, стружки, опилки для упаковок; все это обычно привозили с Украины. Но теперь подвоз был приостановлен. Нужен был также сахар для консервирования фруктов, дрова для сушки – и всего этого также не было. С другой стороны, населению необходим был хлеб, привозимый обычно с Таврии… урожай фруктов начал гнить без консервирования, вывозить не было возможности. Положение садоводов сделалось катастрофическим. Немцы предварительно закупили много овощей, свежих и сушенных и теперь все это гибло. Морем перевозить было нельзя, ибо никакие крымские овощи не выносили длительной перевозки морем и потом новой перегрузки на железной дороге…»[904].

Министр внутренних дел Украинской Державы, И. А. Кистяковский, не утруждая себя поиском дипломатической терминологии, безо всяких обиняков заявлял крымским деятелям: «Мы заставим Крым присоединиться к Украине. Для этой цели и служит таможенная война. Мы примем еще целый ряд мер, чтобы сделать вас более покорными. А если вы потом будете агитировать в духе российской ориентации, то мы вас будем вешать»[905].

Крымские власти сдались не сразу, пытались найти выход. Но в конце концов наиболее важным и действенным оказалось то, что предпринятые гетманской Украиной меры ощутили и оценили немецкие оккупационные власти. Их не на шутку встревожила угроза прекращения поставок из Крыма в Германию продуктов питания. Генерал-лейтенант В. Гренер оперативно обратился к председателю Совета Министров Ф. А. Лизогубу, призывая найти способ предотвращения усложнений, уже начавших негативно сказываться на интересах и Украины и Крыма. Украинский премьер согласился на переговоры с представителями Крыма, если те обратятся к гетманскому правительству с официальной просьбой[906]. С другой стороны, официальный Берлин сделал нажим на Симферополь, потребовав телеграммой 10 сентября согласиться на переговоры с Киевом, пообещав свое посредничество[907].

Параллельно министр финансов Крыма октябрист, граф В. С. Татищев в Берлине встретился с П. П. Скоропадским, совершавшим официальный визит к Вильгельму II, и пообещал оказать давление на Симферополь, добиться посылки делегации для переговоров в Киев[908].

В свете этих событий гетманское правительство 18 сентября 1918 г. приняло решение о временной приостановке «таможенной войны»[909].

В присущем ему ключе и манере пытается интерпретировать тогдашние события В. Е. Возгрин. Отталкиваясь от того, что стержнем отношений между Украиной и Крымом должно было являться удовлетворение татарского интереса, он впадает в новый вариант измышлений. «Правительству было не до крымских татар, – сокрушается автор, – оно боролось в ту пору с планами Киева присоединить Крым к Украине. Впрочем, план этот лишь внешне принадлежал украинским националистам (здесь и далее выделено мной. – В. С.). Идея его была немецкой, судя по тому, что навязывали его крымскому правительству именно оккупанты. На юге России им было бы легче опираться на единое государственное образование (? – В. С.), возглавляемое Радой (? – В. С.), в ту пору вроде бы целиком им послушной…

Среди крымской общественности, осенью 1918 г. открыто противодействующей идее новой, украинской аннексии Крыма, наиболее активно выступали Татарская партия и члены курултая, считавшие, что после распада империи у Крыма единственный способ сохранить интересы населения (?) – это «сделать такой же политический шаг, какой сделали Финляндия и Украина», то есть добиться свободного, независимого пути развития (Крым, 1918. № 1). Ту же платформу было вынуждено занять и правительство. Но германское командование и на этот раз показало, кто в Крыму хозяин, заявив, что никогда не признает самостоятельное крымское государство со всеми вытекающими из этого последствиями…»[910].

Заниматься разоблачением нанизанных одно на другое звеньев в цепи ошибочных, надуманных утверждений – дело бессмысленное. В абсурдности подобных схоластичных построений достаточно просто убедиться, элементарно сравнив их с приведенными выше реальными фактами и документами. Не стоит при этом удивляться и приемам очевидной эквилибристики при оперировании терминологией.

В равной мере нельзя полностью согласиться и с точкой зрения, согласно которой «известно было, что все население Крыма (выделено мной. – В. С.), кроме россиян, было за единение Крыма с Украиной и очень много прибывало делегаций из Крыма с просьбами к нашему правительству (т. е. Ф. А. Лизогуба. – В. С.) помочь им присоединиться к Украине»[911].

В распоряжении историков достаточно авторитетных источников для воссоздания объективной, практически точной картины развития действительно непростых, во многом противоречивых отношений Украины и Крыма в 1918 г., в том числе и в условиях открывшихся возможностей для решения существовавших проблем путем переговоров.

В конце сентября 1918 г. в Киев прибыла делегация правительства Крыма в составе: А. М. Ахматовича (литовский татарин, министр юстиции, глава делегации), Н. В. Чарикова (министр образования), Л. Л. Фримана (министр путей сообщения), В. Л. Домброво (министр снабжения), Д. И. Никифорова (управляющий министерством финансов). Делегация получила право «подписывать от имени Крымского Краевого Правительства все соглашения, договоры и иные акты», выработанные в переговорном процессе[912], хотя посланцы получили и конфиденциальную памятную записку с дополнительными инструкциями и указаниями (ее содержание было доведено и до германского командования), учитывавшими в частности и предварительные секретные договоренности с оккупантами, о которых не должна была знать украинская сторона[913].

Украинскую Державу представляли Ф. А. Лизогуб – глава правительства, Д. И. Дорошенко – министр иностранных дел, И. А. Кистяковский – министр внутренних дел, А. К. Ржепецкий – министр финансов и А. Ф. Рогоза (военный министр), уполномоченные подписывать акты и договоренности по всем вопросам политического, финансового, экономического и административного характера[914]. Немецкое командование направило в качестве наблюдателя принца Рейса.

Конечно, немецкие оккупанты хотели быть и действительно были в курсе переговорного процесса, чтобы не допустить непредвиденного поворота событий, преподнесения нежелательного сюрприза. И все же некоторым преувеличением представляется суждение высокого правительственного чиновника того времени Н. М. Могилянского, считавшего, что «…немцы постоянно и намеренно путали карты при переговорах Украины с Крымом, чтобы и здесь как-нибудь невзначай не было достигнуто какого-нибудь соглашения. Divide et impera (разделяй и властвуй) было их лозунгом. А русские Украины и Крыма, серьезно вообразив себя двумя государствами, вели таможенную войну между собой, будто кому-то было полезно, чтобы в Крыму гнили продукты, когда в Киеве на них стояли безумные цены. Позорная страница.»[915]

За происходящим в Киеве пристально следили и в Москве, чутко реагируя на каждый шаг переговорщиков. Сообщая читателям о развитии событий, «Правда», очевидно, пыталась информационно повлиять на позицию, прежде всего, крымчан, скрыто приветствуя их неуступчивость украинской стороне.

«По словам делегатов из Крыма, – отмечал орган ЦК РКП(б), – у них имеются инструкции отстаивать установление федеративного принципа создания Союза государств на началах, подобных союзу Баварии и Пруссии, то есть настаивать на сохранении Крымского правительства, войска, финансов, установления границ, и прочее.

Положение Крыма настолько блестяще, что слияние или союз с Украиной не диктуется ни социальными, ни экономическими условиями. Крымское правительство намерено говорить с украинским, как равный с равным, будет отстаивать те же права, что и Украина для себя.

Со стороны Украины, – продолжала далее газета, – для ведения переговоров намечены 4 министра с определенными полномочиями: настаивать на слиянии Крыма с Украиной, признание власти гетмана, предоставление Крыму автономии в виде местного самоуправления, и недопущение самостоятельного для Крыма бюджета и денежного обращения»[916].

Переговоры, начавшиеся 5 октября 1918 г., шли трудно и малопродуктивно. Крымские представители под любыми предлогами стремились уклониться от четких ответов на предложения объединения с Украиной[917]. Гетманские министры заявили о неспособности крымских делегатов проявлять волю и отражать желания всего населения полуострова, потребовали подключения к переговорам представителей основных национальных групп Крыма.

По прибытии в Киев лидеров немецких колонистов Т. Г. Раппа и А. Я. Неффа, а также крымских татар Ю. Б. Везирова и А. С.-А. Озенбашлы на общем заседании делегаций 9 октября 1918 г. была обнародована подготовленная украинской стороной Декларация с изложением принципов крымской краевой конституции. В документе значилось, что Крым объединяется с Украиной на правах автономного края. К компетенции Киева относились внешняя политика, оборона, гражданское и уголовное законодательство, назначение высших должностных лиц автономии и утверждение местных законов, финансовая и таможенная системы, эксплуатация железных дорог, почт и телеграфа. Крым же сохранял свое правительство и народное собрание с правом выработки местного законодательства, наличия собственного бюджета, контроля над торговлей, промышленностью, сельским хозяйством, налогами, судебными делами, образованием, охраной здоровья, междунациональными отношениями[918].

Ознакомившись с предложенным, глава Крымской делегации А. М. Ахматович на следующий день назвал его «проектом порабощения» и заявил, что вместе с коллегами он не вправе подписать соглашение, обязательное для всех последующих правительств. Крымская делегация выдвинула контрпредложения, главным пунктом которых было установление между Украинской Державой и Крымом федеративного союза. Были также представлены два приложения: о маяках, лоциях, гидрометеорологической службе и о Керчь – Еникальском морском канале, а также правила передачи Симферопольским Окружным судом Екатеринославскому и Херсонскому окружным судам дел, возникших по Мелитопольскому, Днепровскому и Бердянскому уездам[919].

Предложения Крымской стороны, по существу, сводили комбинацию между двумя субъектами к такому соглашению, согласно которой, за исключением договоренностей во внешнеполитической сфере, реализовывался бы вариант самостоятельного, независимого существования Крымского государственного образования.

Украинская делегация была разочарована таким поворотом событий и после не вполне лицеприятных трений (Ф. А. Лизогуб назвал полномочия крымской делегации недостаточными и несколько раз пытался закрыть конференцию, а крымчане настойчиво требовали, чтобы были выслушаны их объяснения) переговоры закончились безрезультатно[920].

Однако для новых маневров, пролонгирования возникшего кризиса у крымских представителей просто не хватало сил, не было выхода, и они вынуждены были уже 12 октября по существу подчиниться давлению – принять условия украинской стороны. Правда, не удалось выговорить согласие на создание при заграничном, военном и финансовом министерствах Украинской Державы особых отделов по крымским делам, а при гетмане – особой должности статс-секретаря с правом голоса на заседаниях Совета Министров по всем вопросам, касающимся полуострова. Статс-секретарь должен был назначаться гетманом из трех кандидатур, предлагаемых крымским правительством.

Подписанное прелиминарное соглашение крымские делегаты считали необходимым обсудить и утвердить Курултаем и съездом национальных и общественных организаций Крыма. «Мы согласились с этим, – вспоминал Д. И. Дорошенко, – ибо были уверены в позитивном исходе дела (об этом тайком заявляли нам и делегаты от национальностей, приехавшие в Киев). Тем временем немцы согласились передать нам Черноморский флот с Севастополем… Тем самым к нам переходила фактическая власть над Крымом…»[921].

15 ноября Совет Министров Украинской Державы одобрил распоряжение министра финансов А. К. Ржепецкого о полном прекращении таможенной войны с Крымом[922].

Однако имплементировать достигнутые договоренности и принятые решения в жизнь не удалось.

На полуострове происходили очень сложные политические процессы. Все более явным становилось, что с симпатией, и то весьма сдержанной к ставленнику немцев С. Сулькевичу относились только крымские татары. Остальные же либо дистанцировались, либо в разных формах выражали неприятие, враждебность. Активизировались пророссийские либеральные круги. Меньшевики и эсеры провели совещание с частью представителей Курултая, также недовольных линией поведения правительства, пришли к необходимости формирования новой власти.

Крымская газета «Вольный юг» 13 ноября 1918 г. опубликовала письмо генерала Р. Коша к С. Сулькевичу, в котором говорилось: «В связи с брожением в широких массах, которое может вылиться в забастовки, вызванное пребыванием у власти Сулькевича, германское командование, в целях сохранения спокойствия в крае, вынуждено отказаться от дальнейшей поддержки правительства генерала Сулькевича».

Уже через пару дней местные газеты поместили на первых полосах два сообщения. Первое: «Заявление генерала Сулькевича.

14 сего ноября правительство, мною возглавляемое, передало управление краем правительству, возглавляемому председателем Таврического губернского земского собрания С. Крымом.

Председатель Совета Министров Крымского краевого правительства генерал-лейтенант Сулькевич»[923].

И второе: «Правительственное сообщение.

Сего 15 ноября принял от генерал-лейтенанта Сулькевича управление краем. Список министров будет объявлен дополнительно.

Председатель Совета министров С. Крым»[924].

Так, как «по мановению палочки», мгновенно, «без лишнего» шума был «наведен порядок» с правительством.

Новый орган высшей исполнительной власти на полуострове во главе с караимом по происхождению С. С. Крымом был сформирован на коалиционной основе. Это социалисты, возглавившие министерства, – просвещения – С. А. Никонов и труда – П. С. Бобровский, кадеты – внешних сношений – М. М. Винавер, юстиции – В. Д. Набоков, внутренних дел – Н. Н. Богданов. Вместе с С. С. Крымом эти шесть человек составили коллегию, вершившую все дела.

Новый орган власти следующим образом задекларировал свои намерения, адресованные, прежде всего, Добровольческой армии и странам Антанты: «Единая Россия мыслится правительством не в виде прежней России, бюрократической и централизованной, основанной на угнетении отдельных народностей, но и в виде свободного демократического государства, в котором всем народностям будет предоставлено право культурного самоопределения. Вместе с тем правительство убеждено, что обеспечение благополучия и процветание всех народов, населяющих Россию, ни в коем случае не может быть построено на отрицании единой России, на ее ослаблении и на стремлении к отторжению от нее. В настоящее время наибольшей угрозой восстановлению нормальной жизни в Крыму, как и во всей России, являются те разлагающие силы анархии, которые довели нашу родину и наш край до теперешнего бедственного положения. Правительство призывает все население помочь ему в борьбе с этими злейшими врагами права и свободы. В этой борьбе правительство не остановится перед самыми решительными мерами и воспользуется как всеми средствами, имеющимися в его распоряжении, так и готовой ему содействовать военной силой…»[925].

Конечно, все отмеченные события в Украине и в Крыму происходили не просто на фоне ноябрьской революции в Германии, эвакуации немецких оккупационных войск, появления в Черном море антантской эскадры, начавшегося и успешно развивавшегося антигетманского восстания, а с неизбежностью, хотя и очень непросто, «вплелись» в контекст новых потрясений геополитического масштаба и предполагали новый виток в поисках вариантов украинско-крымских отношений.

4. Кубань и Украина: несовпадение векторов национально-политического дрейфа

Исторически случилось так, что огромный край (территория на восток от Азовского и Черного морей вдоль всего Северного Кавказа до Каспия) к моменту кардинальных революционных перемен, по оценкам специалистов, был в значительной мере заселен потомками этнических украинцев, продолжавшими себя считать украинцами и далее.

На землях, именуемых Кубанью (административно она была в 1896 г. разделена на Кубанскую и Черноморскую губернию), из 3,1 млн жителей в 1914 г. 1 675 тыс. (54 %) составляли украинцы[926]. Однако уровень их национального сознания, политической культуры оставались в силу многих обстоятельств (прежде всего, специфики социального структурирования и расслоения) невысокими[927]. Очевидно, свое влияние тут оказало и достаточно широко распространенное в революционную эпоху представление о фактическом тождестве территориальных казацких и национальных общностей. Их, в частности, считали однопорядковыми в процессах самоопределения, что достаточно ярко продемонстрировал Съезд народов в Киеве 8–15 сентября 1917 г. А процессы установления советской власти, усилившие социальное расслоение еще больше, приглушили национальные чувства у казаков всего Северокавказского региона. Выросшая под влиянием таких факторов Кубанская Народная Республика просто физически не могла выйти на сколько-нибудь практический контакт с советской УНР. И с Севера, и с Запада к ней примыкали административно-территориальные образования с априори неприятельскими ориентациями и намерениями[928].

Своеобразие исторически-регионального развития Кубани в революционное время привело не столько к взаимодополнению социальных и национальных факторов, сколько столкнуло, «схлестнуло» их, запутывая до такой степени, что равнодействующую предвидеть и даже понять, а тем более объяснить, было весьма непросто.

Казаки ощущали и осознавали себя одновременно и отдельной общностью, не похожей на другие слои населения – и в регионе, и вне его, – сохраняли в себе генетическую память об этнических корнях. Но рядом с ними существовали и переживали процесс консолидации пришлые крестьяне (иногородцы, городовики) различных национальностей.

Сложнейшие перипетии к концу 1917 г. вывели на авансцену региональной политики Краевой Совет (Раду), создавшую правительство, и активно большевизировавшиеся Советы рабочих и солдатских депутатов. Взаимодействия между ними (фактом было и стремление найти согласованное решение насущных вопросов, прежде всего – земельного) привели к тому, что кубанская территория с преимущественно украинским населением отчасти искусственно, а отчасти – как результат упомянутых хитросплетений общественных векторов – расчленялась на три землесобственнические части: казаческая и верховинская (самостоятельные и независимые), а рядом с ними крестьянская, судьба которой должна была только определиться будущей властью. Таким образом, казаки обосабливались и от россиян (латентно это несла в себе национальная традиция), и от украинцев (детерминировалось сословными отличиями). Классово-экономический интерес, подпитывавший сословную психологию и амбиции, все более перевешивал национальное начало, перерезая нити связи с естественной пуповиной[929].

Уже в тот момент социальные противоречия в крае приобретали такие антагонистические проявления, которые явственно приближали гражданскую войну. С одной стороны, областной Совет, сформировавший областной революционный комитет, 22 февраля 1918 г. провозгласил переход власти к Советам, а себя – единым органом власти на Кубани. С другой стороны, через 6 дней последовал «ответ»: Кубанская (Законодательная) Рада провозгласила Кубанскую Народную Республику. Противостояние с военными действиями привело к временной победе большевиков: воинский атаман, Законодательная Рада и Кубанское правительство оставили краевую столицу и, теснимые красными, откатились ближе к Дону[930]. Пришлось подписать соглашение с активно формировавшейся Добровольческой армией и перейти под начало Л. Г. Корнилова. Договор подписали генералы Л. Г. Корнилов, А. И. Деникин, М. В. Алексеев, И. Г. Эрдели, И. П. Романовский, а с кубанской стороны – воинский атаман полковник А. П. Филимонов, председатель Законодательной Рады Н. С. Рябовол, его заместитель Султан-Шахим-Гирей, глава правительства Л. Л. Быч, командующий кубанским войском – генерал Покровский[931].

Предпринятое объединенным войском наступление на Екатеринодар оказалось неудачным. После гибели Л. Г. Корнилова (12 апреля 1918 г.) командование принял на себя А. И. Деникин, распорядившийся возвратиться в границы Области Войска Донского. Произошло и определенное изменение (уточнение) целей борьбы – возрождение единой и неделимой России. Лидеры кубанских украинцев Л. Л. Быч и Н. С. Рябовол, их сторонники оказались в крайне сложном положении, в окружении великодержавных и даже черносотенных кругов, в их непосредственном подчинении.

Н. Е. Шаповал с большим сожалением констатировал: «Исходя из социальных мотивов казачество вынуждено было стать на роковой путь союзничества с врагом самостоятельности Кубани – с добровольческой российской армией»[932].

Тем временем другая часть населения Кубани – крестьяне (иногородцы), хотя и ориентировались политически на большевиков, относительно выбора своего курса в бушующем море самоопределения оказались не оригинальными, повторяли то же, что и организованное казачество.

Второй областной съезд Советов в Екатеринодаре 30 марта 1918 г. провозгласил Кубанскую Советскую Республику, как составную часть РСФСР, избрал Центральный исполнительный комитет Кубани, который создал правительство – Совет Народных Комиссаров. Формируя органы высшей государственной власти Кубани, о национальном факторе никто даже не упоминал – региональные социально-экономические особенности, представление об их месте в общественных процессах заслонили собой все остальное.

Съезд Советов одобрил декрет о земле, согласно которому управление «всеми без исключения национализированными предприятиями и землями, лесами, водами и другими угодьями Кубанской области принадлежит краевой власти»[933]. Начавшийся раздел земель мгновенно вызвал враждебность казачества и зажиточных иногородцев к большевикам. Последние же, опираясь на поддержку крестьян, присоединили к Кубанщине Черноморскую губернию, провозгласили Северо-Кавказскую советскую республику, приобщив еще и район Терека, Ставрополье и горные районы, чем был окончательно «размыт» бывший украинский характер Кубани.

Правда, проукраински настроенные лидеры национального движения, группировавшиеся вокруг Кубанской Рады, невзирая на свое незавидное положение (находились лишь на незначительной части кубанской территории – узкая полоса на севере, прилегающая к Дону), зависящее от воли добровольцев, не теряли надежд на перемены. Тут свою роль играли и сигналы, приходившие от руководства Украинской Державы, лично от П. П. Скоропадского. По утверждениям министра зарубежных дел Украинской Державы Д. И. Дорошенко, гетманское правительство смотрело «на Кубань, как на часть украинской земли, которая раньше или позже должна присоединиться к Украине или как автономная область, или на федеративных основаниях»[934].

Определенные перспективы при этом связывались и с тем, что во главе кубанского руководства, правительства находились украинские патриоты Л. Л. Быч, Н. С. Рябовол и др.

23 мая 1918 г. в Киев прибыла Кубанская делегация: Н. С. Рябовол (глава Кубанской Законодательной Рады), его заместитель Султан Шахим-Гирей (глава комитета кавказских горцев), члены К. А. Бескровный, Г. И. Омельченко, П. Каплан, Д. Е. Скопцов[935].

Делегация была принята с большим почетом. 3 июня в гетманской резиденции был устроен торжественный завтрак. С украинской стороны были премьер-министр Ф. А. Лизогуб, министры Д. И. Дорошенко, А. Ф. Рогоза, другие высокие чиновники. Обращаясь к гостям, П. П. Скоропадский сказал: «Я очень рад, что в вашем лице, кубанские казаки, я могу приветствовать наследников славного запорожского войска, которые своей неустанной борьбой за волю Украины вынуждены были с бурного Днепра перейти к Кавказским горам, где все-таки, несмотря на разные преграды жизни, оставались верными сыновьями родной Неньки-Украины. С учетом этого я надеюсь, что славные Кубанцы пойдут вместе с молодой Украинской Державой, чтобы осуществить те горячие мечты, которые являлись руководящей звездой для наших родителей»[936].

В ответ делегаты-кубанцы на привычном для них украинском языке (говоре) заверили гетмана в том, что «Кубань будет всегда жить в полном единении со своей Ненькой-Украиной»[937]. За дружбу и союз с украинцами призывал от имени горцев и Султан-Гирей[938].

Д. И. Дорошенко заключил с кубанцами тайное (устное) соглашение – вести дело к присоединению Кубани к Украине, а для начала – об установлении сообщения с Кубанью через Ростов и Керченский пролив[939]. Однако, один из делегатов, русский по национальности, сообщил о сговоре генералу А. В. Черячукину, исполнявшему обязанности посла Всевеликого Войска Донского в Украинской Державе. Срочно проинформированное в соответствующем ключе Кубанское правительство, тоже поспешило прислать инструкцию делегации не заходить так далеко в переговорах с Украиной, ограничившись просьбой о помощи оружием. Такая помощь была оказана. Уже в конце июня в распоряжение Кубанского правительства был отправлен первый транспорт с оружием: 9700 винтовок, 5 миллионов патронов и 50 тыс. артиллерийских снарядов. В июле было поставлено дополнительно 3 батареи по 4 пушки в каждой, несколько сотен пулеметов, много другого оружия и снаряжения[940].

Мотивы поведения гетманской власти и логику дальнейших действий разъяснил позднее Д. И. Дорошенко – главная фигура во всем «кубанском деле». «Именно в то время, – замечает он, – армия добровольцев под руководством ген. Алексеева готовилась к походу на Екатеринодар. Было ясно, что кто освободит Кубань от большевиков, чинивших страшные зверства и опустошения в крае, тот завоюет себе окончательные симпатии населения и к тому прислонятся кубанские казаки.

Потому министр зарубежных стран договорился с украинскими делегатами Кубани, что будет стараться, чтобы из Украины было послано в помощь Кубани все, что только будет можно. Имелась в виду дивизия генерала Г. З. Натиева, расположенная тогда в восточной части Харьковщины, вдоль границы. Она насчитывала в себе около 15 000 человек. «Гетман в целом одобрил план – послать эту дивизию к Азовскому побережью, посадить на корабли и осуществить десант на Кубанском побережье. Тем временем на Кубани вспыхнуло бы уже подготовленное восстание и с его помощью можно было бы выгнать из края большевиков, которым угрожали с севера и с северного востока донцами и добровольцами. Важно было опередить ген. Алексеева, захватить Екатеринодар и тогда было бы возможно провозгласить объединение Кубани с Украиной»[941].

Непросто оказалось уговорить немецкие оккупационные власти (истинных хозяев положения в Украине) дать согласие на задуманную операцию. Немцы пообещали заменить дивизию генерала Г. З. Натиева на большевистском фронте своими воинами и помочь в организации десанта.

Когда были утрясены все планы, все детали, подготовлены к отправке воины, надежды вдруг быстро разрушились. «…Дело разбилось из-за двойственной политики немцев и из-за саботажа, или точнее, предательства одного из высоких чинов украинского военного министерства: очевидно, пребывая в отношениях с ген. Алексеевым и содействуя его планам, этот господин намеренно затягивал дело, не считаясь с выразительными приказами Гетмана и военного министра, оттягивал под разными причинами начало операций, а тем временем Алексеев быстренько отправился в поход, захватив Екатеринодар и быстрым маршем двигался к Новороссийску. Тогда немцы заявили, что уже поздно, что они не могут допустить вооруженного столкновения между украинскими и российскими добровольцами»[942].

В мемуарах Д. И. Дорошенко добавил к отмеченному следующее: немцы, «как правило, в отношениях с нами вели двойную игру; в целой этой истории, кроме украинского генерала с немецкой фамилией, правдоподобно, принимали участие немецкие воинские круги, начавшие какую-то особую политику заигрывания, с армией российских добровольцев»[943].

Таким образом, вместо дружественной, родственной Кубани образовалась занятая Добровольческой армией территория, как элемент возрождения единой и неделимой России. Кубанская Рада вынуждена была покориться силе…

Правда, и в Украине, и на Кубани еще на что-то надеялись. Министерство зарубежных стран Украинской Державы разными путями оказывало материальную помощь силам и людям на Кубани, настроенным проукраински. Однако это касалось главным образом пропагандистской деятельности.

Очевидно, о намерениях, планах и предпринимаемых тайных шагах и руководства Украинской Державы и Кубанской Краевой Рады в украинских, да и российских правящих кругах не были достаточно осведомлены (во всяком случае, такой информации, как, например, о контактах гетманской администрации со Всевеликим Войском Донским). Может быть поэтому вопрос о Кубани на киевских мирных переговорах звучал лишь спорадически, что называется, «вскользь» и без намеков на какую-либо связь с вышеупомянутыми. Представители РСФСР просто и мысли не допускали о каких бы то ни было иных комбинациях, кроме принадлежности Кубани России.

Так, в интервью одного из руководителей российской делегации Д. З. Мануильского «Вечерней Красной газете» 14 августа было весьма категорично заявлено: «Мы исходили из того основного принципа, что в Киеве решается вопрос об Украине, а не судьбе России (! – В. С.). Нужно раз навсегда установить, что Украина выделяется из состава Российского Государства. Та пограничная черта, которая пройдет между ею и Россией, отделит Украину равным образом и от белорусских губерний, и от территории, населенной донскими и кубанскими казаками и от Крыма»[944].

В другом интервью того же дипломата другой московской газете буквально через два дня было выражено неудовлетворение поведением немецкой оккупационной администрации в Украине и подчеркивалось, что «не может быть и речи о границах с Украиной, пока не будет окончательно раздавлена донская и кубанская контрреволюция»[945].

Тем временем кубанцы не оставляли попыток «навести мосты» с Украинской Державой. Во второй половине октября 1918 г. в Киев прибыла чрезвычайная миссия Кубанского Краевого правительства во главе с полковником В. М. Ткачевым. 21 октября делегация посетила П. П. Скоропадского. В зачитанной гетману грамоте говорилось: «Насущные интересы обеих стран, как видно, требуют самого тесного сближения между ними и Кубанское правительство имеет твердую надежду, что с давних пор связанные между собой кровными узами и наполненные яркими примерами борьбы за независимость, Украина и Кубань вновь подадут образец могучего братского союза»[946].

В ответ П. Скоропадский выразил твердую надежду в том, что «кубанское казачество, будучи прямыми наследниками запорожцев, вольется в тесный братский союз с родной ему Украиной, на добро и славу Кубанского войска и Украинской Державы»[947].

В развитие дипломатического диалога вскоре был подписан ряд важных военных и экономических договоров и конвенций. А в ноябре 1918 г. на Кубань была направлена чрезвычайная миссия во главе с полковником Ф. Боржинским. Прошли соответственные торжественные акции, но, когда в январе 1919 г. Ф. Боржанский возвращался в Украину, возле станции Иловайской его захватили белогвардейцы и за предательство «единой и неделимой» расстреляли[948]. Сигнал был более чем тревожным, и, судя по всему, назидательным.

В дальнейшем, Вооруженные силы Юга России продолжали оказывать методичное жесткое давление на кубанцев, руководство которых еще некоторое время пыталось отстаивать идеологические позиции самостоятельности своего края и федеративного переустройства России. 18 декабря 1918 г. Краевая Рада одобрила «Временное положение об управлении Кубанским краем». В документе, в частности, определялось: «Кубанское казачество, верховинцы и коренное население сел и городов Кубанского края, вынесшее из испытаний революции основы строя и народоправия, стоят перед необходимостью обустроить родной край собственными усилиями. Отсутствие государственного единства и общероссийской власти, анархия, продолжающаяся в центре России и затяжная борьба против анархии настоятельно диктуют населению Кубани необходимость самостоятельно укрепить государственность в границах края. Мысля себя неразрывно связанным с Россией, единой и вольной, население Кубани твердо стоит на бывшей своей позиции: Россия должна быть федеративной республикой вольных народов и земель, а Кубань – отдельной составной ее частью. Ныне же Кубанский край, пребывая на пути государственного строительства, сохраняет за собой всю полноту государственной власти в границах края и руководится органами, которые будут установлены населением согласно данному положению»[949].

23 декабря 1918 г. Кубанская Краевая Рада приняла предложенную главой Кубанского правительства Л. Л. Бычем резолюцию, обосновывавшую феномен децентрализации России, возникновения региональных государственнических образований и необходимости их последующей консолидации. Среди основных положений в документе значилось: «…Возрождение России возможно в форме Всероссийской федеративной республики. …Кубанский край должен войти в состав Российской федерации, как член федерации»[950].

Выдвигая своей основной целью борьбу с большевизмом, Кубанская Рада связывала будущее страны и своего края с Всероссийским Учредительным собранием.

В процитированных документах, как и в идейно-политической деятельности Кубанской Рады о недавних планах объединения с Украиной не упоминалось. Проведенная по распоряжению Главнокомандующего Вооруженными силами Юга России А. И. Деникина мобилизация в крае, по оценкам некоторых авторов, подняла удельный вес украинцев в Добровольческой армии до 75 %[951]. Основную их часть составляли кубанцы.

В рядах белого воинства кубанцы участвовали в походе на Москву. «По дороге» боролись не только с большевиками, но и с украинской государственностью, беспощадно уничтожая ее.

Понимая, что является орудием неразделяемого курса, казацкая верхушка пыталась еще некоторое время политически маневрировать, консолидировать единомышленников ближайших территорий – Дона и Терека. Однако деникинцы, постоянно прибегая к террору, мириться с этим не собирались – в частности убили в Ростове главу Кубанской Законодательной Рады Н. С. Рябовола. Это должно было послужить очередным предупреждением «белого дела» «казацкому сепаратизму». А поскольку глухое брожение продолжалось, белогвардейцы усиливали репрессии. 18 ноября 1919 г. был осужден к смертной казни один из лидеров кубанцев Калабухов и на следующий день повешен[952]. Угроза такой же расправы нависла над другими арестованными кубанскими лидерами.

Краевая Рада решила и дальше отступить, уже 21 ноября приняла постановление: «Кубанский Край представляет себя неразрывно спаянным с Единой, Великой и вольной Россией. Население края сохраняет твердую уверенность в близкой победе над врагами России и непоколебимое решение вести борьбу до конца в полном союзе с Добровольческой армией и всеми силами, которые борются за возрождение Великой России посредством Всероссийского Учредительного Собрания. Краевая Рада считает очередной задачей создание единой государственной власти на юге России, при участии в ней представителей Кубани и с сохранением за Кубанью широких прав для обустройства краевой жизни с помощью своих представительных учреждений и органов исполнительной власти…».[953]

Изложенные далее конкретные меры и предложения, по существу, закрепляли капитуляцию перед деникинцами, которые «в награду» не стали казнить 12 арестованных казацких ватажков, депортировав их в Турцию.

Смена атаманов, составов правительств происходила в лагере (можно сказать – в обозе) деникинцев, а с апреля 1920 г. – врангелевцев, которые не смогли противостоять Красной армии. Агония кубанской государственности развивалась безудержно. Заключение 22 августа 1920 г. в Варшаве правительством Кубани с представителями С. И. Петлюры договоренности о взаимном признании самостоятельности и общих действиях[954] уже ничего не могли изменить. А достаточно рельефно проявившиеся в буре Гражданской войны центробежные тенденции вывели кубанских украинцев на необратимый вектор дрейфа от Неньки-Украины.

5. РКП(б) – КП(б)У – ось единения и проявления различий

В последнее время не очень популярно обращение к диалектике и ее законам. Однако именно с их помощью подчас только и можно эффективно измерить и адекватно истолковать, объяснить некоторые сложные, может быть, даже архисложные явления общественной жизни. А именно к ним с полным правом можно отнести, в частности, процесс консолидации местных организаций большевиков в общенациональном масштабе, образование Коммунистической партии (большевиков) Украины, определение ее статуса, выбор принципов взаимоотношений с Российской Коммунистической партией (большевиков). Этот процесс может служить весьма наглядной иллюстрацией к известному закону единства и борьбы противоположностей. Важно добавить, что отмеченный подход абсолютно несовместим с догматизмом, со стремлением «втиснуть» многогранные, в чем-то противоречивые по своей природе явления в «прокрустово ложе» узко прагматичных или конъюнктурно оправданных цитат. Точно так же важно понимать, что в конкретно-исторических обстоятельствах в интересах дела, общественного прогресса иногда бесперспективно непоколебимо придерживаться абстрактно теоретически верных и даже безупречных принципов, поскольку тогда поступательное движение может быть утруднено, а то и вовсе невозможно.

В процессе создания и опыте первых лет функционирования Компартии Украины сконцентрировалось столько глубинных, «корневых», предопределивших многие последующие явления в российско-украинских отношениях сущностных сторон, что проблема объективно требует самого пристального внимания и, по возможности, максимально детального рассмотрения, непредвзятой, взвешенной оценки. В ее постижении обнаруживаются объяснения многих важных, интересных сторон общественной жизни двух народов, достигается оптимальное представление о роли субъективных факторов (на партстроительском и персонифицированном срезах) в подходах и динамике решения сложнейших и противоречивейших аспектов теории и реальной практики.

Необходимость в объединении большевиков во всеукраинском масштабе, создании общерегионального центра давала о себе знать не один раз в прошлом. В частности, после прекращения существования областных, региональных партийных структур, которые функционировали накануне и в годы первой российской революции и доказали свою эффективность, киевские большевики – при поддержке ЦК РСДРП в 1912 году пытались созвать Южную областную конференцию для создания в Украине областного партийного центра. Однако аресты в Киеве, Екатеринославе и Одессе сорвали эти планы. По тем же причинам не удалось этого сделать и позднее, в 1913–1916 годах.

После свержения самодержавия, в условиях легального развития РСДРП(б), на фоне интенсивных процессов партийного строительства, охватившего все партии, прежде всего – украинские, стремление к консолидации большевистских сил в регионально-украинском масштабе возобновилось, приобрело новые импульсы, получило новые реальные перспективы.

Первым результативным шагом на пути к объединению большевиков Украины в 1917 году было образование двух областных партийных организаций.

По сообщению харьковской большевистской газеты «Пролетарий», 4 апреля в Екатеринославе состоялось областное совещание большевиков. В его работе приняли участие представители большевистских организаций Екатеринослава, Харькова и Донбасса. К сожалению, никаких документов о порядке дня совещания и одобренных им решений не сохранилось. Наверное, на совещании не было создано областного органа, потому что никаких следов его деятельности в последующем не обнаружено.

15–17 апреля 1917 года в Киеве состоялось окружное партийное совещание Юго-Западного края, которое собрало делегатов большевистских организаций и групп в объединенных социал-демократических организациях Киевской, Волынской, Полтавской и Черниговской губерний. В совещании принимали участие представители Бюро ЦК РСДРП Е. Ф. Розмирович, М. А. Савельев и И. И. Шварц. Для руководства большевистскими организациями совещание создало окружной партийный комитет, председателем которого была избрана Е. Б. Бош.

Оформление областных партийных организаций в Украине состоялось в июле 1917 года на двух областных партийных конференциях. 10–12 июля в Киеве прошла областная конференция РСДРП(б) Юго-Западного края. В ее подготовке и работе принимал участие представитель ЦК партии Н. Крыленко. На конференции присутствовали делегаты от Киевской, Белоцерковской, Винницкой, Клинцовской, Конотопской, Малинской, Остерской, Переяславской и Черниговской организаций Юго-Западного края, представлявших 7500 членов партии, а также делегатов от Гомельской, Екатеринославской и Харьковской организаций большевиков и Одесской организации большевиков и интернационалистов. Конференция обсудила текущий момент, высказалась за дальнейшее укрепление союза рабочего класса и крестьянства, призвала активизировать работу в массовых организациях трудящихся. В областной комитет РСДРП(б), избранный на конференции, вошли Е. Б. Бош (председатель), И. И. Гишвалинер, А. В. Гриневич (секретарь), И. М. Крейсберг, К. Т. Неровня, В. М. Примаков, Г. Л. Пятаков, М. П. Тарногородский и Д. Цирлин.

13–15 июля в Екатеринославе состоялась конференция РСДРП(б) Донецко-Криворожской области. В ее подготовке принимал участие представитель ЦК партии Г. Н. Мельничанский. На конференции присутствовали 33 делегата от 13 организаций: Екатеринославской, Харьковской, Луганской, Мариупольской, Криворожской, Макеевской, Юзовской, Енакиевской, Горловской, Нелеповской, Щербиновской, Парамоновской и Свинаревской, которые представляли 13 648 членов партии. Заслушав доклады с мест, конференция отметила рост большевистского влияния в массах, избрала областной комитет РСДРП(б), в который вошли Ф. А. Сергеев (Артем), В. А. Быстрянский, Я. В. Залмаев, Э. И. Квиринг, М. В. Копылов, А. З. Каменский и М. И. Острогорский. Ф. А. Сергеев (Артем) был избран секретарем, а В. А. Быстрянский, позже – председателем комитета. Комитет находился в Харькове.

Создание областных партийных организаций, бесспорно, способствовало консолидации рядов большевиков, объединению под их руководством движущих сил будущей социалистической революции, но лишь в пределах названных областей. Оно не решало главную задачу: создание партийного объединения большевиков в масштабе всей Украины.

На новую ступень объединительный процесс вышел в конце 1917 года, в условиях борьбы за установление в Украине власти Советов, стал ее составной частью, реализацией объективных жизненных потребностей.

Влияние большевиков, неуклонно возраставшее на протяжении всего 1917 года, особенно усилилось в его последние месяцы. Самое убедительное свидетельство тому – увеличение численности большевистских рядов. В декабре в 204 городских, 128 сельских и 215 военных организаций было приблизительно столько же членов, сколько в самой многочисленной украинской партии – УПСР, а именно – более 70 тысяч. Потребность в объединении и сплочении партийных сил в общеукраинском масштабе становилась все более настоятельной. Обусловливалось это как расчетами на усиление своих позиций, необходимостью обеспечения более эффективного руководства революционным движением, укрепления связей рабочих и крестьян Украины с революционными силами во всероссийском масштабе, так и важностью учета региональной специфики партийной работы, в частности, наличием у политических противников большевиков в Украине общеукраинских объединений и центров. Острее других эту потребность, очевидно, чувствовали большевики Киева, которые действовали в самом эпицентре жизни украинских партий. Очевидно, именно данным обстоятельством было вызвано приглашение на упомянутую областную конференцию РСДРП(б) Юго-Западного края (10–12 июля 1917 года) представителей большевистских организаций Харькова, Екатеринослава, Николаева и других городов, не входивших в Юго-Западный край.

Киевские большевики первыми осознали недостаточность сил двух областных партийных объединений – Донецко-Криворожского бассейна и Юго-Западного края, – для эффективного решения задачи, вставшей перед революционерами Украины после Октябрьского вооруженного восстания в Петрограде: установление в регионе cоветской власти и образование Украинского советского государства. Достижение этой цели значительно усложнялось тем, что Центральная Рада, воспользовавшись в качестве предлога разгромом киевскими рабочими и солдатами отрядов штаба военного округа в ходе восстания 29–31 октября 1917 года, своим Третьим Универсалом от 7 ноября объявила себя высшей властью в Украине и стала на путь реализации идей украинской национальной государственности. 8 ноября 1917 года областной комитет РСДРП(б) Юго-Западного края сообщил о своем решении созвать съезд большевистских организаций и фракций Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов со всей Украины и военных организаций Юго-Западного и Румынского фронтов для рассмотрения вопроса об объединении этих организаций, «о власти краевой и на местах»[955].

На следующий день в газете «Пролетарская мысль» была опубликована редакционная статья «Социал-демократия на Украине». Мотивируя предложение о создании краевой организации РСДРП(б), областной комитет партии указал на необходимость организационного и политического сплочения всех большевистских организаций Украины для мобилизации революционных сил на борьбу против украинской контрреволюции. При этом подчеркивалось, что речь идет не о создании самостоятельной партии, а лишь об объединении существующих на этой территории организаций в один из крупных отрядов единой РСДРП(б). «Вырастает необходимость объединения всех организаций революционной социал-демократии на Украине в краевую организацию и создания своего центра, – отмечалось в статье, – который бы входил, как часть в целое, в Российскую социал-демократическую рабочую партию, являлся бы одним из отрядов ее»[956].

11 ноября 1917 года областной комитет большевиков Юго-Западного края направил в ЦК РСДРП(б) специальное письмо, в котором говорилось: «Постоянные препятствия в нашей работе в виде шовинизма и разлагающего влияния украинских социалистических партий и Центральной Рады, порождающих рознь среди пролетариата Украины и натравливающих друг на друга части его, заставляют нас серьезно задуматься о создании социал-демократии Украины в противовес Украинской СДРП. В связи с этим и целым рядом других вопросов (о власти в крае и др.) нами предполагается созыв краевого партийного съезда. Просим ваших санкций и директив в связи с готовящимся съездом»[957].

12 ноября к ЦК РСДРП(б) и областному комитету Юго-Западного края с просьбой «созвать съезд всех организаций партии Украинской Народной Республики для выработки общей тактики» обратился Полтавский комитет РСДРП(б). Инициаторы съезда стремились привлечь к его проведению Донецко-Криворожский областной комитет партии. 17 ноября 1917 года в разговоре по прямому проводу с членом ЦК РСДРП(б) И. В. Сталиным член Юго-Западного областного комитета большевиков С. С. Бакинский проинформировал о «подготовке съезда партии нашей области совместно с Харьковской областью»[958].

Однако уставной нормы оформления партийной организации РСДРП(б) в рамках вновь создаваемой национальной республики тогда еще не существовало. Ни члены областного комитета Юго-Западного края, ни члены Киевского комитета – самой крупной организации этой области, – не имели ясного представления об организационных принципах и формах предстоящего объединения большевистских организаций Украины. У некоторых из них возникла идея образования отдельной от РСДРП(б) партии социал-демократов Украины.

ЦК РСДРП(б) также не сразу пришел к окончательному решению в этом достаточно сложном вопросе. Получив письма от областного комитета РСДРП(б) Юго-Западного края с запросом о рекомендациях относительно объединения большевиков в общеукраинском масштабе, секретарь ЦК РСДРП(б) Я. М. Свердлов сделал на документе надпись: «Ответ послан с нарочным. Создание особой партии украинской, как бы она не называлась, какую бы программу не принимала, считаем нежелательным. Предлагаем посему не вести работы в этом направлении. Иное дело созыв краевого съезда или конференции, которые мы бы рассматривали как обычный областной съезд нашей партии»[959].

Еще до получения этого ответа Юго-Западный областной комитет партии снова обсудил вопрос о созыве краевого партийного съезда и направил в ЦК партии своего представителя С. С. Бакинского для информирования о состоянии дел в организации и всестороннего выяснения вопроса. 27–29 ноября в 1917 года он дважды встречался с В. И. Лениным. Впоследствии С. С. Бакинский так передавал содержание этих бесед: «Я приехал в Питер в ЦК по поручению киевских товарищей для выяснения вопроса, что нам строить на Украине: областную конференцию РСДРП(б) или учредительный съезд УСДРП(б). Я явился к Владимиру Ильичу и изложил ему детально наше положение на Украине и все выявившиеся мысли, все «за» и «против» того и второго решения. Владимир Ильич выслушал детали, поставил ряд вопросов как для определения обеих точек зрения, так и для выяснения общего положения на Украине, согласился с тем, что положение может иметь различные последствия, если совершить ошибочный шаг, но от определенного указания воздержался и предложил мне зайти к нему через несколько дней с тем, чтобы на днях, во-первых, выяснить, что случилось в Киеве за те дни, пока я ехал оттуда (дня четыре) (…), во-вторых, поскольку решение вопроса связано с двумя сторонами – национальной и организационной, – чтобы я встретился с товарищами Сталиным и Свердловым и вместе с ними наметил проект решения вопроса»[960]. Обращает на себя внимание как осторожность, с которой В. И. Ленин подходил к этой сложной проблеме, так и апелляция к неопровержимым на тот момент авторитетам для председателя СНК: И. В. Сталина (наркома по делам национальностей, на которого вождь большевиков полностью полагался в украинском вопросе) и Я. М. Свердлова.

29 ноября вопрос об объединении большевиков Украины рассматривался на заседании ЦК РСДРП(б). В протоколе записано: «Украинские с.-д. просят разрешения именоваться с.-д. рабочей партией Украины ввиду того, что Российская СДРП по-украински значит русская». ЦК не принял по этому поводу никакого решения и передал его в бюро ЦК (В. И. Ленин, И. В. Сталин, Я. М. Свердлов, Л. Д. Троцкий)[961].

В начале декабря 1917 года ЦК РСДРП(б) продолжал изучать вопрос о принципах создания всеукраинского партийного объединения, стремясь не допустить поспешных, необоснованных решений. Об этом свидетельствует и письмо Секретариата ЦК РСДРП(б) Елисаветградскому комитету партии от 5 декабря 1917 года. ЦК одобрительно отнесся к предложению созыва 15 декабря партийной конференции Черноморской области (Херсонская, Таврическая и Бессарабская губернии) в Одессе с целью создания областного партийного объединения. «Не исключена возможность, – говорилось далее в письме, – отделения от нас Киевской, Полтавской, Черниговской, Харьковской и Екатеринославской губерний при отделении Украины. Тогда, безусловно, придется согласиться на создание социал-демократии Украины, чего мы до сих пор избегали, хотя соответствующие предложения и делались нам…»[962]

Таким образом, на определенном этапе ЦК РСДРП(б) допускал партийное объединение в Украине, в состав которого могут и не войти организации Юга. А приведенное письмо может оцениваться и как поощрение «сепаратистских» (относительно будущего партийного объединения Украины) действий большевиков Юга. Возникновение же всеукраинского партийного объединения очевидным образом связывалось с решением вопроса о государственности Украины, ставилось в прямую логическую зависимость от него.

Окончательно подход ЦК РСДРП(б) к решению вопроса об образовании общеукраинской партийной организации определился только в середине декабря в 1917 года, после провозглашения Украины Советской Социалистической Республикой на І Всеукраинском съезде Советов. Хотя текст самого решения не обнаружен, о позиции ЦК в этом важном вопросе можно судить по письмам Секретариата ЦК РСДРП(б) Полтавскому комитету и Сарненской группе большевиков (Волынская губерния), направленным соответственно 18 и 26 декабря в 1917 года. При этом ЦК учел не только упомянутые просьбы большевиков Украины, но и «общие соображения»[963]. К последним, очевидно, относится и провозглашение Украинской Советской Республики, установление связи между ЦИК Советов Украины и Советом Народных Комиссаров, то есть тех новых государственно-политических реалий, пренебрегать которыми ради привычных принципов было бы несерьезно, а в перспективе могло привести к негативным последствиям.

В письме к Полтавскому комитету РСДРП(б) Секретариат ЦК сообщал: «В настоящее время вопрос решен следующим образом: Украина, как самостоятельная единица, может иметь свою самостоятельную социал-демократическую организацию, а потому может именовать себя социал-демократическая рабочая партия Украины, но так как они не желают выделяться из общей партии, то существуют на тех же правах, как самостоятельный район»[964].

Та же мысль, лишь с некоторой конкретизацией аспектов партийного строительства, содержалась и в письме к Сарненским большевикам: «Ввиду того, что украинцы с.-д. обращались к нам с просьбой об изменении наименования их организации, а также по общим соображениям, постановлено, что Украина, как самоопределяющаяся единица, может иметь свою самостоятельную с.-д. партию и может именоваться социал-демократическая рабочая партия Украины, но так как они (большевики Украины. – В. С.) целиком входят в нашу партию, то они существуют на правах районной (местной, областной – по сути дела) организации»[965].

Таким образом, ЦК РСДРП(б) пришел к выводу, что в условиях победы социалистической революции, прихода большевиков к власти, в условиях бурного советского национально-государственного строительства целесообразно создать новое звено партийной структуры – республиканские партийные организации. При этом структура партии должна была учитывать, но не копировать национально-государственную структуру. Основополагающими в строительстве партии были закономерности социалистической революции, ее главные цели и ленинские принципы партийного строительства, что, как считалось, в наибольшей степени соответствовало высшим интересам революции.

Следовательно, в новых условиях шел поиск формы не просто сохранения, а укрепления и развития единства партии: через создание в ее составе республиканских парторганизаций.

Интересно, что в ходе выработки подходов к решению этой непростой задачи были сделаны и шаги к созданию в Украине самостоятельной Коммунистической партии. Группа членов Киевского комитета РСДРП(б) (В. П. Затонский, И. Ю. Кулик и другие) с согласия комитета подготовила и 30 ноября 1917 года издала листовку: «Социал-демократия Украины (большевики-украинцы)». (О существовании этой листовки ученым было известно давно, но вот обнаружить ее текст долгое время не получалось; но и после того, как ее перепечатка была найдена и получила надлежащую оценку, исследователи почему-то не спешат принимать во внимание настоящий важный исторический документ, анализируя процессы партийного строительства в конце 1917 года.) Листовка вышла от имени Организационного комитета социал-демократии Украины (большевиков-украинцев). То есть в то время, когда областной комитет РСДРП(б) Юго-Западного края пытался решить проблему консолидации партийных сил в регионе и консультировался по этому поводу с ЦК РСДРП(б), члены Киевского комитета большевиков проявили нетерпение. Это непросто объяснить, ведь буквально через несколько дней должен был начать работу Краевой (областной) съезд РСДРП(б), призванный решить вопрос об объединении большевиков Украины, о названии этой объединенной организации и тому подобное.

Авторы листовки искренне считали, что они не нарушали элементарную партийную этику, партийную дисциплину. Так, на Краевом (Областном) съезде РСДРП(б) В. П. Затонский настаивал: «Для того чтобы наша партия была массовой, следует выбросить название русская. Здесь образовалась уже с.-д. Украины, и это произвело огромное впечатление»[966]. В пылу дискуссии В. П. Затонский допустил явное преувеличение, приравнивая публикацию листовки к образованию «с.-д. Украины».

Свой замысел авторы данного документа сформулировали предельно ясно: «Постановили мы создать эту новую партию украинских большевиков (…). Мы, украинские большевики, сплотились в партию и начинаем на Украине борьбу за то, чего хотят и чего более-менее уже достигли большевики русские в Московщине». Инициаторы создания «новой партии украинских большевиков» выражали надежду, что в ее состав «как русские, польские и другие секции» войдут «русские, польские и другие большевики, которые живут на Украине», а также приглашали в ее ряды «социалистическую часть существующих украинских партий»[967]. Заявляя о своем согласии с общей программной целью социал-демократии, высказываясь против Центральной Рады, за власть Советов, за единство действий с трудящимися России, «украинские большевики» вместе с тем слишком акцентировали внимание на национальных особенностях Украины, не определяли конкретные пути борьбы за установление советской власти, не формулировали своего отношения к РСДРП(б) и тому подобное.

Содержание листовки отражало позицию лишь отдельных членов Киевского комитета РСДРП(б), в связи с чем съезд осудил действия комитета. Более того, как видно из материалов съезда, против взглядов авторов листовки решительно выступила и часть киевских большевиков.

После принятых съездом постановлений идеи «украинских большевиков» уже не могли иметь успеха в Киеве, да и во всей Юго-Западной области. В Киеве, Полтаве, Сарнах (по-видимому, и в близлежащих пунктах) в декабре в 1917 года ознакомились и с позицией ЦК РСДРП(б) по вопросу о путях образования в Украине краевого партийного объединения. Поэтому не удивительно, что историкам не известна ни одна оформленная в Юго-Западном крае группа «украинских большевиков» (вероятнее всего, таких групп здесь просто не существовало).

Тем не менее выпущенная 30 ноября 1917 года листовка в тот же день была разослана во многие большевистские организации Украины, которым длительное время, очевидно, не были известны решения Краевого (областного) съезда РСДРП(б).

Все это и обеспечило успех идей авторов неоднократно упоминавшейся листовки в некоторых районах Украины. Еще во время работы Всеукраинского съезда Советов, листовку перепечатала херсонская газета «Солдат и Рабочий» (орган Совета рабочих и солдатских депутатов), стоявшая тогда на большевистских позициях, и со значительными сокращениями (если не сказать – в изложении) – «Донецкий пролетарий» (орган Донецко-Криворожского областного и Харьковского комитетов РСДРП(б)). Думается, не случайно именно в районах, где выходили и распространялись эти газеты, и возникли группы «украинских большевиков»: в Одессе и в Горловско-Щербиновском районе Донбасса. Здесь они попытались наладить свою деятельность (с приемом членов, уплатой взносов); в Горловско-Щербиновском районе даже провели районную конференцию. Однако подавляющее большинство местных организаций РСДРП(б) не поддержали идею о создании самостоятельной «партии украинских большевиков». Об этом свидетельствует, в частности, малочисленность групп «украинских большевиков», о которых вспоминают самые активные их участники (в сущности – организаторы): Н. Н. Матяш (Одесса) и М. И. Острогорский. На Одесщине насчитывалось до тысячи членов «новой партии»; относительно Донбасса данных нет (хотя иногда в литературе и встречаются упоминания, что организация здесь была малочисленной и не имела влияния). Если принять во внимание то, что в Украине тогда насчитывалось свыше 70 тыс. большевиков, станет очевидным незначительный удельный вес «украинских большевиков» в общей массе революционных сил региона.

Эти группы просуществовали недолго, лишь до весны 1918 года, когда, убедившись в бесперспективности своей линии, «украинские большевики» решили самораспуститься[968].

Упоминавшийся выше Областной (краевой) съезд РСДРП(б), состоявшийся 3–5 декабря 1917 года в Киеве, стал важной вехой на пути к решению вопроса о создании в Украине большевистского партийного центра. Однако, как было показано (глава третья настоящего издания), достичь желаемой цели тогда не удалось.

Как видим, в том, что касалось «самоопределения» большевиков Украины, выработки их позиции, поисков линии отношений – с одной стороны, с ЦК РСДРП(б), а с другой – с украинскими партиями, Центральной Радой, – далеко не все складывалось просто. А решения принимались под воздействием многих факторов. Особую роль, в частности, играла позиция ЦК РСДРП(б), который проявлял понятную осторожность в деле объединения большевиков Украины в краевой, в сущности, автономной организации. Последнее могло стать нежелательным прецедентом, началом превращения единой, централизованной партии в федерацию краевых большевистских организаций, что неизбежно привело бы к ослаблению боеспособности взрощенного В. И. Лениным и его соратниками довольно мобильного, дисциплинированного, надежно управляемого, политически мощного (конечно, относительно других политических сил России того времени) политического организма.

Острая политическая борьба, вылившаяся с начала 1918 года в открытое вооруженное противоборство, последующий ввод в Украину по приглашению Центральной Рады австро-венгерской и германской армий несколько затормозили ход процесса консолидации большевистских рядов в регионе. Однако с повестки дня вопрос не снимался, а его актуальность даже росла в связи с новыми обстоятельствами.

* * *

Спорить с историей – занятие безнадежное. Хорошо продуманный расчет В. И. Ленина, его окружения на необходимость подписания на самых тяжелых условиях Брестского мира, от которого можно будет, тем не менее, легко отказаться уже в недалеком будущем (тенденции явно указывали на неизбежное коренное изменение европейской конъюнктуры) начал блестяще оправдываться. Ожидались и кардинальные изменения в положении Украины. Однако, уже с момента начала ее оккупации, с возрождением дореволюционных порядков, осуществляемых с немецкой пунктуальностью и тотальным грабежом, совсем не корреспондирующимся с арийской цивилизованностью, украинскому народу, основной его массе было не до проникновения в глобальные стратегические предвидения. Да и вообще, кто мог поручиться, что навалившиеся страдания через какое-то время прекратятся. Невмоготу было жить уже сейчас.

Потому массы стихийно поднимались на свою защиту с момента прихода иноземцев, которых они не ждали (а еще вчера считали заклятыми врагами, почти четыре года сражались против них на войне) и не приглашали. Однако новоявленные союзники не просто пришли в чужую землю, они стремились все, что только могли, забрать, оставляя жителей, в первую очередь крестьян, их семьи без надежды на выживание. Потому с первых захватных операций, с первых дней оккупации Украина встрепенулась и город за городом, село за селом стали восставать против навязываемого режима. Это был стихийный порыв, настоящая Вандея.

Однако возглавить борьбу было некому.

Москва, советская власть, большевики должны были исполнять букву и сущность Брестского мира, да и откровенно побаивались, чтобы не дать повода отмобилизованным немецким войскам обвинить в нарушении взятых обязательств и перейти украинско-российскую границу. Как покажет опыт захвата Таганрога, Ростова и Крыма, обороняться пока было явно нечем.

Украинские социалистические партии, группировавшиеся в Центральной Раде и вокруг нее, по определению не могли прийти на помощь своим массам, интересы которых они клялись защищать. Это они пригласили немцев и австрийцев оккупировать свою Родину. И если массы и раньше не доверяли им, то после Бреста и подавно отвернулись от них, как от сообщников нагрянувшей беды. В самих же партиях вспыхнуло брожение, начались внутренние распри. Мгновенно решить организационные проблемы, совершить и закрепить размежевание, было невозможно – требовалось время.

Единственная же сила, не запятнавшая себя союзом с оккупантами – местные большевики, хотя и до последней возможности сражались с иноземной воинской армадой, напрямую были связаны с Москвой, которая уговаривала их, что необходимо потерпеть, собирая силы и готовиться к сражениям, момент для которых наступит когда-то позднее.

Ситуация складывалась непросто.

К середине апреля 1918 года почти вся территория Украины была оккупирована германскими и австро-венгерскими войсками. Советская власть была ликвидирована. Однако сопротивление, оказанное оккупантам трудящимися Украины, частями Красной армии, красногвардейцами, свидетельствовало о том, что они не смирятся с участью, которую им уготовили политические противники. Центральный Исполнительный Комитет Советов Украины 19 апреля 1918 года в своем Манифесте заявил, что, «невзирая на нашу нынешнюю военную неудачу, вскоре наступит время смерти Центральной рады и время окончательного торжества рабочих и крестьян Украины. Во всякой борьбе бывают не только победы, но и поражения. И зря надеется контрреволюционная буржуазия, что гайдамацко-немецкие захватчики сумеют надолго удержать власть в своих руках. Этого не будет»[969].

К середине апреля немецкие войска подходили к Ростову и Таганрогу. В приморский город эвакуировались ЦИК Советов Украины и советское правительство республики. 18 апреля 1918 года здесь состоялась последняя сессия ЦИК, созванная по инициативе большевиков. Сессия постановила реорганизовать органы власти и управления республики. Вместо ЦИК Советов Украины и Народного секретариата создавалось Всеукраинское бюро для руководства повстанческой борьбой против немецких оккупантов. Ему передавались права и обязанности высших органов власти и управления советской республики. Бюро состояло из девяти человек, поэтому получило название «Девятка». Называли его еще и «Партизанской девяткой», «Повстанческим Народным секретариатом». В состав «Девятки», как многопартийного органа, входили большевики А. С. Бубнов (председатель), Г. Л. Пятаков, В. П. Затонский, Н. А. Скрыпник; левый украинский социал-демократ Н. Е. Врублевский (он активно сотрудничал с большевиками и вступил в КП(б)У в момент ее создания; левые российские и украинские эсеры С. Д. Мстиславский, А. С. Северов-Одоевский, В. В. Семушкин и Е. П. Терлецкий (последний тоже вскоре стал коммунистом). На случай «выхода из строя» (ареста и тому подобное) членов «Девятки» было избрано девять кандидатов, с пропорциональной партийной принадлежностью.

Принятое решение в значительной мере отвечало взглядам левых, лидером которых в большевистских организациях Украины стал Г. Л. Пятаков, оставивший в начале марта пост руководителя государственного банка РСФСР и возвратившийся в Украину для содействия отпору австро-германским оккупантам.

Создание такого боевого чрезвычайного органа, обладающего широкими полномочиями, вполне отвечало точке зрения Г. Л. Пятакова. Как и большинство других «левых», он считал лишним, как говорил, «ломать комедию советского правительства, когда это делается почти на фронте». Именно Е. Б. Бош и Г. Л. Пятаков, которые волей судьбы опять оказались рядом, вместе, предлагали создать узкий центр и больше всего, если не исключительно, озаботиться военными делами[970].

В комплексе общепартийных проблем, которые приобрели особую актуальность и остроту, все более безотлагательным представлялось решение вопроса о создании Коммунистической партии Украины. Его обсуждение и стало лейтмотивом партийного совещания в Таганроге, которое происходило 19–20 апреля. В работе совещания приняли участие члены коммунистической фракции ЦИК Советов Украины, Народного секретариата, а также левых из Украинской партии социалистов-революционеров и Украинской социал-демократической рабочей партии, которые порвали со своими партиями и вскоре были приняты в Компартию, – всего 71 человек.

Для большинства участников совещания вопросы о принципах, путях консолидации партийных сил являлись в то время второстепенными, доминировала главная идея: организация партизанской борьбы в оккупированной Украине. В резолюции совещания по вопросу о тактике говорилось: «Задачей Коммунистической партии большевиков Украины является воссоздание классовой партийной организации пролетариата и ее руководство в деле организации и ведения восстания рабочего класса и крестьянства против диктатуры контрреволюционной буржуазии»[971]. Именно на совещании в Таганроге было утверждено название вновь создаваемой партии, которое позже упрочилось: «Коммунистическая партия (большевиков) Украины».

Обсуждение же вопросов о том, какой должна была быть КП(б)У, ее статус по отношению к Российской компартии, проходило в острой борьбе между сторонниками двух противоположных точек зрения. Именно тогда четко заявили о себе две группы партийных работников большевистских организаций Украины, условно названные «левые» и «правые». Поскольку оба лагеря большевистских руководителей отстаивали существенно различающиеся позиции как в деле организации коммунистов Украины, так и в определении расстановки сил, перспектив развития революции, задач и тактики большевиков республики, это наложило отпечаток и на процесс создания КП(б)У, и на всю деятельность в первые годы ее существования. В вопросах организационных сущность разногласий заключалась не столько в том, нужна ли парторганизация республиканского масштаба, сколько в понимании, на каких принципах должна создаваться КП(б)У и как должны строиться ее взаимоотношения с РКП(б) и ЦК РКП(б).

Часть руководителей левобережного региона (Ф. А. Сергеев (Артем), Э. И. Квиринг, Я. А. Яковлев (Эпштейн), В. К. Аверин и др.), действовавшие по большей части на Екатеринославщине, исходили из того, что силы пролетариата подорваны оккупацией, большевистские организации разгромлены, и восстановление советской власти невозможно без военной помощи РСФСР.

Позднее Э. И. Квиринг так охарактеризовал взгляды, которые обычно называют правыми: «Мы считали в Таганроге, что война проиграна и что задача не в том, чтобы искать новых союзников для продолжения войны сейчас, а чтобы войну закончить возможно безболезненно для Советской России (…). И чтобы начать готовиться к новой революционной борьбе внутри оккупированной Украины»[972].

Главной задачей партии они считали укрепление партийного подполья, налаживание пропаганды и агитации, а также использование легальных возможностей, в частности, работу в профсоюзах. Вместе с тем правые недооценивали внутренние революционные потенции в самой Украине, заметно пренебрегали делом организации партизанской, повстанческой борьбы. Такие взгляды отражали настроения части рабочего класса, измученного империалистической войной, разрухой, безработицей.

Другая группа, работавших преимущественно в Юго-Западном крае партийцев во главе с Г. Л. Пятаковым (А. С. Бубнов, С. В. Косиор, И. М. Крейсберг, В. П Затонский и др.), напротив, переоценивала внутренние революционные силы, главную ставку в борьбе за восстановление советской власти они делали на вооруженное восстание, а поэтому своей первоочередной задачей считали создание ревкомов, повстанческих штабов и тому подобное.

Эти взгляды отражали настроения преимущественно крестьянских масс, переживавших особые трудности и не желавших далее мириться с германско-австрийской оккупацией, с возвращением власти помещиков, безудержными грабежами и репрессиями. К тому же лидеры группы – Г. Л. Пятаков и А. С. Бубнов – были активными «левыми коммунистами», противниками Брестского мира. Им казалось, что достаточно лишь разжечь пламя вооруженной борьбы против оккупантов в Украине, чтобы вспыхнула мировая революция. В. П. Затонский, также принадлежавший к «левым», так объяснял тогдашнее понимание своими единомышленниками требования укрепления партийных организаций: «Под усилением партии (…) понимали то, что она должна руководить тем восстанием, которое вот-вот вспыхнет, руководить, чтобы использовать как можно лучше революционную энергию крестьянских масс»[973].

По своей идейно-политической сущности взгляды украинских «левых» весной и летом 1918 года были типичным проявлением «левизны». Однако отождествлять «левых» в парторганизациях Украины с «левыми коммунистами» в общепартийном понимании нельзя. В частности, В. П. Затонский сделал в связи с этим такое предостережение: «Я сам, например, был за Брестский мир и вообще против «левых коммунистов» российских (в общепартийном смысле. – В. С.), но принадлежал к левому крылу коммунистов украинских»[974].

На совещании определилась еще одна, довольно немногочисленная группа партработников, которые поддержали предложения Н. А. Скрыпника. Эта группа получила название «центр». Однако ничего общего с центризмом в традиционном понимании она не имела. Скорее, это была попытка не идти ни за одной из существующих группировок, тяготение к выработке собственных идейных позиций.

При таких обстоятельствах вопрос об организационных формах будущей партии оказался на острие бескомпромиссной дискуссии. Э. И. Квиринг предложил проект резолюции: «Образовать автономную партию со своим Центральным Комитетом и со своими съездами, но подчиняющуюся общему Центральному Комитету и съездам Российской Коммунистической партии». А в проекте резолюции Н. А. Скрыпника предлагалось: «Образовать самостоятельную коммунистическую партию, имеющую свой Центральный Комитет и свои партийные съезды и связанную с Российской Коммунистической партией через международную комиссию (ІІІ Интернационал)»[975].

Проект Э. И. Квиринга в целом исходил из принципа сохранения единства РКП(б), учитывал отношение ЦК партии к образованию всеукраинского партобъединения в декабре 1917 года. Однако, в нем недооценивались условия Брестского мира. Его принятие могло дать Германии повод обвинить РСФСР во вмешательстве во внутренние дела Украины и тем самым поставить под угрозу мир, которого так настойчиво добивалась Советская Россия.

Большевики Украины, конечно, стремились избежать подобных последствий. Именно этими рассуждениями, очевидно, и руководствовалось большинство участников совещания, проголосовавших против проекта резолюции, представленного Э. И. Квирингом. Как следует из протокола, «предложение т. Квиринга совещанием было отклонено», а предложение Н. А. Скрыпника и его единомышленников «принято поименным голосованием 35 голосами, при 21, голосовавшем за первое предложение, и 1, воздержавшемся»[976]. Бесспорно, в последнем документе в значительно большей степени учитывалась конкретная историческая обстановка. Однако и он был далеко не безупречным, в частности, в нем предусматривалась связь между независимой КП(б)У и российской компартией лишь через международную комиссию ІІІ Интернационала, которую тогда только планировалось создать. В знак протеста против принятого решения об организационной самостоятельности КП(б)У совещание покинули «екатеринославцы»: Э. И. Квиринг и семь его сторонников.

Сам автор принятой резолюции, Н. А. Скрыпник, исходил, прежде всего, из необходимости во что бы то ни стало сохранить Брестский мир; разрыв с РКП(б) он считал временным, условным, вызванным тактической необходимостью. А с победой социалистической революции в международном масштабе потребность в решении подобных вопросов вообще отпадет сама собой, ведь коммунисты всех стран и регионов составят одну дружную семью – так весьма абстрактно и в целом утопически пророчил один из политических романтиков.

Резолюцию Н. А. Скрыпника поддержала группа, возглавляемая Г. Ф. Лапчинским. Последний постепенно склонялся к федеративным принципам строительства Коммунистической партии и, очевидно, поэтому решил голосовать вместе с коллегами за создание самостоятельной КП(б)У.

Г. Л. Пятаков и его единомышленники на совещании в Таганроге также солидаризировались с резолюцией Н. А. Скрыпника. Максимально самостоятельная, только в общеидейном смысле зависимая от РКП(б), автономная как в тактических, так и в организационных вопросах Компартия Украины открывала «левым коммунистам», их лидеру Г. Л. Пятакову путь к реализации собственных радикальных идей, политики, направленной на активизацию революционных процессов в Европе и во всем мире. При этом именно Украине отводилась роль мощного детонатора социальных взрывов.

Н. А. Скрыпник прекрасно это понимал. 8 июня 1918 года, уже после Таганрогского совещания на заседании Оргбюро по созыву І съезда КП(б)У Г. Л. Пятаков обвинил Н. А. Скрыпника в том, что тот на совещании с представителями Донецко-Криворожского бассейна и большевистской фракции Румчерода (Центральный исполнительный комитет Советов Румынского фронта, Черноморского флота и Одесской области. – В. С.) выступил с заявлением о возможности на будущем съезде большевиков Украины высказаться против выхода из РКП украинских коммунистов (большевиков) в том случае, если «левые коммунисты» будут иметь большинство на предстоящем форуме. В ответ Н. А. Скрыпник четко изложил свою позицию. Может возникнуть необходимость пересмотра принятого в Таганроге решения о выделении парторганизаций Украины в самостоятельную партию, «если на съезде образуется лево-коммунистическое большинство, которое будет стремиться это выделение в отдельную партию сделать средством борьбы с Российской Коммунистической партией и ее политикой»[977].

Относительно общих тактических вопросов между участниками Таганрогского совещания серьезных разногласий не возникло. И хотя по этому вопросу была принята резолюция «О тактике партии на Украине», предложенная Н. А. Скрыпником, проект, оглашенный от имени А. С. Бубнова, Г. Л. Пятакова, С. В. Косиора и др. (за эту резолюцию, оформленную как тезисы, проголосовали 23 партийца, против – 26), мало чем отличался от принятого. «Основной задачей партии пролетариата является организация вооруженного восстания пролетарско-крестьянских масс Украины против угнетателей, – отмечалось в документе. – Партия должна сосредоточить все свои силы на укреплении массовых организаций, на развитии широкой агитации, призывая рабочих и крестьян к активным выступлениям вплоть до вооруженной борьбы с германо-гайдамацкими бандами и оказывать организационно-техническую помощь действующим партизанским отрядам, стремясь к внесению наибольшей организованности в их политическую работу»[978].

На совещании также было определено отношение к «левым» украинским социал-демократам, которые решили выйти из УСДРП. Большевистским организациям рекомендовалось тесно сотрудничать с действительно революционными элементами этой партии, ставшими на путь признания диктатуры пролетариата. Группу эту возглавляли П. Буценко, А. Слынько, М. Врублевский.

С целью подготовки и созыва конференции (съезда) большевистских организаций Украины на совещании было избрано Организационное бюро, в которое вошли: Н. А. Скрыпник (секретарь), А. С. Бубнов, Я. Б. Гамарник, В. П. Затонский, С. В. Косиор, И. М. Крейсберг, Г. Л. Пятаков.

Для укрепления большевистских организаций и активизации партийной работы чрезвычайно важное значение имело Всеукраинское партийное совещание, созванное 26 мая 1918 года по инициативе Киевского комитета РКП(б). Воспользовавшись тем, что в Киеве проходил съезд профсоюзов, делегаты-коммунисты и другие представители большевистских организаций (всего около 70 человек) провели совещание, на котором было представлено 12 населенных пунктов (Киев, Харьков, Екатеринослав, Чернигов, Одесса, Полтава, Кременчуг, Прилуки, Каменское, Ходорков, Богуслав, Гомель, Лоев). Были представлены доклады с мест, рассмотрен вопрос о созыве Всеукраинской партконференции, избран Временный Всеукраинский комитет рабочей Коммунистической партии. В его состав вошли М. Майоров (председатель), Л. И. Картвелишвили, О. П. Пирогов, М. В. Реут, И. К. Амосов, С. Хливный[979]. Члены комитета побывали в местных парторганизациях, информировали их членов о совещании, предстоящем съезде. В июне комитет установил связь с Оргбюро, координировал с ним подготовку партийного форума.

Оргбюро по созыву съезда коммунистов Украины и Временный Всеукраинский комитет рабочей Коммунистической партии смогли наладить связи с большинством подпольных партийных организаций, что способствовало их консолидации.

В. И Ленин, ЦК РКП(б) были хорошо осведомлены о решении Таганрогского совещания, и, очевидно, их беспокоила перспектива создания самостоятельной парторганизации в Украине. На заседании ЦК РКП(б) 3 мая 1918 г. была принята резолюция «Об отношении ЦК к выделению Украинской Коммунистической партии» (две резолюции)[980]. В протокольной записи упомянутого заседания передано содержание резолюции Таганрогского совещания об образовании КП(б)У: «Предварительно решен вопрос о создании особой Украинской Коммунистической партии, окончательное решение предоставлено конференции от 20 июня», – и отмечено, что по этому вопросу приняты две резолюции, которые не подлежат разглашению. Под «конференцией от 20 июня» имелся в виду форум партийных коммунистических организаций Украины, который позже будет конституироваться как съезд.

Сам документ до сих пор не обнаружен, однако содержание «двух резолюций» (или скорее двух частей одной резолюции) воспроизводится на основании других документов и материалов. Через несколько дней «Правда» сообщала: «Центральный Комитет РКП(б), обсудив вопрос о выделении отдельной Украинской Коммунистической партии из Российской Коммунистической партии, не находит никаких возражений против создания Украинской Коммунистической партии, поскольку Украина представляет собой самостоятельное государство»[981]. О второй резолюции говорил на І съезде КП(б)У Э. И. Квиринг: «Негласное постановление ЦК, согласно которому должен быть выделен официально Украинский ЦК, а неофициально он существует как областной центр»[982]. В то же время, чтобы не дать Германии и Австро-Венгрии повода для обвинений правительства Советской России и РКП(б) в нарушении условий Брестского мира относительно Украины, в официальных документах Коммунистической партии (большевиков) Украины говорилось о формальном закреплении самостоятельности местных партийных организаций в том, что касается их деятельности[983].

Следовательно, точка зрения ЦК РКП(б) на вопрос о характере образования республиканской партийной организации в Украине оставалась принципиально неизменной: Компартия Украины должна была быть составной частью единой общероссийской партии, подчиняться решениям ЦК РКП(б). Последний еще раз категорически подтвердил свою позицию непосредственно в канун съезда. Эта позиция противоречила планам и надеждам «левых». Они, как и раньше, стремились к созданию самостоятельной коммунистической организации в Украине как эффективного орудия для решительных революционных действий, которые, по их расчетам, становились все более неотложными. Их лидер Г. Л. Пятаков в подготовленной им редакционной статье настаивал: «Восстание на Украине разгорается (…). Восстание на Украине – неизбежный факт (…). Организовать это восстание, слить маленькие повстанческие ручейки в один бурный, неудержимый поток – такова задача нашей партии на Украине»[984].

Для укрепления своей позиции лидер «левых» пытался как можно эффективнее использовать свое руководящее положение в редколлегии «Коммуниста», публикуя в каждом номере по нескольку материалов. Причем тон его статей был наступательным, бескомпромиссным. «Левые» откровенно критиковали ЦК РКП(б), СНК РСФСР за нерешительность, уступчивость мировому империализму, обосновывали необходимость леворадикальных действий большевиков Украины, считали свой регион, а вовсе не Советскую Россию, авангардом мировой революции[985]. Интересы же развития мировой революции якобы требовали наращивать активность коммунистов Украины, в частности, усиливать их организационное влияние на повстанческое движение. «Связывая немецкие силы, – доказывали “левые” в редакционной статье “Авангард мировой революции”, – Украина помогает Советской России создавать ее расстроенный организм и сделаться снова фактором международной революции»[986].

Еще более категорично эта позиция была выражена в опубликованной «Коммунистом» статье «Надгробное слово “Тезисам” т. Скрыпника». «Мы не стоим за сохранение Советской власти во что бы то ни стало и какой угодно ценой, – декларировал взгляды “левых” автор, – и придаем ей значение лишь постольку, поскольку трудящиеся массы могут творить через нее свою волю. Более того, в оковах германского империализма она неизбежно изживает себя. (…) С нашей точки зрения, самое существование Российской Советской власти в значительной степени зависит от хода и исхода восстания на Украине»[987].

Назвав на страницах «Коммуниста» московское руководство «генералами без армии» (В. П. Затонский), «левые», их лидер – Г. Л. Пятаков – доказывали необходимость организационного обособления партии, которая создавалась в Украине, от единой Российской Коммунистической партии (большевиков). С такими настроениями и убеждениями шел Г. Л. Пятаков на съезд большевистских организаций Украины. Конечно же, В. И. Ленин был хорошо осведомлен о позиции одного из лидеров украинских большевиков и, безусловно, ключевой фигуры в создании республиканской партийной организации. Думается, есть определенные основания предполагать, что вождь РКП(б) пытался повлиять на ситуацию на личностном уровне. В начале второй декады июня (скорее всего двенадцатого) В. И. Ленин, обмениваясь во время заседания СНК записками с Н. П. Горбуновым, написал: «Сейчас звонил из Петрограда Крестинский (…). Пятаков будет сегодня Вам звонить по просьбе Крестинского. Николай Николаевич (Крестинский. – В. С.) просит Вас, до окончательного решения по банкам, назначить Пятакову свидание и постараться его снова пустить в банковское дело. Пятаков хотя и стремится уехать на юг, как будто колеблется. При некотором натиске можно его заполучить. Прошлое свидание не состоялось случайно»[988].

В другой записке В. И. Ленин сообщал: «Я нездоров, и могу уйти раньше. Поговорите с Пятаковым (если он первый позвонит), позовите его и скажите мне, когда он уже будет здесь»[989].

На основании приведенной выше информации можно сделать несколько весьма вероятных выводов.

По стилю записок видно, что В. И. Ленин был очень заинтересован в личной встрече с Г. Л. Пятаковым, поэтому просил держать его в курсе дела и сообщить, когда тот появится в СНК – «здесь».

В. И. Ленин рассчитывал «заполучить» Г. Л. Пятакова, т. е. привлечь на свою сторону. Очевидно, вряд ли это было так важно для банковского дела. Н. Н. Крестинский, несомненно, был просто прикрытием. Речь шла о том, чтобы отвлечь «левого коммуниста» от влияния на украинские дела.

О многом говорят, в данном случае, ленинские слова-оговорки. «Как будто колеблется» не очень корреспондирует с утверждением, будто Г. Л. Пятаков «стремится уехать на юг». В. И. Ленин хорошо знал, что «колебания» совсем не свойственны молодому революционеру (хотя, естественно, исключать ничего нельзя). И если тот решил ехать в Украину, причем с горячим желанием «делать там революции», заставить его свернуть с избранного пути было бы очень непросто. Отсюда вторая оговорка: заполучить его можно «при некотором натиске». То есть для положительного решения вопроса не стоит особенно стесняться в выборе средств – вплоть до того, чтобы даже «нажать» на нужного человека в расчете на двойной эффект: оторвать от Украины и, если получится, «пустить», т. е. направить в банковское дело – туда, где он доказал свою компетентность, высокий профессионализм.

Хотя высказанные соображения являются лишь предположениями (уже потому, что других прямых подтверждений нет), все же с известной долей вероятности они позволяют допустить (и это подтверждается дальнейшим ходом событий), что В. И. Ленину Г. Л. Пятаков представлялся весьма крупным, влиятельным деятелем большевистской партии, от личной позиции которого зависело многое в одном из крупнейших регионов – в Украине, могло иметь весьма серьезные последствия и для России.

…Добраться до Москвы, где было решено провести съезд, делегатам от подпольных организаций оккупированной Украины было очень трудно. Их приезд затягивался. А нужно было обязательно достичь как можно более полного представительства, поэтому открытие форума несколько раз откладывалось. Даже на 1 июля 1918 г. (первоначально определенную дату) значительная часть делегатов еще оставалась в дороге. Поэтому 2 июля было решено начать частное совещание делегатов (к назначенному времени открытия прибыли 32 делегата с решающим голосом), которое продолжалось четыре дня. Председательствовал на всех четырех заседаниях Г. Л. Пятаков[990]. Совещание определило новую дату открытия собрания: 5 июля 1918 года, наметило повестку дня, постановило конституировать его как «Первый съезд партийных организаций коммунистов (большевиков) Украины», приняло решение о предоставлении права решающего голоса лишь тем представителям организаций, которые работали в подполье на оккупированной территории, то есть находились на переднем крае борьбы[991]. Большинство ведущих большевиков Украины, хотя и оказывали значительное влияние на ход и решения съезда КП(б)У, имели только совещательный голос. Учитывая продолжавшуюся между ними острую борьбу, такой подход оказался целесообразным, способствовал выработке взвешенной политической линии.

Группа делегатов совещания составила делегацию, посетившую накануне 5 июля В. И. Ленина. Свыше двух часов продолжался разговор с лидером РКП(б), в ходе которого были обсуждены важнейшие вопросы порядка дня съезда, тезисы докладов и проекты резолюций. Позже Э. И. Квиринг вспоминал, что с В. И. Лениным «предварительно согласовывались резолюции по основным вопросам». В. Ленин дал установки относительно партийного руководства борьбой украинского народа, одобрил идею организации Временного всеукраинского партийного центра, а также Центрального военно-революционного комитета для руководства подготовкой и проведением вооруженного восстания против оккупантов и гетманского режима. Он особенно подчеркнул необходимость восстановления революционного единства Украины с Россией, укрепления союза рабочего класса и крестьянства, дружбы украинских и российских трудящихся[992].

В работе І съезда КП(б)У приняли участие 65 делегатов с решающим голосом, которые представляли 40 партийных организаций, в которых насчитывалось свыше 4300 членов партии. Делегатов с совещательным голосом было 154. Кроме того, на съезде присутствовало 114 гостей. Таким образом, в целом в работе І съезда КП(б)У приняли участие более 330 человек[993].

Важнейшими, самыми актуальными на форуме оказались вопросы о политическом положении и задачах партии и о вооруженном восстании.

С основным докладом по первому вопросу выступил Г. Л. Пятаков, содокладчиками были Я. А. Яковлев (Эпштейн) и Н. А. Скрыпник.

По оценке докладчика, в капиталистическом мире, прежде всего во всех воюющих странах, «наблюдается колоссальный хозяйственный развал»[994]. Особенно отчаянное положение Германии и Австро-Венгрии толкнуло их правительства на Брестский «хлебный мир» с Центральной Радой, на военный поход на Восток, первым пунктом которого стала Украина с ее громадными материальными ресурсами. В интересах мирового капитала было продолжить продвижение и дальше – за Кавказ, в Азию. Однако сил на это не было. Их не оставалось даже на то, чтобы держать в повиновении Украину, народ которой восстал против страшного грабежа. Георгий Пятаков вспомнил о факте обращения немецкого посла в Киеве барона фон Мумма к своему правительству с просьбой послать в Украину – в помощь 20 немецким и австрийским корпусам, усмиряющим украинцев, – еще 10 корпусов, чего Германия сделать не могла[995].

Г. Л. Пятаков продемонстрировал реализм в оценке хода событий. «Надежды некоторых товарищей, – заметил он, – на курьерски быстрое развитие международной революции не оправдались, и вполне понятно почему»[996]. Причину задержки этого «курьерского поезда» он видел в том, что «социалистическая революция на Западе происходит далеко не так просто, как могло казаться раньше», а путь, который пришлось преодолевать, это «путь не простого перехода власти в руки пролетариата, а путь разложения, разрушения капиталистического строя и хозяйства, путь хаоса и запустения, вообще путь разрыва всех социальных связей». Только «пройдя сквозь бездну ужаса, голода, обнищания и одичания, общество будет потрясено восстанием рабочих, и через восстание к диктатуре пролетариата социалистическая революция может дойти, только пройдя через разложение капитализма»[997]. Следовательно, ориентир общественного развития докладчик трактовал вполне в духе пассионарного революционаризма.

Тем не менее состояние революционного движения на Западе в представлении Г. Л. Пятакова казалось не таким уже и бесперспективным. Забастовки в Вене, Будапеште, Праге, Берлине в поддержку Советской России, хотя и были подавлены военной силой, означали серьезные шаги вперед. Невиданных размеров достигла деморализация оккупационных армий Германии и Австро-Венгрии в Украине.

Касаясь внутриполитического положения, Г. Л. Пятаков выделил три главных политических лагеря, между которыми разворачивалась борьба – «треугольный бой», – за будущее Украины.

Первый – «правящий», «немецко-гетманский» центр был обречен на неминуемое поражение.

Второй – бывшие партии Центральной Рады (украинские эсеры и социал-демократы) докладчик квалифицировал как «мелкобуржуазную контрреволюцию» и представлял собой силу, с которой придется вести жестокую борьбу, поскольку в момент решающего сражения с антинародным режимом за этими «проходимцами и политическими авантюристами» могут пойти массы.

Третий – советский центр. Созданный в декабре 1917 года Всеукраинский Центральный Исполнительный Комитет Советов после январской (1918 года) победы вынужден был оставить территорию Украины. Заметив, что не стоит переоценивать географический фактор, Г. Л. Пятаков настаивал на том, что, «выскользнув» «из рук Советской власти» территория Украины «политически, в смысле политической группировки той массы населения, которая объективно должна была стоять на стороне советской власти, территория эта не только не выскользнула из наших рук, а, наоборот, связалась с советской властью еще более. Массы, оставшиеся благодаря той усталости, которую они вынесли из войны, пассивными по время март-апрельской вооруженной борьбы с германской армией, эти массы населения стали на сторону Советов под влиянием своего непосредственного жизненного опыта. Когда эти слои стали активно на нашу сторону, то политический советский центр на Украине оказался, несомненно, в выигрыше, и мы одержали блестящую политическую победу, потерпев страшнейшее военное поражение и военный разгром»[998].

Кроме названных, в Украине, по мнению Г. Л. Пятакова, существовали еще две силы.

В условиях катастрофического падения авторитета немецко-гетманского режима и усиления австро-немецких противоречий на почве дележа награбленного появились признаки формирования в украинском обществе группы «с целью совершенного отделения Украины от России и образования Украинского государства для включения его в систему австрийского, более мягкого, как они думают, по отношению к Украине государства»[999].

Другая сила – «лагерь мелкобуржуазной российской контрреволюции, который охватывает мелкую буржуазию так называемых национальных меньшинств во главе с правыми эсерами и меньшевиками»[1000], поддерживаемых англо-французским капиталом.

Опираясь на свой анализ расстановки политических сил в республике, Г. Л. Пятаков утверждал, что «вооруженное стихийное восстание на Украине должно приобрести неслыханно широкие размеры». Он доказывал, что ни один предыдущий этап революционной борьбы не мог «втянуть в активную борьбу такие широкие слои, втянуть именно не пассивно в смысле сочувствия, а активно, в смысле вооруженных действий, такие широкие слои крестьянства, какие уже втянуты и втягиваются еще сейчас»[1001].

В обоснование своего вывода он напомнил, что если до оккупации Украины австро-германскими войсками шла борьба против реакционного режима, за политические свободы, за передачу земли крестьянству, то летом 1918 г. стояла другая цель: с одной стороны, «удержать землю, полученную уже от советской власти, а с другой стороны, удержать в своих руках и не дать противнику хлеб, который у крестьян отнимается»[1002].

Не будучи сторонником крестьянского восстания, Г. Л. Пятаков прогнозировал, что в новых условиях гражданская война может «достичь невероятной жестокости, свирепости и широты»[1003]. Однако для достижения победной цели у крестьян недостаточно сил. «Только в том случае, если пролетариат станет во главе этого движения, если он не останется в стороне, а примет сам непосредственное руководящее участие в нем, можем мы быть уверены, что восстание крестьян не будет разбито, не будет бесцельным бунтом, а будет победоносной Советской революцией»[1004].

Буквально «нагнетая» ситуацию, приводя все более убедительные аргументы, будто подзадоривая самого себя, Г. Л. Пятаков страстно убеждал делегатов съезда: «Ни одна партия и даже партия большевиков не может остановить это восстание. Нельзя “отложить”, “оттянуть” восстание»[1005].

Захватывая слушателей неподдельной искренностью, высоким революционным пафосом, Г. Л. Пятаков чеканно подытожил: «…Мы ставим во главу угла всех задач нашей партии на Украине задачу организации и осознавания того восстания, которое там развивается»[1006]. Тщательный анализ расстановки военно-стратегических сил давал основания надеяться, что при «достаточной организованности и всеобщности восстания Советская власть на Украине победит»[1007].

В докладе были намечены конкретные задачи партии в том, что касалось военно-технической подготовки восстания. В первую очередь, по мнению Пятакова, необходимо создание разветвленной сети военно-революционных комитетов, объединенных политическим центром (именно политическим, а не военно-техническим), которым является Народный секретариат Украины. Таким образом, полагал докладчик, будет создан аппарат власти.

Собственно, о партийных задачах, прежде всего об идеологической работе среди крестьян, о необходимости выработки ясной политической линии докладчик не говорил, хотя в конце своего выступления выразил твердую уверенность, «что партия наша не окажется в сетях в этот решительный момент истории Украины». «Я уверен, – заявил он, – что она будет во главе вооруженного восстания и победит снова и снова, прокладывая путь к Социалистической Республике всего мира…»[1008]

Бесспорно, во многом: в оценке положения в странах Западной Европы, в определении готовности трудящихся Украины к восстанию – Г. Л. Пятаков выдавал желаемое за действительное. Он явно опережал события, подгонял их. Особенно выразительно это проявлялось на примере Украины. Докладчик утверждал: «По отношению к Украине международная обстановка для настоящего момента (правда, в течение ближайшего времени эта обстановка может измениться) сложилась настолько благоприятно, что имеются шансы на победу восстания в ближайшее время»[1009].

Конечно, «слабые места» в позиции «левака» Г. Л. Пятакова не остались незамеченными его оппонентами, хотя следует отметить, что доклад согласно протоколу был выслушан с большим вниманием; реплик, возражений с мест, как это неоднократно происходило во время выступлений других делегатов, в документе не зафиксировано. Впрочем, никаких сомнений не оставалось, что несогласия и критика будут иметь место обязательно – ведь планировалось сразу два содоклада.

Представитель правых – Я. А. Яковлев, – пренебрежительно назвал доклад Г. Л. Пятакова «лекцией»[1010] (очевидно, он хотел подчеркнуть академизм, недостаточную конкретность анализа, особенно международной обстановки), однако сам, в основном, называл задачи, которые, на его взгляд, неудовлетворительно решены Г. Л. Пятаковым, казались Я. А. Яковлеву сомнительными, но своих конструктивных ответов на поставленные вопросы, конкретных предложений не давал. Поэтому его доклад больше походил на попытку «урезонить» лидера «левых», что априори было невыполнимо. «Надо уметь, – доказывал представитель правых, – если этого потребуют интересы развития международной революции, оттянуть это восстание, чего так боится тов. Пятаков (после слов «оттянуть это восстание» тов. Пятаков с места подает реплику: «Попробуйте!» – В. С.), нужно уметь учесть международную обстановку момента (…). Одна из основных наших задач – это воссоздание классовой организации пролетариата»[1011].

В своем аналитическом содокладе Н. А. Скрыпник, один из старейших, опытнейших и авторитетнейших партработников, подверг критике как «левых», так и правых – за недостатки и ошибки в вопросах тактики. Он прямо заявил: «Мы должны одинаково отвергнуть и понимание тов. Пятакова, что подготовляемое нами восстание на Украине будет обусловлено именно степенью организации боевых сил рабочих и крестьян в самой Украине (и, скорее всего, будет предшествовать революции в Германии и Австрии). Мы должны также отвергнуть и предложение Эпштейна – вести свою подготовительную работу, исходя из того понимания, что мы должны будем выступить лишь в ответ на выступление австрийского и германского пролетариата…»[1012]

Вместе с тем нельзя не обратить внимания на то, что при всей ее гибкости и дипломатичности позиция Н. А. Скрыпника в целом была значительно ближе к положениям доклада Г. Л. Пятакова, чем к линии, отстаиваемой Я. А. Яковлевым. По крайней мере, большая часть доклада Н. А. Скрыпника была направлена на критику последнего. Убеждает в этом и заключительная его сентенция: «Теперь, товарищи, перед нами стоит тяжелая, упорная, долгая и грандиозная борьба. И теперь нам нужно в нашей борьбе поставить своей задачей объединение всех сил рабочего класса на Украине, сплочение их вокруг нашего партийного знамени, под руководством нашей партии, организацию сил рабочих и беднейших крестьян Украины в военно-революционных комитетах, действующих под политическим руководством нашей партии и объединяемых вокруг единого центра[1013].

Ощущая атмосферу поддержки делегатами решительной позиции, в заключительном слове по докладу Г. Л. Пятаков закончил на высокой ноте: «…Основной задачей нашей партии сейчас, в данный момент, является создание того аппарата, который позволит пролетариату встать во главе этого восстания, довести его до победного конца и осуществить, при помощи поддержки его вооруженным крестьянством, задачи пролетариата – диктатуру пролетариата и социалистическое преобразование Украины»[1014].

Любопытно отметить, что заключительные слова Г. Л. Пятакова сопровождались аплодисментами, и это был единственный случай столь эмоциональной реакции зала на выступление по вопросу о политическом положении и задачах партии. Однако аплодисменты еще не гарантировали всеобщей поддержки съезда (или хотя бы явным большинством делегатов) позиции лидера «левых». Вокруг выдвинутых тремя докладчиками проектов резолюции разгорелась напряженная борьба.

Во время первого голосования вариант, предложенный Г. Л. Пятаковым, собрал больше всего голосов: 31. Столько же депутатов проголосовали против, а двое воздержались. За резолюцию Э. И. Квиринга и Я. А. Яковлева (Эпштейна) проголосовали 29 человек (по поименному списку – 28), против – 35. За резолюцию Н. А. Скрыпника было подано лишь 8 голосов, при 51 против, пятеро воздержались[1015].

При повторном голосовании (уже без варианта Н. А. Скрыпника) делегаты съезда отдали предпочтение проекту Г. Л. Пятакова (33 голоса – за, 32 – против), и он был принят за основу, а затем, по предложению Е. Б. Бош, передан в президиум для окончательного согласования[1016].

Затем съезд заслушал доклады А. С. Бубнова и Э. И. Квиринга о вооруженном восстании и задачах партии. Также довольно эмоционально, но уже на более конкретном уровне они развивали мысли, высказанные в ходе дискуссии по текущему моменту. Докладчики предложили и соответствующие проекты резолюций. Открытым голосованием за резолюцию А. С. Бубнова высказался 31 человек, а против – 30. Вариант Э. И. Квиринга получил 30 голосов – за и 31 – против. Проект «левых» был принят за основу и передан на окончательное редактирование в президиум съезда[1017].

Такой результат логично согласовывался с тем, чего удалось достичь при обсуждении вопроса о политическом положении и вселял надежду, что оба документа пройдут в варианте «левых».

Страсти заметно поутихли во время обсуждения таких пунктов повестки дня, как «Об отношении к так называемым “Советам”» и «Украина и Россия». Кроме отдельных, не очень важных теоретических моментов, особых разногласий не выявилось. При обсуждении текста резолюции «Украина и Россия» съезд высказался за дальнейшее укрепление дружбы украинского и российского народов, союза двух государств – Украины и России – как главного условия победы над силами внешней и внутренней контрреволюции.

Отметив, что единство Украины и России, которое сложилось исторически, является прочной основой «для единства борьбы пролетариата Украины и России», а оккупация республики австро-немецкими войсками имеет временный характер, съезд подчеркнул, что первоочередной задачей партии является борьба за революционное объединение Советской Украины и Советской России[1018].

После завершения съезда Г. Л. Пятаков высоко оценил эту резолюцию. В статье, опубликованной в «Коммунисте», он выражал сожаление в связи с тем, что съезду не удалось рассмотреть все неотложные вопросы, в частности национальный, и заметил: «Но частное разрешение вопроса о взаимоотношениях между Россией и Украиной дает возможность и в этом отношении действовать не вслепую, а руководствуясь постановлением Съезда.

Коротко говоря, Съезд ликвидировал областной сепаратизм, установил политическую линию вооруженного восстания на Украине и высказался за пролетарское объединение Советской России с Советской Украиной и за объединение Советской Украины со всеми настоящими и будущими Советскими Республиками»[1019].

В окончательной резолюции съезда «О текущем моменте» были сформулированы основные задачи партии в Украине: «Основной задачей партии пролетариата в данный момент на Украине является, таким образом, организация вооруженного восстания рабоче-крестьянских масс против их угнетателей»; «Восстание это может, однако, увенчаться политической победой только при том условии, что пролетариат станет во главе его, что партия пролетариата добьётся не только идейного, но и организационного и военно-технического руководства им…»; «…партия должна бороться под лозунгом восстановления неограниченной власти Советов как диктатуры рабочих, поддержанной беднейшими крестьянами Украины…»[1020]

Усилиями Г. Л. Пятакова, А. С. Бубнова (автора проекта) при конструктивном вмешательстве (поправках Н. А. Скрыпника) удалось сохранить боевой дух и характер резолюции о вооруженном восстании: в целом он был одобрен 27 голосами против 18[1021].

Перед большевистскими организациями Украины, таким образом, был поставлен целый ряд задач, главные среди которых сводились к следующему: во-первых, это проведение агитационной работы среди трудящихся масс по разъяснению цели, значения и перспектив вооруженного восстания; во-вторых, организация сети военно-революционных комитетов как повстанческих органов, подчиненных партии, и создание Центрального военно-революционного комитета (ЦВРК) для руководства подготовкой и проведением восстания; в-третьих, техническая помощь восстанию со стороны военно-революционных комитетов; в-четвертых, привнесение максимальной организованности и планомерности в повстанческое движение, направление всех усилий на то, чтобы не допустить раскола революционных сил.

Из протоколов І съезда КП(б)У видно, что в текст резолюции «О вооруженном восстании» 11 июля 1918 года по предложению Н. Скрыпника была внесена существенная поправка: тезис «левых» и их сторонников об «уже полностью назревшем революционном кризисе» на Украине был заменен другой формулировкой, из которой следовало, что начинать восстание следует в момент, «когда кризис назреет». Правда, в напечатанных в октябре 1918 года материалах І съезда КП(б)У резолюция «О вооруженном восстании» была опубликована без данной поправки.

* * *

Венцом работы съезда стали решения по вопросу о партийном строительстве, именовавшиеся организационными.

На закрытом заседании 11 июля 1918 года доклад по вопросу о самостоятельной коммунистической организации в Украине доверили сделать председателю Оргбюро по созыву съезда Н. А. Скрыпнику. С содокладом выступил Э. И. Квиринг. Оба предложили соответствующие проекты резолюций.

Интересно, что «левые», которые очень внимательно следили за тем, чтобы соблюдался баланс сил, и, используя нормы регламента, всегда добивались обнародования своей позиции, в этот раз не претендовали на отдельный содоклад. Зная взгляды Н. А. Скрыпника, во многом их устраивавшие, они решили консолидироваться вокруг позиции этого чрезвычайно авторитетного партийного деятеля, в связи с чем предметное рассмотрение его доклада и предложенного им проекта резолюции в данном случае приобретает особый смысл.

Следует отметить, что позиция Н. А. Скрыпника по сравнению с Таганрогом несколько изменилась. В его проекте резолюции отсутствовали слова о «самостоятельной Коммунистической партии Украины», хотя и не было речи о том, что КП(б)У создается как местная организация – часть единой РКП(б); в тексте Н. А. Скрыпника, как и на Таганрогском совещании, фактически декларировалось образование самостоятельной, организационно независимой Компартии Украины[1022].

В представленном им проекте резолюции по этому вопросу были сформулированы следующие основные положения и предложения: «Принимая вместе с тем во внимание:

1) что коммунисты всех стран должны составлять и фактически составляют одну Коммунистическую партию с единой программой и единым фронтом борьбы за диктатуру пролетариата, фактически руководящим центром которой является ЦК РКП, и что коммунистические партии отдельных стран в ІІІ Интернационале составляют лишь отдельные отряды;

2) что коммунисты Украины всей своей деятельностью связаны с Российской Коммунистической партией (большевиков) и эта связь остается и должна оставаться в дальнейшем, независимо от той или другой формальной стороны партийного строительства;

3) что коммунисты на Украине всей своей деятельностью на Украине должны поддерживать проводимую в России и основанную на передышке и накоплении сил политику Российской Коммунистической партии и должны следовать общим постановлениям ЦК и съездов РКП, принимая все это во внимание, I съезд партийных организаций коммунистов (большевиков) Украины постановляет: коммунистические организации Украины объединяются в особую Коммунистическую партию (большевиков) Украины со своим Центральным Комитетом и своим съездом, формально связанную с Российской Коммунистической партией через международную комиссию ІІІ Интернационала.

Съезд поручает Центральному Комитету по соглашению с ЦК РКП установить формы организационной связи и способ возможного участия организаций Коммунистической партии (большевиков) Украины в общих съездах Российской Коммунистической партии»[1023].

При этом Н. А. Скрыпник, если судить по его заявлениям, был далек от стремления к сепаратизму. «Не в наших интересах, – говорил он, – не только разделение государственных единиц, но и всякое дробление сил наших является для нас безусловно ненужным и вредным. Мы – сторонники демократического централизма, стремящиеся объединить все силы для борьбы с общим врагом, стоящим перед нами. Соответственно сему мы должны избежать всяких делений и дроблений»[1024].

Как же в таком случае сочетается логика лидера «левых» Г. Л. Пятакова – курс на создание самостоятельной партии, которого он придерживался, с тезисом о необходимости консолидации усилий коммунистов Украины и России? На этот объективно вставший перед «левыми» вопрос, который на съезде им задавали и оппоненты, пытался ответить Н. А. Скрыпник. Он исходил, в первую очередь, из особенностей ситуации в республике. Прежде всего, это ставшее фактом отделение Украины от России, образование независимого украинского государства, осуществленное в соответствии с IV Универсалом Центральной Рады, с чем пришлось согласиться РСФСР при подписании Брестского мира. Это и существование в Украине гетманского правления. Это также нелегальный статус партии большевиков, их вынужденная деятельность в подполье, главным содержанием которой стала подготовка вооруженного восстания против оккупантов, против существующего режима.

В означенной позиции не на последнем месте стояла забота о соблюдении условий Брестского мира. «Нам необходимо, – отмечал Н. А. Скрыпник, – строиться по врагу, соответственно тем условиям, в которых мы существуем. И если хотя на определенный промежуток времени совпадается (так в оригинале, очевидно, создается. – В. С.) эта эфемерная украинская держава, гетманом возглавляемая, то нам приходится соответственно сему строить свои ряды для того, чтобы повести рабочих в атаку против врага, и повести, не взваливая ответственность за эту нашу борьбу на тех, кто рядом с нами стоит на своих постах и свое коммунистическое дело совершает»[1025].

Причем сам докладчик считал данный аспект соответствия партийного строительства государственным обязательствам настолько важным, что к сформулированному тезису возвращался неоднократно во время обсуждения вопроса о принципах организации Компартии Украины. «Благодаря создавшемуся международному положению Российская Советская власть является в настоящее время несомненно органом и орудием нашей партии, – подчеркивал он. – Между тем Российская Советская власть, благодаря международным отношениям, находится в таком положении, при котором осложнения международные создавать не приходится, они возникают и помимо ее воли, они создаются и другими партиями. Но нашей задачей является, чтобы мы поставили себе определенную задачу, которая при всем различии течений, борющихся здесь, в общем признается всеми нами, чтобы мы политическую ответственность за всю нашу деятельность не переваливали на плечи Российской Коммунистической партии, на которой уже в настоящее время лежит ответственность за все дела Российской Советской республики. Это не вопрос дипломатии, но вопрос о построении соотношений таким образом, чтобы деятельность, проводимая партией коммунистов в одной стране при различии условий существования работы этих партий в различных странах, не только не может быть используема врагами, но наоборот, в том же самом русле содействовала бы общему стремлению Коммунистической партии, а не действовала бы вразрез с ней. Исходя из этих соображений, необходимо было бы признать, что организационное обособление, [строющейся] в настоящее время на Украине Коммунистической партии большевиков необходимо»[1026].

Одновременно нельзя не отметить, что реалистичные рассуждения Н. А. Скрыпника удивительным образом переплетались с довольно идеалистическими, даже в кое-чем эфемерными, представлениями. Так, настаивая на необходимости обособления большевиков Украины, он же предлагал весьма зыбкую, расплывчатую схему отношений с РКП(б).

«Российская Коммунистическая партия, – говорил он, – является тем источником, откуда мы черпаем опыт революции и откуда мы все – рабочие и беднейшие крестьяне на Украине – получают каждый пример, как идти, каким путем вести свою борьбу. Для партии нашей это еще в большей степени видно. Мы – молодая организация, только что пережившая контрреволюционный разгром и заново строящаяся. И, разумеется, все, что мы должны иметь для своей деятельности, мы, товарищи, прежде всего возьмем из Российской Коммунистической партии. Посему фактическое положение остается прежним. Подчеркиваю, фактически перед нами будет Российская Коммунистическая партия с ее центральными учреждениями, и мы будем в ней строиться, по этому флангу мы будем строиться, идя в своем партийном строительстве все дальше и дальше. Лозунги, под которыми мы будем идти, будут исходить из Российской Коммунистической партии… Так оно будет и дальше, иначе и быть не может. Формально, конечно, получается такое положение, при котором наша партия выделяется. Но это формальная сторона, которая для нас, сторонников революционного Интернационала, значения не имеет»[1027].

Почему же Н. А. Скрыпник, а вместе с ним и «левые» большевики Украины трактовали отделение как сугубо формальное?

Важное значение для них имела ссылка на то, что подобный акт являлся бы формальным именно для сторонников ІІІ, то есть Коммунистического, Интернационала. Однако отсылка к Коминтерну не убеждает, хотя бы потому, что этой организации в то время еще не существовало, шла только подготовительная работа к ее созданию. И даже предвосхищая основные, характерные для будущего Коминтерна черты, вряд ли можно было судить об этом наверняка. Тем более исходить из них как от фактора определяющего. Н. А. Скрыпник специально пытался доказать, что партии – члены ІІ Интернационала, – отличались одна от другой тем, что имели не только различное организационное строение и тактику, но и программы. На международных конгрессах происходила лишь определенная их «притирка», координация линии поведения. Для сторонников Коммунистического Интернационала представление о программе деятельности коммунистов разных стран должно было в корне отличаться. «На данной стадии развития финансового капитала, – говорил основной докладчик по важнейшему вопросу, – задача, которая стоит перед пролетариатом, – это борьба за социалистическую революцию, борьба за диктатуру рабочего класса в ответ на те империалистические пути, которыми проводится разрешение существующих противоречий общественного развития, пути мировой войны, которые в настоящее время поставлены и которые в дальнейшем предвидятся. Соответственно сему для нас программа фактически является одна и та же во всех странах и для всех коммунистических партий. В этом отношении наше понимание партии в ІІІ Интернационале иное, чем во ІІ Интернационале. Теперь все коммунисты всего мира являются фактически одной партией»[1028].

Конечно же, в данном случае довольно безосновательно отождествлялись цели и программы коммунистов разных стран, явно переоценивалась их верность собственным убеждениям – как некий гарант единства, которому не могут помешать ни государственные границы, ни преграды организационного характера. Поэтому и воспринимать изложенные выше рассуждения в качестве весомых, убедительных аргументов нельзя.

В не меньшей степени это касается и попыток докладчика объяснить инициативу образования самостоятельной КП(б)У деятельностью в новых условиях – независимого украинского государства, что предполагает и изменение организационной формы деятельности украинских коммунистов.

Действительно, в одном случае Н. А. Скрыпник считал (по крайней мере, теоретически) Украину государственным образованием, тождественным другим государствам, и, соответственно, приходил к выводу о необходимости отдельной Коммунистической партии. В другом называл гетманскую Украинскую Державу, оккупированную иностранными армиями, эфемерным образованием, причем не только из-за ее марионеточного характера, но и согласно, так сказать, генетической природе. Правда, последнее не мешало утверждать о необходимости отдельной организации партии, но теперь уже объясняя особыми условиями деятельности коммунистов Украины.

В то же время, противореча самому себе, на том же съезде КП(б)У Н. А. Скрыпник пытался утверждать, что «национальный вопрос снят с повестки дня». В протоколах съезда его выступление во время обсуждения резолюции «Украина и Россия» зафиксировано следующим образом: «Тов. Скрыпник доказывает, что лозунг права нации на самоопределение, вплоть до отделения, имел свое оправдание до Октябрьской пролетарской революции. В процессе развертывания борьбы классов мы можем стать на разные позиции в этом вопросе. И именно для Украины характерно диалектическое изменение нашего отношения к этому лозунгу. До Октября наша линия была вполне правильна, но, когда у власти стал пролетариат, положение коренным образом изменилось.

Уже во время Брестских переговоров Всеукраинский съезд Советов высказался против отделения, а теперь мы против отделения подавно, ибо теперь самостоятельность – ширма для контрреволюционной борьбы против Советской власти.

Но первоначальный наш лозунг в свое время имел значение и будет иметь его в первую стадию революции в Австро-Венгрии, хоронить его, во всяком случае, еще рано, ибо он не везде еще пройден и изживается в ходе борьбы»[1029].

Подобную аргументацию необходимости создания независимой от РКП(б) Компартии Украины, исходя из характера отношений между Украиной и РСФСР, трудно признать логичной и убедительной. Скорее, можно говорить об отсутствии до конца продуманной, теоретически проработанной, тщательно выстроенной, взвешенной системы.

Как представляется, не стоит ставить под сомнение искренность стремления большевика первого призыва сохранить единство, боеспособность РКП(б). Но пути достижения этой цели Н. А. Скрыпник избирал и предлагал ошибочные. Как для политического деятеля, даже если бы им была личность со значительно меньшим политическим опытом, оправдать такую позицию нельзя никакими субъективными намерениями и мотивами.

Содокладчик по вопросу о создании КП(б)У Э. И. Квиринг раскритиковал позицию Н. Скрыпника: «Партия коммунистов Украины, несомненно, имеет право и должна организовать, объединить все коммунистические организации на Украине, но эти организации никоим образом не должны выделяться совсем из Российской Коммунистической партии. Украинские организации объединяются на своих съездах и на этих съездах выносят свои решения. Но, товарищи, Россия и Украина слишком тесно связаны, потому и партия наша должна быть связана, и партия украинская может быть только партией автономной в составе Российской Коммунистической партии, с общей программой и с подчинением в вопросах общеполитического характера Всероссийскому Центральному Комитету партии»[1030]. Конечно, отмечал докладчик, опубликовать такое решение в прессе нельзя «по соображениям международной дипломатии». «Но для себя, среди нас, – заявил он, – мы должны знать, что мы крепко связаны с Российской Коммунистической партией, что мы самостоятельны в вопросах местных, что для руководства местной работой мы можем иметь свой центральный комитет, но что в вопросах общепартийных, в вопросах программных мы лишь часть Российской Коммунистической партии…»[1031]

В поддержку каждого из докладчиков выступили по 3 делегата: за Н. Скрыпника высказались С. В. Косиор, Р. Б. Фарбман (Рафаил), В. П. Затонский, а за Э. Квиринга – Е. Б. Бош, Е. Т. Чумак (Омельченко) и Я. А. Яковлев (Эпштейн). Г. Л. Пятаков в дискуссии участия не принимал. Возможно, у него сложилось впечатление, что преимущество и так на стороне «левых»: их аргументация выглядела более развернутой и продуманной. Правые же, в основном, концентрировались на доказательстве несостоятельности позиции и аргументов «левых», демонстрировав, таким образом, недостаток собственного конструктива. Как и во многих других случаях, спасительной «соломинкой» послужила апелляция к «тяжелой артиллерии» – авторитету ЦК РКП[1032], а также заявление части делегатов (речь идет о правых, от имени которых выступил Я. А. Яковлев) с ультимативным требованием принять их проект резолюции. Хотя текст самого заявления не сохранился, на его содержание – как на аргумент – сослался в соответствующем заявлении Г. Л. Пятаков[1033]. Впрочем, и до его выступления, в ходе дискуссии Я. А. Яковлев уже угрожал расколом партии в том случае, если вариант правых не пройдет. «Если вы хотите строить самостоятельную партию, – заявил он, обращаясь к делегатам от “левых”, – (…) вы сделаете это без нас, мы в этом участвовать не будем и останемся в Российской Коммунистической партии»[1034].

Н. А. Скрыпник, обеспокоенный возможным расколом КП(б)У, которая едва только зарождалась, попытался найти компромиссный выход и сразу же после ультиматума Я. А. Яковлева предложил проголосовать сначала за резолюцию Э. И. Квиринга в той части, «которая не покрывает резолюцию тов. Скрыпника»[1035]. Однако попытка примирения не удалась: его предложение было отклонено. Реакция Н. А. Скрыпника была мгновенной и решительной: он снял с согласования свой проект. Хотя его мотивы в протоколе не зафиксированы, в какой-то степени о них все же можно судить гипотетически, с большей или меньшей степенью достоверности, сравнивая и приводя к единому знаменателю другие известные высказывания и рассуждения одного из главных архитекторов КП(б)У.

Очевидно, отклонение съездом предложения о голосовании хотя бы части проекта резолюции Э. И. Квиринга Н. А. Скрыпник воспринял как тревожный сигнал – симптом того, что документ правых будет провален в целом.

Перспектива, которая вырисовывалась, содержала, как минимум, два принципиальных момента, которые настораживали, пугали, совершенно не устраивали Н. А. Скрыпника.

Первый он предвидел заранее. Еще 8 июня 1918 года на заседании Оргбюро по подготовке к съезду КП(б)У он отмечал, «что вопрос о выделении коммунистов Украины в особую партию он никогда не брал вне условия (обстоятельств. – В. С.). Возможно, что на съезде надо будет смотреть иначе на выделение в особую партию, – это будет, например, в случае, если изменятся политические условия. Может возникнуть необходимость в этом и в том случае, если на съезде образуется лево-коммунистическое большинство, которое будет стремиться это выделение в особую партию сделать средством борьбы с Российской Коммунистической партией и ее политикой. (…) Такое большинство может принять ту или другую линию поведения, в зависимости от чего и придется тогда так или иначе относиться к характеру выделения»[1036]. Далее Н. А. Скрыпник предостерегал еще более категорично: «Если на съезде будет большинство лево-коммунистическое, оно может быть разное, может при выделении пойти путем борьбы с РКП, от чего надо уже теперь отмежеваться»[1037].

Не трудно представить себе, что в случае одобрения проектов резолюций «левых» (пусть и с поправками!) по вопросам политическим и тактическим их победа также и в организационных вопросах предоставляла им такие возможности, которыми они могли воспользоваться не наилучшим образом. А противовесов, их сдерживающих, практически бы не оставалось.

Во-вторых, при таких обстоятельствах вполне реальной становилась угроза практических шагов правых, ведущих к расколу партии.

Вероятно, Н. А. Скрыпник понял, что на его глазах, более того, фактически при его активном участии, может быть разрушено здание, на возведение которого он положил столько усилий! Создаваемая партия может стать орудием достижения отнюдь не той цели, к которой он стремился, и будет нанесен вред революционному делу, причем не только в региональном и национальном масштабе.

Конечно, в каких-то деталях реконструкция хода мыслей Н. А. Скрыпника может отличаться от того, которым он был в действительности (проверить истинность наших выводов невозможно). Однако в своей генеральной, стратегической направленности, смысл, логика поступка, думается, воспроизведены верно.

Как бы то ни было, решение Н. А. Скрыпника снять с голосования свою резолюцию стало, очевидно, большой неожиданностью для Г. Л. Пятакова и его единомышленников, нанесло ощутимый удар по их позиции. Ведь не предложив своего проекта документа, они попали в довольно затруднительное положение, едва ли не безвыходное. Начинать все сначала было практически невозможно – делегаты стремились как можно быстрее закончить форум, который и так затянулся. Нельзя было не принимать во внимание и решительного настроя правых, продемонстрированного еще в Таганроге, когда они, в знак несогласия с их позицией, оставили совещание.

В этих обстоятельствах Г. Л. Пятаков действовал оперативно, исходил, прежде всего, из интересов общего дела, стремясь довести до конца процесс создания Компартии Украины. Он выступил с заявлением (в протоколе оно почему-то значится как заявление от украинского съезда)[1038].

На подготовку соответствующего документа времени не было, судя по протоколу, даже перерыв не объявляли, так что Г. Л. Пятаков взял слово сразу же после снятия Н. А. Скрыпником с голосования своей резолюции. В заявлении говорилось: «Считая, что 1) организация Коммунистической партии Украины имеет громадное положительное значение в смысле установления единой, определенной линии борьбы пролетариата против общего врага, организовавшегося в особое государство;

что 2) своеобразные условия борьбы на Украине не могут позволить ЦК РКП действительно руководить борьбой коммунистов на Украине;

что 3) должна быть установлена теснейшая практическая связь с ЦК РКП, но сохранена формальная независимость КПУ от РКП вплоть до момента государственного объединения Украины и России.

Часть съезда считает необходимым образовать формально независимую от ЦК РКП КПУ как часть всемирной Коммунистической партии.

Но ввиду того, что решающее значение имеет объединение всех коммунистических организаций на территории Украины с созданием своего ЦК и своих съездов, что отсутствие формальной связи с РКП решающего значения не имеет, что часть съезда ставит этот вопрос в ультимативной форме в смысле откола ее в случае принятия резолюции о создании КПУ формально независимой от РКП, упомянутая часть съезда, желая во что бы то ни стало избежать раскола, заявляет, что будет голосовать за образование особой КПУ со своими съездами, со своим ЦК, но при голосовании вопроса о сохранении формального подчинения РКП в лице ее съездов и ЦК будет от голосования воздерживаться.

По поручению группы товарищей Г. Пятаков»[1039].

Если внимательно вчитываться в тексты выступлений Г. Л. Пятакова на съезде – вместе с вышеприведенным, – попытаться вывести их равнодействующую, вычленить обобщающую идею, ощутить пафос, дух его речей, думается, найдется достаточно оснований утверждать, что его больше всего заботил не столько сам по себе факт отделения украинской компартии от РКП(б). Главным ему представлялся поиск возможностей для новой партии принимать самостоятельные, независимые решения, ситуативно, тактически обусловленные конкретным положением в Украине, в конкретный момент времени – в 1918 г. По большому счету, работа его мысли была направлена на то, чтобы найти органическое соединение марксистской доктрины, критически осмысленных революционных задач – в самом высоком и широком их понимании – с потребностями максимально эффективной помощи трудящимся Украины, которых жуткие, часто невыносимые условия существования толкали на стихийное противодействие оккупационному и гетманскому режимам. Иначе говоря, шло «нащупывание» варианта оптимального сочетания универсального мирового революционного учения (марксизма) с появившимися после возникновения украинского государства и специфически оформившимися национальными интересами – фактически выкристаллизовывалась одна из первых в истории моделей национального коммунизма. Именно это обстоятельство позволило не по формальным признакам, а согласно сущностным, функциональным критериям отнести Г. Л. Пятакова к когорте тех пионерских деятелей, которые непросто, противоречиво, болезненно творили феномен украинского коммунизма[1040].

То же обстоятельство, что позиция одного из ярчайших лидеров большевиков Украины расходилась с мнением вождя РКП(б), может трактоваться как результат прежде всего принципиальных, ответственных, взвешенных, но различных подходов двух действительно крупномасштабных личностей к назревшим проблемам революционного движения в двух близких, даже в тот момент трудноразделимых регионах, но все же имевших весьма серьезные, даже коренные отличия, что и обусловило несовпадение взглядов на ближайшие цели, пути их достижения.

В таком случае, наверное, не стоит квалифицировать позицию Г. Л. Пятакова как антиленинскую, оппозиционную. Скорее обе незаурядные творческие личности проявляли себя очень похоже, если не одинаково, потому и ход мыслей, и выводы объективно просто не могли быть тождественными.

На съезде же, после во многом непредвиденного поворота событий поименным голосованием (33 делегата – за, против – 5, при 16 тех, кто воздержался) была принята резолюция, постановляющая часть которой сводилась к двум пунктам:

«1) Объединить партийные коммунистические организации Украины в автономную, в местных вопросах, Коммунистическую партию Украины со своим Центральным Комитетом и своими съездами, но входящую в единую Российскую Коммунистическую партию с подчинением в вопросах программных общим съездам Российской Коммунистической партии, и в вопросах общеполитических – ЦК РКП;

2) поручить ЦК РКП связать организационно и тактически Коммунистическую партию Украины с коммунистическими партиями Германии, Австрии и оккупированных областей»[1041].

В резолюции «О партии» нашла свое логическое завершение тенденция к сплочению большевистских организаций во всеукраинском масштабе в составе единой Коммунистической партии.

Вместе с тем следует подчеркнуть, что организаторы КП(б)У, пройдя через этап споров и разногласий, пришли к важному выводу о необходимости определенной автономии (хотя ее можно было трактовать по-разному) республиканской организации большевиков в рамках единой РКП(б) с предоставлением КП(б)У права самостоятельно принимать решение в том, что касается местных, текущих проблем. Выразителями этой позиции были Г. Л. Пятаков, его единомышленники из числа «левых», Н. А. Скрыпник, отстаивавшие независимость КПУ, учитывая особенности текущего момента, интерны международной революции. Элементы автономизма, заложенные в построении Компартии Украины ее первым съездом, воплощали демократические начала, логично согласовывались с принципами национально-государственного строительства.

Однако они так и остались нереализованными. В дальнейшем – и в Гражданскую войну, а особенно и окончательно в послеленинский период партийного строительства – они были даже осуждены и отброшены. А это, в свою очередь, имело как свои «плюсы», так и «минусы».

В условиях оккупации Украины резолюцию «О партии» нельзя было опубликовать, чтобы не дать немецким оккупантам повода обвинить РКП(б) и правительство Советской России в нарушении Брестского мира и сорвать тем самым мирную передышку страны Советов.

В официальном сообщении о I съезде КП(б)У из тактических и дипломатических соображений отмечалось: «Теперь формально закреплена самостоятельность украинских организаций в вопросах украинской работы, ставшая фактом уже давно. Различие в международном положении и различие политических задач насильственно оторвали украинских коммунистов от Российской Коммунистической партии.

Но создание особой Украинской партии – не завоевание для украинских коммунистов, а тяжкая необходимость»[1042].

12 июля, в последний день работы на съезде, рассматривали организационный вопрос. В соответствующей резолюции, предложенной Н. А. Скрыпником, съезд постановил создать на оккупированной территории Украины областные партийные организации. Областные комитеты партии, говорилось в резолюции, «действуют под руководством ЦК КПУ и подчиняются его постановлениям; отношения с ЦК РКП эти областные комитеты ведут через ЦК КПУ»[1043]. Для помощи ЦК КП(б)У и подпольным партийным организациям на территории Советской России предлагалось создать Заграничное бюро ЦК КП(б)У.

В вопросе о названии партии, съезда, Центрального Комитета, Центрального Органа партии съезд без дебатов постановил: «1) Партию назвать: “Коммунистическая партия (большевиков) Украины” (КПУ). 2) Центральный Комитет назвать: “Центральный Комитет Коммунистической партии Украины” (ЦК КПУ). 3) Центральный орган назвать: “Коммунист” (…) 4) Съезд назвать: «I съезд Коммунистической партии (большевиков) Украины»[1044].

Съезд также одобрил вхождение в КП(б)У левых украинских социал-демократов, которые порвали связи с УСДРП, признали себя коммунистами (большевиками) и работали вместе с коммунистами в одних организациях.

На последнем заседании делегаты I съезда КП(б)У избрали Центральный Комитет: 15 членов и 6 кандидатов в члены ЦК КП(б)У.

Членами Центрального Комитета были единогласно избраны: И. К. Амосов, А. С. Бубнов, А. А. Буценко, Ш. А. Грузман, В. П. Затонский, Л. И. Картвелишвили, Э. И. Квиринг, С. В. Косиор, И. М..Крейсберг, И. Х. Лутовинов, Г. Л. Пятаков, П. Л. Ровнер, Л. Л. Тарский, Р. Б. Фарбман, И. И. Шварц. Состав кандидатов в члены ЦК КП(б)У полностью установить не удалось и до этого времени. Список их в стенограмме съезда не сохранился. По материалам последующих пленумов ЦК и другим данным известно, что кандидатами в члены ЦК были избраны Н. А. Скрыпник, М. М. Майоров, П. Ф. Слинько[1045]. Можно предположить, что кандидатом в члены ЦК был также Я. А. Яковлев. Он принимал участие в заседаниях ЦК, а также выступал на встрече с В. И. Лениным 16 октября в 1918 года. Согласно постановления V пленума ЦК КП(б)У, на встречу были приглашены только члены ЦК. Д. З. Лебедь в одном из писем подписался как кандидат в члены ЦК[1046]. Я. Б. Гамарник входил в Оргбюро по созыву съезда, а все его члены были избраны членами или кандидатами в члены ЦК. После съезда он возглавил Одесский подпольный обком КП(б)У.

Образование единого высшего руководящего партийного центра большевистских организаций Украины имело чрезвычайно важное значение, поскольку ЦК должен был осуществлять общее руководство КП(б)У и поддерживать постоянную связь с ЦК РКП(б), который в условиях Брестского мира не имел возможности оказывать прямую и открытую помощь большевикам Украины. На ЦК КП(б)У возлагалась также выработка – в русле общепартийной линии – тактики революционной борьбы за восстановление и укрепление власти Советов на Украине, а также руководство этой борьбой. 13 июля 1918 года состоялся первый пленум новоизбранного ЦК Компартии Украины, который определил структуру высшего выборного органа.

Высший и самый ответственный в партии пост секретаря Центрального комитета Коммунистической партии (большевиков) Украины был доверен Г. Л. Пятакову. Его бесспорное лидерство в партии, высочайший авторитет были подкреплены избранием в Заграничное бюро для помощи подпольным организациям и осуществления связи с ЦК РКП(б) (в состав бюро вошли также Э. И. Квиринг, С. В. Косиор, В. П. Затонский, И. И. Шварц) и редколлегию центрального печатного органа – еженедельника «Коммунист» (вместе с А. С. Бубновым и В. П. Затонским).

Главным итогом работы I съезда большевиков Украины стало создание Коммунистической партии республики как составной части РКП(б). Следовательно, был достигнут решающий успех в консолидации сил коммунистов Украины. Те же противоречия, которые все еще сохранялись, преодолевались в последующей практической работе, способствовали дальнейшей консолидации партийных рядов.

Таким образом, детальный анализ многогранного процесса создания КП(б)У показывает, что на практике, под давлением отчасти объективных обстоятельств, отчасти под влиянием субъективных факторов дело пришло к сложнейшему симбиозу. С одной стороны, в полной мере проявилось искреннее желание крепить интернациональное единство трудящихся Украины и России, выразителем и авангардной силой чего была созданная КП(б)У. С другой стороны, налицо было стремление как можно больше учесть в сложившейся обстановке украинский национальный интерес. То есть в результате воплотилось и стремление выдержать основополагающий интернационалистский принцип и, одновременно, обеспечить возможность для маневра, остаться в единении со своей нацией, ее основным массивом, «сработать» на украинский интерес. Возникающие при этом противоречия, по большому счету, не носили определяющего характера, не могли существенно повлиять на стратегию тяготения украинского и российского народов к достижению равноправных, дружеских, союзных отношений.

Примечания

1

Верстюк В. Ф. Революція 1917–1920 рр. і українсько-російські відносини // Україна і Росія в історичній ретроспективі. Нариси в 3-х томах. Т. 1. Верстюк В. Ф., Горобець В. М., Толочко О. П. Українські проекти в російській імперії. К., 2004. С. 412–499; Штепа П. Українець і москвин: дві протилежності. Дрогобич. 2008. 688 с.; Мірошниченко Ю. Р., Удовік С. А. ХХ століття – Революція і громадянська війна в Україні // Русь – Україна: становлення державності. У 2-х т. Т. 2. Русь – Україна: від імперії до незалежності. К., 2011. С. 162–303.

2

Кучма Л. Украина – не Россия. М., 2003. 560 с.

3

См., напр.: Дикий А. Красная свитка: неизвращенная история Украины – Руси от запорожцев до коммунистов. М., 2007. 448 с.; Север А. Русско-украинские войны. М., 2009. 384 с.

4

Украинский сепаратизм в России. идеология национального раскола. Сборник. М., 1988. 432 с.

5

Там же. С. 5–22.

6

Там же. С. 6–7.

7

Проблемы истории Новороссии. Сборник статей. М., 2015. 232 с.; История Новороссии. М. – СПб., 2018. 864 с.

8

Тишков В. А. Российский народ. Книга для учителей. М., 2010. 192 с.

9

Там же. С. 6.

10

Там же. С. 5–6.

11

Там же. С. 12, 53, 59, 145, 148 и др.

12

Там же.

13

Украинство: кем и зачем оно сконструировано. М., 2017. 672 с.

14

См., напр.: История Украины. СПб., 2015. 508 с.

15

См.: Україна – Росія: діалог історіографій. Матеріали міжнародної наукової конференції. К.-Чернігів, 2007; Гражданский диалог Москва – Киев. М., 2010. 244 с.; 256 с.; Русско-украинский исторический разговорник. Опыты общей истории. М., 2017. 182 с.

16

См., напр.: Солдатенко В. Ф. Трибуна пролетарского интернационализма. Большевистская пресса в борьбе за пролетарский интернационализм в период подготовки и проведения Великой Октябрьской социалистической революции. К., 1977. 182 с.; Он же. Боротьба більшовиків України за інтернаціональне згуртування російських і українських трудящих в період підготовки Великого Жовтня // Український історичний журнал. 1982. № 11. С. 25–37; Он же. Великий Октябрь и вопросы советского национального строительства // Межнациональные отношения и национальная политика КПСС. М., 1989. С. 25–27; Он же. Україна і Росія в конфліктах: історичні паралелі і уроки // Державність. 1994. № 1. С. 88–89; Он же. Проблеми автономії й федерації в політиці Центральної Ради // Українська центральна Рада: поступ націєтворення та державобудівництва. К., 2002. С. 18–26; Он же. До конфлікту Раднаркому Росії з Центральною Радою // Події і особистості революційної доби. К., 2003. С. 75–108; Он же. До історії українсько-російських взаємин 1917 – на початку 1918 рр. // Пам'ять століть. 2003. № 6. С. 52–80; Он же. Историческое наследие Переяслава и поиск путей разрешения украинско-российских противоречий в ХХ веке // Історичний журнал. 2004. № 3. С. 73–82; То же // История русско-украинских отношений в XVII – XVIII веках (к 350-летию Переяславской Рады). Бюллетень. Вып. 2. РАН. М., 2006. С. 36–49, 109–110; Он же. Надзвичайне повноважне посольство УСРР до Москви 1918 року // Україна дипломатична. Науковий щорічник. К., 2005. № 5. С. 327–339; Он же. Федеративная модель национально-государственного устройства в свете российско-украинского опыта российско-украинских отношений // От древней Руси к Российской Федерации. История Российской государственности. СПб., 2013. С. 92–106; Он же. Украинские интеллектуалы и поиск модели рационального национально-государственного устройства России: исторический дискурс // Российская государственность: опыт 1150-летней истории. Материалы Международной научной конференции (Москва, 4–5 декабря 2012 г.). М., 2013. С. 256–271; То же. Восточнославянская цивилизация. История и современность. К.-Минск-М., 2013. С. 145–169; Он же. Федерализм в истории украинско-российских отношений // Российско-украинское обозрение. К., 2013. № 1. С. 23–31; Он же. Упущенный шанс достижения мирного соглашения между УНР и РСФСР // Там же. 2015. № 3(8). С. 27–33; 2017. № 01(09). С. 13–27; Он же. Россия – Крым – Украина. Опыт взаимоотношений в годы революции и Гражданской войны. М., 2018. 167 с. и др.

17

См.: Солдатенко В. Ф. Українська революція. Історичний нарис. К., 1999. 976 с.; Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки. У 4-х т. Т. 1. Рік 1917. Харків, 2008. 560 с.; Т. ІІ. Рік 1918. К., 2009. 411 с.; Т. ІІІ. Рік 1919. К., 2010. 453 с.; Т.IV. Рік 1920. К., 2010. 442 с.; Он же. Революційна доба в Україні (1917–1920 роки): логіка пізнання, історичні постаті, ключові епізоди. К., 2011. 568 с. (2-е изд. испр. и доп. К., 2012. 522 с.); Он же. Гражданская война в Украине. 1917–1920 гг. М., 2012. 672 с.; Он же. Украина в 1917–1920 гг. // История Украины. К.—М., 2018. С. 283–312 и др.

18

Среди новейших российских изданий следует выделить: Российская революция 1917 года: власть, общество, культура. В 2-х т. М., 2017. Т. 1. 743 с.; Т. 2. 591 с.; Революция 1917 года в России. Аннотированный каталог научной литературы, изданной при финансовой поддержке РФФИ. М., 2017. 228 с.; Шубин А. В. Старт страны Советов. Революция. Октябрь 1917 – март 1918. СПб.,2017. 448 с.; Костриков С. П., Кострикова Е. Г. Локомотивы истории. Революционный 1917. М., 2017. 224 с.; От Великого Октября к советскому социализму. Взгляд 100 лет спустя. М., 2017. 495 с.; Революция 1917 года глазами ее руководителей. М., 2017. 351 с.; Гефтер М. 1917: неостановленная революция. Сто лет в ста фрагментах. В разговоре с Глебом Павловским. М., 2017. 224 с.; Идзинский В. Движущие силы и сущность Великой российской революции. М.,2017. 180 с.

В Украине новейшие подходы и позиции были обозначены главным образом в журнальных публикациях и выступлениях на конференциях. Среди них: Виступ академіка В. А. Смолія на міжнародній науковій конференції «Революція, державність, нація: Україна на шляху самоствердження (1917–1921 рр.)» (Київський національний університет імені Тараса Шевченка, 1 червня 2017 р.) // Український історичний журнал. 2007. № 3. С. 4–7; Верстюк В. Ф. Від «Великой Октябрьской социалистической революции и гражданской войны на Украине (1917 – 1920)» до «Нарисів історії Української революції» й далі: трансформації дослідницької парадигми // Український історичний журнал. 2017. № 3. С. 8–23; Міжнародна наукова конференція «Революція, державність, нація: Україна на шляху самоствердження (1917–1921 рр.)» // Там же. С. 211; Он же. Революція 1917–1921 рр. у різних форматах (гортаючи числа «Українського історичного журналу») // Там же. № 6. С. 105–122; Он же. Центральна Рада – активній чинник національно-демократичного дискурсу революції // Круглый стол к 100-летию Украинской революции. Эпоха Центральной Рады (март 1917 – апрель 1918 гг.) Взгляд из современности. 22 ноября 2017 года. Программа.

19

См., напр.: Горєлов М. Є., Моця О. П., Рафальський О. О. Цивілізаційна історія України. К., 2005. 632 с.; Яковенко И. Г.Познание России. Цивилизационный анализ. М., 2012. 671 с.; Цивілізаційний вибір України: парадигма осмислення і стратегія дії: національна доповідь. К., 2016,284 с.; Стан сучасного українського суспільства: цивілізаційний вимір. К., 2017 198 с.

20

Беляков С. С. Весна народов. Русские и украинцы между Булгаковым и Петлюрой. М., 2020. 749 с.

21

Толочко П. П. Киев и Новгород в Х – ХIII вв. Исторические очерки. К., 2018. 256 с.

22

Там же. С. 172.

23

Толочко П. П. Древнерусская народность. Воображаемая или реальная. К., 2010. 300 с.; Он же. Откуда пошла Русская земля. К., 2016. 292 с.

24

См.: Брайчевський М. Ю. Про походження українського народу // Матеріали до української етнології. Вип. 1(4). К., 1995. С. 72–82; Ричка В. М. Київська Русь: проблеми, пошуки, інтерпретації // Український історичний журнал. 2001. № 2. С. 23–33; Баран В. Д., Баран Я. В. Історичні витоки українського народу. К., 2005. 208 с.; Залізняк Л. Походження українців: між наукою та ідеологією. К., 2008. 104 с.

25

Залізняк Л. Новітні міфи та фальшивки про походження українців. К., 2008. 136 с.

26

Лисяк-Рудницький І. Формування українського народу й нації (методологічні завваги) // Лисяк-Рудницький І. Історичні есе. В 2 т. Т. 1. К., 1994. С. 27.

27

См.: Котляр Н. Ф. Історія дипломатії Південно-Західної Русі. К., 2002. 248 с.

28

История Украины VI – XXI в. С. 113.

29

Лисяк-Рудницький І. Формування українського народу і нації // Лисяк-Рудницький І. Історичні есе. В 2 т. Т. 1. К., 1994. С. 11–27.

30

Там же. С. 18, 21, 25.

31

Там же. С. 21, 24; Лисяк-Рудницький І. Зауваги до проблеми історичних та неісторичних націй // Там же. С. 29–39.

32

Национально-освободительная война украинского народа (1648–1654) // История Украины. VI – XXI вв. К., М., «Киевская Русь», Кучково поле. 2018. С. 156–171.

33

См.: Борисенко В. Й. Національно-визвольна революція 1648 р. в Україні (до постановки проблеми) // Богдан Хмельницький та його доба (Матеріали міжнародної конференції, присвяченої 400-річчю від дня народження Великого гетьмана). К., 1996. С. 38–40; Степанков В. С. Українська революція 1648–1676 рр. у контексті Європейського революційного руху XVI – XVII ст.: спроба порівняльного аналізу // Український історичний журнал. 1997. № 1. С. 3–21; Смолій В. А., Степанков В. С. Українська національна революція 1648–1676 рр. крізь призму століть // Український історичний журнал. 1998. № 1. С. 3–24; № 2. С. 3–25; № 3. С. 3–12; Степанков В. С. Українська національна революція XVII століття: причини, типологія, хронологічні межі (дискусійні нотатки) // Національно-визвольна війна українського народу середини XVII ст.: політика, ідеологія, військове мистецтво. К., 1998. С. 26–45; Солдатенко В. Ф. Революції та історичний поступ України // Політична думка. Український науковий журнал (українською, англійською та російською мовами). К., 1999. № 1–2. С. 154–167; Національна революція. Створення козацької держави // Історія України. Навчальний посібник. Вид. 3-е доповнене й перероблене. К., 2002. С. 88–128; Смолій В., Степанков В. Українська національна революція XVII ст. (1648–1676 рр.). К., 2009. 447 с.

34

Переяславська рада 1654 року: історичне значення та політичні наслідки. Збірник наукових статей. К., 2004. 352 с.; Переяслав 1654 р. К., 2012. ….с.

35

Рафальський О. О. Переяславський договір України з Росією 1654 року. Ретроспективний аналіз. К., 2004. 296 с.; Горєлов М., Моця О., Рафальський О. Цивілізаційний крах Переяславського проекту (Україна і Московія: історія співіснування та ворожнечі). К., 2017. 256 с.

36

Верстюк В. Ф., Горобець В. М., Толочко О. П. Українські проекти в Російській імперії // Україна і Росія в історичній ретроспективі. Нариси в 3-х томах. К., 2004. С. 17–28.

37

См.: Смолій В. А., Степанков В. С. Богдан Хмельницький. Соціально-політичний портрет. К., 1995. С 284 – 288; Степанков В. Переяслав 1654 року: витоки, сутність, наслідки // Україна та Росія: проблеми політичних і соціокультурних відносин. Збірник наукових праць. К., 2003. С 85–127; Горобець В. М. Договір 1654 р.: його політичне навантаження та правовий зміст // Верстюк В. Ф., Горобець В. М., Толочко О. П. Україна і Росія в історичній ретроспективі. С. 28–29; Рафальський О. О. Переяславський договір України з Росією 1654 року. С. 38.

38

См., напр.: Грабовський С.,Ставрояні С., Шкляр Л. Світло і тіні Переяславської ради // Geneza journal. 1994. № 1. С. 114–127; Переяславська угода 1654 року: історичні уроки для українського народу. Аналітичні оцінки Національного інституту стратегічних досліджень. К., 2004. 26 с.

39

См.: Воссоединение Руси: сб. документов и материалов для преподавателей и учителей истории. К., 2008. 276 с.

40

Там же. С. 37–240.

41

См., напр.: Бульвинский А. Г. Українсько-російські взаємини 1657–1659 рр. в умовах цивілізаційного розмежування на сході Європи. К., 2008. С. 153–154, 273–274 и др.

42

См., напр.: Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV – XVIII в. Т. 3. М., 1992. С. 14, 18, 19, 48, 60–62; Бульвинский А. Г. Назв. произв. С. 154, 274 и др.

43

См.: Горобець В. М. Українсько-російське зближення / відчуження другої половини XVII ст. як результат багатофакторної взаємодії; Політико-правове і соціокультурне означення України – Малоросії в системі російської лояльності; Українська автономія та російський централізм епохи становлення і розбудови імперії // Верстюк В. Ф., Горобець В. М., Толочко О. П. Україна і Росія в історичній ретроспективі. С. 34–249.

44

См.: Солдатенко В. Ф. Историческое наследие Переяслава и поиск путей разрешения украинско-российских противоречий в ХХ веке // История русско-украинских отношений в XVII – XVIII веках (К 250-летию Переяславской Рады). Бюллетень. Выпуск 2. М., 2006. С. 37.

45

См.: Смолій В. А., Степанков В. С. Українська національна революція 1648–1676 рр. крізь призму століть // Український історичний журнал. – 1998. № 1. С. 3–24; № 2. С. 3–25; № 3. С. 3–12.

46

Цит. по: Овсій І. О. Зовнішня політика України. Від давніх часів до 1944 року. К., 1999. С. 138.

47

Переяславська угода 1654 року: історичні уроки для українського народу. Аналітичні оцінки Національного інституту стратегічних досліджень. К., 2004. С. 19.

48

См.: Национальная политика. История и современность. М., 1997. С. 54–55.

49

См.: Сахаров А. Н. Россия в начале ХХ века: народ, власть, общество. Введение // Россия в начале ХХ века. М., 2002. С. 32–33; Он же. // Сахаров А. Н. Россия: Народ. Правители. Цивилизация. М., 2004. С. 316–317; Гатагова Л. С. Межэтнические отношения // Россия в начале ХХ века. С. 146, 163 и др.

50

См., напр.: Михутина И. В. Украинский вопрос в России (конец ХІХ – начало ХХ века). М.,2003. С. 21–30; Ее же. Переяславская Рада и историческая судьба Галиции // История русско-украинских отношений в XVII – XVIII веках (К 350-летию Переяславской Рады). Бюллетень. Выпуск 2. М., 2006. С. 49.

51

Булдаков В. Семнадцатый век и семнадцатый год // Родина. Российский исторический иллюстрированный журнал. Россия и Украина: вехи истории. М., 1999. № 8. С. 104.

52

Каппелер А. Мазепинцы, малороссы, хохлы: украинцы в этнической иерархии Российской империи // Россия – Украина: история взаимоотношений. М., 1997. С. 138.

53

Скрипник М. Статті й промови. Т. ІІ. Ч. ІІ. Харків, 1931. С. 12; Солдатенко В. Ф. Незламний. Життя і смерть Миколи Скрипника. К., 2002. С. 133–134; Он же. Высокое стремление. Судьба Николая Скрыпника. М., 2018. С. 209–211.

54

Сахаров А. Н. Основные этапы и особенности русского национализма // Россия в ХХ веке. Проблемы национальных отношений. М., 1999. С. 23–24.

55

Булдаков В. П. Феномен революционного национализма в России // Россия в ХХ веке. Проблемы национальных отношений. М., 1999. С. 209.

56

См.: Михутина И. В. Украинский вопрос в России. С. 31; Солдатенко В. Ф. Теоретические обоснования украинских проектов трансформации Российского централизованного государства в Федеративную демократическую республику и революционная практика 1917–1922 годов // Гілея. Науковий вісник. Збірник наукових праць. Історія. Політологія. Філософія. Вип. 17. К., 2008. С. 4–25.

57

Головченко В. І., Солдатенко В. Ф. Українське питання в роки першої світової війни. К., 2009. 448 с.

58

См.: Марчуков А. В. Украина глазами российского «освободительного» движения: истоки коллективного стереотипа // История народов России в исследованиях и документах. Вып. 8. М., 2018. С. 259–279.

59

См.: Толочко О. П. Російське «відкриття» України // Верстюк В. Ф., Горобець В. М., Толочко О. П. Україна і Росія в історичній ретроспективі. С. 273–279.

60

Памятник Тысячелетию Государства Российского в Новгороде. Специальный выпуск Новгородского музея-заповедника. С. 1–4.

61

Цит. по: Толочко О. П. Максимович versus Погодін // Верстюк В. Ф., Горобець В. М., Толочко О. П. Україна і Росія в історичній ретроспективі. С. 334.

62

Там же.

63

См. подробнее: Політична історія України. ХХ ст.: У 6 т. Т. 1. На зламі століть (кінець ХІХ ст. – 1917 р.). К., 2002. С. 93–218; 269–340; Головченко В. І., Солдатенко В. Ф. Українське питання в роки Першої світової війни. К., 2009. С. 15–100; Соціально-політичні трансформації в Україні: від задумів до реалій. К., 2009. С. 54–115 и др.

64

См.: Солдатенко В. Ф. «Українська карта» в передвоєнних міжнародних стосунках // Історія України. Навчальний посібник. Вид. 3-е, доповнене й перероблене. К., 2002. С. 197–200; Он же. «Українська тема» в політиці держав австро-німецького блоку й Антанти // Велика війна 1914–1918 рр. і Україна. У двох книгах. Книга 1. Історичні нариси. К., 2014. С. 80–109.

65

Винниченко В. Відродження нації. К.-Відень, 1920. Ч. І. С. 35.

66

Там же. С. 39–40.

67

Там же. С. 41.

68

Солдатенко В.Ф. Світова війна й політичні сили українства // Історія України. Навчальний посібник. С. 202.

69

Там же. С. 203.

70

См.: Головченко В. И., Солдатенко В. Ф. Українське питання в роки Першої світової війни. С. 48–100; Они же. Україна в контексті світових тенденцій зламу століть // Нариси історії Української революції 1917–1921 років. У двох книгах. Книга перша. К., 2011. С. 13–86.

71

См.: Головченко В., Матвієнко В., Солдатенко В. Дипломатична історія України (кінець ХІХ – перша чверть ХХ століття). К., 2011. С. 32–67.

72

См.: Солдатенко В. Ф. Загострення українського питання в перебігу війни // Історія України. С. 206.

73

Там же.

74

Там же. С. 206–207.

75

Там же. С. 206.

76

Булдаков В. П. Хаос и этнос. Этнические конфликты в России, 1917–1918 гг. Условия возникновения, хроника, комментарий, анализ. М., 2010. 1096 с.

77

См. Гюго Виктор. Человек, который смеется // Гюго В. Собр. соч. в шести томах. Т. 5. М., 1988. С. 337–343 и др.

78

Булдаков В. П. Хаос и этнос. С. 11, 13.

79

См.: Там же. С. 3–4.

80

Булдаков В. П. Красная смута. Природа и последствия революционного насилия. М.,1997. 376 с.

81

Булдаков В. П. Красная смута. Природа и последствия революционного насилия. Изд. 2-е. М., 2010. 967 с.

82

См., напр.: Булдаков В. П. Революция 1917 года: мифы, которые мы выбираем // Вестник Тверского государственного университета. Серия история. 2017. № 1; Он же. Русская революция: утопия, память, наука // Форум новейшей восточноевропейской истории и культуры. 2017. № 1.; Он же. «Тонкие материи» революции и «ментальные ступоры» историографии // Воронцово поле. Вестник фонда «История Отечества». 2017. № 1; К сталинской диктатуре // Уроки Октября и практики советской системы // Материалы Х международной научной конференции. Москва. 5–7 декабря 2017 г. (История сталинизма. Дебаты). М., 2018. С. 156–166.

83

См., напр.: Солдатенко В. Ф. Революции и историческая поступь Украины // Политическая мысль. 1999. № 1–2. С. 154–167; Он же. Вступ. Короткі нотатки про революції, кон’юнктуру та історіографію // Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки. В 4-х т. Т. І. Рік 1917. Харків, 2008. С. 7- 84; Он же. Момент істини (Роздуми про революції та їх роль в українській історії) // Солдатенко В. Ф. Революційна доба в Україні (1917–1920 роки): логіка пізнання, історичні постаті, ключові епізоди. К., 2011. С. 394–460; Он же. Культура національної пам’яті (на прикладі ставлення до історії революцій) // Солдатенко В. Ф. Національна пам'ять (ресурси та наголоси). К., 2016. С. 52–89 и др.

84

Российское законодательство Х-ХХ веков. В 9 т. Т. 9. Законодательство эпохи буржуазно-демократических революций. М., 1994. С. 124–125.

85

Вестник Временного правительства. 1917. 7 марта.

86

Там же. 3 сентября.

87

Российская революция 1917 года: власть, общество, культура. Т. 1. С. 462.

88

Архив новейшей истории России. Серия: Публикации. Т. 1. Март – апрель 1917 г. М., 2001. С. 142–143.

89

Российская революция 1917 года: власть, общество, культура. Т. 1. С. 151, 494–495.

90

Українська Центральна Рада. Документи і матеріали. У двох томах. Т. 1. 4 березня – 9 грудня 1917 р. К., 1996. С. 39.

91

Киевская мысль. 1917. 5 марта.

92

Український національно-визвольний рух. Березень – листопад 1917 року: Док. і матеріали. К., 2003. С 37.

93

Там же. С. 37–145.

94

Українська Центральна Рада. Документи і матеріали. Т. 1. С. 38.

95

Там же. С. 37, 41–43.

96

Там же. С. 44–45.

97

Вісті з Української Центральної ради. 1917. 19 березня. № 1.

98

Там же.

99

Грушевський М. Вільна Україна // Великий Українець. Матеріали з життя та діяльності М. С. Грушевського. К., 1992. С. 99–100.

100

Он же. Хто такі українці і чого вони хочуть // Там же. С. 69–74; Якої ми хочемо автономії і федерації // Там же. С. 115.

101

Винниченко В. Відродження нації. Ч. І. С. 44–45.

102

Грушевський М. Якої ми хочемо автономії і федерації // Великий Українець. С. 121–131.

103

Грушевський М. Звідки пішло українство і до чого воно йде // Великий Українець. С. 91.

104

Там же. С. 92.

105

См.: Солдатенко В. Ф. Деміурги революції. Нарис партійної історії України 1917–1920 рр. С. 39–40.

106

Он же. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки. Т. І. С. 172–174; 228–241.

107

Винниченко В. Відродження нації. Ч. І. С. 42–43.

108

Українська Центральна Рада. Документи і матеріали. Т. 1. С. 54–55.

109

Вісті з Української Центральної Ради. 1917. № 8. Травень.

110

Там же.

111

См.: История Новороссии. М., 2018. С. 441.

112

См.: Солдатенко В. Ф. Українська революція. Історичний нарис. С. 211–232.

113

Вісті з Української Центральної Ради. 1917. № 9. Травень (май). В датировании номера очевидная техническая ошибка. – <emphasis>В. С.</emphasis>

114

Ленин В.И. Украина // Полн. собр. соч. Т. 32. С. 341.

115

Там же. С. 342.

116

Там же.

117

Ленинский сборник. XXI. М., 1933. С. 33.

118

Голос социал-демократа (Киев). 1917. 9 апреля.

119

См.: Солдатенко В. Ф. Наймасштабніша опозиція в РСДРП(б) курсу на соціалістичну революцію // Революційна доба в Україні: логіка пізнання, історичні постаті, ключові епізоди. К., 2011. С. 63–76; Его же. Георгий Пятаков: оппонент Ленина, соперник Сталина. М., 2017. С. 108–127; Киевский комитет, выслушав и обсудив тезисы В. И. Ленина, находит их в общем неприемлемыми. Апрель 1917 г. // Исторический архив. 2017. № 2. С. 3–29; «Точка зрения Ленина в конце конференции захватила громадное большинство». Из протокола Киевского комитета РСДРП(б) от 8 мая 1917 г. // Там же. 2017. № 3. С. 12–23.

120

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 168.

121

1917 год в Горловско-Шербиновском районе. // Борьба за Октябрь на Артемовщине: Сб. воспоминаний и статей. Харьков, 1929. С. 132.

122

Борьба за власть Советов в Донбассе: Сб. документов и материалов. Сталино, 1957. С. 60.

123

Великая Октябрьская социалистическая революция на Украине, февраль 1917 – апрель 1918: Сборник документов и материалов: В 3 т. К., 1957. Т. 1: Подготовка Великой Октябрьской социалистической революции на Украине, февраль – октябрь 1917. С. 102.

124

Донецкий пролетарий (Луганск). 1917. 21 июня.

125

См.: Гриценко А. П. Робітничий клас України у Жовтневій революції. К., 1975. С. 77–78.

126

Жуковский Й. (Трубний Мирон). На шляхах до Жовтня. // Борці за Жовтень розповідають. 1957. С. 117.

127

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 70. Оп. 3. Д. 59. Л. 81, 217.

128

Ленин В. И. Пролетарская революция и ренегат Каутский // Полн. собр. соч. Т. 37. С. 295.

129

Гриценко А. <emphasis>П</emphasis>. Робітничий клас України у Жовтневій революції. С. 96.

130

Короливский С. М., Рубач М. А., Супруненко Н. И. Победа Советской власти на Украине. М., 1967. С. 47.

131

Гамрецький Ю.М., Тимченко Ж. П., Щусь О. Й. Ради України в 1917 р. К., 1974. С. 17.

132

См.: Тимченко Ж. П. Селянські з’їзди на Україні в 1917 р. // Український історичний журнал. 1969. № 11. С. 113, 114–117.

133

Звезда (Екатеринослав). 1917. 14 июля.

134

Правда (Петроград). 1917. 6 мая.

135

Голуб П. А. Партия, армия и революция: Отвоевание партией большевиков армии на сторону революции, март 1917 – февр. 1918. М. 1967. С. 34.

136

Щусь О. Й. Створення Рад солдатських депутатів у тилових гарнізонах України в 1917 р. // Великий Жовтень і громадянська війна на Україні. К., 1982. С. 54.

137

Голуб П. Солдатские массы Юго-Западного фронта в борьбе за власть Советов. К., 1958. С. 40.

138

Голос социал-демократа (Киев).1917. 1 июня.

139

Борьба большевиков за армию в трех революциях. М., 1969. С. 156.

140

См.: 1917 года на Киевщине. Хроника событий. Харьков, 1928. С. 142–144; Українська Центральна Рада. Документиі матеріали. Т. 1. С. 160–163; Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки. Т. 1. Рік 1917. С. 281–284.

141

Верстюк В. Ф. Українська Центральна Рада. Навчальний посібник. К. 1997. С. 165.

142

Українська Центральна Рада. Документи і матеріали. Т. 1. С. 160–168.

143

См.: История Новороссии. С. 442.

144

Детальное освещение вопроса см.: Солдатенко В. Ф., Солдатенко І. В. Виступ полуботківців у 1917 р. (Спроба хронікально-документальної реконструкції подій) // Український історичний журнал. 1993. № 7/8. С. 17–29; № 9. С. 28–39; № 10. С. 3–20.

145

См.: Солдатенко В. Ф., Хало Л. Г. Військовий чинник у боротьбі за політичну владу в Україні в 1917–1918 рр. К., 2002. С. 51–55.

146

Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки. Т. І. Рік 1917. С. 309–324.

147

Киевская мысль. 1917. 6 июля.

148

Грушевский М. Спомини //Київ. 1989. № 10. С. 146.

149

Робітнича газета (Київ). 1917. 6, 7, 10 липня.

150

Капелюшный В. П. Здобута і втрачена незалежність: історіографічний нарис української державності доби національно-визвольних змагань (1917–1921 рр.). К., 2003. С. 128–129.

151

<emphasis>Грушевский М. </emphasis>Спомини //Київ. 1989. № 10. С. 146.

152

Там же.

153

См.: Солдатенко В. Ф., Хало Л. Г. Військовий чинник у боротьбі за політичну владу в Україні в 1917–1920 рр. С. 143–146.

154

Киевская мысль. 1917. 6 августа.

155

Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки. Т. 1. Рік 1917. С. 348–356.

156

Грушевский М. Спомини //Київ. 1989. № 10. С. 123.

157

Українська Центральна Рада. Документи і матеріали. Т 1. С. 264–265.

158

Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки. Т. 1. Рік 1917. С. 392–396.

159

Українська Центральна Рада. Т 1. С. 194, 252–253, 334, 338, 346–348.

160

См.: Солдатенко В. Ф. Володимир Винниченко: на перехресті соціальних і національних прагнень. К., 2005. С. 86–87.

161

Голос социал-демократа (Киев). 1917. 14 марта.

162

Голос социал-демократа (Киев). 1917. 13 августа.

163

Подготовка Великой Октябрьской социалистической революции на Украине: сб. документов и материалов. К., 1955. С. 530–531.

164

Большевистские организации Украины в период подготовки и проведения Великой Октябрьской социалистической революции (март-ноябрь 1917 г.): сб. документов и материалов. К., 1957. С. 448.

165

Звезда (Екатеринослав). 1917. 4 сентября.

166

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 70. Оп. 3. Д. 31. Л. 32–33; Звезда (Екатеринослав). 1917. 1 сентября.

167

Известия Армейского комитета ХI армии (Староконстантинов). 1917. 10 сентября.

168

Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА). Ф. 2148. Оп. 5. Д. 13. Л. 11.

169

Боротьба за владу Рад на Поділлі (березень 1917 р. – лютий 1918 р.). Документи і матеріали. Хмельницький, 1957. С. 102–104.

170

Голос социал-демократа (Киев). 1917. 9 и 20 октября.

171

Рабочий путь (Петроград). 1917. 13 сентября.

172

Великая Октябрьская социалистическая революция на Украине. Февраль 1917 – апрель 1918. Сборник документов и материалов. Т. 1. С. 831.

173

Голос социал-демократа (Киев). 1917. 25 октября.

174

Великая Октябрьская социалистическая революция и победа Советской власти на Украине. Хроника событий. Ч. 1. С. 662.

175

РГАСПИ. Ф. 565. Оп. 1. Д. 47. Л. 34 об.

176

См.: Исторический опыт трех российских революций. – Кн 3-я. Коренной переворот в истории человечества. Великая Октябрьская социалистическая революция. М., 1987. 655 с.; Зародов К. И. Три революции в России и наше время. 3-е изд., перераб. и доп. М., 1983. 640 с.; Волобуєв П. В. Выбор путей общественного развития: теория, история, современность. М., 1987. 312 с.; Гапоненко Л. С. Решающая сила Великого Октября. М., 1977; Смирнов А. С. Большевики и крестьянство в Октябрьской революции. М., 1976. 232 с.; Голуб П. А. Большевики и армия в трех революциях. М., 1977. 320 с.; Борьба за массы. Разработка левоблокистской тактики и борьба большевиков за ее осуществление в трех революциях в России: Пролетариат и средние городские слои. М., 1981. 303 с.; Борьба партии большевиков за создание политической армии демократической и социалистической революции (1905–1917). Киев, Одесса. 1983. 236 с. и др.

177

См., напр.: Волкогонов Д. Ленин: Политический портрет. В 2-х кн. Кн. 1. М., 1994. С. 276–279 и др.

178

См. напр.: В авангарді революційних мас: більшовики України на чолі народних мас України у Жовтневій революції. К., 1977. 206 с.; В борьбе за власть Советов на Украине. Из истории борьбы большевистских организаций за завоевание и укрепление Советской власти на Украине. К., 1977. 348 с.; Варгатюк П. Л., Курас И. Ф., Солдатенко В. Ф. В. И. Ленин и большевистские организации Украины в Октябрьской революции. К., 1980. 373 с.; За власть Советов на Украине. Из истории борьбы большевистских организаций (1917–1920 годы). К., 1988. 315 с.

179

Второй Всероссийский съезд Советов Р. и С. Д. М.—Л., 1928. С. 113–153; Варгатюк П. Л., Солдатенко В. Ф., Шморгун П. М. В огне трех революций. Из истории борьбы большевиков Украины за осуществление ленинской стратегии и тактики в трех российских революциях. С. 459–460.

180

Грушевський М. Ілюстрована історія України. Київ – Відень, 1919. С. 552.

181

Винниченко В. Відродження нації. Ч. ІІ. С. 64.

182

Там же. С. 63–66.

183

1917 год на Киевщине. Хроника событий. С. 309–311.

184

Робітнича газета (Киев).1917. 27 жовт.

185

Нова Рада (Киев). 1917. 27 жовт.

186

1917 год на Киевщине. С. 311; Робітнича газета (Киев). 1917. 27 жовт.

187

Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції. Т. ІІ. Відень, 1921. С. 42.

188

Робітнича газета (Киев). 1917. 26 жовт.; Нова Рада (Киев). 1917. 27 жовт.

189

Народна воля (Киев). 1917. 27 жовт.; Нова Рада (Киев). 1917. 27 жовт.

190

Літопис революції. 1929. № 3. С. 142.

191

У дні Жовтня. Спогади учасників боротьби за владу Рад на Україні. К., 1967. С. 3.

192

Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції. Т. ІІ. С. 43.

193

Там же.

194

Там же. С. 44.

195

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. І. Ужгород, 1932. С. 161.

196

Нова Рада (Киев). 1917. 28 жовт.

197

1917 год на Киевщине. Хроника событий. С. 295.

198

Там же. С. 324–325.

199

Киевская мысль. 1927. 28 октября.

200

Кулик И. Октябрьские дни в Киеве // Летопись революции. 1922. № 1. С. 40–41.

201

Великая Октябрськая социалистическая революция и победа Советской власти на Украине. Февраль 1917 – февраль 1918 г. Хроника важнейших историко-партийных и революционных событий в двух частях. Ч. 2-я Большевики во главе трудящихся в период борьбы за установление Советской власти в Украине. К., 1982. С. 59–60.

202

Большевистские организации Украины… (март – ноябрь 1917 г.). С. 750.

203

1917 год на Киевщине. Хроника событий. С. 338–348; Великая Октябрьская социалистическая революция и победа Советской власти на Украине. Февраль 1917 – февраль 1918 г. Хроника… Ч. 2. С. 12–15, 23–26, 37–39, 49–51, 59–61, 70–71, 79–81, 93–94.

204

См.: Верстюк В. Ф. Центральна Рада: Навчальний посібник. С. 200.

205

Там же. С. 200.

206

Субтельний О. Україна: історія. К., 1991. С. 305.

207

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. І. С. 371.

208

Робітнича газета (Киев)1917. 4 листоп.; 1917 год на Киевищине. Хроника событий… С. 329–331.

209

1917 год на Киевщине. С. 337–338.

210

Там же. С. 337, 338, 347, 351, 352, 356, 357.

211

Робітнича газета (Киев). 1917. 2 листоп.

212

1917 год на Киевщине. Хроника событий… С. 353.

213

Там же. С. 354.

214

Там же. С. 356.

215

Літопис революції. 1929. № 4 (7). С. 150.

216

1917 год на Киевщине. Хроника событий… С. 357.

217

Великая Октябрьская социалистическая революция и победа Советской власти на Украине. Февраль 1917 г. – февраль 1918 г. Хроника… Ч. 1. С. 674–675; Ч. 2. С. 15, 27, 40, 53, 62–63.

218

Звезда (Екатеринослав). 1917. 27 октября.

219

Там же.

220

См.: Великая Октябрьская социалистическая революция и победа Советской власти на Украине. Февраль 1917 г. – февраль 1918 г. Хроника… Ч. 2. С. 23, 30–37, 40, 46, 78.

221

Борьба за Советы на Екатеринославщине. Сб. воспоминаний и статей. Днепропетровск, 1927. 292 с.; Борьба за Октябрь на Артемовщине. Сб. воспоминаний и статей. Харьков, 1929. 391 с.; Победа Великой Октябрьской социалистической революции и установление Советской власти на Украине: Сб. док. и материалов. К., 1951. 510 с.; Боротьба за перемогу Радянської влади на Україні: Збірник спогадів учасників Великої Жовтневої соціалістичної революції. К., 1957. 584 с.; Борці за Жовтень розповідають: Спогади учасників боротьби за владу Рад на Катеринославщині. К.,1957. 416 с.; Великая Октябрьская социалистическая революція на Украине: Сб. док. и материалов. Т. ІІ. Октябрь – декабрь 1917 г. К., 1957. 732 с.; Октябрь в Екатеринославе: Сб. док. и материалов. Д. 1957; Боротьба за владу Рад на Поділлі (березень 1917 – лютий 1918 р.). Документи і матеріали. Хмельницький, 1957. 306 с; Большевистские военно-революционные комитеты. М., 1958; Незабутні роки: Спогади учасників Великої Жовтневої соціалістичної революції та громадянської війни на Україні. К., 1967. 605 с.; Октябрьская революция и армія: Сб. документов. Военно-революционные комитеты действующей армии. 25 октября 1917 г. – март 1918 г.: Сб. документов. М., 1977.

222

См.: Солдатенко В. Ф. Идти впереди всех. Из опыта борьбы большевистской прессы Украины за победу социалистической революции. К., 1986. С. 129–141 и др.<strong></strong>

223

Український національно-визвольний рух. С. 29.

224

Нова Рада (Киев). 1917. 22 жовт.

225

1917 год на Киевщине. Хроника событий… С. 363.

226

Цит. по: Збаразький С. Крути. До 40-річчя Великого Чину. 29-го січня 1918 р. Мюнхен; Нью-Йорк, 1958. С. 57.

227

Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції. Т. ІІ. С. 41.

228

Шаповал М. Велика революція і українська визвольна програма. Прага, 1928. С. 92–93.

229

См.: Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. І. С. 49; Галаган М. З моїх споминів. У 4-х ч. Львів, 1930. Ч. ІІІ. С. 11–18; Нова Рада. 1917. 29 жовт.

230

Нова Рада (Киев). 1917. 29 жовт.

231

Нова Рада (Киев). 1917. 5 листоп.

232

1917 год на Киевщине. С. 332–333.

233

Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції.Т. ІІ. С. 47.

234

Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції. Т. ІІ. С. 47–48.

235

1917 год на Киевщине. Хроника событий… С. 326.

236

Киевская мысль. 1917. 2 нояб. (веч. выпуск), 8 нояб.

237

Христюк П<emphasis>. </emphasis>Замітки і матеріали до історії української революції. Т. ІІ. С. 49–50.

238

Там же. С. 195.

239

Боротьба за владу Рад на Подолі (березень 1917 р. – лютий 1918 р.): Документи й матеріали. С. 138–140, 155, 156, 170–171 и др.; Великая Октябрьская социалистическая революция и победа Советской власти на Украине: Хроника… Ч. 2. С. 15, 41, 57, 62–63, 81, 95, 96, 107, 108, 131 и др.

240

Грушевський М. Ілюстрована історія України… С. 552–553.

241

Там же. С. 553.

242

Винниченко В. Відродження нації. Ч. ІІ. С. 73–74.

243

Там же. С. 74.

244

Нова Рада. 1917 (Киев). 8 листоп.

245

Винниченко В. Відродження нації. Ч. ІІ. С. 81.

246

Пролетарская мысль (Киев). 1917. 10 нояб.

247

Пролетарская мысль (Киев). 1917. 16 нояб.

248

Молот (Полтава). 1917. 12 нояб.

249

Стахів М. Третій універсал з погляду державного і міжнародного права // Наук. зап. Укр. техніко-господар. ін-ту. Мюнхен, 1967. С. 7.

250

Там же. С. 7, 16.

251

Литвин С. Суд історії: Симон Петлюра і петлюріана. К., 2001. С. 105.

252

Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції.Т. ІІ. С. 53.

253

Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції. Т. ІІ. С. 54.

254

Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції. Т. ІІ. С. 56–57.

255

Там же. С. 57.

256

Там же. С. 57.

257

Там же. С. 57–58.

258

Там же. С. 58–59.

259

Там же. С. 57.

260

Винниченко В. Відродження нації. Ч. ІІ. С. 95–96.

261

Там же. С. 101.

262

Там же. С. 106–107.

263

Там же. С. 108.

264

Там же. С. 109–110.

265

Детальнее эта проблема освещается в статьях: Солдатенко В. «…І дати всеросійським справам спокій» // Віче. 1993. № 8. С. 125–135; Он же. Соціально-політичні альтернативи революційної доби і проблема української державності // Вісник Академії Наук України. 1994. № 7–8. С. 48–53.

266

Шубин А. В. Революция и немецкая оккупация (1917–1918) // История Украины. СПб. 2015. С. 269.

267

Он же. Старт Страны Советов. Революция. Октябрь 1917 – март 1918. СПб., 2017. С. 305–306.

268

Шубин А. В. Революция и немецкая оккупация (1917–1918). С. 269–270.

269

Українська Центральна Рада. Документи і матеріали. Т. І. С. 401.

270

См.: Солдатенко В. Ф. Украинские интеллектуалы и поиск модели рационального социально-государственного устройства России: исторический дискурс // Восточнославянская цивилизация: история и современность. К., 2013. С. 145–169; Он же. Федеративная модель национально-государственного устройства в свете исторического опыта российско-украинских отношений // От Древней Руси к Российской Федерации: история российской государственности. Материалы международной научной конференции (МГУ им. М. В. Ломоносова, 28–29 сентября 2012 г., Москва). СПб., 2013. С. 92–107.

271

Винниченко В. Щоденник. Т. І. Едмонт – Нью-Йорк, 1980. С. 408–409.

272

Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції. Т. ІІ. С. 54.

273

Там же. С. 54–55.

274

Там же. С. 55.

275

Грушевський М. Ілюстрована історія України. С. 555.

276

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. І. С. 205.

277

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. І. С. 185.

278

Грушевський М. Ілюстрована історія України. С. 553–554.

279

Шаповал М. Велика революція і українська визвольна програма. С. 95.

280

Винниченко В. Відродження нації. Ч. ІІ. С. 133–135.

281

Там же. С. 135.

282

Там же. С. 140–141.

283

Звезда (Екатеринослав). 1917. 30 ноября.

284

Цит. по: В. І. Ленін і перемога Жовтневої революції на Україні. К., 1967. С. 176.

285

См.: Сила інтернаціоналістського гарту. К., 1983. С. 62.

286

Солдатская мысль (Одесса). 1917. 8 декабря.

287

Пролетарская мысль (Киев). 1917. 11 ноября.

288

Донецький пролетарий (Харьков). 1917. 23 ноября.

289

Пролетарская мысль (Киев). 1917. 12 ноября.

290

Звезда (Екатеринослав). 1917. 24 ноября.

291

Звезда (Екатеринослав). 1917. 1 декабря.

292

Голос пролетаря (Одеса). 1917. 9 декабря.

293

Вестник областного и Киевского Советов рабочих и солдатских депутатов. 1917. 4 ноября.

294

Известия Военно-Революционного Комитета VII армии (Проскуров). 1917. 5 декабря.

295

Донецкий пролетарий (Харьков). 1917. 5 декабря.

296

Пролетарская мысль (Киев). 1917. 12 ноября.

297

Голос пролетария (Одесса). 1917. 9 декабря; Солдат и Рабочий (Херсон). 1917. 14 декабря.

298

Известия Военно-Революционного Комитета VII армии (Проскуров). 1917. 5 декабря.

299

Известия Николаевского Совета рабочих и военных депутатов. 1917. 12 декабря.

300

Донецкий пролетарий (Харьков). 1917. 16 декабря.

301

Солдат и Рабочий (Херсон). 1917. 28 ноября.

302

Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції. Т. ІІ. С.60.

303

Там же. С. 60–61.

304

Подробнее исследование вопроса о феномене «украинских большевиков» см. в статье: <emphasis>Солдатенко В. Ф</emphasis>. До оцінки організацій «українських більшовиків» // Укр. іст. журн. 1989. № 6. С. 62–69; № 7. С. 49–57; а также: Сторінки історії Компартії України: Запитання і відповіді. К., 1990. С. 74–77.

305

Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції. Т. ІІ. С. 68.

306

Там же. С. 79.

307

Нариси історії Української революції 1917–1921 років. Кн. 2. С. 254.

308

Там же. С. 255.

309

Українська Центральна Рада. Документи і матеріали. Т. 1. С. 245–252.

310

Там же. С. 252.

311

Голос социал-демократа (Киев). 1917. 1 июля.

312

См.: Варгатюк П. Л., Курас И. Ф., Солдатенко В. Ф. В. И. Ленин и большевистские организации Украины в Октябрьской революции. С. 132.

313

Там же. С. 301–311.

314

Нариси історії Української революції 1917–1921 років. Т. 1. С. 256.

315

Там же. С. 255.

316

Там же.

317

Там же. С. 256, 273 и др.

318

См.: Очерки Коммунистической партии України. Изд. 4-е, доп. К., 1977. С. 230–256; Варгатюк П. Л., Курас И. Ф., Солдатенко В. Ф. В. И. Ленин и большевистские организации Украины в Октябрьской революции. С. 229–365 и др.

319

См., напр.: Мірчук П. Українсько-московська війна (1917–1919). Торонто, 1957; Млиновецький Р. Нариси з історії українських визвольних змагань 1917–1918 рр. (Про що «історія мовчить»). Мюнхен, 1967 (перевидання Львів, 1994).

320

См.: Рубач М. К истории конфликта между Совнаркомом и Центральной Радой (декабрь 1917 г.) // Летопись революции. 1925. № 2. С. 52–85.

321

Романчук О. Ультиматум. Хроніка одного конфлікту між Раднаркомом РРФСР і Центральною Радою // Дзвін. 1990. № 8. С. 76–92.

322

Тинченко Я. Перша українсько-більшовицька війна (грудень 1917 – березень 1918). К.; Львів, 1996. 342 с.

323

Верстюк В. Українська Центральна Рада: Навч. Посібник. С. 229–235; Історія України. Навчальний посібник. Вид. 3-е, доп. і перероб. К., 2002. С. 221–225.

324

Басара-Тиліщак Г. Б., Скальський В. В. Міжнародна наукова конференція «Революція, державність, нація: Україна на шляху самоствердження (1917–1921 рр.)» // Український історичний журнал. 2017. № 3. С. 211.

325

Грушевський М. Ілюстрована історія України. К., 1919. С. 553; На порозі Нової України. Статті й джерельні матеріали. Нью-Йорк – Львів – Київ – Торонто – Мюнхен, 1992. С. 170.

326

См.: Винниченко В. Відродження нації. Ч. ІІ. С. 152.

327

Там же. С. 158, 161, 163.

328

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. І. С. 247.

329

Мазепа І. Україна в огні і бурі революції. 1917–1921. Т. ІІ. Дніпропетровськ, 2002. С. 251.

330

См.: Бевз Т. Суспільні рухи в Україні в 1917–1920 роках в оцінці Н. Я. Григорієва // Наукові записки ІПіЕНД. Вип. 7. К., 1999. С. 28–30.

331

Гарчев П. І. Червона гвардія України у Жовтневій революції. Харків, 1969. С. 90–156.

332

Робітнича газета (Киев). 1917. 2, 4 листоп.

333

Робітнича газета (Киев). 1917. 8 листоп.

334

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. І. С. 198–199.

335

1917 год на Киевщине: Хроника событий. С. 356.

336

Цит. по: Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. І. С. 218.

337

Народня Воля (Киев). 1917. 6 грудня.

338

См.: Савченко В. Український рух у російських частинах у 1917 та 1918 рр. // За державність (Каліш). 1934. Зб. 4. С. 146–151, 157.

339

Там же. С. 151–155.

340

Там же. С. 69, 70.

341

1917 год на Киевщине Хроника событий. С. 407.

342

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. І. С. 201, 257.

343

Мазепа І. Україна в огні й бурі революції. 1917–1921. Т. І. Дніпропетровськ, 2001. С. 27.

344

Звезда (Екатеринослав). 1917. 9 декабря.

345

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. І. С. 382–385.

346

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. І. С. 372.

347

Енциклопедія Українознавства: В 2 т. Париж – Нью-Йорк, 1949. Т. І. С. 1177.

348

Робітнича газета (Киев). 1917. 23, 30 листоп.

349

Нова Рада (Киев). 1917. 24 грудня.

350

Пролетарская мысль (Киев). 1917. 29 нояб.; 1 дек.

351

1917 год на Киевщине. Хроника событий. С. 404–405.

352

Из истории Октябрьской революции в Киеве (воспоминания участников). К., 1927. С. 75–77; 1917 год на Киевщине. С. 413–414.

353

1917 год на Киевщине. Хроника событий. С. 415–416; Нова Рада (Киев). 1917. 1 грудня; Киевская мысль. 1917. 1 декабря (утренний выпуск).

354

Известия стачечного комитета (Киев). 1917. 2 дек.; Киевская мысль. 1917. 1 дек. (утренний выпуск).

355

Великая Октябрьская социалистическая революция и победа Советской власти на Украине. Хроника… Ч. 2. С. 379–441.

356

1917 год на Киевщине. Хроника событий. С. 417.

357

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о гражданской войне: В 4 т. М., 1924. Т. І. С. 29–50.

358

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. І. С. 377.

359

Там же; Скоропадський П. Спогади. Кінець 1917 грудень 1918. К. – Філадельфія, 1995. С. 92–93.

360

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Ужгород, 1930; Нью-Йорк, 1954. Т. ІІ. С. 26–27.

361

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. І. С. 377.

362

Скоропадський П. Спогади. С. 100–101.

363

Нова Рада (Киев). 1917. 24 листопада.; Робітнича газета (Киев). 1917. 6, 8 грудня.

364

Нова Рада (Киев). 1917. 24 груд.

365

Голуб П. А. Партия, армия и революция. М., 1967. С. 170. Его же. Большевики и армия в трех революциях. М., 1977. С. 207.

366

Киевская мысль. 1917. 3 дек. (утр. вып).

367

Предметное рассмотрение затронутого вопроса содержится в книге: Солдатенко В. Ф., Хало Л. Г. Військовий чинник у боротьбі за політичну владу в Україні в 1917–1918 рр. К., 2002. С. 179–211.

368

Дневник приказчика Матвея Платоновича Бобошко. Полтава, 2005. С. 111.

369

Там же. С. 114.

370

Подробно об отношении руководящего ядра СНК к украинским проблемам см: Солдатенко В. Ф. До конфлікту Раднаркому Росії з Центральною Радою (особистісний зріз) // Події і особистості революційної доби. К., 2003. С. 75–108; Его же. До історії українсько-російських взаємин 1917 – на початку 1918 рр. // Пам’ять століть. 2003. № 6. С. 52–80.

371

Ленин В. И. Манифест к украинскому народу с ультимативными требованиями к Украинской Раде // Полн. собр. соч. Т. 35. С. 143–145, 451..

372

Там же. С. 145.

373

Ленин В. И. Манифест к украинскому народу с ультимативными требованиями к Украинской раде. С. 143–144.

374

Там же. С. 145.

375

Сталин И.В. Ответ товаришам украинцам в тылу и на фронте // Соч. В 30-ти т. Т. 4. М., 1947. С. 10–11.

376

РГАСПИ. Ф. 19. Оп. 1 Д. 19. Л. 3 об.; История Новороссии. С. 445.

377

Українська Центральна Рада. Документи і матеріали. Т. І. С. 512–513.

378

Українська Центральна Рада. Документи і матеріали. Т. І. С. 513.

379

Цит. по: История Новороссии. С. 445.

380

Киевская мысль. 1917. 6 декабря.

381

Киевская мысль. 1917. 6 дек.

382

Летопись революции. 1926. № 4. С. 83–85.

383

Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. В 12-и т. Т. V. М., 1974. С. 111; РГАСПИ. Ф. 19, Оп. 1. Д. 19, Л. 1 об. – 3 об.

384

Винниченко В. Відродження нації. Ч. ІІ. С. 152.

385

Винниченко В. Відродження нації. Ч. ІІ. С. 158.

386

Там же. С. 161.

387

Там же.

388

Там же. С. 163.

389

Винниченко В. Відродження нації. Ч. ІІ. С. 164.

390

Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції. Т. ІІІ. С. 63–69.

391

Там же. Т. ІІ. С. 67–68.

392

Українська Центральна Рада. Документи і матеріали. Т. I. С. 502–512.

393

Там же. С. 509–510.

394

Там же. С. 511–512.

395

См., напр.: Верстюк В. Українська Центральна Рада. Навчальний посібник. С. 225–226.

396

Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революціїТ. II. С. 69.

397

Там же. С. 74

398

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. I. С. 223

399

Там же.

400

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. I. С. 223

401

Там же. С. 247

402

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. I. С. 259

403

Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції. Т. ІІ. С. 83–87.

404

См.: История Новороссии. С. 448.

405

Донецький пролетарий (Харьков). 1917. 16 декабря.

406

Донецький пролетарий (Харьков). 1917. 21 декабря

407

Вестник Украинской Народной Республики (Харьков). 1917. 20 декабря.

408

Ленин В. И..Тезисы об Учредительном собрании // Полн собр. соч. Т. 35 С. 164.

409

Великая Октябрьская социалистическая революция на Украине. Т. II. С. 594.

410

См.: История Новороссии. С. 448.

411

Очень обширные, подробные материалы расследования дела приводятся в книге: Машкевич С. Киев 1917–1920. Прощание с империей. Х., 2019. С. 301–313.

412

Шаповал М. Велика революція і українська визвольна програма. С. 108.

413

Грушевський М. Ілюстрована історія України. С. 555–556.

414

Винниченко В. Відродження нації. Ч. ІІ. С. 171.

415

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923. Т. I. С. 224.

416

Всероссийская перепись членов РКП 1922 года: Итоги переписи 1922 г. на Украине. Харьков, 1922. С. 10; Варгатюк П. Л., Солдатенко В. Ф., Шморгун П. М. В огне трех революций. С. 466–470.

417

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923. Т. I. С. 247.

418

Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. V. С. 110–111.

419

Там же. С. 115.

420

Там же. С. 118–119.

421

Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. V. С. 122.

422

Ленинский сборник. ХХХVII. М., 1977. С. 61–62.

423

См.: Антонов-Овсеенко В. А. Записки о гражданской войне: в 4-х т. М-Пгр., 1924. Т. I. С. 22, 25, 29–36, 50–52.

424

См.: Там же. С. 50.

425

Ленин В. И. Резолюция Совета Народных Комиссаров о переговорах с Радой // Полн. собр. соч. Т. 35. С. 182–183.

426

РГАСПИ. Ф. 19. Оп. 1. Д. 31. Л. 2.

427

Протоколы ВЦИК ІІ созыва. М., 1918. С. 159–160, 166.

428

Правда (Петроград). 1917. 23 декабря.

429

Гарчев П. І. Червона гвардія України у Жовтневій революції. Харків, 1969. С. 67–68.

430

См.: Антонов-Овсеенко В. А. Записки о гражданской войне. Т. I. С. 32–33.

431

Гарчев П. І. Червона гвардія України у Жовтневій революції. С. 168.

432

Боффа Дж. История Советского Союза: От революции до Второй мировой войны. Ленин и Сталин. 1917–1941. М., 1990. С. 81.

433

Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. V. С. 159, 161, 162; Ленин В. И. Постановление СНК об ответе Рады Совету Народных Комиссаров // Полн. собр. соч. Т. 35. С. 211–212; РГАСПИ. Ф. 19. Оп. 1. Д. 37. Л. 23.

434

Антонов-Овсеенко В.А. Записки о гражданской войне. Т. I. С. 133.

435

Верстюк В. Українська Центральна Рада: Навч. посібник. С. 233.

436

Гамрецкий Ю. М., Тимченко Ж. П., Щусь О. И. Триумфальное шествие Советской власти. К., 1987. С. 47.

437

Антонов-Овсеенко В.А. Записки о гражданской войне. Т. I. С. 135–155.

438

Мірчук П. Українсько-московська війна (1917–1918). Торонто, 1957. С. 3, 4.

439

Гарчев П.І. Червона гвардія України у боротьбі за владу Рад. К., 1983. С. 104.

440

Там же. С. 270.

441

Лисяк-Рудницький І. Між історією і політикою. Мюнхен, 1973. С. 215.

442

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. I. С. 366–367.

443

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о гражданской войне. Т.I. С. 142, 150.

444

Там же. С. 131.

445

Там же. С. 149, 150.

446

См.: Прохода В. Симон Петлюра, вождь українського війська // Табор (Варшава). 1936. № 28–29. С. 5.

447

Корніїв В. Спогади про українізацію 36-го пішого Орловського полку (Х корпусу російської армії) в

році 1917 // За державність (Каліш). 1929. Зб. 1. С. 62–71; Антонов-Овсеенко В.А. Записки о гражданской войне. Т. I. С.

88, 154.

448

Науменко Ю. На переломі (Причинки до історії українізації частин в російській армії. Луцьк-Рівне в 1917 році.) //

За державність (Каліш). 1935. Зб. 5. С. 188.

449

1917 год на Киевщине. Хроника событий. С. 452; Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр.

Т. I. С. 372.

450

Водяний Я. Виступ Вільного Козацтва проти москалів на ст. Вінниці (Уривок із спогадів) // За державність (Каліш). \1935. Зб. 5. С. 20, 205.

451

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. 1. С. 372.

452

Історія українського козацтва. Нариси у двох томах. Т. II. К., 2007. С. 457–458.

453

См.: Солдатенко В. Ф. Винниченко і Петлюра: політичні портрети революційної доби. К., 2007. С. 207–211.

454

Визвольні змагання очима контррозвідника (Документальна спадщина Миколи Чеботаріва). К., 2003. С. 90–101 и др.

455

Там же. С. 279–280.

456

Христюк П. Замітки і матеріали до історії Української революції. Т. II. С. 127.

457

Винниченко В. Відродження нації. Ч. ІІ. С. 216–217, 254–255, 260.

458

Винниченко В. Відродження нації. Ч. ІІ. С. 88–89.

459

Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції. Т. II. С. 120.

460

Мірчук П. Українсько-московська війна (1917–1918). Торонто, 1957. С. 59.

461

Брик О. Тернистий шлях українського уряду. Вінніпег, 1969. С. 5.

462

РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 35. Д. 412.

463

Грушевський М. Ілюстрована історія України. С. 569.

464

Грушевський М. Ілюстрована історія України. С. 558–559.

465

Россия в 1917 году. Энциклопедия. С. 9.

466

Грушевський М. Ілюстрована історія України. С. 560.

467

Українська Центральна Рада: Документи і матеріали. У двох т. Т. 2. 10 грудня 1917 р. – 29 квітня 1918 р. К., 1997. С. 102.

468

Українська Центральна Рада: Документи і матеріали. Т. II. С. 102–103.

469

Грушевський М. Ілюстрована історія України. С. 560.

470

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. I. С. 260–261.

471

Народня Воля (Киев). 1918. 16, 22 23, 24 січ. и др.

472

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. I. С. 261.

473

Там же. С. 262–263.

474

Шаповал М. Велика революція і українська визвольна програма. С. 104.

475

Нова Рада (Київ). 1918. 8 січня.

476

Нова Рада (Київ). 1918. 11 січня.

477

Українська Центральна Рада. Документи і матеріали. Т. II. С. 103.

478

Герої Крут: Лицарський подвиг юних українців 29 січня 1918 р. К., 1995. С. 51, 53, 69, 80, 116.

479

Там же. С. 116–117.

480

Там же. С. 80.

481

Україна: політична історія. ХХ – початок ХХІ ст. К., 2007. С. 297

482

Герої Крут. С. 46, 59, 60.

483

Бій під Крутами в національній пам’яті. К., 2013. С. 34–37.

484

Україна: політична історія. ХХ – початок ХХІ ст. С. 47.

485

Гончаренко А. Бій під Крутами // Герої Крут. С. 47–48; Лоський І. Крути // Там же. С. 55–56; Лукашевич Л. Із книги «Роздуми на схилку життя» // Там само. С. 59–62; Михайлик М. Виступ першої української військової школи // Там же. С. 72–73; Он же. День 16 січня 1918 р. (ст. ст.) // Там же. С. 75–77; Монкевич Б. Бій під Крутами // Там же. С. 78–84; Цап С. Тернистими шляхами в ім’я держави // Там же. С. 86–90.

486

Нова Рада (Киев). 1918. 16 березня.

487

Там же.

488

Там же.

489

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о гражданской войне. Т. I. С. 146–147.

490

Лукашевич Л. Із книги «Роздуми на схилку життя». С. 62.

491

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. І. С. 283–284.

492

Меморіал пам’яті Героїв Крут. Чернігів, 2010. С. 14–15.

493

Киевская мысль. 1918. 19 (6) марта.

494

Нова Рада (Киев). 1918. 6 березня.

495

Збаразький С. Крути. У 40-річчя великого чину 29 січня 1918–29 січня 1958. Мюнхен, Нью-йорк, 1958. С. 4–5.

496

Боротьба (Киев). 1918. 8 березня.

497

Бій під Крутами в національній пам’яті. К., 2013. С. 37–38.

498

Боротьба (Киев). 1918. 20 березня.

499

Великая Октябрьская социалистическая революция и победа Советской власти на Украине Хроника… Ч. 2. С. 741–743, 747–748, 755, 762, 769, 777, 784–785, 793, 800, 808, 822, 829–830 и др.

500

Варгатюк П. Л., Солдатенко В. Ф., Шморгун П. М. В огне трех революций. С. 567–569.

501

См.: Верстюк В. Ф. Українська Центральна Рада: Навчальний посібник. С. 235; Реєнт О. У робітнях історичної науки. К., 1999. С. 75; Солдатенко В. Ф., Хало Л. Г. Військовий чинник у боротьбі за політичну владу в Україні в 1917–1918 рр. С. 234–236; Історія України. Навч. посібник. Вид. 3-е, доп. й перероб. С. 225.

502

Яневський Д. Політичні системи України 1917–1920 років: спроби творення і причини поразки. К., 2003. С. 174.

503

См.: Литвин С. Суд історії: Симон Петлюра і петлюріана. К., 2001.С. 153–164; Савченко В. А. Симон Петлюра. Харьков, 2004. С. 143–159; Литвин С. Симон Петлюра у боротьбі за самостійну Україну. К., 2018. С. 152–162; Машкевич С. Киев 1917–1920. Прощание с империей. С. 362–423.

504

См.: Україна: політична історія. ХХ – початок ХХІ ст. С. 295.

505

См.: Солдатенко В. Ф. Винниченко і Петлюра: політичні портрети революційної доби. С. 213, 216.

506

См., напр.: Історія Українського війська (від княжих часів до 20-х років ХХ ст.). Вид. 4-е, змінене й доп. Львів, 1992 (репринтне перевидання зошитів, підготовлених у 1935–1936 рр. – В. С.). С. 406–409; Кулик І. Київ у роки Жовтневої революції та громадянської війни. К., 1957. С. 33–51.

507

Из истории Октябрьской революции в Киеве. (Воспоминания участников). K., 1927. 122 с.; Майоров М. К історії революційної боротьби на Україні. 1914–1919. Харків, 1928. С. 53–59; Великий Жовтень на Київщині. Зб. спогадів учасників Великої Жовтневої соціалістичної революції. К., 1957. 352 с. и др.

508

Большевистские организации Украины в период установления и укрепления Советской власти. Сб. документов и материалов. К., 1962. С. 451–453.

509

Майоров М. З історії революційної боротьби на Україні. С. 53; Великий Жовтень на Київщині. Зб. спогадів. – С. 79, 215, 222.

510

Киевская мысль. 1918. 17 января (утренний выпуск).

511

Социал-демократ (Москва). 1918. 27 января; Киевский «Арсенал» и пролетарская революция. К., 1928. С. 80, 89, 91, 97.

512

Литвин С. Суд історії: Симон Петлюра і петлюріана. С. 153; Он же. Симон Петлюра у боротьбі за самостійну Україну. С. 153.

513

Народня воля (Киев). 1918. 17 січня; Киевская мысль. 1918. 17 янв. (утр. выпуск).

514

Там же.

515

Великий Жовтень на Київщині. Зб. спогадів. С. 46–48; Летопись революции. 1923. № 3. С. 20.

516

Історія Українського війська. С. 406.

517

Там же.

518

Там же. С. 407.

519

Киевлянин. 1918. 23 и 24 января; Бюлетень Українського революційного комітету всіх військових частин і організацій м. Києва. 1918. Січень; Великий Жовтень на Київщині. Зб. спогадів. С. 218–219.

520

Литвин С. Суд історії: Симон Петлюра і петлюріана. С. 157.

521

Історія українського війська. С. 408.

522

Вісти Об’єднаного комітету Всеукраїнських Рад селянських, робітничих і солдатських депутатів (Киев). 1918. № 2.

523

Киевская мысль. 1918. 23 января (утренний выпуск), 24 января; Киевлянин. 1918. 23 января.; Последние новости (Киев). 1918. 25 января (вечерний выпуск); Великий Жовтень на Київщині. Збірник спогадів. С. 222.

524

Вісник Української Народної Республіки (Харьков). 1918. 24 січня; Антонов-Овсеенко В. Записки о гражданской войне. Т. I. С. 147, 149; Летопись революции. 1928. № 2. С. 217; Історія українського війська. С. 408.

525

Антонов-Овсеенко В. Записки о гражданской войне. Т. I. С. 151–152.

526

Єфремов С. За рік 1918-й. Під обухом. Більшовики в Києві. К., 1993. С. 6–7.

527

См.: Антонов-Овсеенко В. А. Записки о гражданской войне. Т. I. С. 152.

528

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о гражданской войне. Т. I. С. 154.

529

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слідча справа М. А.Муравйова. Документована історія. К., 2001. С. 20–21, 23.

530

Вісник Української Народної Республіки (Харьков). 1918. 24 січня.

531

См.: Гарчева Л. Політична конфронтація та збройна боротьба Росії з Україною (1917 – початок 1918 рр.). Автореферат дис… докт. іст. наук. Львів, 1995. С. 48.

532

Нова Рада (Киев).1918. 28 (16) лютого.

533

Большевистские организации Украины в период установления и укрепления Советской власти. Сб. документов и материалов. С. 52–53.

534

См. Солдатенко В. Ф. Українська революція. Історичний нарис. С. 449–453; Его же. Україна в революційну добу. Історичні ессе-хроніки. Т. ІІ.: Рік 1918. К., 2009. С. 54–59.

535

См.: Держалюк М. С. Міжнародне становище України та її визвольна боротьба у 1917–1922 рр. К., 1988. С. 44.

536

См.: Камінський Є., Дашкевич А. Політика США щодо України. К., 1998. С. 124–125, 144–145, 155 и др.; Нариси з історії дипломатії України. К., 2001. С. 325–327.

537

См., напр.: Михутина И. Украинский Брестский мир. Путь выхода России из Первой мировой войны и анатомия конфликта между Совнаркомом РСФСР и правительством Украинкой Ценральной Рады. М., 2007. 288 с.; Солдатенко В. Україна і Брестський мир // Дзеркало тижня. 2008. 1 лютого; Он же. Берестейський договір: військова складова та її реалізація в Україні // Україна дипломатична. Науковий щорічник. К., 2006. С. 463–489.

538

См.: Брестский мир и его последствия для формирования границ Украины на востоке в 1918 и начале 1919 г. переговоры в Брест-Литовске // История Малороссии. С. 458–467.

539

См.: Держалюк М. Берестейський мир і Україна // Пам'ять століть. 1998. № 1. С. 42.

540

Українська Центральна Рада. Документи і матеріали. Т. 2. С. 13, 18.

541

Там же. С. 68.

542

Там же. С. 70.

543

Христюк П. Замітки і матеріали до історії Української революції. Т. ІІ. С. 99.

544

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923. Т. 1. С. 297–299.

545

Там же. С. 300.

546

Солдатенко В. Ф. Українська революція. Історичний нарис. С. 403–447.

547

Українська Центральна Рада. Документи і матеріали. Т. 2. С. 97–98.

548

Там же. С. 101.

549

Там же. С. 103.

550

См.: Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу: Т. ІІ. Рік 1918. С. 61.

551

Троцкий. Моя жизнь. Опыт автобиографии. М., 1991. С. 312–363.

552

См.: Никольников Г. Л. Брестский мир и Украина. К., 1981. С. 47–48.

553

См.: Симоненко Р. Г. Брест. Двобій війни і миру. К., 1988. С. 186.

554

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. ІІ. С. 296.

555

Берестейський мир. З нагоди 10-х роковин. 9.ІІ.1918–9.ІІ.1928. Спогади та матеріали. Львів – Київ, 1928. С. 155–156.

556

Держалюк М. Берестейський мир і Україна. С. 49.

557

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. І. С. 315.

558

Там же.

559

Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Т. ІІ. Рік 1918. С. 65–66.

560

Українська Центральна Рада. Документи і матеріали. Т. 2. С. 137–139.

561

Солдатенко В. Ф. Перша дипломатична акція УНР – Берестейська угода // Україна дипломатична. Науковий щорічник. Випуск.ІІ. К., 2002. С. 248–263.

562

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. І. С. 317.

563

Там же. С. 318.

564

Там же. С. 319.

565

См.: Притуляк А. А. Економічний договір УНР з Німеччиною та Австро-Угорщиною 1918 р. // Український історичний журнал. 1997. № 1. С. 62–71.

566

Солдатенко В. Ф. Перша дипломатична акція УНР – Берестейська угода. С. 259–260.

567

Коваль В. Брест-Литовська мирна конференція 1918 р.: питання про Галичину та Холмщину // Українська соборність: ідея, досвід, проблеми (до 80-річчя Акту Злуки 22 січня 1919 р.). – Збірник. К., 1999.; Солдатенко В. Ф. Зовнішньополітичний курс гетьманської держави П. Скоропадського // Україна дипломатична. Науковий щорічник. Вип. ІV. К., 2003. С. 344–345.

568

Притуляк А. А. Економічний договір УНР з Німеччиною та Австро-Угорщиною 1918 р. С. 67–70; Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Т. ІІ. Рік 1918. С. 68.

569

Деникин А. И. Гетманство и Директория на Украине // Революция на Украине: по мемуарам белых. М.—Л., 1930. С. 137.

570

Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Т. ІІ. Рік 1918. С. 69.

571

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. І. С. 333.

572

Там же.

573

Винниченко В. Відродження нації. Ч. ІІ. С. 291.

574

См.: Коваль В. Брест-Литовська мирна конференція 1918 р.: питання про Галчину та Холмщину. С. 106.

575

Документы внешней политики СССР. Т. 1. М., 1957. С. 116.

576

Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Т. ІІ. Рік 1918. С. 118.

577

См., напр.: Даренський В. Про факти регіонального державотворення в Україні: феномен Донецько-Криворізької республіки 1918 р. (ДКР) // Альманах. Спецвипуск. К., 2000. С. 237–241; Іваненко В. В., Поплавський О. О. Утворення Донецько-Криворізької радянської республіки: ілюзія прагматики чи сила риторики // Придністров’я: історико-краєзнавчі дослідження: зб. наукових праць. Вип. 3. Дніпропетровськ, 2006. С. 171–179; Удод О. А. Історіографія Донецько-Криворізької радянської республіки; Голованов В. Нестор Махно. М., 2008. С. 51–52; Абліцов В. Донбас: європейська Україна чи азійське дикопілля? К., 2014. С. 59–60; Донбас в етнополітичному вимірі. К., 2014. С. 62; Пиріг Р. Я. Донбас у складі Української гетьманської держави (травень – листопад 1918 року). К., 2014. С. 8; Солдатенко В. Ф. Феномен утворення Донецько-Криворізької радянської республіки 1918 року // Світогляд. Науково-популярний журнал. 2015. № 4(54). С. 70–77.

578

Корнилов В. В. Донецко-Криворожская республика. Расстрелянная мечта. Х., 2011. 603 с.

579

Почему Донбас не стал государством. Расследование. // «Известия» в Украине. 2011. 14 декабря.

Харченко В. Так кто же все-таки сепаратисты? Полемические заметки о книге Владимира Корнилова «Донецко-Криворожская республика. Расстрелянная мечта» // Коммунист. 2012. № 1. С. 40–56.

580

Грушевський М. Якої ми хочемо автономії і федерації // Великий Українець. Матеріали до життя і біографії М. Грушевського. С. 119–120; Українська Центральна Рада. Документи і матеріали. Т. І. С. 86, 101–105, 164–168, 180–182; Український національно-визвольний рух. Березень – листопад 1917 року. Документи і матеріали. С. 256.

581

Українська Центральна Рада. Документи і матеріали. Т. 1. С. 213–214.

582

См.: Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу: Історичні есе-хроніки: Т. 1:Рік 1917. С. 349–351.

583

Цит. по: Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції. Т. ІІ. С. 49–50.

584

Українська Центральна Рада. Документи і матеріали. Т. 1. С. 400.

585

См.: Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Т. І. Рік 1917. С. 428–429.

586

См.: Варгатюк П. Л., Курас И. Ф., Солдатенко В. Ф. В. И. Ленин и большевистские организации Украины в Октябрьской революции. С. 301–311.

587

См.: Курас І. Ф., Солдатенко В. Ф. Соборництво і регіоналізм в українському державотворенні (1917–1920 рр.) К., 2001. С. 42.

588

Известия Юга (Харьков). 1917. 19 ноября.

589

Донецкий пролетарий (Харьков). 1917. 25, 26 ноября.

590

Там же. 1 декабря; Известия Юга (Харьков). 1917. 30 ноября.

591

Великая Октябрьская социалистическая революция и победа Советской власти на Украине. Хроника… Ч. 2. С. 490–492.

592

Матеріали та документи про Донецько-Криворізьку республіку // Літопис революції. 1928. № 3. С. 251.

593

Там же. С. 254; Донецкий пролетарий (Харьков). 1918. 31 января.

594

Там же.

595

Матеріали та документи про Донецько-Криворізьку республіку. С. 255.

596

Матеріали та документи про Донецько-Криворізьку республіку. С. 255.

597

Там же. С. 256; Известия Юга(Харьков). 1918. 14 февраля.

598

Там же.

599

Там же.

600

Там же. С. 257.

601

Там же.

602

Там же. С. 258–259.

603

Там же. С. 259–260.

604

Донецкий пролетарий (Харьков). 1918. 16 февраля.

605

Затонський В. Кілька зауважень до статті т. Рубача // Летопись революции. 1926. № 1 (16) С. 56.

606

Ленин В. И. Телеграмма В. А. Антонову-Овсеенко. // Полн. собр. соч. Т. 50. С. 22, 23.

607

Декреты Советской власти. Т. І. М., 1957. С. 402–403.

608

Большевистские организации Украины в период установления и укрепления Советской власти (ноябрь 1917 – апрель 1918 гг.). Сборник документов и материалов. С. 112.

609

Там же. С. 113.

610

Там же. С. 64–65.

611

Там же. С. 66.

612

Там же.

613

См.: Курас І. Ф., Солдатенко В. Ф. Соборництво і регіоналізм в українському державотворенні (1917–1920 рр.). С. 53–54.

614

Грушевский М. С. Якої ми хочемо автономії і федерації // Великий Українець. Матеріали з життя та діяльності М. С. Грушевського. С. 121.

615

Там же.

616

См.: Первая Всеобщая перепись населения Российской империи, 1807. Издание Центрального статистического комитета Министерства внутренних дел. СПб., 1904. XLI. С. 4.

617

Історія Криму в запитаннях та відповідях. К., 2015. С. 308–309.

618

См.: Володарский Я. Е., Елисеева О. И., Кабузан В. М. Население Крыма в конце XVIII – конце XX веков (Численность, размещение, этнический состав). М., 2003. С. 130–131.

619

См.: Крим в етнополітичному вимірі. К., 2005. С. 118–120. и др.

620

Українська Центральна Рада. Документи і матеріали… Т. І. С. 214.

621

Зарубин А. Г., Зарубин В. Г. Без победителей. Из истории Гражданской войны в Крыму. 2-е изд., испр. и доп. Симферополь, 2008. С. 141.

622

Там же.

623

Там же. С. 142.

624

Українська Центральна Рада. Документи і матеріали. Т. 1. С. 193–197.

625

Зарубин А. Г., Зарубин В. Г. Без победителей. С. 61.

626

Там же. С. 195.

627

См. Винниченко В. Відродження нації. Заповіт борцям за визволення. К., 2008. С. 143–157; 187–201.

628

Зарубин А. Г., Зарубин В. Г. Без победителей. С. 141.

629

Українська Центральна Рада. Документи і матеріали. Т. 2. С. 99–101; 335.

630

Зарубин А. Г., Зарубин В. Г. Без победителей. С. 15.

631

Там же. С. 142.

632

Там же. С. 223, 235 и др.

633

Там же. С. 379.

634

Там же. С. 400.

635

Народня воля (Киев). 1917.16 грудня.

636

Українська Центральна Рада. Документи і матеріали. Т. 1. С. 473–474.

637

Великая Октябрьская социалистическая революция на Украине. Сб. документов и материалов в 3-х т. Т. 2. К., 1957. С. 573–576.

638

Варгатюк П. Л., Солдатенко В. Ф., Шморгун П. М. В огне трех революций. С. 550–554.

639

Історія України в запитаннях та відповідях. С. 310.

640

См.: Курас І. Ф., Солдатенко В. Ф. Соборництво і регіоналізм в українському державотворенні (1917–1920 рр.). С. 37–64; Солдатенко В. Ф. Феномен утворення Донецько-Криворізької радянської республіки 1918 року// Світогляд. 2015. С. 70–77.

641

Возгрин В. Е. История крымских татар. Очерки этнической истории коренного населения Крыма в четырех томах. 2-е изд., стереотипное. Т. ІІ. Симферополь, 2013. С. 852.

642

См.: Солдатенко І. В. Проблема Чорноморського флоту в контексті соборності України (березень 1917 – квітень 1918 рр.) // Проблеми соборності України в ХХ столітті. К., 1994. С. 70–71.

643

Возгрин В. Е. История крымских татар. Т. ІІ. С. 867.

644

См.: Платонов А. П. Февраль и Октябрь в Черноморском флоте. Севастополь, 1932. С. 64–65.

645

Гавен Ю. Возникновение Крымской организации РСДРП(б) // Революция в Крыму. Симферополь, 1923. № 2. С. 8; Очерки истории Крымской областной партийной организации. Симферополь, 1981. С. 42.

646

История гражданской войны в СССР. Т. І. М., 1938. С. 229; Борьба за Советскую власть в Крыму. Документы и материалы. Т. І. С. 65, 66, 67, 101 и др.

647

См.: Очерки истории Крымской областной партийной организации. С. 43–45; Борьба за Советскую власть в Крыму. Документы и материалы. Т. І (март 1917 г. – апрель 1918 г.). Симферополь, 1957. С. 37–39, 47–51, 57–63, 74–78, 83–84 и др.

648

См.: Возгрин В. Е. История крымских татар. Т. ІІ. С. 868–869.

649

Там же. С. 870.

650

Южные ведомости. (Симферополь). 1917. 25 апреля.

651

См.: Возгрин В. Е. История крымских татар. Т. ІІ. С. 872–874, 890–891.

652

Там же. С. 895.

653

Там же. С. 882.

654

См.: Там же. С. 895–896.

655

См.: Крим в етнополітичному вимірі. С. 129–130.

656

Борьба за Советскую власть в Крыму. Документы и материалы. Т. І. С. 100.

657

См.: Платонов А. Н. Февраль и Октябрь в Черноморском флоте. С. 68–71.

658

Історія Криму в запитаннях та відповідях. К., 2015. С. 304–307.

659

Крим в етнополітичному вимірі. С. 124–125, 128–130.

660

См.: Возгрин Е. В. История крымских татар. Т. ІІ. С. 926.

661

См.: Чирва И. С. Крым революционный. К., 1963. С. 8–16; Гарчев П. І., Кононенко Л. П., Максименко М. М. Республіка Тавріда. К., 1990. С. 24–25; Очерки истории Крымской областной партийной организации. С. 47–50.

662

Цит. по: История городов и сел Украинской ССР. Крымская область. К., 1974. С. 24.

663

Пролетарская революция на Дону. Сборник четвертый. Калединщина и борьба с нею (2 декабря 1917 г. – 10 февраля 1918 г.). М.; Л., 1924. С. 86–87, 145–146; Октябрь в Таганроге (Из истории пролетарской борьбы в Таганроге (1917 и начало 1918 г.)). Таганрог, 1927. С. 20–21; Платонов Н. П. Февраль и Октябрь в Черноморском флоте. С. 75–79; Надинский П. Н. Очерки по истории Крыма. Ч. ІІ. С. 43–45, 48; Чирва И. С. Крым революционный… С. 24–25; Борьба за Советскую власть в Крыму. Документы и материалы. Т. І. С. 124, 130, 185–186 и др.

664

См.: Октябрь в Таганроге. С. 46; Платонов А. П. Назв. раб. С. 80–82.

665

Хесин С. Военные моряки в борьбе за власть Советов. М., 1953. С. 154–155.

666

См.: Сергійчук В. І. Етнічні межі і державний кордон України. Видання друге, доповнене. К., 2000. С. 157–162.

667

См.: Борьба за Советскую власть в Крыму. Документы и материалы. Т. І. С. 147, 148, 150, 153–160, 169.

668

Там же. С. 179–271.

669

Чирва И. С. Крым революционный. С. 25–32.

670

См.: Возгрин В. Е. История крымских татар. Т. ІІІ. С. 39.

671

Зарубин А. Г., Зарубин В. Г. Без победителей. С. 327–328.

672

Цит. <emphasis>по: </emphasis>Брошеван В. М. Граница между Крымом и Украиной проходит севернее Перекопа. С. 18–19.

673

Надинский П. Н. Очерки по истории Крыма. Ч. ІІ. С. 83, 289.

674

Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. 5. С. 316; Гарчев П. І., Кононенко Л. П., Максименко М. М. Республіка Тавріда. С. 40.

675

Борьба за Советскую власть в Крыму. Документы и материалы. Т. І. С. 225.

676

См.: Крим: шлях крізь віки. Історія у запитаннях і відповідях. С. 292.

677

Цит. по: Надинский П. Н. Очерки по истории Крыма. Ч. ІІ. С. 83.

678

Борьба за Советскую власть в Крыму. Документы и материалы. Т. І. С. 227.

679

См.: Зарубин А. Г., Зарубин В. Г. Без победителей. С. 329.

680

Цит. по: Там же. С. 330.

681

Там же.

682

Пролетарская мысль (Киев). 1917. 18 ноября; Киевская мысль (утрений выпуск). 1917. 18 ноября; Правда (Петроград). 1917. 24 ноября; Варгатюк П. Л., Солдатенко В. Ф., Шморгун П. М. В огне трех революций. С. 545–547.

683

Зарубин А. Г., Зарубин В. Г. Без победителей. С. 330.

684

Борьба за Советскую власть в Крыму. Документы и материалы. Т. І. С. 228–229.

685

Цит. по: Надинский Н. П. Очерки по истории Крыма. Ч. ІІ. С. 84.

686

См.: Борьба за Советскую власть в Крыму. Документы и материалы. Т. І. С. 207–208, 211–212.

687

Там же. С. 226, 229, 232–237, 239–242, 244–245, 248–249, 252–258 и др.; Переписка Секретариата ЦК РКП(б) с местными партийными организациями (март – июнь 1918 г.). Сб. документов. М., 1967. С. 393.

688

Цит. по: Гарчев П. И., Кононенко Н. П., Максименко М. М. Республіка Тавріда. С. 45.

689

«Таврические Советские известия». 1918. 11 апреля.

690

Цит. по: Гарчев П. И., Кононенко Н. П., Максименко М. М. Республіка Тавріда. С. 45–46.

691

Там же. С. 99.

692

Борьба за Советскую власть в Крыму. Документы и материалы. Т. І. С. 258.

693

Там же. С. 264.

694

Щусь О. Всеукраїнські військові з’їзди. К., 1992. С. 69.

695

Українська Центральна Рада. Документи і матеріали. Т. 2. С. 59.

696

Там же. С. 78–79.

697

Известия Севастопольского Совета военных и рабочих депутатов. 1918. 9 января.

698

Революционная Евпатория. 1918. 13 января.

699

Борьба за Советскую власть в Крыму. Документы и материалы. Т. І. С. 182–183.

700

Там же. С. 188–189, 194, 199–200 и др.

701

Там же. С. 202–203.

702

Там же. С. 207–212, 215, 219–223 и др.

703

См: Історія Криму в запитаннях та відповідях. С. 310.

704

Донецкий пролетариат (Харьков). 1918. 9 марта.

705

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 50. – С. 49–51.

706

Большевистские организации Украины в период установления и укрепления Советской власти (ноябрь 1917 – апрель 1918 гг.) Сборник документов и материалов. С. 66.

707

См.: Крах германской оккупации на Украине (по документам оккупантов). М., 1936. С. 31–32; Дорнік В., Касьянов Г., Ліб П. Ляйдінгер Г., Міллєр А., Мусял Б., Рассевич В. Україна між самовизначенням та окупацією: 1917–1922 роки. К., 2015. С. 196, 235–237.

708

Дорошенко Д. Історія України 1917–1923 рр. 1917–1923. Т. 1. С. 266.

709

Там же. С. 266–267.

710

Монкевич Б. Слідами новітніх запорожців: Похід Болбачана на Крим. Львів, 1928. С. 76.

711

Савченко В. А. Двенадцать войн за Украину. Харьков, 2006. С. 102.

712

Надинский П. Н. Очерки истории Крыма. Ч. ІІ. С. 90–91; Дорнік В., Ліб П. Воєнні операції // Україна між самовизначенням та окупацією: 1917–1922 роки. С. 205–207.

713

Лупандін О. І. Проблема Кримської автономії у зовнішній політиці Української Держави. 1918 р. // Проблеми вивчення історії Української революції 1917–1921 рр. Випуск 3. К., 2008. С. 135.

714

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. І. С. 267; Сергійчук В. Етнічні межі і державний кордон України. К., 2000. С. 197.

715

Возгрин В. Е. История крымских татар. Т. ІІІ. Симферополь, 2013. С. 56.

716

Там же. С. 52.

717

См. Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. І. С. 215–216.

718

См.: Там же. С. 228, 293–297.

719

Возгрин В. Е. История крымских татар. Т. ІІІ. С. 52.

720

Борьба за Советскую власть в Крыму. Документы и материалы. Т. І. С. 268.

721

Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. 5. С. 409.

722

См. Платонов А. П. Февраль и Октябрь в Черноморском флоте. С. 94–95.

723

См.: Там же. С. 95–96; Солдатенко І. В. Проблема Чорноморського флоту в контексті соборності України. С. 74–75.

724

Чирва И. С.Крым революционный… С. 49.

725

Шкільняк М. Україна у боротьбі за державність в 1917–1921 рр. Спомини і роздуми. К., 2016. С. 221.

726

Впервые брошюра увидела свет в начале апреля 1918 г. См.: Грушевський М. На порозі Нової України. Статті і джерельні матеріали. Нью-Йорк; Львів; К.; Торонто; Мюнхен, 1992. С. ІХ.

727

См.: Грушевський М. На порозі Нової України. Гадки і мрії. К., 1991 (репринтне відтворення 1918 р.). С. 104; Он же. На порозі Нової України. Статті і джерельні матеріали. С. 99.

728

Грушевський М. На порозі Нової України. Гадки і мрії. С. 108.

729

Там же. С. 106; Грушевський М. На порозі Нової України. Статті і джерельні матеріали. С. 101.

730

Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції. 1917–1920 рр. Т. ІІ. С. 175; Грушевський М. На порозі Нової України. Статті і джерельні матеріали. С. 230; Українська Центральна Рада. Документи і матеріали. Т. 2. С. 330.

731

Грушевський М. На порозі Нової України. Статті і джерельні матеріали. С. 236.

732

Матвиенко В. М. Українська дипломатія 1917–1921 років: на теренах постімперської Росії. К., 2002. С. 43.

733

См.: Іванець А. В. Кримська проблема в діяльності УНР періоду Директорії (кінець 1918–1920 рр.). С. 158.

734

Скрипник М. О. Вибрані твори. К., 1991. С. 93–94.

735

ЦГАВО Украины. Ф. 1. Оп. 1. Д. 7 в. Ч. І. Л. 25.

736

Там же. Л. 67.

737

Там же. Л. 1, 1 об.

738

Там же. Л. 2–5, 6, 7 об.

739

Там же. Л. 26, 27.

740

Скрипник М.О. Вибрані твори. С. 102.

741

Там же. С. 97–98.

742

Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. 5. С. 356.

743

ЦГАВО Украины. Ф. 1. Оп. 1. Д. 7 в. Ч.1. Л. 20–23.

744

Там же. Л. 35, 36, 51,58, 65, 65 об., 66, 66 об.

745

Там же. Л. 20.

746

Там же. Л. 54.

747

Там же. Л. 55.

748

Там же. Л. 59.

749

Там же. Л. 62–63.

750

Там же. Л. 82–101.

751

Там же. Л. 64.

752

Там же. Л. 57.

753

Там же.

754

Там же. Л. 57 об.

755

Там же.

756

Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції. 1917–1920 рр. Т. III. Відень, 1921. С. 7; Дмитришин В. Повалення німцями Центральної Ради у квітні 1918 року: нові дані з німецьких архівів // Політологічні читання. 1994. № 1. С. 113–114; Солдатенко В. Ф. До питання про механізм державного перевороту 29 квітня 1918 р. // Гетьманат Павла Скоропадського: історія, постаті, конторверсії. Всеукраїнська наукова конференція 19–20 травня 2008 р. Збірник. К., 2008. С. 41–51; Пиріг Р. Я. Гетьманат Павла Скоропадського: між Німеччиною і Росією. К., 2008. 209 с.; Окупація України 1918 року: Історичний контекст, стан дослідження, економічні та соціальні наслідки. Чернівці, 2009. 205 с.; Дорнік В., Касьянов Г., Ліб П., Ляйдінеер Г., Міллєр А., Мусял Б., Расевич В. Україна між самовизначенням та окупацією: 1917–1922 роки. К., 2015. 512 с.; Пиріг Р. Я. Діяльність урядів гетьманату Павла Скоропадського: персональний вимір. К., 2016. 518 с.; Солдатенко В. Ф. В горниле революций и войн. С. 240–243.

757

См., напр.: Пеленський Я. Передмова: Спогади Павла Скоропадського (кінець 1917 – грудень 1918) // Павло Скоропадський. Спогади. Кінець 1917 – грудень 1918. К.; Філадельфія, 1995. С. 32–33; Павленко Ю., Храмов Ю. Українська державність 1917–1919 рр.: Історико-генетичний аналіз. К., 1995. С. 3–10; Потульницький В. Український консерватизм – Ідеологічна і соціально-економічна передумова становлення 2-го Українського гетьманату (1789–1914) // Вісник Київського державного лінгвістичного університету. Вип. 4. К., 2000. С. 106; Яневський Д. Політичні системи України 1917–1920 рр.: спроби творення і причини поразки. К., 2003. С. 5, 244–245, 441; Папакін Г. Павло Скоропадський: патріот, державотворець, людина: історико-архівні нариси. К., 2003; Терещенко Ю. І. Гетьманат Павла Скоропадського як прояв консервативної революції: історія, постаті, контроверсії: Всеукраїнська наукова конференція 19–20 травня 2008 р. К., 2008. С. 13–40; То же // Український історичний журнал. 2008. № 4. С. 19–37 и др.

758

См.: Кнорре Д. К. Рецензия: Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918. Сборник документов. М.,2014 // Историческая экспертиза. 2019. № 1. С. 184–189.

759

См.: Солдатенко В. Ф. Українська революція: Історичний нарис. К., 1999. С. 470–558; Он же. Українська революція: концепція та історіографія (1918–1920). К., 1999. С. 166–184; Он же. Гетьманська держава – альтернатива революційному розв’язанню суспільних проблем в Україні // Політична історія України ХХ століття: У 6 т. Т. 2. К., 2003. С. 215–292; Он же. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки. Т. ІІ. Рік 1918. С. 146–340; Он же. Гетьманська альтернатива:: шлях до конструктивної суспільної трансформації чи консервативної безвиході // Суспільно-політичні трансформації в Україні: від задумів до реалій. К., 2009. С. 188–227.

760

Попович М. В’ячеслав Липинський і український консерватизм // В’ячеслав Липинський – історико-політологічна спадщина і сучасна Україна: Студії. Т. 1. К.; Філадельфія, 1994. С. 48; Он же. Червоне століття. К., 2005. С. 206; Он же. Кровавый век. Х., 2015. С. 237.

761

См., напр.: Винниченко В. Відродження нації. Ч. III. С. 100; Шаповал М. Велика революція і українська визвольна програма. С. 112, 115; Христюк П. Замітки і матеріали до історії Української революції. Т. ІІІ. С. 10, 12, 15, 61–62, 127 и др.

762

Пеленський Я. Передмова: Спогади Павла Скоропадського… С. 23.

763

Пиріг Р. Я., Проданюк Ф. М. Павло Скоропадський: штрихи до політичного портрета // Український історичний журнал. 1992. № 9. С. 91–105; Гетьман Павло Скоропадський та Українська Держава 1918 року. К., 1998. С. 11–125.

764

Мироненко О. Крах маріократії П. Скоропадського // Історико-політичні уроки української державності. К.; Донецьк, 1998. С. 173.

765

Лисяк-Рудницький І. Історичне есе. Т. 2. К., 1994. С. 72.

766

Figes O. A. Peoples Tragedy: The Russian Revolution: 1891–1924. London, 1996. P.449.

767

Федюшин О. Украинская революция 1917–1918 / Пер. с англ. М. 2007. С. 294. При подготовке русского перевода фамилия автора «Fedyshyn» (Федишин) ошибочно была подана как «Федюшин».

768

Крах германской оккупации на Украине (по документам оккупантов). М., 1936. С. 62, 65.

769

Дорнік В., Касьянов Г., Ліб П., Ляйдінгер Г., Міллер А., Расевич Б. Україна між самовизначенням та окупацією: 1917–1922 роки. К., 2015. 518 с.

770

Реєнт О. П. Павло Скоропадський. К., 2003. 304 с.; Савченко В. А. Павло Скоропадський – останній гетьман України. Х., 2008. 380 с.; Пиріг Р. Я. Гетьманат Павла Скоропадського: між Німеччиною і Росією. К., 2008. 209 с.; Окупація України 1918 року: Історичний контекст, стан дослідження, економічні та соціальні наслідки. Чернівці, 2009. 205 с.; Пиріг Р. Я. Відносини України і Центральних держав: нетипова окупація 1918 року. К., 2018. 358 с. и др.

771

В’ячеслав Липинський. Історико-політологічна спадщина… Т. 1. 284 с.; Пеленський Я. Передмова: В’ячеслав Липинський і його «Листи до братів-хліборобів» // Липинський В. Листи до братів-хліборобів. К.; Філадельфія, 1995. С. 11–14; В’ячеслав Липинський та його доба. К., Житомир, 2008. 390 с.; В’ячеслав Липинський і його доба. К., 2010. Кн. 1. 624 с.; Кн. 2. 560 с.

772

Пиріг Р. Я. Гетьманат Павла Скоропадського:: сутність і форма державності // Гетьманат Павла Скоропадського: історія, постаті, контроверсії. С. 7; Нариси історії Української революції 1917–1921 років. Кн. 1. С. 273.

773

См.: Грицак Я. Нарис історії України: Формування модерної нації ХІХ – ХХ ст. Вид. 2-ге. К., 2000. С. 129; Верстюк В. Гетьманська держава 1918 р. в контексті Української революції // Український історик. 1999. № 2/4. С. 26; Он же. Провал проекту малоросійської України // Україна і Росія в історичній ретроспективі. Т. 1. К., 2004. С. 448–464; Скороход О. В. Гетьманат 1918 року як «малоросійський проект» // Гетьманат Павла Скоропадського: історія, постаті, контроверсії. С. 52–60.

774

Верстюк В. Провал проекту малоросійської України. С. 450.

775

Там же. С. 454.

776

Там же. С. 455.

777

Там же. С. 463–464.

778

См. напр.: Терещенко Ю. І. Гетьманат Павла Скоропадського як прояв консервативної революції // Гетьманат Павла Скоропадського: історія, постаті, контроверсії. С. 13–40; Консервативна революція гетьмана Павла Скоропадського // «Тиждень». 2018. 23 лютого.

779

Терещенко Ю. І. Гетьманат Павла Скоропадського як прояв консервативної революції. С. 20.

780

Там же.

781

Там же.

782

Там же. С. 26–27.

783

Там же. С. 26.

784

См.: Карпенко О. Ю. Імперіалістична інтервенція на Україні. 1918–1920. Львів, 1961. С. 47; Супруненко Н. И. Очерки истории гражданской войны и иностранной военной интервенции на Украине. М., 1966. С. 49; Минц И. И. Год 1918. М., 1982. С. 437.

785

ЦГАОО Украины. Ф. 1064. Оп. 2. Д. 124. Л. 8; Ф. 369 в. Оп. 1. Д. 27. Л. 4; Д. 30. Л. 11–12; Д. 37. Л. 3–4; Деникин А. Очерки русской смуты: В 5 т. Т.IV. Берлин, 1925. С. 192; Супруненко Н. И. Очерки истории гражданской войны… С. 49–50.

786

Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції. Т. ІІІ. С. 84–86.

787

См.: Пеленський Я. Передмова. Спогади гетьмана Павла Скоропадського (кінець 1917 – грудень 1918) // Скоропадський П. Спогади. Кінець 1917 – грудень 1918. С. 15–22.

788

См.: Пеленський Я. Передмова. Спогади гетьмана Павла Скоропадського (кінець 1917 – грудень 1918) // Скоропадський П. Спогади. Кінець 1917 – грудень 1918. С. 22–28.

789

Скоропадський П. Спогади. С. 54.

790

См.: Дорошенко Д. Мої спомини про недавнє-минуле (1914–1918). Л., 1923. С. 72–82; Христюк П. Замітки і матеріали… Т. III. С. 12.

791

См.: Винниченко В. Відродження нації. Ч. ІІІ. С. 65; Дорошенко Д. Мої спомини про недавнє – минуле. К., 2007. С. 82–88; Шаповал М. Велика революція і українська визвольна программа. С. 114–115.

792

См.: Солдатенко В.Ф. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки. Т. ІІ: Рік 1918. С. 178–185.

793

Шаповал М. Велика революція і українська визвольна програма. С. 115.

794

Там же.

795

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923. Т. ІI. С. 264–265.

796

Петлюра С. Вибрані твори та документи. К., 1994. С. 155, 157.

797

См.: Солдатенко В. Ф. В горниле революций и войн. С. 257–260.

798

Полномочия И. В. Сталину для ведения переговоров с Украинской Народной Республикой // Сборник «В. І. Ленін про Україну». Ч. II. К., 1977. С. 93.

799

См.: Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Т. ІІ. Рік 1918. С. 278.

800

ЦГАОО Украины. Ф. 2607. Оп. 3. Д. 1. Лл. 1–2. Заверенная копия.

801

Уряди Украины в ХХ ст. С. 349.

802

Мирні переговори між Українською Державою та РСФСР 1918 р. Протоколи і стенограми пленарних засідань. Збірник документів і матеріалів. К.;Нью-Йорк; Філадельфія, 1999. 370 с.

803

См.: Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923. Т. 2. Українська Гетьманська Держава 1918 р. Ужгород, 1930. С. 162–169; Ганжа О. Кримське питання в політиці урядів України (І половина ХХ століття) // Крим в історичних реаліях України. Матеріали наукової конференції «Крим в історичних реаліях України: До 50-річчя входження Криму до складу УРСР». К., 2004. С. 150–167; Зарубин А. Г. К вопросу о крымско-украинских отношениях периода гражданской войны // «Клио». СПб., 1998. № 2. С. 210–220; Солдатенко В. Ф. Зовнішньополітичний курс гетьманської держави Павла Скоропадського // Україна дипломатична. Науковий щорічник. Випуск четвертий. К., 2004. С. 336–354; Лупандін О. І. Проблеми Кримської автономії у зовнішній політиці Української Держави. 1918 р. // Проблеми вивчення історії Української революції 1917–1921 рр. Випуск 3. К., 2008. С. 134–146; Дацків І. Б. Дипломатичні зносини між Українською Державою і радянською Росією у 1918 році // Там же. С. 112–122; Головченко В., Матвіенко В., Солдатенко В. Дипломатична історія України (кінець ХІХ – перша чверть ХХ століття). С. 201–208, 248–280.

804

В информационно насыщенном, наполненном множеством интереснейших деталей исследовании петербургского историка А. С. Пученкова руководителями советской делегации названы Х. Г. Раковский, Д. З. Мануильский и И. В. Сталин (Украина и Крым в 1918 – начале 1919 года. Очерки политической истории. СПб., 2013. С. 59), хотя фамилии последнего официальные стенограммы и протоколы не содержат. Во всяком случае, она отсутствует в добротно подготовленном, по-существу академическом издании («Мирні переговори між Українською Державою та РСФРР 1918 р.»). Может быть, у ученого такое впечатление сложилось под влиянием того, что И. В. Сталин иногда комментировал в прессе ход переговоров в Киеве. Возможно, также без надлежащей перепроверки, воспринял как вполне достоверное (отсутствие информации в официальных документах должно было, как минимум, насторожить) мемуарное свидетельство одного из членов делегации А. А. Бормана, согласно которому, на конференции в Киеве (в городе присутствие наркома в 1918 г. вообще не зафиксировано) «Сталин не участвовал в прениях и вообще говорил крайне мало» (С. 65).

805

Мирні переговори між Українською Державою та РСФРР 1918 р. С. 149–229.

806

Там же. С. 35–45 и др.

807

Там же. С. 45–49, 299–301.

808

Мирні переговори між Українською Державою та РСФРР 1918 р. С. 126–148, 299–301.

809

Цит. по: Сорокин А. К. К вопросу о формировании украинской государственности в 1917–1920 гг. // Проблемы истории Новороссии. С. 152.

810

Там же.

811

Там же. С. 152–153.

812

Там же. С. 153.

813

Мирні переговори між Українською Державою та РСФРР 1918 р. С. 205.

814

Там же. С. 254, 255, 259.

815

Там же. С. 349.

816

См. Пученков А. С. Украина и Крым в 1918 – начале 1919 года. С. 71–72.

817

Там же. С. 72.

818

Там же.

819

См.: Луговський О. Формування Збройних Сил Української Держави (1918 р.). Організаційні аспекти // Військово-історичний Альманах. 2004. № 1 (8). С. 17; Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки. Т. ІІ. Рік 1918. С. 218–222; Он же. Гражданская война в Украине. 1917–1920 гг. С. 247–249.

820

Цит. по: Пученков А. С. Украина и Крым в 1917–1919 гг. С. 60–61.

821

См.: Солдатенко В. Ф. До конфлікту Раднаркому Росії з Українською Центральною Радою (особистісний зріз) // Події і особистості революційної доби. К., 2003. С. 84–94.

822

Мирні переговори між Українською Державою та РСФРР 1918 р. С. 200–202, 304–305.

823

См.: Пученков А. С. Украина и Крым в 1918 – начале 1919 года. С. 63–64.

824

Мирні переговори між Українською Державою та РСФРР 1918 р. С. 339; Лупандін О. І. Проблема Кримської автономії у політиці Української Держави 1918 р. С. 139.

825

ЦГАВО Украины. Ф. 2607. Оп. 3. Д. 4. Л. 28.

826

См.: Крах германской оккупации на Украине. С. 94–95.

827

Мирні переговори між Українською Державою та РСФРР 1918 р. С. 11–23; Дорошенко Д. Історія України: 1917–1923 рр. Т. ІІ. С. 168–173; Лупандін О. Українсько-російські мирні переговори 1918 р. // Історичні зошити. К., 1994. С. 12–17.

828

См., напр.: Татаринов И. Особенности формирования украинско-российской границы в 1917–1919 гг. // Россия XXI. 2019. № 2. С. 51–56.

829

Держалюк М. Міжнародне становище України та її визвольна боротьба у 1917–1922 рр. С. 81.

830

См.: Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу: Історичні есе-хроніки. Т. ІІ. Рік 1918. С. 280–281.

831

Скоропадський П. Спогади. Кінець 1917 – грудень 1918. К.-Філадельфія, 1995. С. 208–213.

832

Там же. С. 302.

833

См.: Кузьмин Н. П. Возмездие. К. 2005. С. 371; Сенченко Н. И. Невидимый заговор против человечества. К., 2007. С. 217.

834

Винниченко В. Відродження нації. К.-Відень, 1920. Ч. ІІІ. С. 158.

835

Деникин А. И. Гетманство и Директория на Украине // Революция на Украине по мемуарам белых. М.—Л., 1930. С. 145.

836

Там же. С. 281.

837

Мирні переговори між Українською Державою та РСФСР. С. 341–343.

838

Там же. С. 344–345.

839

Там же. С. 344.

840

Там же. С. 345–346.

841

Там же. С. 28.

842

Українська Держава (квітень – грудень 1918 року). Документи і матеріали. У 2-х т. Т. 1. К., 2015. С. 22.

843

См.: Там же. С. 734.

844

Там же. С. 22.

845

Там же. С. 26–27.

846

Українська Держава (квітень – грудень 1918 року). Документі і матеріали. У двох т. Т. 2. К., 2015. С. 46.

847

Там же. С. 46–47.

848

Там же. С. 47.

849

Там же.

850

ЦГАВО Украины. Ф. 3766. Оп. 1. Д. 132. Лл.12–15; Сергійчук В. Етнічні межі і державний кордон України. С. 202–204.

851

Крим в етнополітичному вимірі. С. 156.

852

Цит. по: Головченко В., Матвієнко В., Солдатенко В. Дипломатична історія України (ХІХ – перша чверть ХХ століття). С. 201.

853

Там же. С. 201–202; Сергійчук В. Етнічні межі і державний кордон України. С. 199–201.

854

Українська Держава (квітень – грудень 1918 року). Документи і матеріали. Т 2. С. 31.

855

См.: Там же. С. 38, 71 и др.

856

1ЦГАВО Украины. Ф. 3766. Оп. 1. Д. 186. Лл. 30–30 об.

857

Дорошенко Д. Мої спомини про недавнє минуле (1914–1920 роки). С. 299.

858

См.: Головченко В. І., Солдатенко В. Ф. Українське питання в роки Першої світової війни. К., 2009. С. 48–87, 161–209; Велика війна 1914–1918 рр. і Україна. У 2-х кн. Кн. 1: Історичні нариси. К., 2014. С. 80–109.

859

См.: Пиріг Р. Я. Українська гетьманська держава 1918 року. Історичні нариси. С. 181; Дорнік В. та ін. Україна між самовизначенням та окупацією: 1917–1922 роки. С. 95–100.

860

Известия ВЦИК. 1918. 8 мая.

861

Борьба за Советскую власть в Крыму. Документы и материалы. Т. І. С. 267.

862

«Правда» (Москва). 1918. 10 мая.

863

См.: Брошеван В. М. Граница между Крымом и Украиной проходит севернее Перекопа. С. 21.

864

Там же.

865

Там же.

866

Крах германской оккупации на Украине. С. 71.

867

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 36. С 320.

868

Там же. С. 320.

869

Гинденбург П. Воспоминания. Пгр., 1922. С. 67.

870

Там же.

871

Известия ВЦИК. 1918. 27 апреля.

872

Скоропадський П. Спогади. С. 261.

873

Там же. С. 261–262.

874

Пученков А. С. Украина и Крым в 1918 – начале 1919 г. С. 131.

875

«Южные ведомости» (Симферополь). 1918. 9 мая; Сергійчук В. Етнографічні межі і державний кордон України. К., 2000. С. 165; Історія Криму в запитаннях та відповідях. С. 327–331.

876

См.: Сергійчук В. Етнографічні межі і державний кордон України. С. 194–195; 204–205.

877

См. Надинский Н. П. Очерки по истории Крыма. Ч. ІІ. С. 104–106.

878

Там же. С. 106.

879

ЦГАВО Украины. Ф. 3766. Оп. 1. Д. 132. Лл. 26–27.

880

Ялтинский голос. 1918. 23 августа.

881

Цит. по: А. Г. Зарубин, В. Г.Зарубин. Без победителей. С. 415.

882

Скоропадский П. Спогади. С. 262.

883

См.: Пученков А. С. Украина и Крым в 1918 – начале 1919 года. С. 149.

884

См.: А. Г. Зарубин, В. Г.Зарубин. Без победителей. С. 383.

885

Известия ВЦИК. 1918. 8 мая.

886

Брошеван В М. Граница между Украиной и Крымом проходит севернее Перекопа. С. 22.

887

Там же.

888

Государственный архив Республики Крым (ГАРК). Ф. Р 999. Оп. 2. Д. 399. Л. 6–10, 17.

889

Там же. Лл. 1–2.

890

Там же. Л. 18.

891

Там же. Л. 4.

892

Там же. Л. 4–5.

893

Там же. Лл. 5–6.

894

Там же. Лл. 2–3.

895

Брошеван В. Граница между Крымом и Украиной проходит севернее Перекопа. С.23–24.

896

Правда (Москва). 1918. 23 июля.

897

Брошеван В. Граница между Крымом и Украиной проходит севернее Перекопа. С. 26–27.

898

Там же. С. 27

899

Скоропадский П. Спогади. С. 262–263.

900

См.: Діденко О. Політична боротьба в Криму за приєднання до Української Держави (травень-грудень 1918 р.) // Гетьманат Павла Скоропадського: історія, постаті, контраверсії. С. 132–142.

901

См.: Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. ІІ. С. 299–300.

902

См.: Головченко В., Матвієнко В., Солдатенко В. Дипломатична історія України (ХІХ – перша чверть ХХ століття). С. 204.

903

ЦГАВО Украины. Ф. 1064. Оп. 1. Д. 6. Лл. 154–155.

904

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. С. 300.

905

Цит. по: Зарубин А. Г., Зарубин В. Г. Без победителей. С. 416.

906

См.: Головченко В., Матвіенко В., Солдатенко В. Дипломатична історія України (ХІХ – перша чверть ХХ століття). С. 205.

907

Відродження. 1918. № 134.

908

Там же.

909

ЦГАВО Украины. Ф. 1064. Оп. 1. Д. 11. Л. 62.

910

Возгрин В. Е. История крімских татар. Т. ІІ. С. 62.

911

Шкільняк М. Україна у боротьбі за державність в 1917–1921 рр. С. 221.

912

Там же. С. 206; Сергійчук В. Етнічні межі і державний кордон України. С. 215–216.

913

См.: Сергійчук В. Неусвідомлення України. С. 147–149.

914

Сергійчук В. Етнічні межі і державний кордон України. – С. 168; Он же. Неусвідомлення України. С. 142–147.

915

Могилянский Н. М. (Из пережитого в Киеве в 1918 г.) // Революция на Украине по мемуарам белых. С. 132.

916

Правда (Москва). 1918. 3 октября.

917

Краткий отчет о деятельности делегации Крымского правительства в Киеве с 26 сентября по 16 октября 1918 г. // Крымский архив. 1996. № 2. С. 64–74.

918

Сергійчук В. Етнічні межі і державний кордон України. С. 219–221; Он же. Неусвідомлення України. С. 150–151.

919

См.: Сергійчук В. Неусвідомлення України. С. 151–153.

920

Там же. С. 153–155.

921

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. ІІ. С. 301.

922

Українська Держава (квітень – грудень 1918 року), Документи і матеріали. Т. І. С. 372.

923

Южный край. 1918. 16 ноября.

924

Там же.

925

Цит. по: Пученков А. С. Украина и Крым в 1918 – начале 1919 года. С. 155.

926

Енциклопедія історії України. Т. 5. К., 2008. С. 439–440.

927

См.: Курас І., Солдатенко В. Дрейф Кубані від національної праматері (1917–1920) // Історія України. 2000. № 18 (178). Травень. С. 2–3.

928

См.: Курас І. Ф., Солдатенко В. Ф. Соборництво і регіоналізм в українському державотворенні (1917–1920 рр.). С. 10–21.

929

Там же. С. 14–20.

930

Там же. С. 21.

931

Там же. С. 22.

932

Шаповал М. Велика революція і українська визвольна програма. С. 203–204.

933

Там же.

934

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. ІІ. С. 195; Он же. Мої спомини про недавнє минуле (1914–1920 рр.).С. 292.

935

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923. Т. ІІ. С. 196.

936

Цит. по: Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923. Т. ІІ. С. 196.

937

Там же.

938

Там же. С. 196–197.

939

Там же. С. 197.

940

Там же.

941

Там же.

942

Там же. С. 198.

943

Дорошенко Д. Мої спомини про недавнє минуле. С. 294.

944

Цит. по: Мирні переговори між Українською Державою та РСФСР. С. 316.

945

Известия Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета Советов. 1918. 16 августа.

946

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Т. ІІ. С. 199.

947

Киевская мысль. 1918. 22 октября.

948

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923. Т. ІІ. С. 201.

949

Цит. по: Шаповал М. Велика революція і українська визвольна програма. С. 207–208.

950

Там же. С. 207.

951

Там же. С. 209.

952

Курас І. Ф., Солдатенко В. Ф. Соборництво і регіоналізм в українському державотворенні. С. 23.

953

Шаповал М. Велика революція і українська визвольна програма. С. 212.

954

Там же. С. 214.

955

Пролетарская мысль (Киев). 1917. 8 ноября.

956

Пролетарская мысль (Киев). 9 ноября.

957

Переписка Секретариата ЦК РСДРП(б) с местными партийными организациями (ноябрь 1917 г. – февраль 1918 г.). С. 250.

958

Пролетарская мысль (Киев).1917. 18 ноября.

959

Большевистские организации Украины: организационно-партийная деятельность (февраль 1917 – июль 1918): Сб. документов и материалов. К., 1990. С. 468.

960

РГАСПИ. Ф. 70. Оп. 4. Д. 194. Л. 24 об.

961

Протоколы Центрального Комитета РСДРП(б): август 1917 – февраль 1918. С. 155–157; Большевистские организации Украины: организационно-партийная деятельность. С. 476–477.

962

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 1а. Д.82. Л. 107.

963

Переписка Секретариата ЦК РСДРП(б) с местными партийными организациями. С. 125.

964

Там же. С. 112.

965

Там же. С. 124–125.

966

Літопис революції. 1926. № 5. С. 80.

967

Солдат и Рабочий (Херсон). 1917. 12 декабря.

968

Сторінки історії Компартії України. Запитання і відповіді. К., 1990. С. 74–77.

969

Большевистские организации Украины в период установления и укрепления Советской власти (ноябрь 1917 – апрель 1918 г.). Сб. документов и материалов. С. 79.

970

См.: Літопис революції. 1929. № 5–6. С. 132.

971

Большевистские организации Украины в период установления и укрепления Советской власти. С. 86.

972

Э. Квиринг. Наши разногласия // Первый съезд Коммунистической партии (большевиков) Украины. 5–12 июля 1918 года. К пятилетнему юбилею (1918–1923). Статьи и протоколы съезда. Харьков, 1923. С 8. Воспоминания Э. И. Квиринга в несколько отредактированном виде на украинском языке были воспроизведены в книге «Спогади про Перший з’їзд КП(б)У». К., 1958. С. 45–52.

973

Затонський В. П. Із спогадів // Спогади про Перший з’їзд КП(б)У. С. 15.

974

Там же.

975

Большевистские организации Украины в период установления и укрепления Советской власти. С. 82–83.

976

Там же. С. 83.

977

Коммунист. 1918. 15 июня. № 1–2. С. 31.

978

Бош Е. Б. Год борьбы. С. 350.

979

Коммунист. 1918. 15 июня. № 1–2. С. 35–37.

980

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 1. Л. 8 об. – 9.

981

Правда (Москва). 1918. 9 мая.

982

Первый съезд Коммунистической партии (большевиков) Украины, 5–12 июля 1918 г.: Протоколы. К., 1988. С. 179–180.

983

Извещение о 1-м съезде Коммунистической партии (большевиков) Украины. Изд. ЦК КП(б)У. 1918 г. С. 4.

984

15 июня 1918 года // Коммунист. 1918. 15 июня. № 1–2.

985

[Г. Пятаков] Авангард мировой революции // Коммунист. 1918. 1 июля. № 3–4.

986

Пятаков Г. Надгробное слово «Тезисам» т. Скрыпника // Коммунист. 1918. № 3–4.

987

Там же.

988

Ленинский сборник. XXXVIII. С. 207.

989

Там же.

990

Первый съезд Коммунистической партии (большевиков) Украины. С. 1–11.

991

Там же. С. 11.

992

Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. 5. С. 603–604.

993

См.: Мельниченко В. Ю. І з’їзд КП(б)У: Історія і сучасність // Український історичний журнал. 1988. № 7. С. 29.

994

Первый съезд Коммунистической партии (большевиков) Украины. С. 36.

995

Там же. С. 40.

996

Там же.

997

Там же. С. 40, 41.

998

Там же. С. 45.

999

Там же. С. 47.

1000

Там же.

1001

Там же. С. 48.

1002

Там же.

1003

Там же.

1004

Там же. С. 48–49.

1005

Там же. С. 49.

1006

Там же.

1007

Там же. С. 50.

1008

Там же. С. 53.

1009

Там же. С. 50.

1010

Там же. С. 54.

1011

Там же. С. 57, 60.

1012

Там же. С. 66.

1013

Там же. С. 70.

1014

Там же. С. 91.

1015

Там же. С. 102–103.

1016

Там же. С. 106.

1017

Там же. С. 107–125.

1018

Там же. С. 127.

1019

[Г. Пятаков] Итоги Первого Съезда // Коммунист. 1918. 15 августа. № 5.

1020

Первый съезд Коммунистической партии(большевиков) Украины. С. 147–148.

1021

Там же. С. 149–153.

1022

Там же. С. 179.

1023

Там же.

1024

Там же. С. 167.

1025

Там же. С. 167–168.

1026

Там же. С. 167.

1027

Там же. С. 168.

1028

Там же. С. 166.

1029

Там же. С. 129.

1030

Там же. С. 173.

1031

Там же. С. 173–174.

1032

Там же. С. 179–180.

1033

Там же. С. 180.

1034

Там же. С. 176.

1035

Там же. С. 180.

1036

Коммунист. 1918. 15 июня. № 1–2.

1037

Там же.

1038

Первый съезд Коммунистической партии (большевиков) Украины. С. 180.

1039

Там же. С. 180.

1040

См.: Солдатенко В. Ф. У пошуках соціальної і національної гармонії (Ескізи до історії українського комунізму). К., 2006. С. 105–196, 409–423.

1041

Первый съезд Коммунистической партии (большевиков) Украины. С. 178.

1042

Извещение о 1-м съезде Коммунистической партии (большевиков) Украины. С. 4.

1043

Первый съезд Коммунистической партии (большевиков) Украины. С. 187.

1044

Там же. С. 188.

1045

Из деятельности ЦК КП(б)У и ЦВРК между I и II съездами КП(б)У // Летопись революции. 1927. С. 155–156.

1046

ЦГАОО Украины. Ф. 1. Оп. 2. Д. 18. Л. 19.

Content

В. Ф. Солдатенко
Украинско-российские взаимоотношения в 1917–1924 гг. Обрушение старого и обретение нового. Том 1

К читателям

Введение

I. Возвращаясь к истокам

1. Давние корни: Киев и Новгород

2. Распад: порознь против восточных кочевников и западных соседей

3. Грани Переяслава

4. Пролог к переменам

5. Украинский вопрос в России в начале ХХ в.: перспективы разрешения

II. Февральский сдвиг и рождение надежд

1. Отрешиться от имперского наследия

2. Переплетение векторов революционной поступи

3. В плену противоречий

ІІІ. Переломный рубеж и исторические альтернативы

1. Октябрьский взрыв

2. Украинская государственность: статус и потенциал

3. Анатомия конфликта: внутренние и межгосударственные измерения

IV. В тупике: между миром и войной

1. Фиаско мирных инициатив

2. Гражданская война или интервенция?

3. Брестский плацдарм – старт новому осложнению украинско-российских отношений

V. Новые обстоятельства рождают новые проблемы

1. Вокруг Донецко-Криворожской Советской Республики

2. Украина – Крым – Россия: стратегический треугольник напряжения

3. Первый конфликт в руководстве советских республик

VI. Украинская Держава и РСФСР

1. Иллюзия «малороссийского проекта»

2. Без обнадеживающих перспектив: киевские переговоры

3. «Крымский узел»

4. Кубань и Украина: несовпадение векторов национально-политического дрейфа

5. РКП(б) – КП(б)У – ось единения и проявления различий

Примечания