Екатерина Звонцова

Белые пешки

© Издательство «Питер Класс», 2023

© Серия «Питер. Fantasy», 2023

© Екатерина Звонцова, текст, 2023

© Юлия Журавлева, иллюстрация на обложке, 2023

* * *

Пролог Посмертья

Все началось с кофе. С адски горячего кофе, который мне из ада и доставили. Ничего нового, туда ходит с нашего Перекрестка чертовски удобный грузовой лифт.

– Сливки, сахар и… белые ушные пробки? Я ничего не забыла, ангел мой?

Женщина моей жизни – она же коллега моей мечты – такая трогательная, когда демонстративно игнорирует смертные словечки. К ее белокурым волосам, перетянутым алой лентой, фигуре нимфы и чистым голубым глазам истинного чудовища это высокомерие идет.

– Маршмеллоу, демон мой. На Земле этот зефир зовут «маршмеллоу», на планетном поясе Магелланова Облака – «икихари о до-до», а вот на Луне Водолея…

– Я зову его «белые ушные пробки». И мне вообще не до этого. Тебе, кстати, тоже.

Тогда-то я и заподозрил, что влип, но слов сразу не нашел. С глубокомысленным «э-э-э» стал вылавливать из бумажного стаканчика белые сладкие кляксы, а Гонни – Гонерилья, она всегда тяготела к Шекспиру – следила за мной, как ястреб следит за не очень сообразительным зайцем. Которого даже есть страшно: вдруг заразный?

– Быстр-рее, – прорычала наконец она. – И приведи себя в приличный вид, Руби.

– Чего? Да я и так!.. – В знак протеста я качнулся на камне, где сидел, и продемонстрировал ей свои безукоризненно начищенные желтые ботинки. – И так!.. – Пригладил начес. – Красавчик!

Но она не впечатлилась, только приподняла тонкие зачерненные брови.

– Лорд скоро придет. Точно не хочешь причесаться хоть раз за месяц?

– Ой.

Если она хотела, чтобы я притих, то я притих. Удовлетворенная, она присела на камень рядом и сделала глоток из своего стакана. Тройной эспрессо без намека на сахар, черный, как ее жизнь, да еще с лимонной цедрой. Мерзость, даже грешников таким не поят.

– Насколько скоро и зачем? – опасливо спросил я. Не для того ждал кофе, чтобы сейчас втянуть его, как бешеный слон хоботом, за пять секунд, это должно было быть что-то про «спокойное присутствие в моменте».

– М-м-м, – стройная нога Гонни пнула камешек, он испуганно отлетел куда дальше, чем позволяли законы физики. – Не знаю. Так, слушок. Ну наверное… наша планета опять в дерьме? По-моему, ожидаемо.

С этим сердитым замечанием она уставилась вдаль, на бесконечный серый пейзаж. Я посмотрел туда же, но подсказок не заметил. Камни как камни, шпили как шпили, туман как туман. Обычное Посмертье, наше рабочее место уже несколько веков. Ничего нового, только приветственная небесная надпись из сотен пестрых огоньков горела сегодня как-то… нервно. Мигала, рябила. Игнес-фатуи пора заменить: видимо, устали.

«Умерли? Не расстраивайтесь! Вы в надежных руках».

Не то чтобы лозунг утешал всех свежих покойников, но руки у нас правда ничего. Гонерилья – демон высшей пробы, а я ничего так ангел. Строго говоря, мы так не называемся, но хочешь работать с землянами – говори на их языке. Так что Ангелы и Демоны. И все эти «Ну да, ну да, вам в лифт, но это ненадолго, Ад не так плох, там много нескучных бесов». Или «Поздравляем, вас ждет Небо, но, пожалуйста, предупредите любого курирующего психолога, как только почувствуете пресыщение и выгорание». Или «Реинкарнация – пока не опция, но заявку можно будет подать через соответствующий отдел после реабилитационного срока». А по итогу…

– Да господи, что опять не так? – проворчала Гонерилья в пустоту, и я задумался над тем же вопросом.

– Революции, войны… идут? – Я выудил из кармана ежедневник и принялся его листать, поставив кофе у ног.

– В штатном режиме.

– Избранные рождались?

– Давно не было.

– Ведьмы расшалились? Динозавры? А может, пришельцы?

– Ру-уби, – простонала она, прикрывая лицо ладонями. Я видел: она ого-го как расстроена, а не просто нервничает. – Динозавр тут только ты. А нашей планете даже глобально воевать в перспективе только через несколько десятилетий. Мы должны вступать в относительно мирный период, процветать и благоденствовать, а тут…

– Ауч, – я убрал ежедневник и отпил кофе снова. – Ну ладно. Не парься пока. Лорд придет – и расскажет, во что мы вляпались. А может, и наоборот, похвалит.

Она шумно выдохнула. И мы уныло замолчали, уткнув носы в стаканы.

Перекрестков много – почти у каждой планеты свой. Наш никогда не хватал с неба звезд[1], но и жаловаться было особо не на что. Земля… нормальная. Ну немного склочная и вспыльчивая. Да, пренебрегает уборкой мусора и здоровыми отношениями. Да, там случаются вещи, от которых глаза лезут на лоб. Но везде случаются. Судя по тому, что болтают коллеги, нам даже повезло: как минимум у нас никто не читает мысли и не восстает из мертвых (если последнего не хочет Лорд). И пусть мы не образец осознанности, это место трудно не любить. Всех этих писателей, выворачивающих реальность наизнанку при помощи всего-то ручки, и заводчиков ярких горластых петухов, и булочников, пахнущих так, что их самих хочется съесть, и вот тех типов, которые выдумали водяной пистолет, золотые зубы, бас-гитару, туалетную бумагу в рулонах, шоу про Скуби Ду, бальзам «Звездочка», блюда из лягушек, генетический код и липучие желтые листочки для офиса, – надо же было до такого дойти! Мне нравятся и те, кто просто доил коров, разгребал докладные, чинил электроплитки, а потом уезжал в горы, записывался на конкурс певцов, грабил банк. Или не уезжал, не записывался, не грабил, а всю любовь отдавал колючему кактусу и толстой трехцветной кошке. Нет, правда, люди забавные. Мне трудно понять коллег рангом повыше, которые привязываются к ним, как к хомячкам или лабораторным мышкам, но иногда не привязаться невозможно. И вот…

– Где все-таки они накосячили, как думаешь? – теперь завел пластинку я.

– А вдруг мы? – Гонни кисло посмотрела в свой стакан и выплеснула остатки его содержимого на соседний камень. Камень предсказуемо загорелся. – ЧЕРТ!

– Да нет, нет… – Я сжалился и лениво бросил зефирку в огонь. Он погас. – Чего мы-то? Аккуратно всех принимали и провожали… – Я снова покосился на сверкающую надпись под низкими серыми облаками. Она замигала лиловым. – Ну вроде.

«Умерли? Не расстраивайтесь». Проще сказать, чем сделать; да, люди болезненно реагируют на свою смерть и не сразу понимают, что поменять уже ничего нельзя. Вечно просят что-то передать маме, фанатам, коту, соседям, врагам… В общем, бывают проблемы. Так что настрой Гонерильи я понимал. Она еще перфекционистка, любит идеальные показатели. Особенно психует, если Лорд… Лорд…

– Вдруг он будет меня ругать? – жалобно и яростно одновременно спросила она, и я едва не хрюкнул просто от злорадства, но даже поправлять не стал.

«Меня-я-я». Нас тут двое вообще-то, и я не так бесполезен, как ей кажется. Мои шутки-прибаутки и всякие там «Добро пожаловать, без паники, эти рога на моей голове накладные, с корпоратива прошлого остались, зато смотрите, какой у меня блокнотик с корги!» успокаивают некоторых бедняг. Но такая она, Гонни. Самовлюбленная и гиперответственная – гремучее сочетание.

– Расслабься, – вяло попросил я. – Ну… немного. – Я подумал еще чуть-чуть и предложил: – Отвлечемся пока, что ли? Расскажи мне какую-нибудь кулстори.

– Какую-нибудь что? – раздраженно переспросила она, подбросила стакан и сожгла его взглядом. Это она так стрессует. Пока не жжет коллег, все хорошо.

Я предусмотрительно прижал свой стаканчик к груди.

– Может, еще что слышала там, внизу? Как делишки у… исправляющихся и неисправных?

– Не знаю. – Она поджала губы, и я понял, что неосмотрительно врезал по больному. – Ты же знаешь, меня там не любят за то, что я блондинка. Демоны не должны быть блондинами и особенно блондинками, значит, со мной что-то не так.

– Это расизм, – назидательно поднял палец я. – И наверное, немножечко сексизм.

– Плевать, – отрезала она со вздохом и явно опять собралась замолчать.

– Ну… – Я покосился туда, куда недавно она сама столь вдохновенно глядела, – а в городе? Вроде бы ты там много зависала в последние смены, от работы отлынивала…

– Пошел ты, – тут же заершилась она. – Работаю я побольше тебя. Как в лифт кого-то загонять, так «Ой, Гонни, вот тебе плеть, а у меня лапки!», или как ты там говоришь, а как мне сходить съесть бургер, посмотреть кино и покататься на трамвайчике…

– Однажды ты каталась на трамваях, ходила на «Семнадцать мгновений весны» и ела бургеры неделю, – беззлобно напомнил я. – Бог со мной, но как тебе не надоело?

Гонни пожала плечами. Ожидаемо она не выглядела виноватой.

– Мне там нравится. Там спокойно. Там… понятно. И не надо закатывать глаза.

Что, правда закатил? Да, наверное. Все-таки очень мы разные, и хотя кадры вроде нас почти всегда подбирают по принципу «два сапога из разных коллекций» или даже «сапог и тапочек», я никак не привыкну. Гонерилья холодная злюка, а я заноза в заднице. Она помнит в лицо едва ли не всех со времен чумы Юстиниана, а я забываю лица за пять минут. Она про деньги и показатели KPI, а я про прикольные сувениры, которые отжимаю у тех, кто мне особенно нравится. Или вот: она любит Город Мертвецов, а я не выношу.

Нет, серьезно. Трамваи и бургеры правда ничего, но в остальном серость. Затхлая серость, каким еще может быть место, куда отправляются неопределившиеся? Ну, вот те, кого рано слать на Небо, жестоко – в котел, а гениальности, дающей пропуск в Безымянную Столицу – готовить к жизни юные, еще не рождавшиеся души, – нет? Один наглый тип, несколько веков назад ухитрившийся украсть наши методички и состряпать книжный бестселлер, назвал Город Мертвецов мелодичным словом «Лимб»[2]. Так вот, в этом Лимбе, который возмутительно многие покойники по итогу выбирают как ПМЖ, со скуки можно умереть повторно. Хотя… в забегаловках крутят Элвиса, а в кино, кроме любимых начальством «Семнадцати мгновений» есть «День Сурка», «Искатели», «Мальтийский сокол» и «Гарри Поттер». Больше, правда, ничего – в надежде, что хоть так мертвый народ не будет засиживаться. Но засиживается все равно, ведь это удобно – когда не надо ничего выбирать и можно уложить в дрейф собственную душу.

– Проклятые, – сказала Гонни, отрывая меня от мыслей.

– Не ругайся, – машинально осадил я, но по новому тяжелому взгляду запоздало сообразил: упс.

– Ты что, не слушал? – железным голосом спросила она. – Сам же просил кулстори.

– Э-э-э… – Похоже, я задумался слишком глубоко.

– Ангел мой… – примерно таким тоном обычно обещают оторвать уши и сделать из них патчи для глаз. Но поколебавшись, Гонни смилостивилась. Все-таки Лорда ждем, а он не любит насилие. Никак, не зря сам разгуливает в обличье красивого хиппи. – Я тебе тут рассказываю про потрясающего парня, которого встретила пару веков назад. Представь себе, капитан дальнего плавания! Очень дальнего. Глаза красивые-красивые, плечи… – Она размахала руками что-то очень солидное. – Только вот. Проклятый из-за одного поступка. Помотался немного в Городе, но вскоре оказалось, что дальше ему пути нет и сам он ничего решать не может, вот и отправили его обратно на Землю. В надежде на какие-то новые обстоятельства.

– Угу, – вздохнул я. Многие «потрясающие» (по мнению Гонерильи) парни – как правило, пираты, ковбои, гангстеры или чокнутые ученые – заканчивали так, и никакие «обстоятельства» не давали им дорожку в рай. – Земля пухом. Вода. Или что там?

– Сволочь, – беззлобно бросила Гонерилья и лягнула меня каблуком. – А по мне, так это неправильно. Он был неплохим человеком. Он…

Я с хлюпаньем втянул в себя остатки кофе и последние зефирки. Теперь Гонни скривилась, закатила глаза, но призвать меня к приличиям не успела. А сам я не успел и причесаться: теплый ветерок растрепал начес еще безбожнее. Стакан в руке превратился в саженец оливы, который, стоило мне его выронить, шустренько пустил корни прямо в камнях нашего унылого плато. Последняя зефирка застряла в горле, я закашлялся.

– Ага, – бархатно пропело что-то в воздухе. – Вы-то мне и нужны.

Не считая зеленых насаждений и обогрева, Лорд как всегда появился без помпы – ни голубей, ни вспышек, просто тихо нарисовался рядом и хлопнул меня по спине. Выглядел он буднично: длинные русые волосы, щетина, странным образом делающая свежее лицо еще моложе, потрепанные джинсы и запыленные кроссовки в самый раз для ежеутренних пробежек. Может, он и бегает по облакам и астероидам, кто знает. Загадочная личность этот сын Большого Босса, один прищуренный взгляд серо-голубых глаз чего стоит. «Знаю, что облажался, но прощу». Никто больше, даже сам Босс не умеет так смотреть.

– Мой Лорд, – предсказуемо выдохнула Гонни, хорошо хоть ниц не пала, но с камня подорвалась. И покраснела, и расцвела, и разве что ладошки к щечкам не прижала.

– Не «мой», а наш, – хмыкнул я. В этот раз меня не лягнули, при Лорде можно было всерьез решить, что у меня самая милая и покладистая коллега на свете. Вот что краш животворящий делает. – Ну… привет, что ли? Чем обязаны?

Лорд сложил пальцы шпилем и прошелся вдоль той россыпи камней, которая служила нам стульями, столами и всем, что есть в приличных земных офисах. Не то чтобы нас что-то не устраивало, нет: так у всех. Бумаги заполнять не надо: одна вспышка звезды, несколько реплик, вежливое указание в нужную сторону – и работа сделана, следующий! Время тянется не хуже фунчозы, так что авралов и очередей тоже не бывает, даже когда люди вдруг умирают массово… в общем, если Лорд вдруг пришел просто с инспекцией и сейчас спросит, всем ли мы довольны, буду кивать. Так я решил, но он спросил другое:

– Войны… революции… рождения уникальных людей… идут?

– В штатном режиме, – заученно повторила Гонерилья, не сводя с него глаз голодной кошки.

– Хорошо. – Он поднял голову к мигающей надписи. Вздохнул, чинить почему-то не стал, хотя мог бы, и снова повернулся к нам. – Лиловый… плохо. Но это ненадолго. Я с новостью, мои дорогие Гонерилья и Рубироуз, – он назвал нас полными именами, да еще так проникновенно и мягко, что я окончательно понял: влип капитально, и никакой кофе с зефирками этот стресс не снимет. – Завтра у вас снова стартуют «добавочные поколения». Соответственно, будут сюрпризы. – То ли мы ментально совпали, то ли он и прежде был тут невидимый и за нами следил, но он кривовато, хотя и по-прежнему солнечно усмехнулся. – Ведьмы… динозавры… пришельцы… что вы там еще любите?

Вопрос – риторический, впрочем, – повис в воздухе, а мы переглянулись. Не найдя реакции лучше, я смиренно вздохнул, вынул из кармана тот самый ежедневник, по которому недавно выверял потрясения, и подкинул в воздух. Гонерилья его так же смиренно сожгла взглядом. Лорд рассмеялся.

– Ну-ну. Не нужно так драматизировать.

Он сложил руки шпилем снова, и я зацепился взглядом за покрывающие их шрамы. Мда, невесело… шутки шутками, а «добавочные поколения» – это даже для меня, любящего разнообразие, невеселый сигнальчик. Сигнальчик «Будешь работать как ишак все следующие лет сорок». Сигнальчик «Жопа! Приключения! Жопа!»

– Везде? – безнадежно уточнил я, и, к моему облегчению, Лорд покачал головой.

– Да нет, в нескольких странах, где сейчас и так много всего меняется. Будет… закономерное продолжение: новому времени – новые люди.

Новые люди. Ну да, да, примерно так. Опция «добавочные поколения» для того и существует – чтобы насытить застоявшееся пространство революционерами, колдунами, гениями, спасителями, творцами всяких красивых и полезных штук… Так-то они сами рождаются в нужном количестве, но бывает, что-то застревает и из перспективной души вырастает не столь перспективное существо: либо другие мешают, либо сонастройка обстоятельств у разных отделов сбоит, либо мало ли. Тогда-то «добавочных» и запускают. Хотя не только. Бывает, что…

– Насколько новые? – вкрадчиво уточнила Гонерилья. Даже она, настроенная к Лорду лояльнее всех лояльных, хмурилась. Скорее испуганно, чем сердито. – И не хотите ли вы случайно…

– Нет-нет. – Лорд в шуточном страхе приподнял ладони, тоже все в шрамах. – Что я-то там забыл, у меня на ближайший век все командировки распланированы, ну только если будут какие-то исключительные обстоятельства…

Мне не понравилось, как он это произнес. Вот тем зыбким тоном, из-за которого на месте «если» мерещится «когда». Я понадеялся, что не прав, хотя логика была: еще одна опция «добавочных поколений» – под шумок с ними к смертным иногда пробираются… несмертные. Те, которым по тем или иным причинам нужно вмешаться. Кто порой принимает такие решения сам. Вроде мелких богов или охотников из Шестого отдела. За Лордом по молодости такой кейс был, и не за ним одним. Ничем хорошим не кончилось, люди… не так чтобы терпимы к тому, чего не понимают, кого-то и на кострах в свое время сожгли.

– Ясно, – только и сказал я. – А… зачем?

Теперь и Лорд нахмурился. Но что поделать, в отличие от Большого Босса, взгляд «Начальство не спрашивают, начальство слушаются» ему недоступен, пока или вообще. Так что я не стушевался, наоборот, заулыбался как можно шире и начал перечислять:

– У нас в одной стране правительство сменилось без танков. Другая от страшного оружия собирается отказываться. Еще две враждующие подружились. Все вроде…

– Да, – перебил Лорд. Нетипично для него, он обычно дослушивает. – Земной департамент молодцы, и вы молодцы. Я все знаю. Но дело не в этом.

– А в чем? – Я закусил губу. Ох не нравилось мне все это. – Что-то форсируете?

Так тоже бывает, да, с отстающими цивилизациями. И у нас разок было, ну когда люди застряли в том самом увлечении кострами, тяжелыми доспехами и игрой «Кто дольше не помоется». Пришлось их немножко пнуть. Но сейчас вроде все наладилось.

– Нет, – снова покачал головой Лорд, и наконец я понял: он абсолютно точно не даст сейчас конкретных ответов. Все-таки начальники все одинаковые. – Просто поверь, так будет лучше. У нас есть… старые долги и проблемы. Первые нужно в ближайшей перспективе отдать, а вторые решить. Я устал ждать. Это мой выбор.

Мутно звучало. Я пожалел, что сжег ежедневник. Гонни грустно посмотрела на пепельный след у наших ног.

– Что мы упустили? – все, что она выдавила. Вот-вот начнет просить прощения.

Лорд покачал головой и сказал то, от чего мне захотелось спрятаться… да хотя бы за крошечное оливковое деревце.

– Не вы. Я. Но разбираться придется людям.

Гонерилья облизнула губы. По лицу читалось: «Засыплю вопросами и не отстану». Я ее поддерживал. Под ложечкой противно сосало, съеденные зефирки ворочались внутри, словно собирались зажить собственной жизнью. Но ничего спросить я не успел: оглядев нас особенно пристально, Лорд деловито опустился на камень с видом «А теперь вспомните, что я важная птица». Ему это даже шло: куда чаще он похож на стеснительную булочку.

– Ну что… – устало спросил он, – может, кто-нибудь принесет мне кофе? Только не из Ада, пожалуйста, от него сплошная головная боль.

Надпись над его головой – «Умерли? Не расстраивайтесь…» – приветливо мигнула. Опять лиловым. А мне вдруг показалось, что «головная боль» была какой-то метафорой.

Теперь я знаю, что оказался прав, а лиловый – это очень плохо.

Пролог Земли

Тетрадь общая. А4. 120 листов, клетка.

Правило первое: чужие секреты – это чужие секреты.

Правило второе: не забирать Сокровище из Дупла.

Правило третье: не исправлять. Лучше не будет.

– Тут же будет и личное всякое. Так что не смейте!

– Спорим, Ника, что ты первая же нарушишь собственное правило? А так по рукам.

– Какой ты вредный, Максик. Ника никогда не нарушает правила, тем более собственные. Я знаю ее с пеленок. И я такая же.

– Ну-ну, Марти.

– А ты не ухмыляйся, Крыс! Такая же, такая же!

– А давайте, когда она заполнится, спрячем ее в капсулу времени и зароем… Чтобы лет через сто кто-нибудь правда-правда нашел и прочитал? Я в кино такое видела.

– Что за дичь эти капсулы, Ась? У нас их никто не закапывает, это все на Западе.

– А вот и не дичь. Серпентинка говорит дело. Лёв, ты у нас самый престарелый и умный. Подбрось мне парочку аргументов.

– Oh well. Египтяне возвели здоровенные пирамиды – и остались в памяти поколений. Средневековые европейцы построили огромные соборы – и остались в памяти поколений. А что останется от нас, переселяющихся во всякие интернеты? Небоскребы развалятся. Электронные тексты не сохранятся. Бумага истлеет. И что будет? Древние с пирамидами – Средневековье с храмами – огромная дыра нашего времени? Дыра в виде нас? Сашка, Дэн, my fucking geniuses, am I right?[3]

– Да! Если мир еще будет стоять, если люди не разучатся читать, им будет интересно! Какой ерундой мы страдали!

– И Вселенная будет держаться крепко.

– Крепче, чем на самом лучшем скотче.

– Тогда давайте попробуем.

Ну привет тебе, человек будущего. Хотя не уверен, человек ли ты. Удивительно: двести-триста-четыреста лет еще не прошли, а мне уже любопытно, кто ты: парень, девчонка, разумный зеленый слизень, горячая крылатая инопланетянка или огромный робот, прилетевший уничтожить Землю. Если последнее, то хорошо подумай, приятель. Тут здорово.

Раз ты читаешь это, значит, мы мертвы. А может, повзрослели. А может, ты вообще участковый, которому пожаловались на странных личностей, регулярно ошивающихся у старого дуба и прячущих что-то в его дупле? Да-да, этого самого дуба на детской площадке, у него еще ствол кто-то покрасил в синий. Если так, привет тебе от одной из нас, тоже из органов. И каждый из нас гарантирует: на этих страницах нет ничего опасного.

Только записи про нашу жизнь. Наш город. Глупости в наших головах.

Однажды нас не будет, не будет и тебя. Как не стало ацтеков, этрусков и Атлантиды. Некоторые писали на глине и хрупких свитках – и все пропало. Некоторые не писали вообще – от них ничего не уцелело. Теперь ученые даже сомневаются в их существовании. А мы не хотим, чтобы в нас сомневались. Мы есть. И пока пишем, даже немного верим, что будем всегда. Кто знает?

Макс, Ника, Ася, Марти, Лева, Саша, Дэн, Крыс. 26 апреля 2006 года

* * *

Тетрадь в темной шершавой обложке лежала в дупле, пахла клеем и старой бумагой. Широкие клетчатые листы с нерасчерченными полями пустовали, все, кроме одного.

Пока.

Арка 1. Девочки-амазонки, мальчики-паладины

01.05.2006. Максим Гордеев

– А все потому, – назидательно сказал Зиновий Радонский, мешая в стакане дешевую бесхитростную «Кубу Либру», – что «Бараний клык» – нервный узел мира. Так и записывай, умник. Прекрасное начало для вашей повести, или что у вас там? На.

Максим не стал спорить. Просто отпил из стакана и снова взялся за ручку.

Что у нас там. Правда, было бы глупо начинать в другом месте. Третий год ходим сюда по вечерам, а иногда и днем. Это наш штаб (если думать о нас как об отряде), салун (если думать о нас как о ковбоях!) или даже второй дом (если по сути). Насколько может быть домом такая, прости, Зиновий, дырища. Ой, что это я? Обещал же себе писать красиво, как большой автор. Ну ладно, попробуем с другого бока.

Дубль два. Разводим пафос, и никаких дырищ.

Зеленый вокзал в асфальтовом венке транспортных колец – особенный. Под здешним мостом не живут тролли и феи, но чудес хватает. Например, тут словно никогда не спят. Днем и ночью вокзал шумно дышит человечьими потоками, поездами и надеждами. Здесь правит западный ветер. Он дует в Европу вопреки всем страшным сказкам о ней, дует от Минска до Венеции.

Наверное, я понимаю, почему «Бараний клык» именно тут, на Белорусском, а не на Казанском, Курском или, прости господи, Савеловском. Вот есть такие загадочные порталы: тихо-мирно прячутся в коридорах, а потом раз – выпрыгивают на тебя, и ты уже там. Типа… последний мостик между квартирой, купе и неизвестностью. Да, Зиновий, дружище, ты прав. Не это ли узел мира? Особенно учитывая, что сваливают от тебя в прекрасные места: Париж, Вену, а то и Ниццу. На вот тех самых трансъевропейских ветрах.

Хотя все равно представляю, как люди с тебя офигевают. Идут такие по галерее магазинов, книжных и кафе, ежатся от кондиционеров, вдыхают кофейную вонь из-за чистых стеклянных дверей. А в конце, перед самым выходом на перроны, вдруг покачивается под потолком деревянная табличка, где выжжено изображение огромного барана. И вместо двери – черная, почти театральная портьера, к которой только руку протяни.

Макс поднял глаза и начал грызть ручку: опять, опять кончились слова, да что ж такое. Все-таки быть первым ужасно, нужно было отдать это право кому-то еще, у кого язык лучше подвешен… ан нет! «Кто писатель? Ты писатель». Писатель, блин… В Великолепной Восьмерке было как минимум две писательницы помаститее, но они прямо сейчас, хихикая, попивали винишко на другом конце стойки под бдительным присмотром курсантки академии МВД, ведьмы, химика, медика и художника. Макс вздохнул.

– Ты пей лучше, – пробасил Зиновий и пододвинул стакан к нему поближе, потом потер лысую, как бильярдный шар, голову. – Чего? Прокрастинируешь?

Макс едва не расхохотался: ну откуда в лексиконе братка – а Зиновий выглядел как типичный браток – подобное слово? И ведь без запинки выговорил. Не скажешь, что большую часть времени беседует с сомнительными личностями или разнимает драки, вспыхивающие у дальнего бильярдного стола. Что может взять двух ругающихся за шеи, ласково столкнуть лбами до кровавых мальчиков в глазах, а потом столь же ласково плюхнуть на стулья и каждому вручить по стакану крепкого. Что его уважают даже уголовники и милиция, раз до сих пор не заставили ни дверь поставить, ни изъять из меню крепкий алкоголь, ни дробовик – может, сувенирный просто? – снять со стены над стойкой. И вот…

– Ничего я не прокрастинирую. – Макс грустно посмотрел в тетрадь, на свой крупный почерк. – Не знаю, о чем писать.

– Обо мнэ-э! – бармен гордо ткнул себя кулачищем-тыквой в грудь.

– О тебе уже есть и, думаю, еще будет.

– Тогда о них! – Он махнул на остальную компанию. Белокурая головка Аси сияла на фоне черных грив Марти и Ники. Лева хохотал так, что зубы едва не светились. – Вы в конце концов… для чего затеяли-то это? Вести общий дневник? Только для потомков?

– Не думаю, – признался Макс, но осадил мысли, как норовистых коней.

– Вот и не думай, а пиши, – важно заявил Зиновий и удалился: кто-то из новоприбывших очень хотел излить ему душу.

Проводив его взглядом, Макс и правда глотнул рома с колой, в который раз страдальчески вздохнул и склонился над страницей. На самом деле… идея у него была. С чего начинается книга? Время, место действия и… герои?

В душе не знаю, что и кто должны тут быть первыми. Может, суровая Ника с роскошной фигурой Лары Крофт и потомственной тягой ловить преступников? Или бестия Марина-Мартина-Марти, с которой они вместе росли и которая на «ты» как с разной паранормальщиной, так и с черными готическими шмотками? Или моя Ася-Асёна-Серпентинка, чьи хвостики в стиле принцессы из «Бременских музыкантов» – просто свет в конце тоннеля, а игра на саксофоне божественна? И вообще, почему сразу дам вперед? Может, первым должен быть я? Макс Гордеев, «мастер, спортсмен и ученый», ха-ха-ха? Это Марти – любительница творчества Стругацких – так меня окрестила, смешав трех героев «Экспедиции в преисподнюю». И это никак меня не характеризует, так как на следующий день она обозвала меня петухом. Нет, с себя начинать точно не комильфо. А вот дамам можно и уступить.

В умных книжках по писательству советуют давать героям пару метких характеристик, а не размазывать описания на километровые абзацы, – чтоб читатель не уснул. Выше я попробовал, так и продолжу. Последняя дама из нашей Великолепной Восьмерки, которую я пропущу вперед, – Сашка. Сашка Пушкина, да-да, так ее и зовут, не сомневайтесь, это не псевдоним. Сестрица моя духовная – русая, кудрявая и в знак мира во всем мире носящая на голове зеленую ленточку. А еще пишет. Сказки пишет… и эх как пишет…

Макс поднял глаза и, кажется, поймал Сашкин взгляд. Не понял, так ли это: подруга отвернулась, они с Асей опять чокнулись пузатыми бокалами с рыжим грузинским вином. У Марти был такой же. Крыс забрал его, хлебнул и перекосился так, будто в него плюнули.

– Ма-акс, иди уже отмечать! – повернулась Ася; голос ее колокольчиком прозвенел в пьяном прокуренном гвалте. Сердце привычно екнуло от нежно растянутой гласной.

– Да-да, я дописываю! – уверил он и опять заставил себя сосредоточиться. Вздохнул: нет, правда, надо было доверить первую запись Пушкиной. Та никогда не боялась неправильно подобранных слов – и может, поэтому с легкостью подбирала нужные.

Сашка, в отличие от меня-дурака, правда ухитрилась вырасти в классного автора. Все доводит до конца, а сюжеты словно с неба берет. Кстати о «с неба»! Асёна и Саша тут написали сборник, «Сказки Заблудших Душ», основанный на их снах, и победили с ним в конкурсе. Летом напечатают. Интересно, когда мои курочки станут звездами, они задерут носы? Здесь должна быть минутка зависти, меня-то не печатают. Но это глупо, я слишком верю в моих курочек (ай!). И к тому же – эй, бедные мои незаконченные, сто раз переписанные книги про космонавтов и рыцарей-эльфов с кошмарными ошибками… – чего меня печатать?

Пока я не самозакопался, переключусь-ка на особей посимпатичнее и поумнее. На Дэна, например. Данилу. Нашего Левитана. Почему Левитан? Это первый художник, которого я вспомнил. Я вообще в художниках не разбираюсь, но Данька талант. И удивительно, как талант умещается в таком… эльфийском теле. Но Дэн не обидится, если я даже ткну его пальцем и посоветую: «Иди качайся, рисовальщик». И не нарисует на меня шарж с ослиными ушами. Это болтовня, что художники – существа мстительные. Некоторые почти святые. На святого он похож: спокойный и упорный. Чего стоит один факт: каждый день Дэн встает в шесть утра, чтобы к занятиям добраться в Москву от Наро-Фоминска. А после школы еще работает в художественном магазине. Носится как бельчонок, но будто и не устает. Впрочем… художники. Кто знает, на каких батарейках они работают?

– Hey, dude[4]. – На плечо легла тяжелая теплая рука; первым в поле зрения попал хромированный «Ролекс», поймавший корпусом свет из потолочного окна. – Меня тут парламентером позвали. Мы же празднуем издание девчонок, нет?

Макс прикрыл текст ладонью, поднял голову и внимательно посмотрел в темные глаза Левки, полуприкрытые длинными каштаново-рыжими патлами. Лева оправдывал свое имя: рычал даже сейчас, когда говорил максимально дружелюбно.

– Да-да, я тут… экспозицию делаю, вот.

– Что? – Широкая, почти прямая бровь приподнялась. Левка был химиком-фармацевтом, с литературой общался формально. Тем более с литературным мастерством.

– Это, знаешь, такая штука, из которой ты узнаешь общую обстановку в книге.

– И какая у нас будет обстановка? – Лева покосился на тетрадь. Опасливо немного.

– Огонь-пожар! – пообещал Макс со смехом и дернул плечом. Левка понял, ладонь убрал. – Сейчас вот тебя увековечу и Кира, остальные все есть уже…

– Жду. – Лева деловито скрестил на груди руки, но глаза отвел – стал наблюдать то за посетителями, то за птицами, пролетающими над окном.

Оно в баре было необычной формы – в виде то ли розы ветров, то ли звезды. Большое, светлое, всегда идеально чистое, хотя, сколько Макс помнил, в баре никто не устраивал генеральных уборок. Зато он почему-то не сомневался: на плане вокзала этого окна нет. А может, нет и самого «Бараньего клыка».

Что ж, мою любовно выстраиваемую четвертую стену беспощадно ломают! А значит, я нагло нарушу порядок и расскажу о Леве, хотя он примкнул к нам последним. Но раз поговорили о Дэне, как не сказать о Леве?

И как только они поладили? Во-первых, один Ленский, другой Ларин, но это спишем на каверзы Сашкиного курчавого предка. Во-вторых, один – художник, другой – сын владельца холдинга, производящего лекарства, иммуноповышающие йогурты и биодобавки. Однажды Лева получит всю эту махину. Но дело в том, что Лева не любит получать, он любит добиваться, а интересуется чем угодно, кроме бизнеса. Отсюда в семье «буржуинов проклятых» вечные разборки: акула побольше, акула поменьше, а мамы-акулы, чтобы всех успокаивать, нет.

Гадать, почему Левка с Дэном дружат по-особому близко, можно вечно, чем и занимается Ларин-батя, Самуил, мать его, Иваныч. Но вы посмотрите на них. Дэн – худой, белобрысый, в вечно измазанных краской джинсах. Левка – по-львиному лохматый, с трехдневной щетиной, не то байкер, не то панк. Черная брутальная куртка – вещь, которая его батю особенно раздражает: он сам до золотых бандитских 90-х носил ее в походы. Сизиф (это погоняло Ларина-старшего поминает иногда отец Марти и его коллеги из ОВД) не любит вспоминать советское прошлое. Акулы вообще стараются не вспоминать времена, когда не имели зубов.

Ладно, расфилософствовался опять. Пора заканчивать. Осталась одна неординарная личность, которую так просто, в двух словах, и не опишешь. Кирилл Романов. Он же Крыс.

Что о нем сказать? Странные глаза цвета красного дерева и цинизм, цинизм, цинизм. Вот правда, он не обидится. Впрочем, однажды моя мама, литературовед по образованию, сказала: «Все врачи – гуманнейшие на свете циники, и Чехов тому первый пример». С Антоном Палычем я знаком не был, но в отношении Кирилла, который будущий врач-реаниматолог, точняк. Он вообще вроде… клевый. Его любит Марти. И он любит Марти. Я их отношения не совсем понимаю, с другой стороны… может, у такой «дружбы с привилегиями» свои фишки. Я-то консервативен. И так или иначе люблю всех друзей. Пусть и без привилегий! Вот как-то… так. Боже, уже хочется все переписать.

– Так, я тебе перепишу, – мрачно изрек Лева и закрыл тетрадку. – Пошли. Oh my God, неужели и я вот так буду тужиться?

– Ну кто тебя знает, – философски изрек Макс. Он-то давно понял: Левкина «негуманитарность» не порок, и пусть читает он избирательно, рассказчик из него мог бы выйти крутой. – Может, ты полюбишь наше Сокровище.

– Сокро-овище… – вздохнул Лева. – Сокровище – это лекарство от рака и ВИЧ.

– Которое еще изобретать. – Макс слез с барного стула и в который раз с неудовольствием вспомнил, что смотрит на Левку снизу вверх. Шириной плеч он друга превосходил, как, впрочем, и всех остальных, кроме Ники, а вот ростом был на третьем месте с конца. После Аси и Саши. – В общем, это… будешь вторым?

– NO! – Левка широко махнул рукой. – Я как-нибудь потом. И явно не сегодня.

– Угу. – Макс перехватил тетрадь под мышку и первым зашагал через толпу. Поймав взгляд Аси, расцвел: – Мои курочки? Простите, что задержался!

Задержался, правда. Зато все больше надеялся, что из затеи правда что-то получится. Не для потомков. Скорее для них самих. Великолепную Семерку из того самого вестерна объединяло большое общее дело. А Великолепную Восьмерку объединит дневник.

03.05.2006. Ника Белорецкая

Мы. Раздражало всегда это слово, что-то в нем есть от коровьего мычания. Жизнь так устроена, что почти любое «мы» превращается в «я», стоит запахнуть жареным. И я это знала с детства. Поняла, еще когда мать, волчица наша гордая, свалила к новому ёбарю в Германию. Подцепила его в каком-то театре, а он возьми да и влюбись всерьез, так всерьез, что теперь детей у них трое. Родня ее быстро от нас отвалилась, у папы никого не было. Только я и осталась.

Как, оказывается, трудно вести дневники: мысли, о которых не подозревал, просятся на страницу вместо нормальных, да еще из памяти лезет всякое. Я стреляю лучше, чем пишу. Тройка за сочинение – предел. Ну, была. Пока я не свалила из школы после девятого. И правильно свалила, школа у нас дерьмище.

Так. Похоже, я придумала. Точнее, нашла. Не знаю, чего там от нас хочет Макс, но точно знаю, что читать про дерьмовые школы, всякую там травлю и прочее всем интересно. Может, и потомкам, если они случатся, будет?

Вот оно, начало всего. Когда мы пришли в 1-й класс, учительница кое-что про нас сказала. Завучу, в коридоре: «У меня вот в новом классе целых трое ментовских волчат…» Тоном не то «Блядь, за что?», не то «Бедные дети». Завуч только головой покачала. Я пересказала папе, он посмеялся. И отвел глаза.

«Ментовские волчата». Сначала я думала, нас двое: я и Марти. Но оказалось, Макс тоже, правда, отец у него не из милиции, а военный. Хотя для учителей все одно, для детей тоже. Чем больше взрослею, тем больше понимаю: так будет всегда. И «приличные люди погон не носят» тоже. Для мира без формы вся на свете милиция, прокуратура, армия состоят из злобных пришельцев. Или оборотней, да, скорее так. Рожающих ментовских волчат.

А завучиха вообще-то про нас не знала ничего. Не знала, например, что меня из садика вышибли, когда я пацана побила. Ебанутый был – раз в пару дней выпускал какой-нибудь чужой плюшевой игрушке кишки, загребал набивку пальцами и под рев хозяина бубнил: «Кишки-и, смотри-и». Ну а я что? Заломала ему руки и пообещала сломать. Ну да, мне года четыре было. Ну да, мои игрушки он не трогал, я только машинки любила, а машинки были неприкосновенны. А что? Теперь-то в академии, на предметах вроде криминальной психологии, я знаю, что правильно сделала. С игрушек многое начинается. А пацана я поймала, когда он нашел розочку от бутылки и решил повторить фокус с живой кошкой. С Джулькой нашей, которая при садике жила и рожать собиралась. Марти потом сказала: «Ты, может, лишила мир целого маньяка!» Я люблю порядок. Спокойствие. Тишину. И уничтожу все, что это нарушает. Всех тех, кто трогает других живых существ. Такая я, тоже ебанутая.

Ну черт его знает. Я зубрю как не в себя, но даже у профессуры моей пока нет ответа на вопрос, откуда маньяки – и просто жестокие люди – вообще берутся. Вроде «Все от семьи», а вроде не всегда. У Марти вот папа, даром что тоже МВД-шник, как мой, – лапочка. И тетя Вероника – лапочка, я ее и своей мамой считаю, до сих пор помню, как она в перерывах между репетиторством и сеансами гаданий варила нам тыквенную кашу. Отпад был: она вся такая в образе ведьмы, с ногтищами и стрелками, с набеленным лицом помахивает деревянной ложкой, а параллельно кому-то по телефону объясняет про do, did, done. 90-е, ух. Всратое время. Вообще, наверное… хорошо, что папа, получив из садика свою «злобную гарпию» (то есть меня) и поняв, что ее (да-да, меня) надо днем девать куда-то, вспомнил об однокласснике. О папе Марти. И мы стали расти вместе. Нас так и звали – «МартиНика» и принимали за сестер: мы даже одевались похоже. Ведь одежду мне на папины деньги покупала тетя Вероника. А к чему я это вспомнила-то? А. Да. К тому, что Марти, при том что родители у нее добрые, стервозина. Это я любя, но все же.

Короче, ментовские волчата. Слова эти означали порванные тетрадки, разбитые носы, выброшенные в окно портфели. Мы еще не знали об этом, но нам сразу в школе не очень понравилось, все казались ну… тупыми. Кто-то читать едва умел, кто-то в носу ковырялся, кто-то верил в призрак Кровавой Училки и прочую хрень. Мы и не играли ни с кем, сидели на подоконнике и болтали – о мультяшках в основном, типа за кого из черепашек-ниндзя вышли бы замуж. Когда компанию стал составлять Макс, не помню. Подоконник казался высоченным, и Макс помогал нам туда влезать. Замуж за Лео или Рафа он не хотел, но в Эйприл О’Нил был немного влюблен, как все. Потом мы стали убегать на переменах во двор, играть в баскет. Макс стал нас провожать. Он всегда ходил один, отец за него не боялся. Помню, тетя Вероника однажды встретила нас у подъезда, пригласила попить чаю и, смеясь, заметила: «С таким кавалером я вас хоть в горы отпущу». Макс, видимо, запомнил: теперь увлекается скалолазанием.

Но насколько на него правда можно положиться, мы поняли только классу к третьему. Когда тупенькие детишки начали потихоньку превращаться в звезданутых подростков. Нет, я и про себя так говорю, но это факт.

– Машка-а, Машка-а!

Семенов остановился у парты, за которой Марти и Ника решали примеры из домашней работы. Наклонился, дыхнул мятной жвачкой в лица. Была продленка, классная отошла, задание подвернулось просто засада: ну кто сует в эти цифры столько скобочек и дробей? У Ники кипел мозг. Марти, которой явно хотелось отвлечься хоть на пару минут, смилостивилась и подняла глаза.

– Ку-ку, – голос у нее уже тогда был тягучий и низкий, хотя она еще не курила, – напомню для идиотов: я Марти. Что?

– Списать дай, – буркнул Семенов. – Машка.

Ника тоже посмотрела на него. Вечно так – всю продленку выцарапывает на партах слово «жопа», а потом клянчит домашку. Чтобы спокойно гонять мяч и пялиться в телик.

– Сам решай, – бросила она. – Времени еще полно.

Семенов сощурился. Он вообще-то был довольно симпатичным: светленький, плечистый, остроносый, всегда в чем-то спортивном, но чистом и опрятном. Да, он был мальчиком мечты. Пока не открывал рот.

– Не тебя, Белорецкая, спрашиваю, захлопнись, – осадил он.

Давно знал: у Ники не списать, она пошлет как пить дать. А вот Марти бывала добродушнее, пусть и сопровождала щедро раскрытую тетрадь неизменным «Ла-адно, тупым надо помогать». Но сейчас Марти среагировала предсказуемо: завелась. Как всегда, когда «сестренку» обижали. Она оглядела квадратное Димкино лицо, фыркнула и демонстративно закрыла тетрадь.

– Вали в туман. Эти дамы дают только джентльменам. И списать тоже.

В ряду справа кто-то радостно захихикал, в ряду слева по воздуху пронеслось тягучее «Ш-шала-ава». Ника все-таки прыснула: вот Марти, как сказанет, ухохочешься. Но вкрадчивый голос из-за спины мигом выбил смех из ее горла:

– Дима-а… Дим, ну так же нельзя. Ты правда тупица, что ли?

Алина Остапова сидела за спиной Марти и поглаживала длинную косу, перекинутую через плечо. Этим вычурным колоском Ника всегда любовалась, хотя Алинку не выносила. Он приковал взгляд и сейчас, все внутри зашлось от зависти: Нике вот кос не плели, хотя волосы тоже были длинные, густые, блестящие, да еще кудряшки. Коса день за днем напоминала: некоторые семьи полные, у некоторых девочек есть не только папа с пистолетом, который так занят, что его как бы и нет.

– Ась? – недопонял Димка и, похоже, хотел посоветовать захлопнуться ей тоже: знал, что Алина с математикой не дружит, ловить нечего. Но та, поймав Никин взгляд, с удовольствием закончила:

– Ты дай им денег. И они тебе все решат. У нас вся милиция так работает.

И снова эти звуки: хихиканье с одного бокового ряда, тягучее «С-су-ука» с другого, в этот раз ряды поменялись местами. Димка хмыкнул, а потом заржал в голос, так, что выпавшая изо рта слюнявая жвачка шлепнулась на тетрадь Марти. Точно на лицо зеленокожему Леонардо, выставившему навстречу невидимому врагу катаны.

– Ой, прости. – Димка сделал невинные глаза. Но не перестал ржать. – Это че, парень твой?

В этот раз предательски заржали на обоих рядах. Марти не повела ухом, с костяным перестуком опустила ручку на стол. Но жвачка, казалось, ее не волновала: обернувшись, она пристально посмотрела только на одну обидчицу – на Алину. Та усмехнулась:

– Чего пялишься, чучундра лохматая? Тоже не поняла?

«Чучундра» была за дело: Марти, как и Ника, носила длинные волосы, тетя Вероника их отрезать пока не давала. Говорила, что в них вся сила. Как у какого-то библейского, что ли, героя. Но волосы были пусть прямые, зато жесткие, густые. Правда, ведьминские. Марти расчесывала их на каждой перемене. Это не помогало.

– Да. Еще раз. – Говорила она мирно, даже слишком, и Ника уже догадывалась: это плохой знак. – Ну-ка, помоги тупым понять твои намеки. Мне, – она осклабилась, подняла изгаженную тетрадь и показала Алине, – и моему парню.

Как и всегда, Ника восхитилась ее иронией. Алина ничего пояснять не стала: ухмыльнулась, вынула из кармана десятку и помахала в воздухе. Пропела:

– На чипсы хватит вам обоим! Так что, примерчик решите?

Марти вздохнула и вернула тетрадь на стол, но только скрипнула зубами. Повернулась снова – и продемонстрировала два средних пальца. Ника решила добавить два своих, но не успела: Алина махнула купюрой у Марти перед носом, потом и перед носом Ники.

– Ну?.. – не унималась она. – Чипсы с укропчиком. Или с сыр… ААА!

Следующее, что Ника запомнила, – это хруст. Приятный такой хруст, с которым Марти, намотавшая чужой колосок на кулак, приложила Алину лицом об парту. Очень быстро, очень сильно, и тут же, вскочив, надавила ей на затылок.

– Мразина! – зашипела она. – Сопли свои лучше жри!

Раздался визг; на тетрадку и купюру потекла кровь. Алина задергалась, но освободиться не могла. Марти была невысокой, худой, но очень сильной. Вряд ли из-за волос. Просто родители давно купили ей шведскую стенку и гантели.

– Мой. Папа. Не. Берет. Взятки. – Пальцы Марти сжались крепче, она уже выдрала Алине клок волос. – Он всех спасает, поняла? И нет никакой «всей» милиции, есть разные милиционеры, нормальные и козлы, поняла? Повтори!

– Ой! – взвизгнул кто-то в боковом ряду.

– Эй! – воскликнул и Макс. Он, слушавший плеер и, похоже, успевший задремать, почуял неладное только сейчас, подорвался. – Марти! Ника!

Ника видела: у Марти стали холодные, пустые, незнакомые глаза, но не чувствовала привычного желания заступиться за «того, кого обижают». Скорее хотела обидеть сама. И обидела – Димку, стоящего столбом. Схватила жвачку, отлепила от тетрадной обложки и сунула ему в волосы. Была готова, что получит в челюсть, но не получила. Димка, кажется, ничего особо и не заметил, только отмахнулся. Ему было на что посмотреть.

– Ебанутые… ебанутые, – повторял он с нелепым восторгом.

– Повтори! Повтори! – требовала Марти, вдавливая Алинино лицо в парту, а та пыталась расцарапать ей лицо, но не дотягивалась.

– Брейк! – Подбежал Макс, схватил Марти в охапку, оттащил, приговаривая: – Тихо, тихо, Шредер просит пощады!

Грохнула дверь – Димка выскочил из класса. Остальные либо продолжали сидеть, втянув головы в плечи, либо подходили, собирались в гудящий злой кружок. Алина с трудом выпрямилась. Она хныкала, ее нос был здорово разбит, губы тоже. Капало на кофту, на юбку, на парту. Так же завороженно, как недавно на колосок, Ника смотрела на кровь и по-прежнему не чувствовала… ничего. Шутки шутками. Но сегодня они вышли на какой-то новый уровень, от которого тянуло блевать.

– Дура! – наконец обрела дар речи Алина и тоже вскочила, сжала кулаки. – Батя тебя убьет, да у него друзей на рынке нашем… – дальше ничего понять не удалось: Остапова закашлялась от попавшей в горло крови. Подбежала Умка – Лизка Наумова – и принялась вытирать ей лицо, подобострастно вторя:

– Да этих всех убьют рано или поздно! Или посадят! Или…

– Я папе скажу… – надрывалась Алинка. Ее коса тоже была в крови и напоминала теперь пожеванную веревку. – Вы нормальные вообще? Вы…

– А не он у нас наркотой на районе барыжит? – не выдержав, выпалила Ника. – Может, его посадим? И тебя с ним? По кругу пойдешь…

Алина задохнулась и рванулась из рук Умки.

– Да вас в клетки, вы ментовские волчата!!!

– Дай я ей въебу! – заорала в унисон Марти, пытаясь отпихнуть Макса. – Ну дай!!!

К счастью, сцепиться опять они не успели. Ника за себя не ручалась.

– Что здесь происходит? – На пороге появилась кругленькая запыхавшаяся Людмила Ивановна. Из-за ее плеча выглядывал Димка. – Это что, я вас…

Сама все рассмотрела. Охнула, навалилась на дверь и закусила ярко накрашенные губы. Наверняка вспомнила то, что сказала завуч. «Наплачешься». Ну правда, каково это, когда входишь ты в свой класс, а там все в крови? И десятка два злых или испуганных глаз.

– Марина, – собравшись, заговорила классная руководительница. Теперь она нервно расправляла невидимые складки на зеленой блузке. – Подойди-ка сюда.

Марти подошла: взгляд в глаза, гордо поднятая голова и дрожащие острые коленки. Кулаки то сжимались, то разжимались. Марти трясло. И Нику, приросшую к стулу, тоже.

– Это что такое? – Классная прижала руки к груди. – Ну что сегодня? То Белорецкая, то ты… что опять? С таким славным папой такие выходки…

– Алина сказала, что мой замечательный папа взяточник, – бесцветно ответила Марти. – Поэтому она сука.

– С-стукачка! – прошипела Умка. – Сама с-ука!

Людмила Ивановна молча уставилась на Алину. Поняла, что спрашивать бесполезно: та рыдала и истекала кровью. Остальные одноклассники тоже молчали, ничего не подтверждая и не опровергая. Быть просто суками было лучше, чем быть суками-стукачами – это правило усвоили все. И терпеть это дальше было невозможно.

– Ребят… – начала было учительница. – Ну как так…

– Да вы сами виноваты! – зло вмешалась Ника, вставая. – Вы первая нас так назвали. Волчатами, мы слышали! Почему вам… кажется, что с нами что-то не так?

– Я? Мне не… – заблеяла было она, но Макс ровно перебил:

– И если вам так кажется, зачем стыдить Марти ее папой? Это что вообще? Наши родители как бы родине служат, защищают всяких… – он произнес такое умное слово, что у Ники голова кругом пошла, – плебеев, а вы…

– На хуй пошел, – зашипела Остапова. Может, она тоже уже знала, кто такой плебей.

– Ребята, я… – Но тут учительница осеклась, заливаясь краской от шеи до ушей. Она никогда не умела врать и оправдываться, одна из немногих во всей школе, поэтому Ника ее запомнила. Если Людмилу Ивановну вдруг ловили даже на маленьком вранье, она просто краснела и теряла дар речи. Такое редко бывает со взрослыми.

– Слушайте. – Макс, похоже, совсем распалился. – Если мы какие-то «волчата», то вы – коровы, бараны и козы! – Он махнул кулаком в сторону Алины, потом со шмяком впечатал этот кулак в свою же вторую ладонь. – Заткнитесь уже, а? – Он вышел к доске и повернулся к классу. – Займитесь собой. Кто еще про предков вякнет – отпиздим!

– Гордеев! – схватилась за сердце Людмила Ивановна. – Ты… что за слова? Вон! – Она спохватилась: – И мать! Мать в школу! Какие плебеи, у вас еще истории не было!..

Но Макс, нисколько не смущенный, просиял и вдруг отвесил ей шутливый поклон.

– Историю лучше учить пораньше. Целее будешь. И умнее.

Он подошел к парте и сгреб в рюкзак Марти все тетради. Закинул его на плечо, подхватил сначала Никин портфель, а потом и свой и вразвалку направился к двери.

– Мои курочки? Гулять! Хотите мороженого?

И мы реально просто взяли и ушли под вопли, визги, слюни и сопли «плебеев». За нами так и закрепились «волчата», но докапываться до нас побаивались, выбрали тактику попроще. Нас не существовало. Как и Норки, звезды олимпиад по математике. И полной застенчивой Снежи, сочинявшей стихи. И Васьки, рисовавшего комиксы. Он рисовал здорово. Правда, заикался – и его дразнили дебилом. Так и жили. Дебилы, ботаники, жирдяи, волчата и «нормальные». Плебеи.

В пятом классе пришла Ася. Тихоня-музыкант с легкими, нелепо высоченными белыми хвостиками, перетянутыми детскими резинками hello kitty. Эти резинки с рынка орали о нищебродстве громче, чем тусклые свитера с катышками. Железняковы переехали с Урала. Переезд, видно, стоил дорого.

К тому времени в классе уже все произошло. Это в биологии называется «географическая изоляция». Ну, третий ряд состоял из ботанов, дегенератов и страшил. Там сидели, например, мы трое, Снежа, Вася, Дрыщ (Вова, маленький и бледный, какая-то болезнь сосудов) и жидовки (хотя и христианки!): Норка и Лорка Герц. В ряду было всего одно свободное место. За второй партой, рядом с Максом.

– Ребята, принимайте! – Анна Петровна, новая, еще почти не пуганная руководительница пятого «А», улыбнулась. Она держала смуглую, унизанную кольцами руку на плече невысокой блондинки в блузке и юбке. – Ася Железнякова, новенькая. Приехала к нам из краев изумрудов, аметистов, руд…

– Железяка! – тут же заржали в среднем ряду. – Руда – это ж железо, да?..

– Надеюсь… – у классной побелели губы, но она, стойко игнорируя вопрос, продолжила: – Ей будет тут хорошо, и она найдет друзей. Асенька, садись.

Девчонка испуганно заозиралась. Наткнулась на взгляд Андрея Шанского, Шакала. Тот плотоядно улыбнулся и ухитрился даже сидя изобразить пару возвратно-поступательных движений тазом. Алина и Умка захихикали. Четверо парней их поддержали. За всем этим с интересом наблюдали висевшие на желтых стенах портреты писателей. Гоголь хмурился, Пушкин сочувствовал, Достоевский осуждал. А впрочем, он все осуждал, без разбора.

– Ася, выбери место. – Анна Петровна прошла к столу и взяла журнал. Руки у нее дрожали. Ника видела это по тревожному переливу камешков в кольцах.

Казалось, новая классная ничего не сделает, только взглядом умоляла не быть скотами хоть раз. Ее нам и дали-то, потому что она преподавала уже пятнадцать лет, надеялись, что она-то нас усмирит. Не-а. Она неважно себя чувствовала с нами. Как на минном поле: где рванет? Кто кому сломает челюсть или подожжет волосы? Никогда не угадаешь!

Но это поначалу. Мы при ней расслабились, поняли, что ничего, в принципе, не поменяется. Можно как раньше: получать хорошие оценки и петь военные песни на праздниках, а под шумок бить друг другу морды и выдумывать обидные прозвища. Быть образцовым классом, где шесть отличников и всего один двоечник, – ну, в общем, во всем образцовым, кроме адекватности.

А зря. Есть штука в учителях, которая мне очень нравится, кстати. И кажется очень справедливой. Разок прогулявшись по минному полю дерьмового класса, они сами становятся минами. Такими же, как мы.

– Садись ко мне, свободно! – позвал девочку Макс и убрал на пол рюкзак.

Ася нерешительно прошла к нему. Присела на краешек стула, начала доставать из сумки тетрадку, учебник, старый пенал. Макс удержал ее ручку, покатившуюся с парты. Девочка случайно задела его ладонь своей и вздрогнула. Макс улыбнулся.

– О, железяка примагнитилась! – пропел Шакал. – Штаны спускай, Петух!

В лицо ему тут же прилетел учебник – от Марти, острым углом в щеку. И испачканная мелом тряпка – от учительницы, чьи кольца ярко вспыхнули в солнечном воздухе.

– Знаешь, что, тварь малолетняя? – устало спросила она, расправляя сухощавые плечи и вытирая руки о юбку. – Закрой-ка рот, а то тебе штаны спустят и выпорют.

– Плебей, – добавил Макс.

Над классом зазвенел привычный злой смех, и только Ася вжала голову в плечи.

07.05.2006. Саша Пушкина

Привет, тетрадка! Два имени, которые придумал тебе Макс, – Сокровище и бред-коктейль – тоже ничего, но я буду звать тебя просто «тетрадка». Не люблю я пафос. И слово «бред».

О чем бы таком тебе рассказать… Придумала! Сегодня же 7-е! 7 мая. Это знак. Семерка – мой амулет. По нумерологии, одно из главных чисел. И мама, и папа у меня родились 7-го – он в апреле, она в январе. А я родилась 9-го, в мае, но все равно. Люблю семерку. И расскажу я, тетрадка, о лете после 7 класса.

Короче. Когда я была мелкая, ну, поменьше, чем сейчас, я, как и многие знакомые, мечтала о крутом детском лагере «Остров приключений». Он выезжал на лесистый островок на Волгу. Каждую смену он превращается в отдельную планету, где можно бегать, устраивать дискотеки, плавать и веселиться. Нетландия, только вместо пиратов и фей вожатые и бобры.

Путевки были дорогущие, но школа дарила их лучшим ученикам. Узнав об этом, я с начала 7 класса поставила цель. Сократила годовое количество четверок с семи (роковая цифра!) до трех штук. Провела несколько праздников: все почему-то считают, что я создана быть ведущей. Ну и еще я выиграла пару районных соревнований по бегу, бегаю я, как говорила физручка, лучше страуса. И я получила путевку! Я почти всегда добиваюсь того, чего хочу. Ну если правда хочу, конечно. И если сама Вселенная мне говорит: «Давай, Санька, давай, тебе это надо!» А мне явно было надо. Ведь именно там, в лагере, я нашла Аську, Нику, Марти и Макса, в класс к которым потом перешла.

Смена началась с того, что нас разделили на отряды со смешными названиями: «куницы», «кролики», «медведи», «волки», «совы», «ласточки». Зоопарк расселили по корпусам. Знамена напоминали знаки факультетов в «Гарри Поттере», только их было больше. Мне не одной так показалось, соседка, едва мы заселились, сказала: «Интересно, а Слизерин есть? Слизерин – это самые гады». Гадов мы тогда не нашли, все казались милыми. Здесь я бы пошутила, что мои гады ждали меня впереди, но они – мои гады, особенно одна гадючка, которая точно все прочтет, – меня сразу побьют!

На самом деле шучу, конечно. Просто вот это – почему я сюда так рвалась – стало понятно почти сразу, на первом же крупном событии «Острова». Это было традиционное ориентирование: ну, вожатые завели всех глубоко в лес, дали каждой группе по компасу и по карте с маршрутом и удалились к берегу реки – как говорили знающие, «бухать». А нам предстояло пройти чащу, несколько оврагов, бурелом и найти флаг с эмблемой отряда. Глава нашего, одиннадцатиклассник, очень хотел побыстрее присоединиться к вожатым, там вроде была его девушка. В результате оказалось, что карту он второпях держал неправильно. Мы забрели в болото. К тому времени уже стемнело.

С этого обычно и начинается все самое интересное. Так и вышло.

Саша прихлопнула комара на коленке и перепрыгнула на очередную кочку.

– Антон! Танька! Нам же сюда!

В ответ – только тяжелый всплеск где-то далеко и пара «ку-ку». Стараясь удержать равновесие, Саша оперлась на деревянный шест, но он тут же начал уходить в жидкую грязь. Болото недовольно забулькало, точно сетуя: «Не буди меня, не буди-и».

– Э-эй?! – позвала Саша еще раз. Продолжая держаться одной рукой за шест, она достала из бокового кармана рюкзака фонарик и посветила вокруг. Никого. – Вот блин!

Шест уже утоп наполовину. Саша выдернула его и снова посветила фонарем, выбирая кочку понадежнее. Один из широких бугорков, поросших черникой, привлек ее внимание. Она оттолкнулась, прыгнула… и нога провалилась в холодную мерзкую топь. Хлюп!

– Вот бли-и-ин… – Саша выронила фонарик и наугад ткнула шестом вперед.

Нащупав почву, попыталась подтянуться и поняла, что вторая нога тоже теряет опору. Решив не тратить силы на вопли и не задумываться, насколько болото глубокое, Саша налегла на шест посильнее. Ну-у, она же спортсменка! Захрустели ломаемые кем-то ветки, но затем все снова стихло. Видимо, лесные духи не сочли такую неуклюжую спортсменку достойной помощи. Ну и козлы!

– Ничего, партизаны справлялись – и я справлюсь… – пробормотала Саша, сосредоточенно выдергивая ногу из грязной жижи. Она пока не паниковала, только очень сердилась на нелепость всего происходящего. – Вот же… Антон… чтоб тебя…

– Справишься, – ответили вдруг ей, и с довольно близкого расстояния. Ветки хрустнули снова, и совсем рядом нарисовалась фигура. – Ну или… хех… утонешь!

Лесной дух? Тогда у духа была железная хватка: Сашу взяли за подмышки; от неожиданности она даже не успела испугаться и повторить «вот блин» в третий раз. Ее уверенно потащили вверх. Она выпустила шест и совсем успокоилась: от спасителя вполне по-человечески пахнуло жевательными конфетами, чем-то вроде «Скитлз».

– Ну… привет, а? – заговорил спаситель. Оказавшись на твердой почве, Саша попыталась рассмотреть его, но без особого успеха: парень как парень, на полголовы выше, широкоплечий, в непромокаемой куртке. – Все хорошо?

– Да, спасибо. – Она попыталась очистить кроссовки, но тщетно: они теперь сами напоминали грязные кочки. Спохватилась: – И вообще спасибо, я правда чуть не повторила судьбу Лизы, то ли Бедной, то ли Бричкиной. – Она вгляделась в него еще раз. – Ты кто? С лагеря?

– С лагеря, ага, – закивал он и оживился. – Я Макс! – Помедлил. – «Зори», кстати, тоже люблю, вещь мировая! А вот Карамзин усыпляет.

Невольно Саша улыбнулась: в ее классе парни не то чтобы любили читать, максимум – осиливали краткое содержание. Подумала еще раз. Нет, она точно не помнила этого Макса. Она вообще мало с кем пока успела познакомиться, как-то не клеилась дружба, хотя обычно Саша легко со всеми ладила. Она утешала себя тем, что все дело времени. Это же тяжело – вливаться туда, где многие давно друг друга знают.

– Потерялась? – сочувственно уточнил Макс. – А мы того, отдыхаем. – На последнем слове он прихлопнул комара на руке. Получилось грозно.

– А где все наши? – не поняла Саша. – Уже с вами?

– «Наши» – относительное понятие! – философски изрек Макс.

– Ну, команды… – растерялась Саша.

– А-а, да фиг знает! Наверно, еще ориентируются. – Прозвучало довольно снисходительно, как «малыши резвятся». Макс потянулся, убил еще одного комара и как ни в чем не бывало предложил: – Ну, почапали?

– Куда?.. – теперь растерялась Саша. – Надо же дистанцию продолжать.

Но его это, судя по скептичному «Хм…», явно не вдохновляло.

– Не. Давай лучше посидишь с нами, посушишь кроссовки, перекусим… – Не дожидаясь даже кивка, он вручил ей фонарь и взял за другую руку большой шершавой ладонью. – Тут можно споткнуться, посвети. И это, не навернись.

Ну, он хоть не собирался исчезать, как леший, это радовало. Да и в обуви хлюпало так, что Саша решила правда послушаться – не хватало еще заболеть! Макс явно был опытным лагерником. Умнее казалось пойти с ним, чем искать остальную команду наудачу.

Лес спал, влажно поскрипывая ветками и вздыхая порывами ветра, – точно почесывал себе во сне бока. Бормотали лягушки в топи, шелестели листья. В остальном была тишина, и Саша с Максом шли, не нарушая ее. О чем думал парень, Саша не знала, а сама гадала, к какому отряду он может принадлежать и почему все-таки пренебрегает правилами. Все вон с картами бегают, знамена ищут, а ему… пофиг? Она даже решилась спросить об этом, но не успела: впереди замаячил теплый рыжий свет, послышались голоса. Девчачьи вроде, несколько. Такие же уклонистки?

– Кто там? – спросила Саша, пытаясь через заросли разглядеть фигуры у костра.

– Мои курочки! – радостно и громко сообщил Макс, смахивая кустарник с пути. – Две курочки-чернушки и одна курочка-хохлатка!

Одна из фигур сделала резкое движение – и в парня полетел кусок коры. Он уклонился, снаряд упал в траву. Удовлетворенный приветствием, Макс потопал на поляну, Саша за ним. Костер горел бодро, плюясь в небо снопами искр. Отблески плясали на траве, на стволах деревьев, на лицах сидевших у огня девчонок. Их и правда было трое.

– Мы думали, ты заблудился, – строго сказала та, которая кидалась корой. – «Курочки», блин… Детский сад, трусы на лямках!

Она устроилась, подложив под спину рюкзак, а сейчас приподнялась на локте. На поляне было светло, и Саша разглядела: глаза у нее темно-зеленые, а ресницы длиннющие, угольно черные. Накрашенные или свои? Вообще красивая: высокая, с кудрями до поясницы. Выглядела на шестнадцать, старше остальных. Особенно из-за груди, которая… которой… как с такой живут вообще? Бегают, например, или спят?

– Ма-акс, где ты был? Мы же волновались! – Это пролепетала вторая девочка, кутавшаяся в свитер. Ее высокие светлые хвосты колыхались при каждом движении. Серые глазищи остановились на Саше, девчонка открыла рот для нового вопроса, но Макс уже уселся рядом и начал отвечать на первый:

– Я занимался работой, которая не нравилась еще Маршаку.

– Чего? – не поняла та, но рядом тут же раздался хрипловатый голос:

– Ох, нелегкая это работа – из болота тащить бегемота. Только это не Маршак, это Чуковский. И бегемот на бегемота не похож.

Третья девчонка сидела ближе всех к костру и жарила сосиски на шампурах. Она обернулась и улыбнулась тонкими, ярко накрашенными губами. В зрачках играло пламя, придавая острому лицу безумное выражение. Впечатление довершали встрепанные, жесткие темные волосы и худые руки с непропорциональными кистями. Инопланетянка какая-то, бр-р. Внешность броская… вот ее Саша вроде видела, но когда?

– Да, правда, Макс, это еще кто, из какого отряда? – лениво поинтересовалась первая девушка, садясь и откидывая за плечо прядь. – Диверсантка? Барсучка? Сова?

Ну хоть кому-то тут еще было дело до разделения на команды и дистанции!

– Я куница, – подала голос Саша. – Привет. А вы все кто?

– Ласточки, – отозвалась та и сощурилась. – Что ты здесь делаешь, палишь нас, что ли? Мы же сейчас тоже должны мерзнуть в потемках с этими идиотами.

Она явно наезжала. «Идиоты…» Саша смутилась и хотела ответить, что никого не палит, а идиоты скорее те, кто не соблюдает правила вожатых и разводит в лесу костры, но не успела: за нее вступилась «инопланетянка», добродушно попросив:

– Никусь, ну расслабься уже, а? Не пугай человека, это новенькая, наверное. Ты от своих отбилась, да, куница? – Она отодвинулась от костра, начала снимать сосиски и раскладывать их на куске фольги. – Есть хочешь? Устала? Я вроде тебя уже видела где-то, не? Ты не из 363-й школы? Как тебя зовут?

Ух как она тараторила. Саша выгребла из потока слов вопросы, представилась и подтвердила:

– Вообще да. Я учусь в седьмом «Б», в 363-й.

Девчонка без удивления кивнула.

– А мы из седьмого «А».

Вот тут я выпала, помню. «Адские ашки»! Ух, многие мои одноклассники ненавидели их, и учителя, и завучи. Говорили о них мутно, наша классная, Сюзанна Геннадьевна, попросила к ним не приближаться после того, как на замене они довели ее до слез. «Колония и психбольница», – бормотала она, капая себе валерьянку. Что я знала про ашек? У них была успеваемость лучше, чем у нас, а еще они, как всем казалось, здорово пели на праздниках. Правда, здорово: до сих пор помню их «Нам нужна одна победа», на 9 мая того года, мурашки по коже от голосов, будто эльфы или призраки. Но тут хорошее заканчивалось. Ашки дрались и ругались; их девочки, самые богатые, стебали всех, кто плохо одевался; мальчики до всех домогались, а еще были какие-то (если б я знала!) «ментовские волчата, которым всех лупить можно!» Ну… такое. Мы с ашками и не общались, отлично дружили между собой, параллели сторонились, хотя несколько наших парней забили их парням стрелку из-за Сюзанночки… судя по их расквашенным лицам на следующий день, зря.

А я вот не вникала, даже в лицо ашек особо не запоминала, кроме Марти: она так красилась и одевалась, что трудно не заметить. А теперь вот: сидят рядом, предлагают мне сосиски!

– Я Мартина, – оживленно продолжала инопланетянка, явно не замечая, как Саша насторожилась. – Ну, по паспорту Марина, но я с детства привыкла, поэтому можешь звать меня Марти. Вот это, – она кивнула на сердитую подругу, – Ника. На самом деле она добрая, просто замкапитана. Это Ася, она зайчик и наш свет, – она указала на светловолосую девчонку. Та робко улыбнулась. – Ну и Максик, наш Пэтух. Вечно всех спасает, хохмит и вообще страшно бесит общественность.

«Пэтух», потянувшийся за сосиской, подмигнул. В свете костра Саша наконец рассмотрела лохматый ежик русых волос и серо-голубые глаза, прямой нос и невыразительное, но живое лицо. На шее висел крестик. Саша вспомнила почему-то одну из любимых книг, «Алые паруса». В издании было много картинок, даже портрет Грея. Тот утонченный аристократ мало напоминал Макса, но Саша-то видела Грея другим. Грей в ее воображении был похож на этого веселого парня. И хотелось улыбнуться ему в ответ.

– Ты замерзла? – сочувственно нарушила тишину Ася, и Саша очнулась от наваждения. – Дрожишь… сними кроссовки, поставь к огоньку.

Нет, не скажу, что они сразу мне понравились и я поняла: ага-а, вот мои друзья до гроба. Ничего подобного. Подумала я другое. Ника – задавака, смотрит противно. Я позже поняла, что другого выражения лица у нее почти не бывает – из-за тяжелых век, глубоких глаз и четко очерченных губ. Ася – пугливая тихоня, чего она жмется к Максу, боится, что украдут? Я еще не знала, как ей трудно заводить друзей. А Марти странная. Ведьма с летающей тарелки. И чего на троих один парень? Симпатичный, конечно, но один. А с другой стороны, «адским» мне никто из них не показался. Я вообще не уверена, что ад существует, а если и существует, вряд ли из него вылезают, чтобы ходить в школу. И я решила присмотреться. Посушить кроссовки. Поесть. Смело взяла сосиску, нереально вкусную и пахнущую елкой!

Марти была в сережках-ключиках. Их латунные спинки ловили блики костра. Она перехватила задумчивый Сашин взгляд и сказала:

– Людям почему-то нравится этот символ – ключ. Даже если они понятия не имеют, какой замок этот ключ открывает. Может, просто надеются, что хоть где-нибудь такой замок есть и за дверкой лучше, чем в окружающем дерьме. Забавно, да?

– Наверное, замок правда есть, – неловко пробормотала Саша. Она удивилась, что разговор так резко повернул в какое-то философское русло.

– А ты так уверена, что за дверью что-то хорошее? – Марти прищурилась.

– А ты уверена, что плохое? – Саша потерла лоб. Она плохо понимала в абстрактных дверях.

– Я всегда верю в худшее. Так удобнее жить, меньше разочарований. – Марти улыбнулась, полезла в рюкзак и извлекла сначала термос, потом стаканы и, наконец, бутылку и штопор, которые вручила Максу: – Ну, кому что? Кагор хороший, крымский.

– Мне чай! – попросила Ася. – Вдруг еще кто-то придет, а мы тут…

– Пьянствуем, – хохотнул Макс, продолжая жевать и передавая открытую бутылку обратно. – Аська трусиха! Марти, мне винища. Как подлинному Цезарю!

– Сам ты!.. – обиделась Ася, и Саше стало ее жалко. – Я просто… ну…

– Нет уж, давайте сначала разберемся. – Ника продолжала рассматривать Сашу как врага народа. Вот ни капельки не расслабилась, пусть и отвлеклась на еду. – Скажи, с тобой есть кто-то еще? Что ты здесь забыла, на болотах? Их же вообще нет в маршрутах.

Теперь и остальные уставились с любопытством. Ух, только бы не прогнали. Но, похоже, они просто ждали какую-нибудь увлекательную историю.

– Да наш главный – придурок просто, – честно ответила Саша, шевеля пальцами ног: носки тоже сняла, положила к огню. – Я вообще не знаю, где все остальные. Наверное, уперлись в другую сторону. Я заблудилась.

– Наоборот, это они лошары, собаки Баскервилей на них нет! – рассмеялась Марти, передавая ей стакан с вином. – Ну давай!

Саша торопливо отказалась:

– Спасибо, я много не пью. А почему наоборот?

– Так лучше? – Мартина одним глотком осушила стакан наполовину и снова протянула. – Ну, для согрева, как мой папа говорит! Если что, я без герпеса и ВПЧ.

Было неловко: опять они все пялились, будто экзамен какой-то принимали. Саша решила больше не выбиваться и сделала глоток; кагор оказался сладким и правда согрел. Но горло защипало, сразу захотелось водички.

– О-ой! – Если вино такое, то водка-то какая? Зато экзамен «зачли»: Марти и Макс заулыбались, даже Ника оттаяла. Саша прокашлялась и торопливо закусила вино сосиской. – Так почему наоборот-то?

– Потому что вожатые бухают на левом берегу, в полукилометре отсюда, через опушку, – сказал Макс, с удовольствием вытягивая ноги. – Вы кругами ходили. Так специально маршруты строят, чтоб подольше шастать. Но есть и короткие, пусть сложные, пути. Вроде этого, через топь. Мы его давно отыскали.

Саша повертела головой, пытаясь хотя бы понять, откуда пришла. Нет, темно уже.

– Отлично, куницы опоздают и не найдут флаг, – заявила Ника злорадно.

– Не, последними будут медведи, как всегда! – возразила Марти.

– Я бы поставил на кроликов, – прокомментировал Макс. – У них Белкевич капитан, а он даже в баскетболе кольцо свое забывает.

– А какими будут ласточки, если вы вообще не проходите маршрут? – резонно поинтересовалась Саша, но Ника только фыркнула:

– А ласточки всегда будут первыми, Саш. Мы ездим на «Остров» уже третий год, а капитанша Катя – девушка вожатого Яши. Флаг мы нашли за пятнадцать минут.

– И где остальные ласточки? – допытывалась Саша. В каждом отряде было человек по восемь. – Надеюсь, не утонули, как я могла? – Она неловко засмеялась.

Ника и Марти переглянулись. Кажется, им было забавно объяснять простые вещи.

– На берегу, – пояснил за них Макс. – Мы привыкли, что команды блуждают долго. Сейчас еще посидим и пойдем туда, начнут подтягиваться волки и олени. А когда все допрутся, будем топить проигравшую команду в речке!

Все рассмеялись, предвкушая веселое зрелище, а Саша вздохнула. Если честно, ей и самой задание «пройдите маршрут и найдите флаг» показалось скучноватым. Теперь она и вовсе чувствовала себя глупо. Одни по болотам с мокрыми ногами бегают, другие вон, сосиски едят и вином запивают. Нормально разве? Честно?

– А вам не кажется, что тупо – такие соревнования делать? – спросила она. – А если что-то случится? Мы без присмотра ходим…

– Да не нагнетай, все всегда путем! – Макс пожал плечами. – За всеми смотрят на самом деле, и мы друг друга не бросаем! – Порывшись в карманах, он вытащил мобильник. Набрал номер и, дождавшись ответа, радостно забасил: – Алё, Яш, куницы, походу, заплутали, вышли кого, а? Одну мы, кстати, в плен взяли, че нам за это будет? Ниче? Обидно! – Он нажал отбой и снова развалился на траве. – Кайф! Весь лагерь бы так… не люблю самодеятельность. Всю эту пионерскую хрень…

С этим Саша была частично согласна. Если бы флаг хоть нужно было украсть у противника или сделать еще что по-настоящему соревновательное… а так? Хотя дальше обещали несколько больших и интересных штук вроде конкурсов на самое красивое ожерелье из шишек, самую крутую постановку «Питера Пэна» и самую большую пойманную рыбу. И лучшую лунную походку на дискотеке, конечно же. Она улыбнулась.

– Не валяйся на земле! – Ася сердито дернула Макса за руку.

– Хочу и валяюсь, нечего командовать, – вяло трепыхнулся он.

– Яйца отморозишь! – заявила она, и Марти дурашливо протянула: «О-о-о!»

Саша едва ее не поддержала: Асю она знала минут двадцать, но уже удивлялась тому, что слово «яйца» может сорваться с ее губ. Ася ткнула Макса в бок, и он все-таки поднялся, буркнув:

– Вечно ты ко мне пристаешь. Ну не будет у меня детей, тебе-то что?

Так я и поняла, кто в этой компании кому нравится. Нет, не скажу, что загрустила, я ожидала подобного. Это просто. Я не гений в психологии парней, но наверняка когда дружишь с тремя разными симпатичными девчонками, в одну неизбежно влюбишься… не знаю. Может, в универе мы изучим теорию вероятности, и я предложу преподу такую задачку. Самой мне ее не решить.

Марти вытащила из кармана пачку сигарет.

– Никто не против? – Она выудила одну и принялась прикуривать от костра.

– Ты куришь? Давно? – удивилась Саша. В «Б» никто еще не курил.

– Она пафосничает. – Макс зевнул и схватил очередную, кажется, пятую сосиску. – Выпендривается, короче. Хотя у нас многие по-крупному дымят.

– Не выпендриваюсь я. Расслабляюсь. – Марти затянулась и с наслаждением выдохнула дым к небу. – Ба-а-алуюсь.

И она улеглась на траву, закрыв глаза. Вид у нее стал более мирный: ни дать ни взять вождь команчей на отдыхе. С очень маленькой трубкой мира, но все-таки.

– Я еще съем, ладно? – Ника хищно впилась зубами в сосиску. – Они вау!

– Толстей, Ника, толстей! – хихикнула Ася и поежилась. – Холодновато.

Макс снял куртку и набросил ей на плечи. Она благодарно улыбнулась и прислонилась к нему. Высокий хвост защекотал Максу щеку, тот, фыркая, сдул его вбок. Саша почему-то засмотрелась на это зрелище. Что-то в нем было… почти киношное. Красивый кадр.

– Знаете, ребята, – снова подала голос Марти, – в такие вечера я понимаю, что иметь друзей прикольно. Да и жить вообще… ничего так.

Она все лежала и не сводила глаз с вылетавшего изо рта сизого дыма, почти даже не моргала. Вождь краснокожих явно впадал в транс и заговаривался. Ника, которой это не понравилось, подползла к ней, отобрала сигарету и, кинув в костер, строго велела:

– Хватит, подруга. Сядь, не кури, тебе еще рожать и все такое. Давай допьем вино.

Марти сморщила нос, но все же села и потянулась к бутылке.

– Макс, будешь?

– Не, – отозвался он, опять сдувая Асин хвост. – Хочу жить не только хорошо, но и долго, а для этого мера нужна в возлияниях!

Марти, хихикнув, разлила остатки вина пополам и чокнулась с Никой, затем слегка коснулась своим стаканчиком стоявшего рядом с Асей термоса.

– За нас. И за тебя, Сашка. – Девчонки, все трое, вдруг отсалютовали ей.

Саша как-то опешила. За нее еще никогда не пили, не считать же тосты взрослых на днях рождения? Тем более странно, когда за тебя вдруг ни с того ни с сего пьют незнакомые люди. Твои ровесницы. Твои странные ровесницы. И это было… приятно? Но она даже не успела пролепетать «Спасибо».

– Звезд много, – задумчиво сказала Ася, подняв голову. – Лето хорошее будет.

– Когда повзрослеем, перестанем смотреть на них, да? – Марти ответила невпопад, грустно и, вылив несколько капель вина в костер, добавила: – Жаль. – И как ни в чем не бывало принялась за сосиску. По подбородку потек блестящий жир.

– Хрю-хрю, – сказала Ася.

Мартина расхохоталась, запрокинув голову, а потом дурашливо завыла волком.

Разговоры у них тоже были странные. Не привыкла я к таким, только в книжках герои-подростки рассуждают о звездах. Бэшки мои чаще говорили о фильмах, о шмотках, о музыкальных группах и журналах. Эти ребята любили другие темы. Может, в ад их записали и из-за этого тоже? Тех, кто думает иначе, ведь часто боятся.

– А ты хочешь повзрослеть? – Марти убрала в рюкзак пустую бутылку и теперь, усевшись по-турецки и слегка покачиваясь, внимательно смотрела на Сашу. Она казалась пьяной – но только казалась. Скорее проверяла что-то.

– А что значит повзрослеть? – растерялась та. Не удержавшись, поинтересовалась напрямик: – Ты, наверное, взрослая, раз куришь и пьешь?

Мартина усмехнулась. Вряд ли обиделась, но взгляд у нее стал изучающий, колючий. «Ага, значит, будешь мне дерзить?» Не привыкла к такому, и друзья ее не привыкли: Макс даже рот приоткрыл. Но ответила она просто и неагрессивно:

– Наоборот. Это оттого, что я еще «рэбёнок», как говорит физик. – Она улыбнулась, раскинула руки с видом победительницы. Крайне довольной победительницы. – Я как раз смирилась, Сашка. Мы малявки, потому и правила нарушаем, и считаем это крутым. Не искать флаги, таскать в рюкзаках кагор, курить и трахаться раньше, чем в школе расскажут про никотин и половое воспитание. У каждого должен быть вот такой годок-два, на «перебеситься», так мама говорит. – Она сощурилась и пошла в ответную атаку. – Так что, хочешь? Быть большо-ой взрослой тетей?

– Не знаю, – честно сказала Саша. Она никогда об этом не задумывалась. – Я… ну всегда считала, что идет как идет. Повзрослею – что-то пойму, неважно, буду я этого хотеть или нет. А что-то понимать перестану. – Невольно взгляд обратился к небу. Оно правда было сегодня невероятно красивым. – Но про звезды постараюсь все-таки не забывать. Они ведь всегда рядом. Единственное, что всегда рядом.

– Я тоже, – сказал вдруг Максим. Саша поймала его серьезный взгляд, и краска прилила к щекам и ушам. Ох… – Все говно оттого, что забывают важное. Звезды. Или истории всяких Лиз.

– Хотелось бы мне быть так в этом уверенной, – покачала головой Марти. Она отчего-то вдруг расстроилась или напряглась. – А ты, Ника, как думаешь?

– Я думаю, – сказала Ника, откладывая шампур и вытирая губы, – что причина всего «говна» – человеческий долбоебизм. Забывать нельзя только про окружающих, про остальное – сколько душе угодно. А вообще, хорош пиздеть, а? – Она дотянулась до термоса и хлебнула чая. – Собираться пора, правда ведь спалимся.

Она была права: по ощущениям, времени прошло немало. Макс вытащил большую бутылку с водой и начал заливать уголья, Марти, Ника и Ася тем временем запихивали оставшиеся вещи в рюкзаки. Саша торопливо шнуровала кроссовки.

– Гоу! – скомандовала Ника, вскочив. – Пошли, куница!

Она двинулась вперед первой, Макс и Ася тоже ускорили шаг. Марти задержалась: подняла голову и посмотрела вверх. Саша услышала, как она тихо сказала:

– Однажды я буду совсем взрослая, буду сидеть на причале у моря и смотреть… и все будет не так. Возможно, совсем. Но я не забуду.

Звучало вовсе не романтично. Как-то жутковато и тревожно. Еще и ветер опять поднялся, Саша от него поежилась и обхватила себя руками за плечи. Марти тем временем сделала еще несколько шагов от костра и обернулась:

– Шевелись, чего стоишь? – Тут она поняла, что ее услышали, и натянуто рассмеялась. – Если бы сейчас с неба упала звезда, получилось бы совсем как в паршивом кинце вроде «Загадай желание», а? С обменом тел. Хорошо, что жизнь не Голливуд делает, а какие-то ребята посерьезнее, да? Пошли.

Саша подождала, пока Марти скроется за елями, и пробормотала:

– Я тоже не забуду. Что бы это ни значило.

Уходя, она еще раз глянула вверх. Все звезды прочно сидели в своих небесных гнездах, но почему-то от этого было скорее спокойно, чем грустно. Одна звезда вдруг блеснула особенно остро и таинственно подмигнула лиловым. Саша отвела глаза и пошла за остальными.

14.05.2006. Мартина Лукина

Ну, сюда и я дорвалась. Не удержалась, как всегда плюнула на правила и прочла, что понаписали остальные. Не мое это – быть честным игроком в мире шулеров. Представлюсь еще раз: Мое Величество Мартина-Марина-Марти, гадючка, ведьма, ментовский волчонок и много чего еще.

Звучит дико, да, но про меня вечно говорят противоположное. Так, будто я – франкенштейнов монстр, сшитый из десятка людей: хороших, плохих, умных, глупых, честных, лживых, талантливых, бездарей. Но правда ведь, всё это я. Такая вот. И мне ок. В отличие от большинства друзей я воспринимаю свой характер как форму ушей или носа, не пытаюсь менять, нежно люблю и лелею каждого тараканчика в голове. И на судьбу, в общем-то, не жалуюсь. Бог сказал – я живу. Как могу. Что-нибудь еще?

Хотя не буду скрывать, некоторые тараканчики здорово мешают. Но проблема в том, что именно такие, как правило, и не вытравливаются.

– Марти, какого цвета моя аура? – спросила Сашка.

Был октябрь; они прогуливали школу в зоопарке. Ника откололась: ушла провожать к воротам заблудшего ребенка. Ася с Максом кормили голубей у пруда, а Саша с Марти стояли возле каньона с макаками. Марти нравились макаки, их кривляние как стиль жизни. Духовные сестры, не иначе. Услышав вопрос, она криво усмехнулась и потушила сигарету. Ее часто спрашивали о подобном, а она это не любила. Могла бы повернуть время вспять – не призналась бы никому в талантах и Нику заставила бы молчать. Но при всех талантах время Марти подчинять не умела и продолжала расплачиваться за детскую болтовню. Тогда ведь это казалось чертовски привлекательным – быть в глазах подруг помесью Прю Холливелл[5] и Сабрины Спеллман[6].

Марти вздохнула. Листья вокруг были слишком рыжими, небо – слишком синим, а обезьяны – слишком веселыми. Настроение располагало к честности. Саша ждала. И Марти, слегка откинув голову, лениво ответила:

– Морская волна. Красивая.

– А что это значит? – Глаза Саши возбужденно заблестели. Было видно: волнуется. Долго подступалась к вопросу, ведь не так давно примкнула к компании.

– Ничего. – Марти зевнула, сощурилась и постаралась улыбнуться. – Значит, что ты счастливчик. И хорошая.

– А еще? – не отставала Сашка.

– Творческий потенциал. Здоровую щитовидку. Стойкий характер.

– А еще? – Саша пощупала свое горло.

– Скорее всего, долго проживешь и никогда не останешься одна.

– А… – начала Саша, и Марти потерла веки. Та самая «аура цвета морской волны» реагировала на эмоции: расширялась, сокращалась, рябила. Вообще бурно себя вела в сравнении с ровненьким цыплячьим ореолом вокруг Аськи и красным – вокруг Макса.

– Или просто у меня глюки, – заявила Марти, чтобы как всегда свернуть разговор и сделать как можно несерьезнее. – А на самом деле аура у тебя розовая в желтый горошек. И кстати, у человека вообще много разных полей, кроме ауры. И нитей, которые от него идут к другим. И демонов над головой.

Мда. После такого нормальный человек к тебе вообще не подойдет или начнет креститься. Но Марти все больше убеждалась: нормальных людей на свете маловато, а среди ее друзей и знакомых – так точно. Они осаждали ее, то спрашивая про сглазы, то прося вызвать дух умершего родственника, то украдкой подсовывая кулон или колечко и опасливо уточняя: «Можешь посмотреть, есть проклятье? Мне вот подарили, а я себя стал чувствовать плохо». Даже учителя так делали. За снятый сглаз или «очищенную» от «дурной энергии» квартиру можно было получить пятерку по физкультуре или истории. Не то чтобы Марти была против, мама велела помогать… одно расстраивало: это постоянное «А может, у меня глюки?» Хотя людям вроде становилось лучше.

– Все равно здорово, – задумчиво сказала Саша. – Ты много видишь. Да, Марти… это круто. Даже если у тебя глюки.

– Ты тоже много видишь, – отозвалась Марти. – Вон какие истории сочиняешь!

– Это же другое, – удивилась Саша. Марти энергично мотнула головой:

– Знаешь, я вот тоже вижу истории. Много-много, разных-разных. Как яркие фильмы в голове. Но сажусь – и не могу записать.

Правда: истории вокруг Марти роились. Почти все были жуткие, про каких-то ведьмаков и мертвецов. Они приходили сразу целиком, готовые сюжеты, над которыми не надо было думать, но Марти отмахивалась. Проблема ее историй была в… реальности. Например, однажды ей увиделся проклятый капитан на корабле-призраке, а потом она ввела такой запрос в Сети и нашла почти в точности похожую легенду. Это повторялось. Мама говорила: «Не бойся, все мы немного в контакте с мертвецами, главное не… задерживаться рядом». Марти не особо и хотела.

– Можешь попробовать снимать кино тогда, – улыбнулась Саша.

– Угу… – Марти опять потерла веки.

Они замолчали. У пруда Макс засмеялся и бросил кусок хлеба к ногам Аси. Туда устремилась стая жирных, круглых, как антистрессовые мячики, голубей. Одна птица даже попыталась атаковать Асину руку: в руке был пирожок. И тут Саша заговорила снова:

– Слушай, Марти… а можешь сказать, за кого я выйду замуж?

У меня замечательные ДруЗьяШки. Мне вообще удивительно везет на хороших людей, и если они задерживаются рядом, я быстро начинаю их любить. Когда оказывается, что мои друзья в чем-то запутались или во что-то вляпались, мне страшно. Это одна из немногих моих слабостей. Но самая сильная.

– За незнакомца. – Марти взяла Сашину руку, вгляделась в довольно красивый рисунок линий. – У тебя тут несколько многообещающих веточек на сердце. Видишь?

– Какая главная? – Саша наклонила голову. Она-то на своей ладони видела максимум дерево, а не сложный набор жизненных развилок.

– Не знаю. Так получилось, что любовь – последнее, что меня интересует, когда я гадаю. Одно могу сказать точно. – Марти заставила голос звучать шутливо. – Макса тебе не видать. Не бойся, это счастье написано на руке у Аськи.

Едва ли хорошая шутка, скорее наоборот. Но Марти устала молча наблюдать за тем, что происходит у новой подруги в голове. Не ее дело, и… все-таки. И Ника говорила: «Как бы не поругаться». Все-таки они четверо были, в том или ином виде, семьей, а Сашка – ее новым членом. Хотелось, чтобы она, такая замечательная, осталась, чтобы скорее забыла, что пришла позже, чтобы чувствовала себя счастливой. Но как это было трудно! Марти и сейчас затаила дыхание, готовясь даже извиняться. Но Сашка, поправив ленточку в волосах, ровно ответила:

– Я знаю. – Она помедлила, потупилась и все же спросила: – Наверное, я веду себя глупо, да? Они ведь… обалденная парочка.

Красивая, да. Аська как села к Максу в пятом классе, все там стало понятно. Толстый белобрысый купидончик витал над ними без перерывов на сон и обед, примеривался, чтобы поразить одной стрелой, – и поразил в последние зимние каникулы. Конечно, в этом союзе Марти тоже многое напрягало – например, почти полное нежелание Аси иметь увлечения, отличные от увлечений Макса, а также его тотальная слепота на этот счет. С другой стороны, пока они были счастливы. А завтра будет завтра.

– Ну, мне Пэтух тоже нравился, – вздохнув, решила подбодрить Сашку Марти. Уточнение «лет в восемь» она замяла. – Недолго, правда. Сейчас смешно даже, он вообще не мой типаж, мне… – Она посмотрела в сторону. Там прошел мужчина в брендовом плаще, с потрясающей выправкой. Марти залюбовалась.

– Эй! – одернула Саша. – Что «тебе»?..

– Мне нравятся мужчины за тридцать, – рассеянно откликнулась Марти, – похожие на папу. Хотя вообще здорово это – быть влюбленной. Даже несчастливо.

Сашка не кивнула, но и не заспорила. Ее аура горела сейчас ровно и печально.

Ого. Вроде что-то получается. Лучше, чем с сюжетными историями. Может, не зря я решила поступать на издательский факультет вместо киношного: конкурс попроще, а сферы пересекаются. Да и Аська с Сашей туда собираются, а я… ну что скрывать, я тоже зависима от друзей.

Но сейчас, если честно, дотянуть бы до выпускного. Нет, не то чтобы я ненавидела школу, но от всего, от нее в том числе, мы рано или поздно устаем. Я так и вовсе устаю быстро; может, мне нужно было драпать вслед за Никой после девятого, не знаю. С другой стороны…

С другой стороны, нет. В десятом классе я многое поняла.

Забавно, но вывернулось-то все – и «ментовские волчата», и наши драки, и всякие идиотские шутки – не так однозначно, как можно было ждать из-за записи Никусика. Никусик – злючка, но история у нее немного своя. Точнее, наши истории разошлись. Ника права: много школьных вещей заслуживают того, чтобы их похоронили. Но не все. У нашего адского класса были разные дни. Из дней нашей жизни можно было бы сложить витраж.

Есть, например, там розовый кусочек, который Ника не помнит, – это яблоки. В саду у нас, знаете, растут яблони, большие, красивые. А мы раньше обожали те яблоки трескать, делали это вплоть до урока про радиацию, когда нам сказали, что от «городских» фруктов может случиться рак или вырасти хвост. Но некоторые, я, например, и после этого иногда ели, потому что вкусно. Сладко, сочно, похоже на чупа-чупс.

А еще есть черный кусочек витража, черный-черный, обугленный и огромный. Об него мы все порезались. И о многом задумались. Черный кусочек – это Лора и Нора.

Стайка девчонок выпорхнула из школьных ворот и помчалась по улице. Цокало несколько пар каблучков, бухало несколько пар платформ, смешивались разные духи в одну волну, вился шлейф сигаретного дыма. Лорка набросила на плечи куртку и, продолжая разговор, выпалила:

– Это уже точно. Мы с Русланом поженимся в мае!

Нора энергично закивала. Сестры взялись за руки и переплели пальцы. Свет блеснул в тонком колечке у Лоры на безымянном и в ее темных глазах.

– Но тебе нет восемнадцати! – ахнула Аська. – А ему есть… давно.

Марти молчала. Руслана она помнила: парень лет двадцати пяти, русый, с пирсингом в носу. На зеленом «ягуаре» часто приезжал забирать сестер. Вроде они познакомились с Лоркой перед каким-то киносеансом. Да, точно, зацепились языками возле плаката «Хроник Нарнии» и стали обсуждать библейские мотивы.

– А можно пораньше, если родители разрешат, а мне разрешили! – улыбнулась Лорка, и веснушчатое лицо ее зарделось. – Он же хороший такой.

Хороший. А еще держит свой ночной клуб, прилично зарабатывает. Марти знала: Лоркины и Норкины родители без «гаррипоттеровских» заморочек насчет чистоты крови. Вообще приятная, понимающая семья. Мама как-то раз гадала маме близняшек, была в их доме, так ее там даже ужином накормили. Только вот…

– А тебе… – начала Ася озадаченно.

– Шестнадцать! Мне уже шестнадцать! – Лорка помедлила. – И… секрет, ладно?..

Она замялась. Девочки с любопытством ждали, даже те, кто не очень с ней дружил. Удивительно, но близняшек никогда не обижали по-серьезному, не задирали, классу к восьмому перестали звать жидовками. Есть такие люди, которых почему-то любишь, даже не общаясь близко. От них идет что-то такое светлое, приятное… живое. К тому же было интересно: чужая почти-взрослая, почти-настоящая-большая жизнь. Парень-бизнесмен, как из сказки. Свадьба. Платье. Марти тоже ждала, но параллельно продолжала вспоминать, что нагадала этой семье мама. Лора неуверенно произнесла:

– Я же беременна. Норка крестной будет. А вас… вас я на свадьбу позову, ладно?

Некоторые девочки даже завизжали, другие запрыгали. Ася опять ахнула, хватая Марти под руку – и кубарем вышибая из мыслей.

– А-а-а! Лорка, поздравляю!

– Что бы тебе подарить… – Марти посмотрела Лоре в глаза, беззаботные, счастливые. «Горя я много увидела, Маришка, горя. Но, может, это меня прошлое их сбивает, у них же родные в лагерях умирали, а такое не стирается. Свадьбу я нагадала. И внуков ранних. Вот. А про горе промолчала, непонятное оно, черное и мутное. Может, и не случится. Попросила только внимательно следить за проводкой и газом».

– Главное, приходи. – Лора улыбнулась в ответ. Марти поборола порыв взять ее за руку и вглядеться в ладонь. – Весь класс хочу, мы ведь семья, да? И мальчишек! Позовете мальчишек?

Оберег. Нужно подарить ей оберег. Какой-нибудь камешек заговоренный.

– Позовем, Лор. Постараемся. А хочешь, папа… папа вам еду со скидкой продаст для свадебного стола? Под ним же рынок уже весь, у нас там и кошерный ларечек есть.

Это ответила Алинка Остапова. Она, нежа красивое лицо на солнце, тоже улыбалась. Сильно выросла за последний год, привычным осталось только то, как поглаживала толстую, длинную пшеничную косу. Лора подскочила к ней и… чмокнула в щеку. Алина не поморщилась, а хихикнула и обняла ее в ответ.

– Скоро перекрашусь обратно в рыжий, – сказала Лорка, подкрутив свой черный локон. – Хочу быть настоящей. Снова. Собой. Здорово быть собой…

«Здорово быть собой». Марти тихо повторила это про себя. Компания свернула во дворы и притормозила у выкрашенной в канареечно-желтый многоэтажки; Лора и Нора побежали к подъезду. Нора скрылась первая, а Лорка, прежде чем последовать за сестрой, обернулась и помахала рукой:

– До понедельника, девочки!

Солнце играло в ее густых волосах. В субботу эти волосы превратились в угольки.

Ее труп в гробу закрыли черным брезентом: лицо не уцелело. Никто так и не узнал, почему тот дом сгорел, но он сгорел весь. Обугленная желтая канарейка… полная мертвецов. Какое-то проклятье, правда, из всей семьи только Нора и выжила: ночевала у друзей. А мы… да крыши у нас поехали, что еще скажешь? Мы все были на похоронах, все принесли цветы и почти все поцеловали Лорку – ее скелет – сквозь этот брезент. А потом мы стали дружить. Ну, почти дружить. Прекратили оскорблять и стебать друг друга. Курить теперь бегали вместе, табуном. И… яблоки. Мы вспомнили те яблоки, они как раз созрели и начали падать.

Когда мы из церкви вышли, один наш парень, Дрейк, все ходил туда-сюда и повторял: «Я буду верить, что она просто улетела. На Бали. Пьет там коктейли и катается на серфе». Мы все кивали. Уверена, многие думали о том, что Лорка на Бали никогда не хотела, она хотела только в Иерусалим – все время шутила, что разбудит свою внутреннюю еврейку и отправится туда, потому что слышит зов. И Руслана увезет.

Я не знаю, куда все мы попадаем после смерти, даже мама не знает. Может, каждого вообще ждет какое-то свое место. И может, все наши прижизненные странствия – из садика в школу, из школы в институт, из института на работу, а оттуда в какое-нибудь страшное место, например на войну, – это только репетиции последнего путешествия.

Я жду свою. Мы все ждем. Скорее бы школа кончилась.

20.05.2006. Данила Ленский

Не знаю, как мне-то начать. Может, с того, что я тут лишний? Немного лишний, что ни говори. В школе. И даже в городе.

Нет, Москву я люблю. Полюбил еще в детстве, когда родители брали меня на работу в театр, полюбил со всеми пробками, взрывающим голову шумом и какими-то особенно грязными, наглыми воробьями. С яркой листвой и Кремлем. С недовольными лицами автобусных обитателей, просящимися на карикатуры. Наверное… я бы хотел тут жить. Когда-нибудь. Но зачастил сюда я только потому, что год назад решил сблизить нужные мне точки, прочертить линию между учебой, курсами и работой. Самый простой способ был сменить класс.

Школу свою я все равно не любил, с детства слыл там блаженненьким («Да че ты, Даник, все художники – педики! И батя твой – педик, а ты вообще откуда тогда взялся?»). Привязываться к новой не собирался, на старости школьных лет не заводят неземную дружбу. Старшие классы – время сплотившихся стаек, куда тебе вход уже воспрещен. Особенно если ты «педик», «блаженный» и «лимита». Я знал это и потому не переживал. Такой он – путь джедая.

Вряд ли первый понедельник в новой школе мог начаться хуже: Дэн проспал, опоздал на электричку, приехал после звонка и только тут обнаружил пятна краски на джинсах. Красные, на коленях, – будто он кого-то убил, а потом еще поползал по окровавленному трупу. Ожидаемо охранник не захотел пускать его – горой преградил путь на лестницу и собрался читать нотацию. Даже начал: раздулся как бульдог, ткнул под нос часы.

– Ну и где мы были?

Дэн всмотрелся в пухлое, вроде доброе веснушчатое лицо. Извинился, неловко забормотал про электричку, но вскоре потерялся в словах и по-детски уступил:

– Я больше не буду. Правда. Я никогда не опаздываю.

– Все вы так говорите, – начал напирать охранник, почуяв слабину и уперев руки в бока. – Говорите, а потом лохматые являетесь, в непотребном виде, вот ты…

– Это краска, не кровь! – сглупил Дэн, и маленькие из-за пухлых щек глаза стали еще меньше:

– Кр-ровь? – Охранник будто услышал только последнее слово. Оглядел запачканную джинсовую ткань и спохватился: – Та-ак, может, мне вообще милицию…

Дэн скрипнул зубами, затравленно осмотрелся – и опять наткнулся на этот бульдожий взгляд. Он не любил спорить, не умел, как говорила мама, «качать права», а потому просто старался все всегда делать правильно. А еще он прекрасно видел, что опаздывает все больше. Как бы вообще не пропустить первый урок…

– Ну пропустите, пожалуйста, у меня контрольная! – попробовал он снова.

– У кого? – «Бульдожий» настрой только усилился, а Дэн, вот досада, от волнения забыл имя учительницы.

– У… – оставалось только назвать кого-то наугад, в надежде, что выгорит, но, к счастью, тут ему пришли на помощь, да так, что он подпрыгнул. Охранник тоже.

– Отста-авить! – прогремело на весь вестибюль, сочно и басисто. – Беспреде-е-ел!

К лестнице подошел высокий мужчина лет пятидесяти, в защитной рубашке. Она напоминала скорее гимнастерку: с большими карманами, широким поясом, только портупеи не хватало. Тяжелой была и обувь, явно не сменка. Солидные боевые берцы.

– Человек рвется к знаниям, зачем задерживать? – уже тише изрек мужчина с важным видом. Отзеркалил позу охранника: упер в бока руки. Да, не бульдог уже. Овчарка. Немецкая. – Иди, Слав, судоку разгадывай. Я тебе «Крота» свежего вон на стол кинул.

Пока Дэн гадал, кто это может быть, выбирая между обжшником, трудовиком и физруком, охранник вдруг завял, буквально вытянулся в струнку и, энергично сдавая назад, пробормотал:

– Так точно, товарищ директор, Анатолий Викторович… сэр! Спасибо!

Вот это «сэр» Дэна и добило. Даже больше, чем «товарищ директор».

Мужчина кивнул, властно отмахнулся и двинулся к лестнице. Шел он быстро, чеканно. Дэн подумал – и увязался за ним, надеясь выяснить, где обитают десятиклассники, ну и, может, поблагодарить. Новая школа неприветливо обступила его зелеными стенами; по ступеням шаги зазвучали как-то гулко, словно каждый падал в невидимый колодец. Бр-р… хотя дома было круче. В старой школе из стен местами что-нибудь высыпалось, например известка, окурки или дохлые мухи.

На середине первого пролета директор соизволил-таки оглянуться, заметил преследование и даже первым завел беседу:

– Что-то я тебя не видел. – Глаза его, темно-карие и мерцающие под густыми бровями, словно угли, сузились, но вроде беззлобно. – Новенький, да?

Дэн представился, назвал свой класс, сказал неловкое «Спасибо» и под ленивый кивок все-таки уточнил:

– А вы что, всех знаете в лицо?

Тут же он спохватился: может, для нормального директора это и обычное дело. Это его старенькая Марьлеопольдовна из Наро-Фоминска путала даже спортивный зал с актовым, не то что учителей и учеников.

– Допустим, – кивнул Анатолий Викторович, не углубляясь в подробности. – И… что привело?

Вопрос был, может, и с намеком: то ли «Большой уже лось, чтоб школу менять», то ли «Вид у тебя немосковский», но Дэн решил не обращать на это внимания:

– Ну, я здесь недалеко работаю, езжу вот из своего города…

– Кем работаешь? – продолжился допрос. Даже странно. Шпионов, что ли, ищет?

– Курьером. – Дэн помедлил. – И продавцом. В художественном магазине.

– Продавцо-ом… – протянул директор тоном пооживленнее и вдруг радостно фыркнул. – Думал, скажешь, «менагером», у нас теперь все, кто что-то впаривает, – «менагеры». Менеджер по впариванию кисточек, ась, как тебе? – Он подмигнул и словно стал еще на пару градусов добрее. – Сам рисуешь небось? Штаны все в краске…

– Есть немного. – Дэн чуть выдохнул. Хоть не спросили «Кого зарезал?»

– Маковое поле рисовал?.. – Директор возвел к потолку глаза, прокашлялся и продекламировал: – «Качают маки головами над тихой Фландрии полями…»

Что удивительно, угадал. Маки Дэн и рисовал. И усатого длинноволосого офицера среди них. Но от деталей он решил воздержаться: кому это интересно?

– Штаны почисти. И не носи джинсы, у нас уже год форма, хоть всем плевать. И будешь стенгазету выпускать, во! – Безапелляционно заявив это, директор подкрутил ус. – Так, десятый, говоришь, «А»? Четвертый этаж. Пойдем провожу, все равно надо проведать, как они там…

Прозвучало странно. Будто путь лежал как минимум в больничную палату. Дэн притих.

В кабинетах, мимо которых они шли, кипела жизнь: учителя опаздывали, ученики болтали. Кто-то орал во всю глотку, и явно за кем-то бегал, и ржал конски. Играла музыка. Ничего необычного. Ничего тревожного. А вот за дверью, у которой директор остановился, оказалось тихо. Как-то… могильно.

– Контрольная? – спросил Дэн уныло. Накликал. Когда охраннику соврал.

Анатолий Викторович… директор… сэр… промолчал и открыл дверь. Его напряженная спина была очень прямой.

В классе сидело двадцать ребят, и все молчали. Никто не открыл окна, воздух казался спертым. Жужжала одинокая муха, громче самолета. В тон ей жужжали лампы под потолком.

Заметив директора, все встали, по кивку – сели. Некоторые посмотрели на меня, но во взглядах не было вообще ничего, чего я ждал, – ни враждебности, ни симпатии, ни просто любопытства. Наверное, они не шелохнулись бы, даже будь на мне клоунский наряд или, например, если бы я был Чубакой. Все выглядели… пустыми. Будто у них было уже уроков восемь.

– Молодежь! – Директор прокашлялся. – Это Данила Ленский, и он будет учиться с вами. Прямо от Пушкина пришел, да? Вот у вас на параллели есть девочка… родственница его, Сашей зовут! Родственница Пушкина в смысле, не Данилы!

Звучало забавно и дружелюбно, но никто не улыбнулся, скорее наоборот – повеяло холодком. Решив не ждать приглашения, Дэн пересек класс и сел у окна, рядом с высоким брюнетом в балахоне. Тот безучастно смотрел вперед. Рука, сжимающая карандаш и исчерканная длинными свежими порезами, машинально чертила уродливое граффити на листе. Имя какое-то, все из углов и терновника. «Ло-ра»…

– Ребят, ау? – Директор нахмурился. – Где Наталья Сергеевна-то, красится опять? Плутовка моя…

– Вышла, – хрипло ответила сидящая за первой партой худая девушка с длинными всклокоченными темными волосами. – За нашими тетрадями для сочинений.

– Сочинение? – почему-то удивился Анатолий Викторович. – Сегодня? – Последовало несколько нестройных кивков. – И какое произведение вы сейчас изучаете?

– «Завтра была война», – тихо сказала соседка лохматой, блондинка с хвостиками.

– О как. Хорошая книжка! – Но что-то в тоне директора по-прежнему было неправильным. – Тема какая? Героизм? Коллективная память?

Дэну показалось, губы у блондинистой девочки – к слову, красивой, очень – задрожали. Да и брюнетка помрачнела еще сильнее, даже голову в плечи втянула.

– Мы пишем о Вике Люберецкой. И ее смерти.

Повисла тишина. Анатолий Викторович прошелся туда-сюда и начал дергать себя за ус.

– Интересно, – процедил он наконец в пустоту. – Подход-то какой, а? Гуманный, прогрессивный!

Сдвинулись брови; лоб треснул морщинами. Дэн подумал, что зарисовал бы это занятное лицо, определенно не кабинетное, скорее командирское. Вот кому самое место на полях Фландрии. Или…

– Можно выйти? – крикнул вдруг кто-то, и тишина будто взорвалась.

Дэн вздрогнул, а директор не успел ответить. Из-за последней парты выбралась рыжая девушка в черном длинном платье, пробежала по классу и вылетела прочь. Одноклассники не провожали ее взглядами. Большинство таращились на свои руки. На пеналы. На дневники. Не удивились. Знали, почему убежала. А тишина сердито зазвенела по новой, более ровным и вкрадчивым голосом:

– Так, кто ее отпустил? Что это еще такое?

В дверном проеме появилась моложавая белокурая женщина, прижимающая к груди стопку тетрадей, окинула класс взглядом из-под прямой челки. Дэн ее легко вспомнил: тетя Наташа, Наталья Сергеевна, мамина подруга. Это она за пару контрамарок хлопотала, чтобы его зачислили поскорее.

– Кто отпустил Нору Горскую? – Учительница сердито зыркнула на аккуратные золотые часики. – И так времени много потеряли, не резиновый урок! О… – Она осеклась. Заметила, что дети не одни.

– Здравствуйте, Наталья Сергеевна. – Директор странно смотрел на нее, так, будто… укусить хотел? Шагнул навстречу. – Ой, тетради, спасибо. Как раз хотел проверить их прошлые сочинения, знаете ли, сантименты заели.

– Извините? – теперь она испепелила взглядом его. То есть вряд ли правда хотела испепелить, просто такие у нее были глаза – синие, строгие. – Что проверить?

– Ну. – Он потеребил ус снова, но продолжил жестче и угрюмее, протянул руки: – Должен же я знать, чем живут наши десятиклассники. Давайте, давайте сюда.

– Что? – Она удивленно отшатнулась. – С чего вдруг? У нас сейчас еще…

– Нет-нет, это потом, – с нажимом возразил директор и почти выдрал у нее из рук тетради. – Тем более на эту тему. Перенесите, пройдите сегодня что-то еще или повторите материал. – Он подумал. – Да. Что-нибудь о милосердии. «Чудесного доктора», например, почитайте. Или «Кусаку».

Дэн все гадал, из-за чего ссора. Правда, чушь какая-то, точно и так-то странный «сэр» внезапно помешался. Но парень рядом вдруг сломал карандаш, черноволосая девушка и блондинка почти одинаково сжались, да и остальные стали переглядываться – не тревожно, скорее… замученно? Зато тетя Наташа явно была зла. Несколько секунд она медлила, потом сощурилась, глубоко вздохнула – и пошла в атаку:

– Анатолий Викторович, я понимаю, но уже достаточно понимания. Надо бороться и переживать! – Поняв, что ответа не будет, она всплеснула руками. – И потом, вы срываете мне план! Они должны были писать еще раньше, а вы освободили их от…

– Какой план, милая моя, ну какой? – процедил директор сквозь зубы. – Вы сами, что ли, не видите? Вот то… оно что, по плану было?

Тетя Наташа мягко, почти по-кошачьи отступила, но тут же расправила плечи. Она не пробовала отобрать тетради, только сжимала губы до белизны. В те два или три раза, что она была в гостях, Дэн не помнил у нее такого лица. Она всегда улыбалась.

– Каникулы им устроим тогда? – процедила она уже не зло, устало. – На девять дней? На сорок? А ее парту оставим как памятник всем бедным девочкам на свете?

– Нет, конечно, – смягчился и директор. – Но все-таки давайте как-то без разорванных на груди рубашек и разговоров о стойкости. Не солдат растим. Надеюсь.

– Да это вы ее рвете! – Она покачала головой, но на последних словах будто вспыхнула. – Это вы на что намекаете? Что я жестокая? Вот не надо этого, я одного не хочу: чтобы пустых парт прибавлялось. Детей отвлекать надо от всяких ужасов. Дальше вести, а не идут – так толкать! Раз сами раскисли! И…

Кто-то зашипел, то ли зло, то ли отчаянно. Директор довольно громко цокнул языком. А сосед Дэна вдруг вскочил и сжал порезанную руку в кулак. Он оказался очень высоким, тощим и сутулым. Напоминал то ли всадника смерти, то ли очеловеченного ворона.

– Замолчите! – Его лицо побелело и перекосилось, но смотрел он прямо, тете Наташе в глаза. – Прекратите хуйню нести, сейчас же, или я…

– Дрейк! – пугливо зашептала девочка сбоку.

Дэн не успел к ней повернуться. Тетя Наташа уже взвилась и шагнула вперед. Директор пристально смотрел на ее спину. Но не вмешивался, не вмешался, даже когда она прорычала:

– Угрожать мне надумал? Милости прошу! Давай, Вертер юный, давай!

А он закричал. Просто взял – и закричал, горько так, на одной ноте и коротко. Уже через несколько секунд закрыл лицо руками и упал на стул. А тетя Наташа… тетя Наташа сама к нему кинулась, обняла, как если бы была его мамой, и начала шептать. Что ей жаль, что она не хотела, что все это вообще несправедливо. Парень впился в нее. Испачкал кровью ее белую блузку, потом сам отстранился – и тоже стал просить прощения. Никто не лез. А когда мы все очнулись, оказалось, что директора с тетрадями след простыл.

Остаток урока – когда этот Дрейк успокоился – она правда читала нам, стихи. Цветаеву, Ахматову, Есенина. Потом спросила, не хочет ли кто-то тоже что-то прочесть, и вызвалась та черноволосая девчонка, что сидела с блондинкой, имени ее я еще не знал. Она читала Гумилева. Самую жуткую вещь Гумилева – «Пять коней подарил мне мой друг Люцифер». Хорошо читала, с выражением, а я все смотрел то на нее, то на учительницу и не понимал, куда попал, что происходит. Меня ткнули в бок. Я повернул голову и увидел злые, усталые глаза Дрейка, шепнувшего:

– Не садись сюда больше. Это ее место.

Чье?..

– И отчаяние было имя ему, – закончила черноволосая, и прозвенел звонок.

Все стали собирать вещи. Со мной никто так и не заговорил, кроме тети Наташи: когда я выходил – последним, – она удержала меня и вдруг тоже обняла, хотя мы не так чтобы близко друг друга знали. Но она пробормотала:

– Прости, пожалуйста. Что же вы все хрупкие такие…

И выпустила меня в коридор.

В столовой Дэн сел один. Он пил сладкий чай, оглядывался и с удивлением отмечал, что хотя по расписанию завтрак, почти никого из десятого «А» нет. Только малышня бегала да сбившиеся в кучу одиннадцатиклассники флегматично жевали что-то за дальним столом. У самого Дэна, хотя он даже не позавтракал, аппетита не было. Как и всегда, когда так портилось настроение.

– Эй! – окликнули его вдруг. – Новенький! Не спи, замерзнешь!

Едва не подавившись, Дэн вскинулся. К нему шла лохматая девчонка, читавшая стихи. Угловатая нескладная готка или что-то вроде того: темная одежда, перстни-когти на средних пальцах. Явно из тех самых – которые, по словам «сэра», плевали на форму.

– Привет еще раз, что ли? – Она приблизилась вплотную. От нее пахнуло крепким парфюмом, который подошел бы скорее старушке. – Можно к тебе?

Дэн молча подвинулся, но даже улыбнуться не успел. Девчонка плюхнулась рядом, шумно поставив стакан с кофе, подперла кулаком подбородок и без обиняков спросила:

– Ну как ты? Пересрал? Не надо.

– Чего?.. – Он даже растерялся. Что имеется в виду – урок или ее наряд?

Девчонка подняла тонкие черные брови.

– Ну, как тебя приняли… я бы точно пересрала, решила бы, что в дурку попала. Хотя в каком-то смысле так и есть.

Медля, Дэн рассматривал ее. Еще одно интересное лицо, просящееся на рисунок: немного татарские глаза, выразительные темные губы, тонкий нос и сама форма – будто по плавному овалу вхолостую, неаккуратно прошлись в последний момент резцом. Стесали что-то и не стали поправлять.

– Что у вас такое случилось? – наконец просто спросил он. – Тот парень… с которым я сидел… у него руки в крови.

– А у тебя коленки! – натянуто хохотнула она, но тут же посерьезнела и просто объяснила: – У нас, Дань, одноклассница погибла. Не знаю, что там за козлы и где недосмотрели, но дом сгорел. Целая многоэтажка с жильцами. Как уголек. Вот.

– Слышал в новостях. – Дэн даже вздрогнул невольно, вспомнив тот выпуск. И особенно какой-то бред испуганных очевидцев про то, что пламя в первые несколько секунд было ослепительно лиловым. – Какой ужас.

– Ужас, – вздохнула девчонка. – А Дрейк, Андрюха… нравилась она ему. За другого замуж собиралась, теперь и гроб заколотили, а он все не перегорит, режет себя. Только ты тихо. Ладно? Мы… мы посмотрим, чтобы все было с ним хорошо. Он стойкий. Мы все. И никакие кони Люцифера нас не… – Она запнулась. Рвано вздохнула. И быстро уткнулась вдруг в свой стакан. – Не затопчут.

Она теперь косилась на него украдкой, сердито, с немым «Начнешь жалеть – убью». И Дэн не стал, в конце концов, «Мне жаль» – слова банальные и довольно бесполезные. От того, что тебе жаль, никому не легче. Поэтому он сделал иначе: достал из сумки скетчбук, карандаш и принялся за работу. Девчонки надолго не хватило.

– Вау! – выпалила она, опять распрямляясь и жадно всматриваясь в лист. – Вау, вау! Похоже… ты мне нравишься, Данила Ленский. Познакомимся? Меня зовут Марти.

Уже во вторник Дрейк извинился, Марти позвала меня делать лабораторку по химии, а остальные перестали так дичиться. Они только были тусклыми, много курили и раз за разом ударялись в разговоры вроде «А вот помните, Лорка?..», «А Лорка бы…» Потом перестали: от этого очень плохо было выжившей близняшке. В четверг я осторожно, украдкой нарисовал ее портрет и показал. Девочка – рыжая, круглощекая, но при этом очень худая – несмело улыбнулась и попросила: «Пририсуй рядом такую же, и пусть она улыбается. А сзади башни Иерусалима». Я пририсовал. Она взяла листок и прижала к груди. А к пятнице забрала документы и ушла из школы.

– Наверное, – сказала Марти в тот день, – не вынесла. Ну, решила, что мы безнадежны.

– Почему? – не понял я, а она посмотрела не так чтобы недобро, а будто брезгливо. Не на меня, а на свои ногти.

– Думаешь, все по Лорочке до сих пор скорбят? – вздохнула. – Андрюха – да. Алинка – да, она в последнее время сильно переживала из-за того, какой еще год назад была сучкой. И Аська, она добрая очень. А остальные… мы… – Глаза она все же подняла. – Мы испугались, Дань. В этом скорее дело. Каждый представил себя на ее месте. В гробу. И не захотел туда. Это только кажется, что смерть все время где-то шляется. На самом деле она рядом.

Мне нечего было ответить, смерти я особо не боялся. Мне в каком-то смысле повезло: семья полная, все здоровы, дедушек и бабушек я не застал. Наверное, впервые смерть по-настоящему ужаснула меня, когда… когда Квай-Гона Джинна из первых «Звездных войн» зарубил Дарт Мол. Но не потому, что я представил себя или близких на его месте. Просто потому, что по нему очень сильно убивался молодой Оби-Ван.

Он сидел на школьной крыше и думал об этом. Думал, а на лист скетчбука неровно и пестро ложились закатные мазки. Не то чтобы Дэн любил пейзажные этюды, люди привлекали его больше. Но этот вид – зеленая горжетка парка, радужные самоцветы многоэтажек, инопланетный шпиль Останкинской башни – ему нравился. Он пообещал себе вылезти сюда еще накануне. Сам не узнавал себя: где его желание неукоснительно соблюдать все на свете правила? Как-то быстро новая школа его изменила.

Правда, изменила. Он даже готов был признаться, что слегка влюбился в нее. В ее необычные лица, в зеленые стены и свет на плохо положенном линолеуме. В столовские бутерброды с колбасой, которые обожала Марти. В дурацкую стенгазету «Голос». И…

– Красиво! – раздалось за спиной. – Очень-очень! А вот это кто?

Дэн едва не подпрыгнул и обернулся, в первый миг порываясь дать деру. Замкнуло: голос был девчачий, а в мозгах панически мелькнуло: «Неужели Славик?» Нет, не охранник-бульдог, который тоже, кстати, оказался ничего. Это Ася стояла рядом и рассматривала страничку скетчбука, уперев руки в колени. Ветер развевал ее светлые, пахнущие лимоном хвостики, кидал правый Дэну прямо в лицо. Он не смел пошевелиться. И зачем только Ася сюда влезла, как?

– Это, – повторила она и ткнула пальчиком в две сидящие на ближней крыше фигуры. – Что за… дядьки?

Дядьки. Дэн улыбнулся. Он действительно это сделал – бездумно пририсовал на скетч сторонних персонажей. Собственно, Квай-Гона и Оби-Вана. Они сидели и смотрели на Останкинскую башню.

– Джедаи, – осторожно пояснил он. Ася моргнула. – Рыцари света. Из кино. «Звездные войны». Там еще мечи такие лазерные.

– Ой, да, слышала, – задумчиво сказала она. – Надо тоже посмотреть…

– Посмотри! – От волнения Дэну самому неловко стало. – Могу тебе диск дать, там все части, и старые, и новые, и…

– Угу, – Ася сказала это с запинкой. – Если Макс захочет, я попрошу. Он вроде тоже собирался давно. А у меня даже проигрывателя нет. – Она опять помедлила, явно жалея, что призналась. – Кошмар, да? Я будто нищенка какая-то…

– Что ты! – поспешил возразить Дэн. – Да и зачем вообще он? Так… у нас есть, но стоит пылится, мы мало пользуемся. Я купил диск, просто потому что это мое любимое кино.

Ася улыбнулась тепло, благодарно, но с тем самым взглядом, где «Я не хочу про это больше говорить» не прочтет только дурак. И Дэн замолчал. Ох, как же нравилась ему эта девчонка, похожая на хрустальную фигурку… он пока не понимал, какое это «нравится» – когда хочется встречаться или рисовать. И старался не думать.

– Можно посмотреть, что у тебя там еще? – Она кивнула на рисунок. – Давно попросить хотела, стеснялась.

Дэн поспешил передать скетчбук, и Ася, присев рядом, зашелестела страницами. На каждой задерживалась взглядом, приметила и «электричечные» виды, и Чубаку в цветочном венке, и Оби-Вана с мечом, и свой портрет, и портрет Марти. «Класс, класс…» – завороженно повторяла она. Одна из страниц вся была изрисована портретами директора – в профиль, в анфас, в полный рост. Почему-то Дэн рисовал его всегда в форме красноармейца, а один раз изобразил даже на коне, с шашкой.

– Ничего себе, – сказала Ася. – Мне кажется, ему бы понравилось. Но с чего ты вдруг… его? Ну вообще? Он даже по коридорам редко ходит, тот раз был исключением.

– Просто кажется, он мировой дядька, – ответил Дэн, подумав. – Хорошо понимает детей. А мне захотелось понять его. Мой способ такой.

Ася посмотрела на него вдруг очень серьезно, даже испуганно. Как на колдуна.

– Правильно понял. У него самого семьи нет, – тихо произнесла она, дергая себя за хвостик. – Не завел, в Чечне был долго… Он нас любит. Не то что Наталья Сергеевна.

Дэн вздохнул. Ася не знала о дрожащих объятиях тети Наташи. Как и о том, что у нее, по словам мамы, дочка умерла в восемь лет. Поехала в лагерь на море – и утонула.

– Она хорошая, – сказал он. – Просто другая. И она вас, кажется, тоже любит.

Ася потупилась. Ей это шло: опущенные ресницы, склоненная голова, румянец. Тоже просилось опять на бумагу, особенно рядом с резкими, отталкивающими чертами Марти. Поняв, что слишком пялится, Дэн торопливо уставился на свои кроссовки. Дурак…

– Она считает, – вдруг горячо заговорила Ася и почти силой сунула скетчбук обратно ему в руки, – что мы должны быть жутко сильными. Вопреки всему. Идти вперед, как эти все пионеры и комсомольцы из «Завтра…», все быстро позади оставлять. Девочки-амазонки, мальчики-паладины, даже если…

Она замолчала, споткнувшись о какие-то слова. Ей нужно было время, чтобы собраться с мыслями, но, видимо, она с ними не собралась. Сказала только:

– Она вела у нас с пятого класса. Лорку знала, Лорка рассказы писала…

Дэн понимал: Ася просто хочет выговориться. Наверное, ей все равно, что прозвучит в ответ, и лучше промолчать. Возможно, Ася говорила за весь класс, как самая чувствительная. Пусть так.

– На похоронах она была. – Голос дрогнул. – У нее такая шляпка – с вуалью. Я стояла рядом, видела, она плакала. Но потом она… с сочинением этим… – Она резко встала и даже топнула ногой. – Такая жестокая! Зачем так?

Да, отвечать было бессмысленно. Есть вещи, которые лучше просто пережить, как грозу или шторм, и сохранить в себе, но осмыслить позже. Что-то подсказывало Дэну, что Марти не так далека от правды. Что с этой погибшей девочкой дело не только в скорби по человеку, еще недавно сидевшему за соседней партой, но и в шестом коне.

– Прости! – Ася точно очнулась. – Загрузила тебя, да? Зря я. Я вообще-то к тебе поднялась, чтобы вытащить, боялась, ну, вдруг тебя поймают… А сама ною.

Как она заблуждалась! Это не было нытьем. А сердце от бесхитростного «Я к тебе поднялась» потеплело так, что и до щек жар добрался. Нет, сейчас ничего дурацкого, влюбленного. Просто по-человечески стало хорошо. Как когда Марти в день знакомства, после четвертого урока, вдруг сунула ему в руку тот самый, явно у кого-то стащенный бутерброд и грубовато спросила: «Не жрал небось сегодня?» Или когда ее приятель Макс на первой физре, видя, что у Дэна нет пары, чтобы перекидываться баскетбольным мячом, сам встал с ним, а Асе сказал: «Ты, зай, в стенку покидаешь немного, хорошо?»

– Не переживай, – он улыбнулся. – Заканчиваю скоро. Проводить тебя?

Очень хотелось услышать «да», но Ася помотала головой.

– Не надо, спасибо. Я Макса жду вообще. У него баскет.

– А-а-а… – Призрачное тепло схлынуло, а Ася как ни в чем не бывало продолжила:

– Потом мы на дачу, ну, шашлыки, последние груши на деревьях…

– Осенняя красота. – Новая улыбка вышла натянутой.

– Осеннее обжорство! – Ася этого не поняла, засмеялась и мило сморщила нос.

– Ну кому что. – Дэн все не сводил с нее глаз. Не мог. – Ладно… привет ему.

Ася глянула на маленькие часики-жучка на цепочке. Дэн вспомнил, как грустно она стояла в уголке и кидала мяч в стенку, пока Макс Гордеев не давал ему, Дэну, чувствовать себя совсем ущербным лохом. И устыдился.

– Да, передам. – Ася поправила хвостики. – Пора, ладно. Удачи, Данила!

В этот раз он все сделал, чтобы она тоже почувствовала тепло его слов.

– Спасибо. И тебе удачных…

– Обжорств?.. – хихикнула Ася.

– Красот! – рассмеялся Дэн.

Она побежала к люку, а Дэн еще долго слышал ее звонкий удаляющийся смех. Ничего не мог поделать, было досадно, что она уходит, уже думая о своем, и что ее не нужно провожать. Дэн закрыл скетчбук: больше не рисовалось. Да и становилось прохладно.

Он встал и опять глянул на теряющий краски город. Хлопнула школьная дверь, вскоре из ворот вышли Ася с Максом. Он поцеловал ее в нос и накинул ей на плечи куртку. Ася крепко обняла его; они двинулись по улице, счастливо растворенные друг в друге. По пути они спугнули хромого ворона. Тот отпрыгнул, разразившись карканьем.

Карканьем, похожим на голос Марти.

* * *

…Птица тяжело взлетела, села на провода и внимательно, по-человечески уставилась на Дэна. Но едва ли тот обратил на это внимание: он сейчас видел лишь размытую полоску фонарей и светлые развевающиеся волосы Аси.

26.05.2006. Кирилл Романов

Честно, я испытал экзистенциальный ужас, услышав все это: про дупло, капсулу и тем более, простите, этрусков, пришельцев, храмы – в общем, нетленность нашей графомании. Мое мнение глубоко непопулярно, но вот оно: пытаясь создать что-то такое нетленное, до фига важное, люди и плодят мусор. Вечные вещи – немного про другое, поэтому я, подумав и поняв, что Макса все же (пусть и довольно неуклюже) люблю, решил относиться ко всей этой задумке с дневником попроще, примерно так…

«Окей, мне для выработки неразборчивого врачебного почерка тоже нужно где-то тренироваться».

Начну с того же, с чего Марти (окей, признаюсь, я тоже жулик-засранец, который счел необходимым прочесть предыдущие записи). Обо мне тоже ходит по миру много разных историй. Я их коллекционирую. Бойтесь, ребята, самые ценные экспонаты могут оказаться правдивыми. А могут и нет.

Есть, например, вот та, что я гей и тайно хочу сменить пол.

Или та, что Его Честь (то есть мой отец) чуть не забрал меня из института, узнав, что я с парой приятелей пытаюсь повторить эксперименты Демихова, то есть сделать из двух живых собак одного двухголового пса. Или две еще школьные байки: в одной я синтезировал забористую дурь в кабинете химии и распылил на дискотеке, из-за чего все стали изображать зомби и кусать друг друга, а в другой, вместо того чтоб решить проблему травли словами, а не кулаками, поймал кого-то из обидчиков, приковал в туалете к батарее и пригрозил отыметь ручкой от швабры.

Конечно же, я не буду их рассказывать, потому что это дичь. Как минимум в том туалете не было швабры, ее держали в подсобке, от которой у меня не было ключа. И вообще насилие, тем более ректальное, – не метод. Но я увлекся.

Моя любимая история безобиднее. Она про то, что Марти, вот та самая Марти, которая одним гадает на жениха, а других кормит колбасой, – моя невеста. Насколько она правдива… думаю, только потомки и узнают, я ведь сам еще не в курсе. Но ее я расскажу.

– А почему нет? Ты же с детства про них говорил! Созданы друг для друга!

Отец вещал горячо и убежденно, пыхтя и, может, даже в кресле подпрыгивая. Кирилл подслушивал лениво и равнодушно. Разговор напрямую касался его судьбы и не представлял собой ничего ценного. Как и все подобные разговоры.

– Слав, это ж не значит, что я сейчас ее замуж отдаю, – вяло отбрыкивался собеседник. Голос у него был низкий, рокочущий, но очень растерянный. – Она в десятом! И потом… Табличка «Моя жена ведьма» тебя не пугает? Вы верующие вроде…

– Моему такая и нужна, чтоб дурь выбила! – горячился отец. – А ведьма… ну, не темная же. Вероника по-доброму ворожит, знаю, она коллеге моему помогала, и вообще…

На другом конце провода отчетливо вздохнули.

– Сла-ав… ну что ты вообще подорвался? Да, бывают в жизни огорченья: рождаются дети с мозгом. Но Кир у тебя что надо. Я не так чтоб понимаю всю эту современную вседозволенность, но он вполне себе мужик! Клятву Гиппократа вон соблюдает…

– С преподавателями – спорит! – Отец явно начал загибать пальцы. – Девушки постоянной – нет! Вечно подписывается на какие-то мутные авантюры и эксперименты! – Кирилл мысленно закатил глаза, вспомнив, что Шерлок Холмс вообще лупил трупы тяжелыми предметами. – А эти их студенческие оргии в стиле древних греков? Каждую пятницу! Он там сосется невесть с кем, я фотки видел…

Фотки. Подсунул кто-то из завидовавших «несправедливым» пятеркам. Мрази.

– А то ты молодым не был и я тебе пиздюлей за курение травы не вламывал! – расхохотался собеседник. Кирилл окончательно понял, кто это, и теперь пытался вспомнить имя. Лукин. Дядя Вова? Дядя Дима?

– Владушка, – прозвучало столь нелепо, что Кирилл едва не фыркнул, а может, и фыркнул. – Ну… попробуем, а? Ему правда надо. Какая-нибудь положительная девушка. – Он не дал перебить. – Ну или не положительная, а хоть такая же твердолобая.

– Э-э, – «Владушка» – точно, Владимир Петрович! – явно опешил. – Слав… я, конечно, понимаю, что ты двести лет судействуешь и света не видишь, но вот то, что ты описал, – твердолобая плюс твердолобый – коктейль Молотова наживую.

Кирилл представил, как Его Честь рвет волосы воображаемого судейского парика. Обычно добиться желаемого у него получалось куда быстрее. Наконец отец вздохнул, явно посчитал немного в уме и сделал то, что делал крайне редко, – заюлил:

– Ну-у-у-у-у… эх. Тогда, Владушка, я вас просто приглашаю на дачу. Всех. Мы дом новый отгрохали, а ты не видел еще, думаем даже пруд копать попозже…

– Не могу, – довольно нервно отрезал Лукин. – На делах сижу. Сложные фигуранты. Надо оперов прикрывать и следаков за яйца держать, а то прессуют суки всякие, чтоб своих подследственных отмазать…

– А ты мне сук списочком, – отец понизил голос, и снова Кирилл едва не хмыкнул. – А ну как с кем помогу, ниточки подергаю… – Голос крепнул: он сел на своего конька. – И да, раз ты в такой жопе, чего жену-то не вывезти да дочку?

И все-таки да. Отец умел убеждать.

– У нас охрана, – сладенько продолжил он. – И воздух! Машка моя рада будет, она же с тоски загибается без подруг. Речка, шашлычки, клубника, все такое!

– Хм. – Ну все. Лукин определенно уже реагировал иначе, прикидывал варианты. – Я поговорю, Слав. Может, правда выпну красавиц. Но ты там сильно не напирай, а то…

– Не буду, обещаю! – Отец врал. Кирилл это знал. – Но если сойдутся… если сойдутся, то это будет…

Кирилл, небывало раздраженный всеми этими «если», хотел было повесить трубку и выматериться в стену, но не успел: телефон буквально завибрировал от смеха.

– Ох, Славка… судя по тому, что ты не заметил, как сынко пыхтит, мне лучше дополнительно послать к тебе спецназ для охраны. На них-то шашлыка хватит? А клубники?

Они заржали уже хором. Кирилл почувствовал себя лишним и трубку все-таки повесил. Вот же клоуны… Он устало пересек комнату, завалился на кровать, стряхнув с нее пару медицинских книг, – и стал смиренно ждать. Кара не задержалась: дверь распахнулась уже минут через десять, без намека на стук, и отец – в любимом халате «а-ля буржуй», с благородной пепельной сединой в бакенбардах и недобро похрустывающими кулаками – показался на пороге.

– Ты подслушивал – я не постучал, – безапелляционно отрезал он. Ну сразу же ясно: судья.

– Ты там пытаешься меня с кем-то страхать – я не желаю слышать об этом, – не шевелясь, откликнулся Кирилл.

Отец скривился: обожал вот эти ханжеские «не матерись», «полегче», «что за слова, ты же мужчина», «стыдоба». Но отвечать – не ответил, и Кирилл попытался атаковать сам:

– Слушай, это новое что-то. Когда тебя учеба моя волновала и то, что я иногда позволяю себе развлечься на вечеринках… Всего раз в пару недель. Нельзя же вечно зубрить.

– Вы там обжимались-лизались, – тут же набычился отец и соизволил-таки зайти, прикрыть за собой дверь. – В простынях расхаживали, как кучка психов, вино…

– В хитонах, – мирно поправил Кирилл. – По заветам Гиппократа. И во внеучебное время. А обнимашки-поцелуи – ну сыграли в бутылочку разок, детство заиграло…

Они с отцом вздохнули хором – хотя и по очевидно разным причинам. Посмотрели друг на друга, и тот завел пластинку по новой, только уже тише и как-то… просительнее, что ли? Словно все понимал-принимал. Но для Кирилла это дышало скорее опасностью.

– Мне не нравится твой досуг. Не нравится твоя упертость и юмор висельника. Не нравится, что ты приползаешь с засосами на шее. И… – он помедлил, вздохнул более шумно и вдарил-таки по больному. – Мне не нравится, сын, что у тебя нет друзей. Вот главная вещь, которая меня бесит. И беспокоит.

Здесь ему разумнее было бы надеть каску или хотя бы судейский парик, но он не надел – стоял так, с седой головой и торчащими всклокоченными баками. Смотрел вишневыми глазами в такие же вишневые глаза. Кирилл поморщился: накатила откуда-то иллюзия, что он видит свое постаревшее отражение. Которое жалеет для него даже восклицаний, какими сыпал, беседуя с любимым-обожаемым одноклассником.

– Ты не можешь судить об этом, – глухо отозвался он, но отвести глаза очень хотелось. Предательски хотелось.

– Могу. – Отцу было что противопоставить, и Кирилл услышал ровно то, что ожидал. – Если слышал наш разговор с Владушкой… – Кирилл усмехнулся, собираясь просто из вредности заявить, что звучит по-гейски. – Сам понимаешь. Друзья приобретаются не на попойках и не в тупых развлечениях вроде «пришить собаке вторую голову». Только в бою, в том или ином виде. Про любимых я уже не…

– Не твое дело, с кем, где, когда я… подружусь. – Упрямство взыграло. Хотя Кирилл знал, что даже звучит это унизительно. – И уж точно – где я буду искать жену, мужа…

Он надеялся хоть последним спровоцировать отца на новую вспышку, чтобы самому перестать чувствовать себя так загнанно. Снова просчитался. Отец сощурился, оглядел плакаты с Фредди Меркьюри, в изобилии украшающие комнату, и ответил:

– Мне вот эти все западные заскоки вообще никуда не уперлись. В зале суда, знаешь, кого только не повидал. Когда я сказал тебе о засосах, я просто имел в виду, что такие вещи должны быть по любви. А не как у твоих греков. Ну-ка расскажи мне, с кем из однокурсников ты поехал бы… – Он подумал. – В Чечню? В Афган?

– Типа в разведку пошел? – умилился Кирилл этой попытке переобуть советскую идиому. – Ни с кем. Но дело не в них, дело в том, что я в принципе не рвусь на войну, пока на мою страну не нападают. И тебе не советую, отвоевался.

Отец молчал, потирая осколочный шрам на левом запястье. «Я про другое», – читалось в глазах, но вместо злости там теперь была жалость. Он знал, что прав. Реально друзей у Кирилла среди однокурсников не было. И со школы не осталось. Плохо он сходился с людьми, они все казались ему либо скучными, либо тупыми. А если честнее, он просто считал их заведение слишком… энергозатратным. Точно так же он ненавидел покупать новые телефоны, компьютеры, любую технику – ко всему этому приходилось изучать инструкции, прежде чем пользоваться. А с людьми еще и инструкции нередко противоречили функционалу.

– Может, тебя просто напрягает, что я тебя однажды могу опозорить? – Впрочем, это тоже был удар в пустоту. – Хитоном или еще чем… вот и лезешь куда не надо?

Отец сделал шаг ближе. Он смотрел так, как умел смотреть только сам Кирилл: с непередаваемой уверенностью в собственной правоте, втаптывающей собеседника в пыль.

– Если бы ты имел какое-то отношение к моей профессии… – Он помедлил. – Может быть. Но ты выбрал свою судьбу, на свою голову, – он сделал логическое ударение, но дальше опять смягчился: – И у тебя… у вас, у врачей… там свое понимание позора, свои «хорошо» и «плохо». Надеюсь, ты справишься с этим сам.

И это тоже был удар по больному. Который Кирилл никогда не мог отбить.

– Все, ладно. – Отец, похоже, понял, что внятного ответа не добьется, и махнул рукой. – Давай по фактам. Мои друзья приедут и будут отдыхать на даче с тобой и мамой. А ты будешь с ними общаться. Потому что иначе я отберу твою машину и буду трахать твой мозг весь следующий год. А то и обряжусь в простыню и припрусь к вам.

По фактам, ничего не скажешь. Даже риторику подхватил. Кирилл закрыл глаза, старательно притворяясь мертвым. Лучше так, чем скрипеть зубами.

– Альтернатива? – Он даже губ почти не разомкнул.

– Нет. Это автократия. Крепись. Ночи.

Скрипнула дверь – кажется, отец вышел. Кирилл открыл глаза, убедился в этом – и взвыл на всю комнату. Повернулся на бок. Прикрыл глаза.

«У тебя нет друзей. Ты ничего не понимаешь. Тебе не с кем идти в разведку, поэтому ты пойдешь туда с теми, с кем я скажу. И врач из тебя будет хреновый, потому что ты козел». Ну что ж…

Материться почему-то больше не хотелось. Вместо мата пришел план.

Итак, меня ожидала очередная блажь Его Чести, дуревыбивалка неожиданного происхождения. Но было даже интересно попробовать этой блажи помешать и кое-что доходчиво разъяснить. Например, что династические браки – безнадежное морально устарелое дерьмо и что вообще от меня пора отстать. Не скрою: я злился больше, чем стоило, и решил, что раз так, разбужу и врублю своего внутреннего «плохого подростка» на полную катушку. Родители же это обожают. Ну чтоб их детки никогда не взрослели.

Выглядеть перед «невестой» максимально непрезентабельно получилось без усилий: Кирилл элементарно проспал приезд Лукиных, и доносившиеся с веранды голоса его разбудили. Впрочем, спать в семь утра на каникулах было для него естественно. Он догадывался: на практике, не то что на работе, спать будет некогда, вообще. Ни зимой, ни летом. Отсыпался впрок.

Мама, приоткрыв дверь в дом, сладко рявкнула: «Кир, иди сюда!» Он вяло оторвал лицо от подушки, встал, накинул халат со следами химических экспериментов на рукавах, у зеркала старательно взъерошил мышиного цвета (отлично, уже грязноватые) волосы и криво ухмыльнулся отражению. Так он и вышел, не забывая почесываться.

На веранде, помимо кудахчущей мамы и отца, выволакивавшего на улицу удочки, обнаружилась фигуристая женщина с густыми медными волосами. Она вынимала из большой сумки продукты – преимущественно мясо, вино и конфеты. Увидев Кирилла, она выронила пачку мармеладок, совершенно не по-ведьмински просияла и взвизгнула:

– Кирик, как я соскучилась! – Она подскочила, сгребла его в объятия, сильнее взлохматив волосы. – Ого, ты вырос!

Кирилл улыбнулся вполне искренне: «будущую тещу» он помнил лучше, чем ее мужа. Такую не забудешь, слишком много кипящей энергии.

– Здравствуйте, тетя Вероника, – сказал он, отстраняясь. – Хорошо выглядите.

Это была правда: будто и не постарела лет за восемь, что он ее не видел.

– О-о-о. – Она заметила на шее Кирилла деревянный кулон в виде звезды жизни[7]. – Носишь! – Пальцы схватили подвеску, провели по металлической вставке в центре – жезлу Асклепия.

– А то, – снова не стал ерничать Кирилл. Свой талисман он правда любил. – Может, и удачу принес, поступить помог. Ну и вообще… прикольный.

– Прикольный… – повторяя это, тетя Вероника всмотрелась ему в лицо.

Взгляд ее Кириллу и в детстве не нравился: чисто рентген. Впечатление не поменялось: кем, кем тетя Вероника его видела? Скелетом в мареве цветных полей? Но наконец она улыбнулась, отпустила кулон и потрепала Кирилла по щеке когтистыми пальцами. Маникюр был ведьминский, черный. Противоположность маминым бесцветным ноготкам.

– Быстро время летит. – Тут же она перевела тему: – А ты что такой сонный?..

– Да он с петухами встает… – буркнул Его Честь, наградив сына фирменным взглядом для устрашения подсудимых, адвокатов и прокуроров. «Как ты посмел выйти в таком виде?» было написано на лбу, но так и не прозвучало. – А тут обленился.

– Ничего, молодежь – сплошные совы, – усмехнулась тетя. – Моя тоже носом клюет. – Она постучала кулаком в окно и крикнула кому-то: – Эй! Отлепляйся от стенки-то! Иди к нам!

Ее услышали. На крыльцо поднялась и остановилась, опершись о дверной косяк, худая растрепанная брюнетка ростом чуть выше хоббита. Дочь Лукиных, ага. Вот она в гости никогда не приезжала, ее Кирилл видел в первый раз.

– Вымахала, я двухлеткой тебя помню! – радостно польстил отец. – Красава!

Девушка даже не моргнула и не потратила сил на вежливую улыбку.

– Знакомься, Мариночка, это Кирилл! – так и просияла мама.

Он изобразил заготовленную кривую ухмылочку и уточнил:

– Лучше «Крыс».

– Кир! – предсказуемо рявкнул отец. – Ну что за детский сад, ты совсем что ли…

– «Крыс», – повторил Кирилл, вызывающе глядя на девушку. – Привет, Мышонок.

«Мышонка» он выдумал на ходу, хотя девушка походила скорее на облезлую птицу. Гордую птицу: взгляд оливковых глаз скользнул по лицу Кирилла, темные брови приподнялись, но больше никакого удивления или возмущения «невеста» не выказала.

– Прикольно. – Она зевнула. – А я вот предпочитаю «Марти». Привет, Мэлман.

Повисла долгая неловкая пауза. Родители не смотрели «Мадагаскар», а зря. Как минимум с командой пингвинов-параноиков они бы поладили.

– Так, ну… вот и встретились! – Отец отмер первым и даже усмирил грозу во взгляде, расплылся в улыбке. – А мне на рыбалку пора! – И он почти пулей вылетел за дверь, бросив напоследок: – Тут слышал, щуки пошли, здоровенные!..

– До свидания, Ваша Честь. – Марина проводила его взглядом и улыбнулась. Интересно… отец ей, что ли, рассказал об этом семейном прозвище своего бестолкового и назойливого друга? А он откуда знал?

Мама собралась: воинственно мотнула пепельными кудрями и взяла быка за рога. Ей нужно было срочно разрулить столпотворение на веранде, добившись одновременно хитрых матримониальных целей, – и она это сделала:

– Ну что ж… прекрасненько! Верочка, я покажу тебе участок: где у нас что, там такие лилии распустились, красота! А молодежь… Мариночка, детка, ты устала с дороги?

– Нет, на мне вполне еще можно пахать. – В противоположность словам девушка даже не отлепилась от дверного косяка и зевнула особенно широко. Мама закивала:

– Отлично! Значит, молодежь отправим в магазин в Светловку. Пусть купят себе мороженое! И нам надо бы картошки, не могла же я просить вас из Москвы…

Марина опять ухмыльнулась. Крыс задумался: а может, дома она тоже подслушала родительский разговор? Или мысли читает? С такими-то генами…

– Кир. – Мама приблизилась вплотную и нежно зашипела: – Если немедленно не приведешь себя в порядок и не будешь милым, я тебя убью. – Она отошла и снова ослепительно улыбнулась. – Я напишу тебе список, иди одевайся. Мариночка тебя подождет. Детка, на улице холодновато, я тебе сейчас найду какую-нибудь ветровку.

– Спасибо, – расцвела гостья. Кирилл, чертыхаясь, отправился одеваться.

На приведение в порядок ушло минут десять: только влезть в джинсы и толстовку с максимально нецензурной надписью. Когда он вернулся на веранду, там была только Марина, которая трескала соленый огурец прямо из стоящей на холодильнике банки и довольно эротично слизывала рассол с пальцев.

– Не, я пока не беременна. – Она вытерла руки и сняла с вешалки куртку Его Чести. Прочла принт на груди: – «Ваша жопа – ваши проблемы»? Одобряю. Идем?

– Идем, – мрачно ответил Кирилл и направился к двери. – Просто летим.

«Мэлман». Надо же такое придумать…

Ходил он довольно быстро и ожидал, что уже за калиткой девчонка отстанет или, еще лучше, разозлится, потребует, чтобы сбавил скорость. Но она как прилипла, так что ему непрерывно приходилось ускорять шаг. Они промчались мимо десятка домов и вышли на главную дорогу – к мосту через реку. Крыс собрался еще поднажать, но тут Марина положила руку ему на плечо. Он не дернулся, только брезгливо на нее покосился. Взгляд споткнулся о перстень-коготь на среднем пальце. Побрякушка нелепо выглядывала из-под длиннющего рукава отцовской военной ветровки. Нелепо, но импозантно.

– Крыс. – Марина спокойно обратилась по кличке, даже улыбнулась. – Тут не ралли. Тебе еще картошку тащить. А также два десятка яиц, три пакета муки, масло…

Он оборвал ее тяжелым вздохом, перетекшим в горестный стон:

– А ты зачем?

– А я девчонка. – Она весело фыркнула. – Ты не потащишь на руках еще и меня, и в этом будет моя помощь.

Кирилл невольно рассмеялся. Тонкий довольно сарказм-то.

– Да у тебя доброе сердце, я смотрю.

– Добрее некуда, – уверила она и понизила голос. – Большое, как у слона. Так что донесу половину, не парься.

Она улыбнулась – на этот раз вполне дружелюбно, мирно – и отвернулась. Кирилл проследил ее взгляд. Улицу окутывал сонный туман, из которого высовывались светлые домики; вдоль реки и заборов росли поздние нарциссы и тюльпаны, а садовые гномы, утки и олени казались даже симпатичными. Все словно парило. В траве блестела роса.

– Потрясно, да? – тихо спросила она, и Кирилл по новой включил подростка. Просто потому, что сам растерялся от этой внезапной красоты.

– Да обычно, Марин. Пойдем? – И он первым сделал шаг дальше. Вскоре девчонка последовала за ним, снова поравнялась. И все так же мирно сообщила:

– Кстати, меня действительно можно звать «Марти». И «Мартина». Да даже и «мышонок». Только не «Мариночка».

Почему-то он снова засмеялся.

Накануне я планировал вести себя так, чтобы к вечеру «невеста» запросилась домой. Изменилось все со скоростью, с которой в крови распространяется яд гадюки. Полудня не было, а я решил, что пусть Мартина Лукина запросится домой попозже. Папа, конечно, сам себя обманул и подсунул мне интересную личность не в бою… но все же.

– Ты вообще-то не очень на него похож, – заявила Марти, когда они, уже нагруженные продуктами, вернулись на мост и сели передохнуть, свесив ноги к речке.

– На кого? – отдуваясь, спросил Крыс. Он занимался карате, порой даже бегал по утрам, перед институтом успел сходить в армию, но от таскания сумок всегда ощущал себя измочаленным. И начинал тупить.

– На Крыса из «Ветра в ивах», – безапелляционно продолжила Марти, и Кирилл даже немного растерялся.

– Читала? – Скрывая это, он усмехнулся и напомнил: – А ведь были еще Крыс и Весельчак У, у Булычева, кажется. Так как ты догадалась?

– Ну, с тем придурком из космоса у тебя общего точно нет, – фыркнула Марти. – Что бы ты там из себя ни строил, не желая на мне жениться.

Вот так, в лоб. Он поднял брови, а она торжествующе рассмеялась.

– Не думай, что я за тебя хочу. Ты сопляк.

Ни черта себе. Она младше на… три года? Пять лет? И вообще, она хоть знает, что «оргии в стиле древних греков» он придумал? На миг даже обуял порыв жениться на ней просто из вредности. Или хотя бы для начала…

– Ну ладно, ладно, целуешься неплохо! – смилостивилась Марти примерно через полминуты, отцепляя его руки от своей талии и вновь изгибая в улыбке припухшие губы. Она тоже целовалась хорошо. О боги, как хорошо она целовалась, жар внизу живота говорил об этом довольно красноречиво. – И все-таки. Тот Крыс… у него все было очень хорошо с внутренним компасом. – Кончиком пальца она, как совсем недавно ее мама, тронула кулон у Кирилла на шее. – С пониманием, чего он хочет.

– До момента, пока не позвали дальние странствия, – глухо напомнил Кирилл. – Знаешь… всегда злило то, что Крот его удержал, не дал уйти с Крысом-Странником. Для меня это самая мерзкая сцена в книге.

– И для меня. – Удивительно, но Марти ответила серьезно и грустно, будто они не о персонажах говорили, а… не о персонажах, в общем. Спохватилась, ухмыльнулась наглее: – И все-таки смирись, дорогой доктор. Барсук нравится мне больше. Особенно вот в том фильме, где его сделали горячим таким дядечкой с ружьем.

– Где Стивен Фрай играл судью? – легко догадался Крыс, радуясь, что с самой «неудобной» темы они слезли.

– Он самый, – энергично закивала Марти, и опять захотелось ее поцеловать. Увы, снова из вредности, а не на радость Его Чести. Ну и потому, что это было охрененно.

– Папики нравятся? – сдержавшись, просто подколол он, конечно же, впустую.

– Кому-то папики, кому-то красивые блондины, кому-то инопланетные формы жизни или девчонки. Что-то не так? – Но ответ вряд ли был ей интересен, и она спросила другое: – А тебе кто нравится?

«Ты», – чуть не сорвалось с языка. Черт, стоп, стоп сейчас же, они познакомились полтора часа назад и успели только вместе сходить в магазин. Ну и поцеловаться разок, но это ведь так, взаимная проверка на вшивость.

– Яркие личности, – уклончиво ответил он и посмотрел на голубую ленту реки под ногами. – С Кротом из «Ветра» я бы скончался в первый день совместной зимовки.

Марти расхохоталась и подмигнула.

– Тебе со мной на даче жить… месяц. Не меньше. Не переживай, я точно не Крот.

Хорек. Скорее хорек. Именно из тех, киношных, которые играют спектакли, делают страшные глаза и вкрадчиво поют на ухо: «Только так в безумном мире сможешь выжить ты, дружок!» Ей не хватало лишь круглых темных очков и шляпы-котелка.

Ненавижу весь этот философский треп, но то, как Марти меня чувствует… серьезно, она будто под кожу мне пробралась и в кровь. И без пафоса заговорила о главном, о чем я часто думал (спасибо Его Чести, но не только): а хороший ли из меня врач будет с таким, не побоюсь этого слова, мразотным характером? Не зря ли все? Тут можно было бы послушать совет отца: «Работай над собой, если тебе что-то в себе не нравится». Я работал, но в какие-то моменты просто не понимал, чего не хватает. Почему во мне нет «крысиности» в духе Грэма – рассудительности, умения всех заземлять и спокойно на все реагировать. И почему так страшно от мысли, что однажды я очнусь в окружении перепуганных Кротов, которые будут только хватать меня за руки, жалобно заглядывать в глаза и твердить: «Ты должен нам помочь. Своей жизни у тебя быть не может. Ты сам это выбрал».

А Марти говорила так, будто боится того же. Или чего-то похожего. Будто и она что-то из себя вытравливает. Так, стоп. Это пройденный этап. Надеюсь.

В общем, в конце августа я сказал отцу, что перевожусь в Москву. Ради Мариночки, любви всей моей жизни. Мне нравилась мысль сменить обстановку, да и вуз меня привлекал: престижнее, в столице. Кто-то умный сказал: «Нельзя бесконечно откладывать все на потом». Ах да, это был я.

Отец был счастлив сразу по трем причинам: избавлялся от необходимости внимать слухам про меня, был уверен, что я влюбился в правильную девушку, а еще знал, что у этой девушки много крутых друзей, которые, возможно, примут в свой круг такое высокомерное ничтожество, как я. На радостях даже подарил новую машину – чтобы я катал их? Догонял, если они начнут панически разбегаться? Чтобы что? Неважно. Неплохое дополнение, учитывая, что сам я собирался подарить себе новую жизнь.

Впрочем, как я вижу… все вы тоже.

05.06.2006. Лев Ларин

Oh well. Сразу скажу, безнадега. Я никогда не вел дневников, а человек сугубо не творческий. Что обычно здесь пишут? Стараются красиво и интересно? Так хочется сжульничать, списать у остальных, в школе я вот списывал сочинения, точнее, договаривался на бартер: с тебя, my dear classmate, разбор мотиваций Базарова, а с меня – решенные уравнения по химии. Ну ладно. Попробуем. У нас на работе суровое издевательство над мозгом называется «brainstorming». Будем «стормить». Я же не хуже всех?

Попробую просто уцепиться за какую-нибудь мысль. И уцеплюсь за ту, которая опять мелькнула сегодня, когда мы поругались с отцом. Да, ребята. Мы опять. Вы в курсе, как это у нас бывает; глупо ныть здесь, тем более можно позвонить любому из вас и поныть вслух. А лучше просто выпить пивка и как всегда забить, что я и собираюсь в скором времени сделать, но…

Shit. Он будто специально взрывает все мосты между нами. И ладно бы просто взрывал, но потом ведь строит заново и минирует. Сегодня вот предложил внепланово закупить новое оборудование в лабораторию, в том числе крутейшие хроматографы[8], которые и в Америке-то только появились. Но при условии: я выступлю на какой-то там сраной конференции для молодых бизнесменов. Я. Totally not a businessman.

С другой стороны, не многовато ли я требую, учитывая, что у меня самого с пониманием других особей моего вида неважно? Мне бы твое умение, Дэн. У тебя-то проблем нет. Хм, может, познакомить тебя с отцом? А, shit. В наш прогрессивный век он меня не так поймет. Да, опять это слово. А ведь так все однажды и началось. Помните? Вы поняли меня, когда он – не.

Все исследовательские департаменты корпорации «Асклепион» по-своему назывались, еще с девяностых. Были ответственные за бифидобактерии – «пастеры» и фитотерапевты – «шичжэни». Были специалисты по успокоительным – «павловцы». Были противовирусники – «кохи» и, конечно, были исследователи широкого профиля, периодически кочевавшие к коллегам на разовые проекты, – «галены». Департамент № 3 – Левин. Тот, который, по словам его же отца, «вечно бесоёбит».

Ничего они не бесоёбили – просто у начальника был день рождения. Пятьдесят лет человеку, и десять – тут! И они немного (шесть-семь бутылок вина на десять сотрудников да еще полбутылки коньяка) накатили. Ну, скромно. Тихо. Ученые же.

Посидели часика два. Расползались поодиночке: кто-то держась за стены, кто-то проклиная спирты как класс. Несгибаемый Лева – спокойно и гордо. Посматривая по сторонам (некоторых предметов почему-то стало по два), он попрощался с охраной (сиамские близнецы? Когда наняли?), потом – с очаровательными рыжими секретаршами с ресепшена (сестры-близняшки?). В лицо подул свежий ветер с улицы, свобода была близко. И…

Выход преграждала гора. Не в прямом смысле, хотя сложение у «горы» было атлетическое благодаря спортзалу. Но дело не в этом. Просто Леву ждал ужасный пик Мордора, в огне которого плавились кольца, карлики и надежды на спокойный вечер. Отец (а чаще «Самуил Иванович» или «Сизиф», даже в мыслях) тоже собрался домой.

Случись встреча в стерильно-строгих коридорах, в царстве делового этикета и должностных инструкций, начальник-папа мог бы вежливо приподнять бровь, проводив глазами прямую, пусть и шаткую, фигуру сына-подчиненного. Но встреча произошла на улице. Регламентирующие документы и нехитрая мудрость о соре в избе уже потеряли власть. Отец прощально улыбнулся охране через стеклянную дверь, взял Леву за плечо, не по-родительски затолкал на переднее сиденье своего автомобиля и сел на водительское место. Машина тронулась. Мир закачался.

– Ну чего, сын мой? – Голос был как у разбуженного медведя. И никаких вам ласковых плюшевых панд, настоящий сибирский монстр.

– What? – ровно спросил Лева, прикрыв рот рукой. Зря, такое амбре не скроешь.

– Когда же ты, черт возьми, начнешь серьезно относиться к жизни? – В «жизни» отец выделил первый слог так, что показал все зубы. – Менделеев ты недоделанный!

– Я и так серьезен. Totally, – Лева поерзал. Под задницей что-то мешало. Он надеялся, что не пистолет, рачительно зашитый в сиденье. Бывали у отца такие заначки.

– Ты уж определись, кстати, – не переставал ворчать отец. Глаз от дороги он не отрывал. – Менделеев или вшивый англичанин. Заебали твои энго… англи… иностранщина.

Лева решил не обогащать его словарный запас «англицизмами» и не уточнять, что Менделеев был специалистом немного из другой оперы. Не стал и говорить, что руководителю такого холдинга не помешало бы это знать, прочесть хоть статейку в энциклопедии «Я познаю мир» для малышей. И вообще стало обидно: лучше бы его сравнили с кем-то другим. Впрочем, у отца даже «Пастер»[9] и «Флеминг»[10] прозвучали бы оскорбительно, примерно как «козел» и «баран». Лева устало откинул на спинку сиденья голову. Слишком затянулась подводка к лекции о пьянстве на работе.

– Мы просто… – Он решил сразу оправдаться. Раньше сел – раньше выйдет.

– О, поверь, – Сизиф только скривился, – мне похуй, что вы бухали. Меру вы знаете. Только бы без травы, это не на работе.

– Артем Витальевич не… – Леве стало даже обидно за шефа. Тот был ЗОЖником, довольно упертым. Ну только перед коньяком устоять не мог.

– По-хуй, – повторили по слогам.

Автомобиль забуксовал в потоке собратьев по пробке, а Сизиф нетерпеливо щелкнул пальцами – привычное немое «заткнись», которое Лева усек с детского возраста. Заткнулся с великой радостью, препираться не хотелось.

– Конечно, если ты расхерачишь тачку или башку… или вы изгадите перспективную формулу… – продолжил отец, – я вас всех где-нибудь, скорее всего, прикопаю. Или будете у коллег подопытными, а то у нас нехватка макак, мне сказали…

– Как ты гуманен, – умилился Лева. Сизиф парировал с явным удовольствием:

– Генетика. – Какие-то умные слова он все же выучил. – В кого тебе еще идти?

Оба знали в кого, но никогда об этом не говорили. Вот и сейчас к горлу подкатил вязкий кисло-горький комок.

– Жаль только, что ты такой тупой во всем, кроме своих баночек, и что на тебя совсем нельзя положиться.

С этими словами отец достал из бардачка сигареты. Заметив, что он ищет зажигалку, Лева вынул из кармана свою – в виде небольшого антикварного револьвера – и нажал на спуск. Будь это настоящее оружие, пуля попала бы отцу в голову, пробила череп, забрызгав стекло мозгами, и избавила его, Леву, от множества проблем. Едва вспыхнула эта мысль, Сизиф усмехнулся. Прочел ее в глазах? Нет, вряд ли.

– Положиться? – Впрочем, подтекст был понятен. А следующие слова угадывались дословно.

– Твое будущее, которое ты проебываешь прямо сейчас, – величественно изрек отец, зачем-то поводя в сторону сигаретой, – в моем кресле.

Лева едва сдержал стон. Хотя он слышал это не раз, впервые пришла в голову ассоциация. Был такой мультик, «Король Лев», а там – сцена, где большой лев вдохновенно впаривал мелкому львенку, что «вот, Симба, это земли Прайда, и все, на что падает солнечный свет, – твое». Львенок вроде был счастлив. А Лева…

– А не среди микробов, – вещал Сизиф, как старая пластинка. – Думаешь, мне просто было? Думаешь, я на горло собственной песне не наступал? Ты Ларин. Тебе на роду написано – управлять. Зашибать. И все, что я сколачивал…

Твое. Твое. Твое. Подавись. Лева убедился, что можно не слушать, и уставился в окно на еле ползущий поток машин. Нехотя бросил столь же заученные слова:

– Когда я поступил на фундаментальную медицину сам, я вроде все сказал.

Отец пожал плечами. «Подумаешь, МГУ», – читалось в глазах. Он предпочел бы простенький колледж, но обязательно специальность «Управление бизнесом». Не какую-то там фундаментальную херню. Эх… огреть бы его той самой энциклопедией «Я познаю мир».

– Никогда не поздно учиться новому, – началась новая атака. Странно, но пока без ора. Наоборот, широкое лицо в обрамлении густых рыжеватых волос приобрело смиренное страдальческое выражение. Машина тронулась с места. – Слушай… я же не собираюсь на покой в ближайшее время, я не говорю: «Бросай лаборатории прямо сейчас». Но, например, случись что со мной…

Лева раздраженно выдохнул:

– Ты здоров как… да блин, как Муфаса! И стая разъяренных травоядных тебе не грозит, сейчас не девяностые, окстись!

Проехать удалось немного. Пробка стала еще гуще. Отец тихо клацнул зубами.

– Печально, – пробормотал он, – но кроме тебя, Симба, у меня львят нет.

Надо же. Понял шутку и даже по именам запомнил героев?

– Так заведи, – хмыкнул Лева. – Раз не спешишь. Я, наверное, правда какой-то дефективный, чего со мной вязаться, раз на твои активы и прочие богатства мне…

– Да ты тупой просто! – опять завелся Сизиф, ухватил его за ворот и притянул ближе. Лева мог отчетливо различить сетку красных прожилок, покрывающих белки его глаз. – Тупой малолетний долбоеб!

Леве было двадцать шесть, но он только тяжело вздохнул: папе знать лучше.

– Настолько тупой, что меня на последнюю «вирусную» конференцию в Пекин позвали и в Бостон звали в лабораторию? – Вырываться он не стал, но тоже оскалился и глаз не опустил. – И вообще, у тебя и Артем Витальевич тогда тупой? Что не хочет с исследовательской работы на организаторскую и двойной оклад его не прельщает?

Отец только зарычал. Это был еще один его камень преткновения, пусть помельче.

– Уймись, – одернул Лева. Вот теперь он правда сердился, пьяное благодушное терпение заканчивалось по мере того, как крепла тошнота. – Башкой подумай, а, кто будет ебашить, делая твою шарашку такой крутой, если ты всех ученых…

– Ладно! – резко капитулировал Сизиф. Все-таки мозги ему пока не отказали, а может, просто не хотелось драть глотку. Лева надеялся на первое. – Тут я хватил, конечно, вы у меня золото и молодцы, и я ценю вас, что бы ты там ни выдумывал, но…

– Так не ценят. – Лева все-таки отстранился. – Нет, пап. Так – не ценят.

Секунду казалось, что Сизиф, мнущий скрюченными пальцами воздух, подумывает об убийстве. Характер у него правда был взрывной, а конкретно эта тема с каждым разом провоцировала взрывы быстрее. Лева ждал, украдкой осматриваясь: если машины двинутся, это чудовище хоть можно будет отвлечь. Но все стояли как влитые.

– Лёв, слушай, – прозвучало на полтона ниже. – Ну. Ученых крутых у меня много. А сын один.

Точно даже извиняясь, он пожал плечами. Пробка все-таки начинала рассасываться, метр за метром, и машина снова тронулась. Сизиф сжимал руль и кусал губы, Лева вглядывался в развязку. Они въезжали на мост, неподалеку маячил Белорусский вокзал.

– Я устал. – Сизиф рассеянно взглянул вперед, потом ненадолго возвел глаза к потолку. – Ты ко мне все время придираешься.

– Я… – Лева аж подавился. – Я что?..

– И еще затираешь об обесценивании. – Его не услышали. Сизиф буквально зашипел сквозь зубы: – Я вам зарплаты плачу! Гранты и тендеры выбиваю! С хмырями из минздрава по баням хожу, чтоб все на мази было! – Он ударил кулаком по клаксону. Какой-то жучок-фольксваген спешно удрал подальше. – Да я…

«А вот я все это не смогу, понимаешь? Я лучше буду тем, для кого стоит выбивать гранты». Но говорить это было бессмысленно. Лева уже пробовал, не раз.

– Ты… – Сизиф на него все же глянул, беззлобно, но словно с легким отвращением. – Я знаю. Ты боишься повторить судьбу этого своего тезки из «Жука в муравейнике».

Вот же блядь. Иначе не скажешь. Вот куда вырулили.

– Не бойся! – Снова он посмотрел вперед, заходили желваки на скулах. – От Абалкина у тебя только имя. Он был, при всех его лихих миссиях, рефлексирующей рохлей. Весь из себя «дохуя необычный». А ты у меня уже сейчас волк. Нет, не так. Лев.

Лева молчал. Слова отца – при всей общей серости фаната качественной советской фантастики – не были лестью. Они действительно трактовали гениальную повесть Стругацких совсем по-разному, как и всю жизнь. Если Лева в «Жуке в муравейнике» видел историю личности, у которой буквально украли право быть собой, то Сизиф – скорее последствия бесполезных бунтов. Инфантильную неготовность ни рычать, защищая свои права, ни, приземленно выражаясь, ходить по баням, чтоб все было на мази.

– Он не был рохлей. – Лева посмотрел отцу в глаза. – За него просто все решил Мировой совет. Увидел в нем опасность, стал манипулировать, не давая права…

– Ой, да плевать! – Снова нетерпеливый щелчок пальцев: «Заткнись, я все сказал, а тебе не надо».

– Нет, не плевать! – вспылил Лева. Машина опять замедлила ход. – Подумай-ка. Он долгое время не замечал, что им кто-то рулит. Все было цивильно. Прекрасное будущее, светлый мир. А потом вот, «стояли звери около двери…»

Сизиф поежился. Надо отдать ему должное: наверное, понял и представил в красках.

– Брось, – пробормотал он и даже фыркнул. – Дичь, особенно после твоих «не девяностых». Мы живем все-таки не в антиутопии. И я не собираюсь тебя…

Лева покачал головой. Разговоры о «Жуке…» оставили от его и так подпортившегося настроения дымящиеся развалины.

– Заставлять? – закончил он сам. – Что ты тогда никак не отъебешься?

Сизиф тяжело посмотрел исподлобья, но Лева опять не отвел глаз. До секунды, пока губы не расплылись в усмешке:

– Англичанин мой, приятно от тебя такие словеса слышать.

Извиниться не захотелось. Давно не хотелось. Русский матный часто становился языком их внеофисной коммуникации. Сизиф отвернулся. Машина продолжала ползти, за окном, под мостом, маячили золотисто-голубые огни в зеленых башнях. Лева засмотрелся на них. Возможно, просто хотел отвлечься. Возможно, не знал, куда спрятаться.

– Я вас всех, – снова услышал он голос Сизифа, но не повернулся, – понасобрал из разоренных НИИ. Схлопнувшихся больниц. С засранных био- и химфаков.

– Не меня, – ровно возразил Лева, поворачиваясь. Отец опять сжимал губы. – И объясни, к чему ты опять ведешь.

– К тому, что я требую уважения! – Сизиф рявкнул это. Так рявкнул, что крестик, подвешенный к потолку, закачался. – К тому, что нехуй нос воротить, будто я тебе кусок говна на лопате предлагаю, а не свое кресло! К тому, что я прошу тебя подумать, а не…

– Да ты фармацевта-то ни одного знаменитого не назовешь! – перебил Лева. Сам не знал, что вдруг потянуло за язык. – Ты не знаешь, что по-русски значит in vivo, in vitro и in silico и чем эти этапы отличаются, а во все суешь морду! Что ты мне можешь…

– А это тут при чем? – Но плечи Сизифа напряглись, руки впились в руль, на виске запульсировала жилка. И Лева понял, что не сдержится.

– При том, что хватит мерить все деньгами! Любой толстосум может открыть такой холдинг, но не любой специалист с «засранного химфака» сделает тебе хорошее лекарство, вакцину, сыворотку, биодобавку, это…

– Я мог тебя за волосы из МГУ выволочь, – вкрадчиво возразил он. Правдой это не было, оба они знали, но Лева также понимал, почему это прозвучало. Оба перегнули.

– А я могу просто послать тебя на хуй окончательно, и посмотришь, как без меня будут чувствовать себя «галены». Сейчас.

– Ха! – Сизиф даже не расхохотался, а заржал. Зубы опять засверкали во всей красе; особенно кидался в глаза щербатый левый клык, который ему отбили в какой-то разборке. – Ха-ха-ха, Левка! Ну ты хоть себя-то трезво оценивай, раз меня не можешь! Светило… блядь… это не лаборатории без тебя загнутся, а ты без моей зарплаты, и я… я… – Он глубоко вздохнул. Будто злобный механизм, втягивающий кислород, чтобы вращаться на полную катушку. Так и вышло: веселье из глаз ушло, они стали узкими и ледяными, улыбка сменилась привычным оскалом. – Значит, так. Еще немного – и я тебя на хрен уволю. Мои друзья арестуют твои счета. И ты…

И я все-таки сказал это, да, теперь признаюсь. Я сказал: «Пошел на хуй!», получил затрещину, а через несколько мгновений понял, что не сижу в салоне, а благополучно лежу на тротуаре, у вот той очаровательной кованой решеточки. Тачка стремительно удалялась: пробка рассосалась. Что ж… Thank God, ряд был крайний. «Крутые дела требуют крутых разборок, Симба», ну-ну. Сизиф мой как был в девяностых, так там и остался. Но… и я далеко не ушел, пожалуй.

Попялившись в небо минуты полторы, Лева попытался приподняться, но голову расколола боль, замутило сильнее. Дело было не в ударе об асфальт – надо отдать должное, отец вышвырнул его почти нежно и прежде, чем газануть. А вот гнев, бессилие и разочарование – да, разочарование, deal with it[11] – как и нередко, заставили давление резко скакнуть на заоблачные высоты. Лева опять посмотрел в темные вечерние облака. Они встретили его жирными черными мошками и свернулись в воронку.

– Старею… – пробормотал он неясно кому.

Пешеходы обходили его по дуге; тетка в цветастом сарафане пробормотала: «Развелось пьянчуг…» Так Лева – в своих вполне приличных брюках, сравнительно немятой рубашке, при галстуке и в начищенных ботинках – пролежал еще минуты две. Безучастно слушал стук в висках и размышлял, действительно ли похож на бродягу. Только из-за рыжей гривы до плеч? Или из-за того, что, как всегда, забыл побриться?

– Ой… молодой человек, вы в порядке? – вдруг раздалось рядом. Значит, все же не совсем похож. Или кто-то сердобольный жалеет бродяг.

Лева с усилием сел и встряхнулся. Над ним стояла русая девушка с большим тортом. Смотрела она сочувственно, чуть склонив голову к правому плечу. Симпатичная. С мелкими веснушками на носу. Ленточка была зеленая – и на торте, и у девушки на лбу.

– Да… почти, спасибо, – прокашлявшись и обнаружив, что успел в кровь прикусить щеку, ответил наконец Лева. – Не волнуйтесь. Но раз уж вы остановились, у вас нет случайно чего-нибудь от… – он отмахнулся сам от себя, – в общем, гильотины нет?

– Ой, нет, извините. – Девушка моргнула. Шутку она явно поняла. – И таблеток тоже с собой нет…

– Жаль. – Лева снова растянулся на асфальте. Стало уже совсем на все плевать. – Ну, значит, не повезло. Have a good… хорошего вечера, вот.

Но девушка все не уходила. Топталась рядом, рассматривала его. Спросила, помедлив:

– Может, вам скорую? У вас немного… ну, кровь на волосах.

Она выглядела все более напуганной. Леве от этого становилось все более неловко.

– Ну вот еще. – Он подложил левую руку под голову. – Это не кровь, это кетчуп.

Девушка прищурилась. Конечно, не поверила. Лева, собираясь с силами, стал внимательнее рассматривать ее: милая, стройная, лет семнадцати. В джинсовых бриджах и светлой футболке, с принта которой криво улыбается Гоголь или кто-то похожий на Гоголя. Ножки ого-го, но это Лева оценил машинально: положение было удобное.

– Ну что вы? – снова заговорил он, видя, что она молчит. – Не видели людей, у которых случилась жопа? Это бывает, и это проходит. Вот и вы проходите-ка мимо.

Он надеялся, что не нагрубил. Вроде нет: на лице девушки все еще читалось сочувствие, а не возмущение.

– Слушайте. – Она подошла еще на шажок. – Я вас не могу так оставить, даже… – Она помедлила и по слогам, крайне скептично произнесла: – В кетчупе. Я иду к друзьям, и у них наверняка есть аптечка… – Тут она даже пальцами щелкнула. – Ах да, и новый парень моей подруги же врач! Посмотрит вашу голову. Идемте со мной, это недалеко.

«Недалеко» располагалось где-то в башнях вокзала: девушка махнула рукой именно в ту сторону. Лева задумался. Навязываться в незнакомую компанию он не хотел, на ногах стоял неважно, но… Просто поймать такси и поехать домой? Ненавидеть мир, отца и прежде всего себя за то, что никак не отстоит право быть собой? Ожидать расплаты? Да, придется, придется. Но, может, не сейчас?

– Ну, если вы так беспокоитесь… – Лева хотел из вежливости все же еще немного поотказываться, но девушка уже посмотрела на часы и нетерпеливо его перебила:

– Идемте, а? Я уже опаздываю, Ася и Ника меня слопают вместо торта!

Она энергично протянула руку. Лева предпочел не обратить на это внимания, поднялся сам, отряхнул одежду. Девушка устремилась к спуску с моста, Лева смиренно побрел следом. Шагала незнакомка быстро, явно спортсменка или, по крайней мере, ЗОЖница. С гудящей головой было тяжеловато за ней успевать, но Лева старался.

– Как вас зовут-то? – пропыхтел он, наконец ее догнав. – Хотите, понесу ваш торт?

– Саша, – отозвалась она, кинув на него новый взгляд. – Нет, спасибо, торт я вам не дам, вдруг вы…

– Сбегу с ним? – неловко сострил Лева.

– Упадете, вы же шатаетесь, а там такие фиалки красивые из крема… – Она лукаво прищурилась и все-таки спросила прямо: – Что с вами случилось-то? От вас…

– Спиртным пахнет, знаю, – покаялся он, видя, что ей неловко задавать вопрос «Насколько вы бухой?». – Но это так, несерьезно, а потом я… well, как раз упал. – Проблемы Прайда он разумно опустил. – Кстати, я Лева… – бог знает зачем добавил: – Ларин.

– Ларин, брат Татьяны?! – Она вдруг засмеялась и будто расслабилась. – Круто как! Прикиньте, моя фамилия – Пушкина. Теперь неудивительно, что я вас нашла.

– Александра Пушкина? – тут не поверил Лева. – Ого. А вы тоже пишете стихи?

Куда-то не туда он влез: девушка слегка потупилась, стала созерцать фиалки и желтую малину на торте так, будто выискивала тайное послание внеземной цивилизации.

– Пишу, – наконец призналась Саша. – И не только стихи.

Она все еще вела себя с ним как patron saint of dummies[12], но он чувствовал: тему лучше перевести, что-то тут не то. Поэтому Лева с охотой подхватил беседу, когда речь зашла о компании. Успел по пути узнать, что у одной из Сашиных подруг день рождения, что другая учится в милицейской академии, что их знакомый врач – каратист, что занавеска в баре черная, а бармен – браток. И еще многое. Но все это время, пусть фоново, Лева думал.

Что ему делать, когда этот упоротый вечер кончится?

«Бараний клык», действительно отгороженный от мира тяжелой черной портьерой, впечатлил меня: окно-звезда, деревянная мебель, широкая стойка. Колоритный бармен с татуированным черепом и дробовик на стене красиво дополняли антураж. Я знал много баров в Москве, как же пропустил этот? Было в нем что-то такое… в духе добротных вестернов. Саша лавировала в толпе, я ковылял за ней. На меня косились без любопытства: своих и чужих здесь явно не разделяли.

– Сейлор Мун снова с нами! Сюда, сюда! – На этот внезапный девичий голос мы протиснулись к стойке. – Ни фига себе! Это кто?

Сидевшая здесь компания поздоровалась с Сашей: три девушки и парень, затем подошли еще двое парней. И все они тут же заинтересованно обступили меня. Дружелюбно… как аборигены Кука. Ну, мне так показалось.

Компания была weird. Старшая девушка, Ника, – высокая, фигуристая, – попросила у меня документы. Марти – эпатажная, в коротком платье, – протянула надушенную руку и томно сказала, что Ларин – это по-онегински. Ася рядом с ними смотрелась ангелом из-за белого сарафана и невесомых хвостиков, она посматривала на меня, точно не определившись, пугаться или жалеть. Марти – самая общительная – представила мне парней. Одетый по-спортивному Макс сильно пожал мою руку, Кирилл улыбнулся подчеркнуто нейтрально. Пафосом от этого яппи веяло за километр. Тем не менее именно яппи, представившийся Крысом, деловито осмотрел мой череп, проверив, нет ли сотрясения, а бонусом дал пару советов, как справляться со скачками давления. Наконец я познакомился с третьим парнем, Дэном. Меня сразу зацепил его взгляд: глаза были большие, серые, светлые. Очень неземные и холодные глаза, хотя он много улыбался.

– Даня, между прочим, из вашей с Сашей семейки! – подмигнул Макс.

– Какой семейки? – Я едва не подавился минералкой, которую щедро налил мне сочувствующий бармен. Нет, понятно, «законы жанра», по которым мы с милой Сашей просто обязаны друг в друга влюбиться… но она на меня в том самом смысле не посматривала, а я не посматривал вообще ни на кого, потому что плохо соображал.

– Онегинской! – подхватила тему Мартина. – Данька-то у нас Ленский!

– Как? – Я все еще откашливал попавшую не в то горло воду.

– По паспорту, – пожал плечами «Данька», хлопнув меня по спине.

– А-а… – Я перестал кашлять скорее от удивления: не ожидал такого удара, Дэн вовсе не выглядел машиной для убийства. Спина приняла удар довольно болезненно.

Вскоре бармен принес коньяк (опять этот яд, опять!), и стало весело: оказалось, что в этой незнакомой компании я чувствую себя ничего так! Мне торжественно доверили нарезку торта, но курсантка Ника сбежала, едва съев кусочек, и я ясно увидел: всех это расстроило. Они выпили еще. Я уже не стал, заказал кофе. Смотря, как Марти и Макс расстроенно переглядываются, я мог только пожимать плечами. Так бывает: ты приходишь в дом, который кажется тебе очень крепким, красивым и уютным, а потом в одной из комнат случайно наступаешь на прогнившую половицу или видишь выбитое окно.

– Крыс, пошли трахаться в сортир, – сказала Марти, когда коньяка почти не осталось, и за рукав потянула Кирилла в коридор. Тот не особо возражал. Их пальцы крепко переплелись. Лева, слегка окосевший после новой дозы алкоголя, проводил парочку взглядом, прикидывая, не была ли фраза плодом его воображения. Похоже, нет.

– Ага, пойдут они в сортир. Небось опять в каком-нибудь вип-зале, хуевы эстеты, – благодушно буркнул Зиновий, протирая стакан.

Лева вытаращился на бармена. Тот зевнул.

– А может, и без траха. Просто наделают фоток в стиле Адама и Евы на фоне всех этих фонтанов, скульптур и золотых подсвечников.

– Тут и такое есть? – изумился Лева. За границу он предпочитал летать, поэтому на Белорусском никогда не был. Обстановка, пока он шел с Сашей, показалась ему простоватой, скорее современный минимализм, чем барокко.

– На каждом вокзале, – бармен таинственно понизил голос, – есть блеск и нищета. И свои тайны. Но не для каких попало глаз.

Лева задумчиво посмотрел на Сашу, сидящую через два стула от него и дремлющую, потом на Макса с Асей, играющих в бильярд в дальнем углу. (Бильярд? Откуда? Лева мог поклясться, что минут десять назад стола не было и никто его не вносил!) Наконец он поискал глазами Дэна. Тот нахохлился в углу, за пустым столом, и рисовал в скетчбуке.

– А они?.. – задал Лева глупый вопрос, и бармен ожидаемо хохотнул:

– Нет, нет, групповуху они не ценят. И вообще странненькая дружба выходит, как по мне… – Он вздохнул. – Их не всегда хватает друг на друга. Ну, не всех и не на всех.

Казалось, здоровяк расстроен. Видимо, у него с ребятами были какие-то долгие отношения. Лева промолчал: о чем ему-то судить? Снова он посмотрел на Дэна – тот особенно притягивал взгляд. Хрупкая фигура буквально светилась в полумраке.

Бармен флегматично осушил стакан и почесал бок. А потом словно в никуда сказал:

– Может, кто-то мог бы их всех расшевелить?..

Отчего-то Лева принял это как знак. Взял со стойки бутылку, слез со стула и направился прямиком к Дэну. Ноги буквально сами понесли.

Когда над ним нависли, Дэн смутился, потупился и быстро накрыл лист ладонью. Светлые прямые волосы – недлинные, но пышные – упали на лоб.

– Можно к тебе? – Вот теперь Лева смутился – а ну как помешал? – За музу сойду?

– Да, – непонятно на что ответил Дэн и смахнул прядь с глаз. Улыбнулся, до конца осознав слова, и спешно добавил: – Садись, конечно, уважаемый муз.

– Будешь? – Лева махнул бутылкой. Всратое остроумие продолжало переть. – Хорошие музы с пустыми руками не приходят!

Дэн подумал, кивнул. Взгляд был вроде приветливым, но у Левы возникало необычное ощущение, что его скрупулезно и с интересом… зарисовывают? Он поскорее налил коньяка в стоящий поблизости стакан. Дэн проследил за движением.

– А мне он был нужен для красок…

– Чего? – растерялся Лева. Дэн молча указал на стакан. – А, чтоб воды налить? У тебя и тут краски есть?

– Коробочка акварели, почти всегда со мной. – Прозвучало виновато, почти как «У меня почти всегда с собой наркотики». Дэн даже опять отвел глаза.

Лева завис. Ох, не привык он общаться с творческими людьми и не имел понятия, с какого боку к ним вообще приближаться. Да и стоит ли? Он все же попытался:

– Ого, ну с таким подходом точно прославишься! Очнусь – а у тебя уже выставка в каком-нибудь Метрополитен-музее…

Оживить беседу получилось не очень: Дэн смутился только сильнее, подцепил измазанными в грифеле пальцами косичку, заплетенную из единственной длинной пряди волос. «Падаванская коса» – так, кажется, это называлось. Лева замечал у некоторых эту моду, еще с премьеры первого эпизода «Звездных войн».

– О выставке я не думал, – наконец отозвался Дэн. – Но… – Он кивнул на что-то, прислоненное к столу. – Вот. Я рисую примерно такое, если тебе интересно.

Зелень, золото, синева весеннего неба. Облака, липовый цвет, корабли. Все это – над головой светловолосой девушки, все это – миры. Там же лебеди, принцесса, лиловый дракон. Смуглый музыкант с увитой терновником скрипкой, стайка нетопырей, лягушка с фонарем. И полумесяц с лицом девы, и одноглазый великан, и воины, и лошади, и сам Всадник Смерти. И почему-то особенно броско – серая чайка, крыльями обнимающая пирата.

– Это Ася, – пояснил Дэн. – И разные истории. Ася с Сашей пишут сказки.

– Если они пишут, как ты рисуешь… – не мог отойти я, залипал на детали. Все больше офигевал.

– Лучше, – твердо сказал Дэн.

– Amazing. – Неловкий вопрос так и просился, я не сдержался. – И ты это… ну, без наркоты все это рисуешь? На веществах не сидишь?

Дэн не то что не возмутился, даже не удивился, только плечами пожал:

– Не сижу. Зачем? От этого, думаю, голова скорее туманится.

Я вздохнул. Вот они, гены Сизифа. Похоже, я даже хвалю так, что человек обижается. Захотелось извиниться, но я не стал, поняв: ему это не надо.

– Сходство, кстати, поразительное. – Лева помедлил. Было неловко, но он произнес первую пришедшую в голову мысль: – И видно, что с любовью рисовал.

Теперь вздохнул Дэн. Длинная белая косичка толщиной с мизинец лежала сейчас на его плече. Вид стал совсем печальный, он пробормотал: «Да, я… как все… очень ее люблю». Как все? Или как Макс? Лева, решив скорее перевести тему, спросил:

– Чего ты не с ними-то?

– Не «в сортире»? – слабо усмехнулся Дэн.

Лева в эту минуту увидел, как Ася подошла к стойке и села, положив голову на плечо Саше. Макс принялся, изображая хлопотливого официанта, разливать им минералку. Посетителей в баре было сейчас мало, и три ярких силуэта здорово притягивали взгляд.

– Ну не знаю… – растерянно пробормотал он.

– Я… – Дэн помедлил, отпил из стакана. – Все просто. Я немного из другого мира, мира, куда им нельзя вмешиваться. Так они думают. – Он кивнул на большую работу, потом на скетчбук, все еще прикрытый ладонью. – Из-за всего этого. Что когда я, например, беру карандаш, от меня лучше отстать.

– А ты не разубеждаешь? – Этого Лева не понимал. Дэн закусил уголок губы.

– Ладно. Дело не только в этом. Мне… – Он тоже посмотрел на ребят. – Кажется, что в больших компаниях, особенно таких разношерстных, редко живет по-настоящему крепкая «дружба на всех». Рано или поздно каждый выбирает кого-то одного, самого-самого. Это не обязательно отношения, просто… – Он накрутил на палец косичку. – Связь крепче, что ли. Остальные обычно это видят, но тут ведь ничего особенного. И ничего не поделаешь. В нормальной семье ребенок не ответит на вопрос «Ты кого больше любишь – маму или папу?» Не ответит – но почти всегда будет знать ответ.

– А ты? – прямо спросил Лева и тут же спохватился: ну куда лезет?

– Кого люблю больше? – Дэн прищурился, но раздражения во взгляде не было, скорее лукавство. – Лёв… посчитай нас. Не сейчас, а вообще. Нас семеро. Было шестеро, но вот…

Кирилл. Крыс. Он был, оказывается, новеньким, Марти стала встречаться с ним – или не встречаться, непонятно, но так или иначе привела в компанию – только летом.

– Мы не так чтобы с ней были близки, тоже не так долго дружим, как, например, она с Никой. – Дэн развел руками. – Но да, все и так было сложновато из-за Саши и ее… – Но договаривать он не стал, явно спохватился, вспомнив, что человек напротив чужой. – Теперь и Ника напряглась – она тоже с Крысом только познакомилась – и я…

– Не расстраивайся, – тихо попросил Лева. Что думать о Крысе, он не знал, но Дэн определенно нравился ему все больше. В шутку он подался ближе, понизил голос и заговорщицки спросил: – А хотите, буду восьмым? Или вообще заберу тебя себе?

Чересчур прозвучало: коньяк, видимо, взыграл, но если начать вопить «Нет, я не то имел в виду!», еще и половина бара уставится в упор. К счастью и не пришлось, Дэн все понял. Тепло улыбнулся и покачал головой.

– Давай без «забрать», у нас и так такое ощущение из-за Марти и Крыса. Ну… что рано или поздно он ее заберет. Но так или иначе, – очень медленно он убрал руку со страницы скетчбука, – мы тебе рады. Ты кажешься классным.

Оказалось, что Дэн нарисовал меня. Набросал карандашом, но портрет выглядел живее меня настоящего. Я вальяжно сидел вполоборота за стойкой и держал бутылку коньяка, а у моих ног лежал лев. Почему-то у льва на лбу были солнечные очки, и часть гривы заплетена в афрокосы. Breathtaking!

– Я иногда добавляю что-нибудь странное, – признался Дэн. – Особенно когда мне нравится то, что я рисую. А еще… – Тут он резко встал, поднял руку, помахал – и вся банда, включая вновь вынырнувших из-за портьеры, раскрасневшихся, чем-то довольных Марти и Крыса, мигом заметила жест, начала к нам подходить. – Мы придумали, как тебе помочь, Лёв. Ну, чтобы твой отец понял, что таких сотрудников надо ценить.

Лева не успел ни рассыпаться в благодарностях, ни расспросить подробнее: запоздало сообразил, что счета скоро начнут блокировать, и ломанулся к банкоматам. Сизиф не шутил, фокус проворачивал не впервые. Такие рычаги у него были, видимо, за счет еще каких-то походов по баням. Выпотрошить удалось две карты, до которых добраться не успели. Распихивая пачки денег по карманам, Лева вернулся в бар. Компания с любопытством проследила за исчезновением купюр. Марти флегматично изрекла:

– Вот и не верь, что богатые тоже плачут.

– Плачут… – процедил сквозь зубы Лева. – Завтра свалю из квартиры, ее холдинг снимает. – В нем опять заклокотал гнев, застучало в висках. – Сам поплачет!

– А где тогда ты будешь жить? – испуганно поинтересовалась Ася.

– Хостел какой-нибудь или отель, – отмахнулся Лева устало.

– Разоришься, – хмыкнул Крыс. – Сизиф, полагаю, выдержит долгую осаду.

– Откуда ты знаешь-то? – мрачно поинтересовался Лева, понимая, что Кирилл прав. – Да еще по кличке…

– Мой отец принимал участие в одном из его старых дел, которое и на Питер прогремело. Лихие девяностые, все такое… – Кирилл усмехнулся. – В общем, слышал я о вас. И даже понимаю, чего ты так психуешь.

Лева уныло кивнул.

– Жаль, менты его не нагнули как-нибудь пожестче.

– Не говори так, – вдруг одернула его Мартина. Лева уже заметил: и она, и Ника довольно болезненно относятся к словам вроде «менты», «мусора» и прочее. Но дело было в другом. – Мой тоже его знает. И криминал у него далеко-далеко в прошлом.

Саша поддержала подругу:

– Правда. Еще помиритесь. Родители все такие – американские горки, тут проще стиснуть зубы и держаться за сидушку.

Леве не хотелось грубить, но эти девочки вряд ли понимали, о чем говорят. Едва ли их вышвыривали из машины, едва ли про их полезные разработки говорили: «Это и без тебя бы сделали», едва ли их вещами и деньгами распоряжались как своими. Наверное, он все же ответил бы не слишком сдержанно и обрушил бы на Сизифа пару проклятий, если бы не увидел внезапно улыбку Дэна и не убедился: улыбка как-то успокаивает.

– Мы даже нашли тебе работу на это время, – сказал он.

– Помощником к Зиновию? – вяло пошутил Лева. – Мечтаю.

– Беру! – подал голос из дальнего конца помещения Радонский и махнул тряпкой.

– Лучше! Нам нужен учитель химии на месяцок-два! – сияя, заявил Макс.

– А раз ты шаришь, да еще из МГУ… – продолжила Марти, теребя бретельку, – справишься. Это ненадолго: пока наша химоза не вернется из больницы, у нее реабилитация после операции. Мы скучаем по кальцию, йоду, углеводородным соединениям и прочим чудесным вещам, которыми «Асклепион» народ травит.

– Мы никого не травим, – возразил Лева. – И между прочим, углеводородные соединения…

Марти усмехнулась:

– Я образно выразилась. Ты согласен? Директор наверняка ухватится за эту возможность, мы завтра с ним поговорим. С учителями швах.

Не то чтобы я был в восторге и не то чтобы верил в свои силы. Дети – страшные существа, маленькие еще ладно, но старшеклассники… с другой стороны, хороший способ кое-что доказать отцу и навсегда расставить некоторые точки над всеми матерными буквами. Я могу справиться с чем угодно, пап. И мне не нужны никакие земли Прайда, пап. Это тебе будет без меня погано, пап. Так не ценят, пап.

Я согласился. Они оживились и принялись придумывать, где бы мне пожить, будто я был их общим родственником. Кирилл жил в общаге, Ника – в казарме, Марти, Макс и Ася – в маленьких квартирах с родителями. Саша жила в просторной «трешке», но я просто представил – вот я прихожу к ее родителям и говорю: «Здравствуйте! Нет, я не жених вашей несовершеннолетней дочери, но она меня на улице подобрала, и я поживу у вас, ладно?»

– Ну ясно, – подвел итог Дэн, когда Саша закатила глаза и уверила, что все ерунда, если я не против спать на раскладушке. – Значит, живешь у меня.

Это даже вопросом не было.

– Соглашайся, он владеет особняком! – быстро ввел меня в курс дела Макс. – Ну то есть старым домищем в Наро-Фоминске, его дядя подарил, когда в Австралию эмигрировал.

– У нас классно, – уверил Дэн. Он, кажется, все-таки немного смущался. – Правда, на эл-ках придется ездить… Для меня они уже тоже как дом.

Ew-w-w. К тому времени я пять лет ездил только на собственной машине. Такого зверя, как общественный транспорт, я позабыл напрочь. А то, что кто-то может звать вонючие, трясучие, грязные вагоны домом… но ты, дружище, видишь красоту всюду. Я привык.

– Могу тебя на машине подвозить, – Лева все еще чувствовал себя максимально неловко от этого гостеприимства. – И предков твоих, если…

– О! – Дэн рассмеялся. Да и остальные даже не захихикали – зафыркали. – Машина у них есть. А вот я буду благодарен.

– Ну… – Лева оглядел их снова. Понимание, во что за считаную пару часов превратилась привычная и довольно комфортная жизнь ученого, накатило только сейчас. – Ладно, я вообще обещаю, что в долгу не останусь… Но сегодня в любом случае возвращаюсь к себе, забираю самые ценные вещи. Штольца, Усаги и Орихиме.

– Кого? – переспросили хором Саша и Марти. Лева спохватился.

– Моего ару и двух кошек. Пристрою у коллег, они присмотрят.

– Зачем? – удивился Дэн. – Мама обожает животных. Десять лет назад она некоторое время жила в Африке, вид попугая ее только порадует. А почему Штольц?

– И почему кошка Усаги? – добавила Саша. – Ты аниме смотришь?

– Смотрит аниме, читает классику… – Марти подмигнула Леве. – Ну просто мужчина-мечта.

Примерно так герой «Жука в муравейнике» рванул на Землю. Но если он не знал точно, куда там идти, то у меня уже были отличные варианты.

«Спасибо за новую интересную работу. Съезжаю. Поливай орхидеи, заберу их позже, если не сменишь замки. Абалкин».

Такую записку я оставил отцу на холодильнике. Глупый подростковый бунт, но почему нет? Вскоре я уже был торжественно представлен педсоставу школы № 363. И тогда же поселился у Дэна.

Дом недалеко от железной дороги и вправду не был типовым для русского пригорода. Башенка, окна-арки, тенистый сад, полный кленов и лип. Таких в Наро-Фоминске больше не было, как не было, впрочем, и таких чудаков, как Гоша Ленский, всю жизнь мечтавший изучать австралийских аборигенов. И вот дядя Гоша уехал. А его «особняк» вполне заслуживал того, чтобы стать памятником. Архитектуры. Лучшего времени. Планеты, на которую можно сбежать. Другой жизни.

Деревья роняли цветные листья, похожие на крупное конфетти. Вода в заросшем пруду отражала свинцовое небо, шла трепещущей рябью. На крыше медленно, скрипуче поворачивался флюгер – морской конек, довольно необычный знак. Никаких петухов.

– Не бойся, шагай! – Дэн, уже стоявший на крыльце, обернулся.

Лева все еще шел опасливо, а кошек, выпущенных из переносок, держал на руках.

– Да пусти ты их, не бойся. – Дэн улыбнулся. Солнце вызолотило беспорядочную копну его волос. – Собак у нас нет, и вообще.

Лева послушался: рыжая Орихиме и черная Усаги устали, явно были недалеко от того, чтобы начать царапаться. Оказавшись на траве, они тут же принялись хозяйски осматриваться. А вот Штольц по-прежнему сидел у Левы на плече и явно нервничал: то и дело впивался в рубашку крепкими когтями, что-то кряхтел на своем языке. Леве приходилось держаться поувереннее, хотя он тоже беспокоился.

– У нас хорошо, – сказал Дэн. – Правда.

– Верю, – просто ответил Лева. – Но согласись, я могу быть в шоке от…

– Ну да, примерно в таком, в каком мы оттого, что успешный ученый любит «Блич» и «Сейлор Мун», – подколол его Дэн, и Лева, усмехнувшись, признался:

– Не так, как «Короля Шамана». Просто кошки завелись раньше. А то были бы Джун и Анной. – Лева всплеснул руками. – «Будь шама-аном-королем!»

– Всех шама-анов королем! – смеясь, подхватил Дэн и открыл дверь. Кошки синхронно подняли головы и двинулись к крыльцу.

– Рефлекс. Жрать хотят, – прокомментировал Лева, и его явно услышали.

– Проходите! – раздался бодрый женский голос. – У нас есть карри и колбаса!

Он обернулся. От ворот приближалась женщина лет сорока – коротко стриженная, рыжая, в красных мешковатых брюках и салатовой блузе. За спиной женщины стоял, почихивая, старый микроавтобус, раскрашенный во все мыслимые и немыслимые цвета сразу, пестрящий пятнами, шашечками и цветами. Ага. Та самая «машина предков».

– Привет! – помахал Дэн. – Это Лева, ну, я говорил. Ты из театра?

– Спектакль поздний, в Москву поеду. Здравствуйте, Лев. – Она подошла и важно пожала ему руку. – Я Инна, мама Дани. А так и не скажешь, смотрюсь как сестра, да? – Она, дурачась, покрутилась перед ним, обдала запахом пряных индийских духов.

– Да, – честно ответил Лева, разглядывая цветную нитку бус у нее на шее. – Вы…

– Попугай! – Она заметила Штольца и засюсюкала: – Ух, какие мы пушистые и упитанные! А ну-ка иди сюда, иди! – Она артистично протянула руку, и попугай перекочевал к ней. Тут же клюнул Инну в мочку уха – всегда так выражал симпатию.

Дэн засопел и даже лицо ладонями прикрыл. Лева, мысленно усмехаясь, поискал сходство между ними и все-таки нашел. В Инне тоже было что-то… успокаивающее, несмотря на всполохи красок. А машина… он пригляделся. Черт, черт! Это же не рандомный рисунок! Это раскраска «мистического автобуса» из «Скуби Ду»!

– Вы художница? – спросил Лева, хотя если честно, хотелось по-детски завопить: «И фанат мультяшек?»

Инна поднялась на крыльцо и, встав рядом с сыном, чмокнула его в ухо – совсем как увеличенная копия Штольца. Дэн сердито пробормотал: «Ма-а-ам!», а у Левы защемило в груди от мысли, которую он никогда не позволял себе произносить вслух.

– Я костюмер, – ответила она, умиленно наблюдая, как Штольц пытается тяпнуть ее за палец. – А вот муж – художник по декорациям, мы работаем вместе. Сейчас, например, готовим постмодернистскую «Белую болезнь» Чапека. И одну авторскую мистерию с молодым режиссером. И…

– Пойдемте уже в дом! – нетерпеливо позвал Дэн. Определенно компания мамы его смущала, а особенно прилюдные поцелуи. Ну хоть что-то могло его рассердить.

Поднявшись и переступив порог, Лева двинулся по коридору. Ноздри щекотал запах смолы, яблок, газет, красок и старого дерева. Лева дотронулся до дощатой стены.

– Cool… – сорвалось с языка само.

– Что, нравится хибарка? – раздался из темноты голос Инны. – Ни за что не продам, душевная. Правда, cool!

– Я хотел бы жить в такой, – улыбнулся Лева и вошел в просторную светлую комнату, заставленную разномастной мебелью – плохо сочетающейся, старой, но уютной. Под ногами лежал синий, как море, ковер.

– То, что у вас называют гостиной, – хмыкнул Дэн, остановившись в дверях.

– Мальчики, пойду разогрею вам поесть. – Инна появилась рядом. – Вообще, Дань, в магазин бы надо, все покончалось… смотаетесь, а? Пара рук не помешает.

– О! Хотите, я вам буду продукты покупать? У меня есть деньги! – предложил Лева. – Я…

– Деньги? Представь себе, у нас тоже. – Инна дернула свободным от попугая плечом, оттеснила сына бедром и удалилась, бросив не без внезапного недовольства: – Дань… ты там что ему такое наболтал? Фу на тебя.

Лева проводил ее недоуменным взглядом, но переспрашивать в спину не стал. Дэн кивнул, вошел в комнату и опустился в глубокое старое кресло у окна. Его лицо тоже стало почему-то отталкивающе напряженным. Ни разу еще таким не было. Лева, склонив голову, опасливо спросил:

– Ну-ка… где я проебался?

Дэн вздохнул, а при последнем слове поморщился: видимо, не очень любил мат. Уже привычно он затеребил тонкими пальцами падаванскую косичку. Действительно, ни дать ни взять – юный джедай. Учится проявлять терпимость к дуракам. Прямо сейчас.

– Холдинга у нас нет, – отстраненно начал он, не глядя Леве в глаза. – Деньги, которые ты вчера распихивал по карманам, мы зарабатываем за… несколько лет? Наверное. Но родителям в театре платят, и мне платят. У нас были проблемы, когда они только пробивались. Голодные художники, бешеные девяностые и все такое. – Он наконец поднял глаза. – Теперь – нет. Не надо игр в «богатенького Ричи», ладно?

Так Лева узнал о вроде незаметной, но острой черте своего нового друга: болезненной, явно не из пустоты возникшей гордости. Хлопнул себя по лбу, вспомнив разговор по пути: мол, у Ленских были финансовые проблемы, пока таланты родителей не оценил кто-то из прогрессивных московских мэтров. Сизиф бы посмеялся и закатил глаза, заявив: «Поднялись? Ну вот и молодцы, чего губы дуть, если дают – бери?» Но Лева понял, почему даже косвенное упоминание «подачек» здесь недопустимо.

– Извини, пожалуйста, – просто сказал он. – Я… ну обузой не хочу быть. Меня даже если бы президент взял к себе или голливудский актер, я бы бабки предложил.

Неужели то предложение правда выглядело настолько высокомерно? Он готов был даже чем-нибудь поклясться, но не пришлось. Секунд пять Дэн смотрел на него все так же хмуро, но потом глаза прояснились, и он вкрадчиво спросил:

– Кто?

– What do you mean? – растерялся Лева. Дэн фыркнул, уже совсем развеселившись.

– Кого предпочтешь? Джонни Деппа? Анджелину Джоли? Джорджа Буша?

– Да тебя, тебя, клянусь! – Лева поднял руки в знак того, что полностью капитулирует, энергично замотал головой и, подумав, предложил компромисс: – Слушай, со жрачкой я тебя понял, ну… а выпивку? Выпивку-то можно? Вы любите хорошее вино?

Дэн сдвинул брови, открыл рот, наверняка собираясь опять возмутиться и отказаться. Лева не позволил и, понизив голос, вкрадчиво выпалил:

– Очень хорошее вино. Запредельно. И… ну, пармезан, например? Вы же художники, вы должны его любить! Окей, окей, вы зарабатываете – я превращаю жизнь в праздник!

И наконец Дэн перестал смотреть на него так, будто вот-вот запустит подушкой в голову. Наверное, что-то понял.

– Вино и сыр?.. – Он улыбнулся. – М-м-м. Вино и сыр – это другой вопрос.

– Мир за сыр? – шутливо, но на самом деле с опаской уточнил Лева. Дэн кивнул.

– Мир за сыр. Вон и парламентер идет.

Усаги действительно подошла и потерлась пушистым боком о ноги Дэна. Она мурлыкала; ей явно нравился этот дом. И этот художник тоже.

Отца хватило ненадолго: почти одновременно с выходом настоящей химички в школу Абалкин вернулся на свою планету. Его даже попросили по-человечески: мол, разработки просели, младшие сотрудники в постоянном стрессе, Артем Витальевич начал ругаться матом – матом!

Я сжалился. И даже не сделал вид, что мне жаль возвращаться в старую жизнь. Но черт возьми… отец так и не знает, как благодарен я ему за ту омерзительную поездку в машине. И за наше общее неумение решать проблемы Прайда.

12.06.2006. Ася Железнякова

Если честно, мне страшнее, чем в самых крутых горах. Не знаю, что делать: боюсь нашей затеи, вот этого чистого листа, который сейчас передо мной. А еще «писательница». Ха-ха. Марти из-за меня проиграла блок сигарет Левке: думала, я сделаю запись сразу после Макса. Вообще не понимаю, почему она в это верила. Что вообще я могу написать «для потомков», кому я нужна?

Ну правда. Сашка смелая, Дэн талантливый, Марти зажигалка, Крыс умный, Макс… петух, и этим все сказано. А я – просто я. Может, мне было бы проще писать нотами? Нет, не проще. Я подбирала бы их вечно, черкала бы, марала, как Сальери. Не настоящий, конечно, а только пушкинский дурацкий персонаж, у настоящего-то не было проблем с творчеством. И он, кстати, здорово писал, не хуже Моцарта, я играла его, еще когда думала, что стану скрипачкой. Не стала. Перешла на саксофон.

Любовь к музыке у меня давняя. Я из странных детей, которые со слезами умоляют родителей отдать их в музыкалку и не отлынивают. Я как увидела джазовый оркестр по телевизору – мне года четыре было, – так и поняла: мое. Хочу. Мама переубедила: давай лучше скрипку. А потом я переубедила ее обратно: со скрипкой не подружилась, она какая-то плаксивая, визгливая… будто дергаешь за хвост кота, а не мелодии играешь.

Может, если стану писательницей без кавычек, напишу роман о мире, где все-все музыканты-волшебники. И чтобы они музыкой сражались, лечили людей, строили дома и вообще. А еще – чтобы инструменты были уникальные, как патронусы в «Гарри Поттере». Ведь он – инструмент, на котором захочется играть, – у каждого свой, как, кстати, и спорт. Я теперь поняла: пока не найдешь, что именно тебе подходит, не вести тебе здоровый образ жизни, как бы ни хотел. У меня было так до крымских гор. А прежде я даже физкультурой занималась из-под палки. И то не всегда.

Ася сидела рядом с Василисой Васильевной на скамейке и наблюдала, как Макс, Ника и Марти играют в баскет: Пэтух против девчонок. Они то висли на нем, как обезьяны, то пытались обойти, но Макс почти не выпускал мяч и вскоре виртуозно забросил трехочковый. Мышцы играли, зубы сверкали… ух! Ася обожала эти блиц-таймы на переменках именно за возможность украдкой, без хихикающих подружек, полюбоваться на парня, по которому сходила с ума.

– Хорош! – довольно заявила физручка, которую интересовало совершенно другое. – Не зря кубок отхватили! Пойти, что ли, помочь девочкам…

Сама ВасВас – так имя физручки сокращали ученики – тоже была девочкой. Девочкой лет сорока, но мало кто это осознавал. Она легкомысленно одевалась, пошло шутила, громко смеялась и носила пирсинг в языке. На уроках снимала. Вместо того чтобы напыщенно дуть в свисток и командовать, обожала играть с учениками, не щадя маникюра. Когда Ася только пришла в пятый класс, ее это поразило: дома никто из учителей не держался настолько неформально.

– Хотя нет… сегодня лень! – Она зевнула, поправила золотистую копну налаченных волос и посмотрела на Асю. – А почему никогда не играешь ты?

– Не умею…

– Научись. – Судя по тону учительницы, для нее это была вообще не отговорка.

– Не мое, – вздохнула Ася и захотела провалиться сквозь землю.

Марти впилась в локоть Макса, оба рухнули на пол. Ника увела мяч и бросилась к противоположному кольцу. Макс вскочил, ринулся за ней, но Марти энергично принялась мешаться под ногами. ВасВас расхохоталась, увидев досаду у Макса на лице, подбодрила Марти зычным «Да, детка, вали его, вали!», а затем опять оценивающе посмотрела на Асю.

– Знаешь, увлечения друзей лучше разделять, такое веселье сближает. – Она помедлила. – А то за бортом останешься!

– Они же не занимаются музыкой, – возразила Ася и даже улыбнулась. – Нас сближают другие ве…

ВасВас посмотрела на нее как на идиотку – совершенно неповторимым взглядом из-под густых наращенных ресниц. И не сочла нужным даже дослушать, просто отбрила:

– Для музыки нужен талант, а для спорта – только руки-ноги. Лови момент!

Ника бросила мяч в кольцо, девчонки победоносно заверещали, и тут раздался звонок. ВасВас поднялась, снова хохоча и одобрительно хлопая. Когда Макс прошел мимо, ущипнула его за щеку, так, будто тоже сблизилась с ним за десять минут бешеной игры. Ася закусила губу, думая о неправильном: хорошо, что хоть Сашка, девчонка, с которой они летом познакомились в лагере, сегодня задержалась переписывать контрольную.

За бортом. Каково это – за бортом?

Я до сих пор злюсь на ВасВас, но, наверное, правда не бывает приятной. Мои друзья были веселые живчики, а я – сомнамбула со своим саксофоном, тетрадками, заданиями. «Почему вообще они со мной общаются?» – спрашивала я раз за разом. Не находила ответа и шла играть что-нибудь из Эллы Фицджеральд, мечтая прожить ее жизнь. До сих пор не понимаю, почему одни рождаются яркими, сильными, притягательными, а другие – как я.

Такая я и была – аморфная, инертная. Но на каникулах после 8-го класса Макс с семьей вдруг позвали меня в поход в горный Крым. Я была уверена, что либо умру с тяжелым рюкзаком, набитым едой, либо свалюсь в пропасть и умру уже там. Но я пошла, выжила и… мне понравилось само чувство покорения высот и преодоления себя. Дома Макс затащил меня еще в бесплатную секцию, и там я тоже прижилась. Прежде всего потому, что на стенке он смотрел на меня другими глазами, как на какую-то супергероиню, а потом обязательно звал в кофейню поесть лимонных маффинов. Он ненавидит лимоны. И маффины. Но в тот год он всегда брал то же, что и я, пока я жалобно не попросила: «Не мучай себя, пойдем есть твои любимые шоколадные эклеры».

И все-таки у Макса всегда была куча энергии, девчонки – ему под стать. Я с детства боялась, что он влюбится в Нику – самую классную на свете, с грудью, с мозгами, с железными принципами. Или в Марти – интересную, как это называют, экзотическую. Потом появилась еще Сашка – веселая, творческая, несгибаемая, чем-то на самого Макса похожая. Я не сомневалась: вот-вот все случится, он придет в школу, нежно держа кого-то из них за руку… А он влюбился в меня – обычную. К счастью, в нашей дружбе с остальными так ничего и не изменилось. Ну… мне так казалось. Первое время.

Саша быстро шла по карнизу, ветер трепал ее густые русые волосы. Даже не шаталась – спокойно двигалась к хлипкому водостоку. Ася, задрав голову, с беспокойством наблюдала, как падает иногда щебенка из-под голубовато-зеленых кроссовок подруги. Вот из кого получилась бы отличная скалолазка… но ревнивая мысль меркла перед простым щенячьим ужасом.

– Сашка, ну слезай уже! – непрерывно скулила Ася. – Ну-у-у!

Отвалился еще кусок щебня, Ася аж подпрыгнула. Три каменные девы, похожие на горгон, сурово глянули на нее из-под треугольной, в античном стиле крыши. Марти говорила, это Мойры – богини судьбы. На это намекали и орнаменты-нити, тянущиеся по всей верхней части фасада. В обветшалом корпусе до революции находилась гимназия, в советское время – ДК. После перестройки здание опустело, его не благоустроили, но и не снесли. Ходили слухи: там кто-то застрелился еще до 17-го года или вообще красные расстреливали детей врагов. Ученики располагавшейся неподалеку 363-й школы верили: бывшая гимназия населена призраками и проклята. Иначе почему простаивает?

В этом глухом дворике Ася часто встречалась с друзьями. Потом они покупали что-нибудь вроде колы и чипсов и либо садились на раскрошенных ступенях, либо брели гулять. Вот и сейчас Ася с Сашкой ждали добытчиков – Макса, Марти и Нику. Заговорили как раз о скалолазании, Саша лукаво сверкнула глазами и, бросив: «Кое-что покажу»… ловко полезла по пожарной лестнице на второй этаж заброшки. Она собиралась преодолеть карниз и спуститься по водосточной трубе, и все под девизом «Раз даже я могу так, ты точно однажды заберешься на Эверест, так что не бросай». Сашкина доброта не знала границ. Энергия порой тоже выходила за рамки.

– Са-аш, ну не надо! – заканючила Ася, продолжая следовать параллельным курсом. – Оно разваливается! А еще… – она беспомощно схватилась за последний аргумент, – Марти сказала, у дома плохая аура! Ты превратишься в кошку! Нет, в мышь! Нет, в…

– Чайку! – Саша остановилась и опасно качнулась. – Отличный сюжет!

Она дурачилась – и рассмеялась, когда Ася в ужасе взвизгнула. Уточнила:

– Я же в него не зашла! Хотя можно и влезть, посмотреть, что внутри. – С этими словами Сашка продолжила путь. – Да не волнуйся ты, я гимнастикой занималась, у меня чувство равновесия не хуже твоего! И вообще…

Ася, кивая на каждое слово, терпеливо следовала под карнизом. Даже руки вытянула, готовилась в случае чего ловить подругу. Обе, конечно, переломают ноги, а может, и шеи, но надо хоть попробовать. Сашка увлеклась. С ней бывало. И…

– Эй! – Тут с улицы показались Макс, Марти и Ника; последняя помахивала пакетом с чипсами и бутылкой кока-колы. Ася, кинув очередной сердито-встревоженный взгляд на Сашу, все-таки решилась отвернуться и сделала пару шагов навстречу друзьям:

– Ну наконец-то, скажите ей! Мы…

Она не успела закончить: Макс обмер, перестал улыбаться и ринулся мимо нее вперед. Одновременно раздался крик, и Ася обернулась. Саша, стоявшая на карнизе у окна, буквально в полуметре от трубы, пошатнулась, шарахнулась и стала падать. Как в фильме ужасов, в жестокой замедленной съемке. Точно ее толкнул призрак. Страх на лице был именно таким, и… показалось или окно злобно мигнуло лиловым? В ушах уже стучал топот – собственных и чужих ног. Марти, Ника, Ася – все неслись к заброшке.

Макс вовремя поймал Сашу на руки. Она, конечно, обхватила его за шею, на несколько секунд прижалась, тяжело дыша. Она жмурилась, была белее полотна, шевелила губами, но ничего не говорила. Такой Ася ее никогда не видела. Подлетевшие Марти с Никой буквально наступали друг другу на пятки.

– Сань, ау? – Убедившись, что она не в обмороке, Макс облегченно улыбнулся. По кивку осторожно поставил Сашу на ноги, взял за плечи и заглянул в глаза. – Дыши.

– Что на хрен случилось? – Ника опять бестолково махнула едой. – Ты как?

– Н-норм, – только и выдала Саша, стуча зубами. – Я… там в окне…

Она все еще казалась будто оглушенной. Колени подрагивали.

– Дура! – бросила Марти. Она отошла на пару шагов, вскинула голову, но смотрела не на уродливых каменных Мойр. – С ума сошла? Какого хрена ты там забыла?

– Просто хотела… – Саша встряхнулась и осеклась. Только сейчас она, кажется, поняла, что Макс почти прижимается лбом к ее лбу. – Так, ничего…

Заметила и Ася, отругала себя за секундную тревогу по этому тупому поводу, но даже не успела на ней сосредоточиться. Марти задумчиво посмотрела на свой перстень-коготь на левом среднем пальце, опять вскинулась и вкрадчиво спросила:

– И что же ты увидела в том самом окне?

– Каком «том самом»? О чем ты? – Макс тоже вскинул голову. – Окно как окно! – Опять он посмотрел на Сашу, подмигнул ей. – Цела хоть? Хорошо шла!

Та кивнула, попыталась слабо улыбнуться. Перехватила Асин взгляд и, явно что-то там заметив, отстранилась сама. Асе стало стыдно – и за то, что это случилось, и за свое облегчение, и за подспудную мысль: а не полезла ли Сашка на карниз, чтобы Макс увидел ее там? Благо увязнуть Ася не успела: Марти с усилием отвела взгляд от темных провалов окон и облизнула ярко накрашенные губы. Поглядела на небо, точно прикидывая, не поразит ли ее молния за разглашение волшебных секретов – в последнее время она поднимала такие темы все реже. Все-таки пояснила:

– Первого убитого мальчика-гимназиста обнаружили вот в этой комнате. Растерзанное тело лежало в платяном шкафу, точнее, его туда втащили только наполовину. Преступника не нашли. Он успел убить еще двоих. Тогда школу и закрыли. Ко времени, как начали разбираться, многие уже вообще сомневались, что убивал человек.

Ася вздрогнула. Этого не хватало! Она терпеть не могла Мартинины страшные истории и внезапные откровения, знать ничего не хотела про заброшку!

– Ого, а чего ты раньше не рассказывала? – спросила Саша, забирая у Ники бутылку с колой. Открыла, отхлебнула, забыв, что не пьет газировку, и скривилась: – Фу, гадость!

Вроде она была уже пободрее: на веснушчатые щеки вернулся румянец, плечи расправились. Марти окинула ее взглядом и снова обеспокоенно уставилась на здание. Ничего хорошего на лице не отражалось, жуть брала. Вряд ли придуривалась или пугала. Ася почувствовала укол раздражения – опять из-за Сашки. Вот же устроила… и все как с гуся вода!

– Можно подумать, ты бы не полезла, – Марти поморщилась. Она, возможно, думала что-то похожее. – Саш, карнизы детям не игрушка, а тут…

– Прости, мамуль, – Саша неловко рассмеялась, но тут же посерьезнела. – Нет, нет, забей, это я так! И… ты права, наверное, я зря. Мне там такое приглючилось!

– Что? – Марти спросила скорее устало, чем раздраженно. И Асе показалось, что в интонации много скрытой паники.

Саша неопределенно пошевелила в воздухе рукой.

– Черный сгусток по ту сторону стекла. Оно… было похоже на собаку. И оно как-то так… – Тут она аж вздрогнула. – Улыбнулось мне как будто. Во всю пасть. Я не боюсь собак, просто вышло неожиданно, вот я и упала.

На нее странно посмотрела Ника, все это время молчавшая. Открыла рот. Закрыла. Уставилась под ноги. У Аси голова пошла кругом.

– Это не собака, – мрачно отрезала Марти и опять посмотрела на свое кольцо.

– Кошка тогда? – предположил Макс и хохотнул: – Ну или макака сбежавшая! Из цирка! Сашку испугалась, и…

– Это не собака! – Марти развернулась и двинулась к зданию. – Блядь…

– Эй! – позвал оторопело Макс, а потом закатил глаза. – Вжух, блин…

Марти молча дошла до крыльца. Остановилась, украдкой осмотрелась и… осторожно сдвинула каменную плиту, служившую нижней ступенькой. Снизу обнаружилась рыхлая земля, которую Марти принялась разгребать прямо руками. Быстро. Нисколько не заботясь о том, что запачкала и наверняка поломала ногти. Ника побежала к крыльцу первой, остальные за ней. Ася опасливо подошла последней. В нос пахнуло мшистой сыростью.

– Что ты делаешь? – поинтересовался Макс, наклоняясь. Он оставался спокоен как слон, и только это немного успокаивало Асю, сердце которой почему-то колотилось все чаще. – После этого ты не сможешь есть чипсы.

Марти не ответила, она уже откинула последнюю горсть земли. В черных разводах виднелся большой кусок стекла, под которым что-то переливалось.

– Секретик? – удивилась и Ника, присаживаясь на корточки рядом. – Твой?

– Марти, только не говори, что ты тоже этой девчачьей хренью баловалась и там фантики! – фыркнул Макс. – Или блесточки? Стразики? Крышки пивные?

– Внимательнее, – процедила сквозь зубы Марти.

Под стеклом лежал старый крест. Не дешевый, не простой: голубая эмаль в обрамлении потемневшего серебра. Из светлого металла был и распятый Христос, объемный, словно живой и почему-то не тронутый ни влагой, ни временем. Ниже лежали две скрещенные косточки. Ася постаралась не думать о том, что они похожи на детские.

Марти, выдохнув, закопала «секретик». Водрузила плиту на место, выпрямилась, отряхнула руки. Она не проронила ни слова, но девочки, переглянувшись, пришли к одним догадкам. Когда твоя подружка – потомственная ведьма, пусть без метлы… тоже научишься понимать кое в каких вещах, для своей же безопасности. Макс как ни в чем не бывало вскрыл чипсы: он как раз в этом ничего не понимал и понимать не собирался. Но Асю его безмятежность больше не успокаивала.

– Марти, это… защита? – осторожно спросила Саша. – На дом? Ты ее делала?

– Только проверяю. – Марти поставила на плиту ногу, обутую в тяжелый ботинок. – А делал прапрадед, сыщик, расследовавший то дело. Он был спиритуалист и что-то заподозрил нехорошее… – Она осеклась, не стала заканчивать и лишь уточнила: – Нет, Саш, не на дом. На город. От того, кто здесь заперт. И мама говорила, один раз его уже выпускали, не так давно, лет… десять назад? Кто-то обошел защиту дедушки. Мама восстанавливала. Но мы очень тревожимся.

Ася поежилась, опять переглянулась с Сашей. Ника спросила прямо:

– А кого – его? Ну, выпускали? Кто тут сидит?

Мартина закусила губу.

– Не знаю. И мама не знает. В записях прадедушки нет его имени. Зверь… да и всё.

– А ты говоришь: «Не собака, не соба-а-ака»! – Макс дурашливо фыркнул. Неожиданно для себя самой Ася на него шикнула: «Перестань!» Он пожал плечами, буркнул: «Да подумаешь», – и запустил руку в пакет с чипсами.

Ася подняла голову. Мойры наблюдали из-под крыши; их лики казались равнодушными. «Чудовища? Ха. Вы еще Минотавра не видели». Если это и вправду были греческие богини, они наверняка думали что-нибудь такое.

– Если кто-то выпустит это, – продолжала Марти, – мы сразу узнаем. Впрочем, – она улыбнулась, обведя всех взглядом, – это байка. Может, прадед просто спер этот крест, когда мелкий был, и зарыл. А потом забыл. Он в детстве обожал воровать. Так-то вот. – Она энергично вытерла руки об одежду. – Салфетки у кого есть? Чипсов хочется.

Теперь и она казалась безмятежной, но Ася не слишком ей верила. Совсем перестала, когда перед следующей прогулкой Марти отказалась встречаться на старом месте.

Больше они никогда не сидели на этих ступенях. Но в тот день Ася, вся голова которой была занята видом Сашки у Макса на руках, даже не попыталась предположить причины.

Конечно, я дура, сама знаю. Сейчас вспоминаю… мы вообще были такие глупые, ненормальные с 7-го по 9-й класс. Боялись надуманной ерунды, все друг перед другом что-то изображали и при этом сильно-сильно друг за друга цеплялись. Потом отрезвила пощечина – когда Ника убежала. Мы ведь все вчетвером собирались в один вуз. Мы с Сашей и Марти хотели быть издателями, Ника думала о журналистике, жесткой, настоящей. В итоге она выбрала что-то еще более жесткое и настоящее. МВД. Мы не отговаривали, но я до сих пор не привыкла к тому, что в школе у меня две подруги, а не три. По-детски звучит, но когда в младших классах друзей совсем нет, а потом внезапно появляются и все классные, ты переживаешь за каждую трещинку в дружбе. Даже если в чем-то вы расходитесь, ты держишься за этих людей как можешь. И лично для меня это правильно. Я буду держаться, пока смогу.

Слышишь, Макс?

Ася была хрустальной куколкой – королевой какого-то бала. Стоя на самоцветном постаменте, под стеклянным колпаком, она наблюдала, как кружат мимо ряженые пары, а особенно следила за мужчиной в старомодном сером сюртуке. Интересное лицо – не то буддийского монаха, не то монгольского хана. Он тоже кидал на Асю взгляды, но танцевал с другой – одетой в черно-алое, скрывшейся за маской чумного доктора. Мужчина был не Макс, а незнакомка не Саша… но почему-то Ася ревновала, нет, даже злилась. «А я? Я?!» – закричала в какой-то момент она, прижала к стеклу ладони – и оно пошло трещинами, разлетелось, запело звоном…

В тон запел лежащий на тумбочке телефон. Ася проснулась и схватила его, едва не кувырнувшись с постели. Родной голос приветствовал ее где-то далеко или близко:

– Доброе утро, Асёна, заспалась?

– Доброе… – Она улыбнулась, убирая с лица волосы и выглядывая в окно, из которого било в глаза ослепительное солнце. – Так, немножко…

Асёной ее не звал больше никто, они с Максом даже не помнили, откуда взялось прозвище. Как и другое – Серпентинка. Но это вроде было просто что-то из Гофмана.

– Если собираешься в школу, вставай, через полчаса урок!

– Я встала, – сказала Ася совсем не сонно, спустила ноги с кровати, рассеянно потрепала своего спящего прямо на подушке щенка. Рублик только подергал толстыми лапами, преследуя воображаемых кроликов. – Правда-правда!

– Врешь-врешь! – Макс рассмеялся. – А ну шебуршись, жду через десять минут.

– Ла-адно… – Ася глянула в зеркало на свою лохматую голову. – Скоро выйду.

Десять минут. Сказать такое девочке. Старшекласснице. Он дурак, что ли?

Ася побрела в ванную. Умываясь, пыталась лучше припомнить, что ей снилось. Вроде ничего особенного. Только клетки на кафеле показались странными… ах да. В бальном зале пол напоминал шахматную доску.

На улице Асю встретили солнце, зелень и щебет птиц – все как в уютном романтическом кино. Макс ждал на перекрестке, под светофором. Улыбнулся Асе, сделав несколько шагов вперед, ловко подхватил ее, поцеловал в щеку и взвалил на плечо.

– Опоздунья! Завтра возьму альпинистское снаряжение и влезу к тебе на балкон!

– Все девочки опаздывают! – смеясь, привычно оправдывалась Ася и легонько колотила его по широкой спине кулаком. – У меня платье задерется, хватит!

– Поделом! – назидательно сказал Макс и ступил на полоску зебры, продолжая нести Асю на плече. – Как там? Улыбаемся и машем!

Смотрелись они, наверное, феерично, хотя за свой джинсовый сарафан Ася правда опасалась. Некоторые водители высовывались из окон, наблюдая, как Макс гордо, высоко подняв подбородок, переходит дорогу. Может, завидовали, а может, и жалели. Или…

– Что я вижу… – раздалось, когда он уже ступил на тротуар. – Шрек Фиону спасает?

Знакомый голос, ехидный и мелодичный одновременно. В паре шагов притормозила серебристая «хонда», которую Ася безошибочно узнала. За рулем сидел Кирилл, рядом развалилась Марти, нагло забросив ноги ему на колени. Она хихикнула, села нормально и гостеприимно открыла дверцу.

– Опаздываете? Карета подана!

– Да, залезайте, – предложил Крыс уже другим тоном. – Скоро звонок.

Как удачно! Ася хотела поблагодарить, шмыгнуть в салон и спросить у Мартины, как дела, но Макс опередил ее с каким-то натянутым смешком:

– Не-а, спасибо, Шрек не любит тачки. Так успеем, езжайте.

– Не думаю, – робко возразила Ася с его плеча и опять постучала по спине: ну опусти уже, хватит. Ноль внимания. И спина какая-то напряженная…

– Спорим? – Это Макс бросил Крысу. – Человечьи силы быстрее лошадиных!

Кирилл поднял тонкие брови, но промолчал. Прищурился, будто резко перестал понимать, что происходит. Ася встретилась с ним взглядом и, не выдержав, потупилась. За год она так к нему до конца и не привыкла: к сочетанию вишневых глаз и пепельных волос, к колким интонациям и пряному одеколону, к нескрываемой… взрослости, пожалуй. Чувствовала себя мелкой рядом с ним. Даже сейчас, накануне выпуска.

– А смысл? – наконец уточнил Кирилл, так вежливо, что захотелось спрятаться. – Может, я вас просто подвезу? Как делают друзья, и все такое…

– У нас и кофе есть, маковский! – Марти кивнула на четыре стакана в картонной держалке, всегда напоминавшей Асе скорее упаковку для яиц. – Два ваши…

Макс в отличие от Аси взгляда не опускал. Словно молнии из глаз летели. Правда, у Кирилла молнии были острее. Сама Ася едва не заскулила: кофе ей страшно хотелось, а вот гадать, что нашло на Макса, – нет. Он отрезал:

– А вот так. Вместо утренней пробежки, а то я сегодня проспал. Кофе потом попьем.

Крыс, к счастью, не стал докапываться, просто пожал плечами. Ася удивилась его тактичности: Макс даже не поблагодарил за то, что ему купили кофе в McCafe вместо гадкой столовской бурды! Взгляд Марти вопил о пожарной тревоге: она тоже все заметила, и молнии, и явное… хамство, что еще? Но почему-то пока не выступила с довольно ожидаемым «Пэтух, ты там как, с насеста поутру не упал?» Нет, молчала. Просто смотрела, только губы поджимала так, что местами помада смазывалась.

– Ну давай. – Крыс вздохнул. – На что спорим?

– На пивас?

Теперь и губы Крыса поджались, но скорее сочувственно, чем сердито. Ася понимала: бутылка пива, которое он пьет, стоит как пять бутылок того, что пьет Макс, да и все остальные из компании. Но наконец Кирилл милостиво кивнул.

– Идет.

– Эй, Максик, ну хоть Асю нам оставь! – Марти встревоженно высунулась из автомобиля. – Сам можешь бегать, сколько душе угодно!

Повисла неловкая тишина. Ася, едва ее спустили на асфальт, почувствовала себя загнанной в угол: Марти с Максом глядели на нее, пока Кирилл что-то там рассматривал на приборах. С кем… к кому… кого… остаться… пойти… успокоить? Ася одернула сарафан, просто чтоб не стоять столбом. Глубоко вздохнула, решаясь, и произнесла:

– Нет, я тоже пройдусь! Куда я без своего трубадура? – И она как можно бодрее улыбнулась Марти и Крысу. Ей было… не совсем весело, мягко сказать, но что делать. Вздохнув еще раз, она добавила: – Но кофе можно сейчас?

– Трубадуры, скалолазы, лошади, – заворчала Марти, выуживая из держалки один стакан и передавая ей. – Зоопарк какой-то.

– Спасибо, – шепнула Ася, надеясь, что это звучит как «извини». Но Марти уже взяла себя в руки: разваливаясь опять на сиденье, хлопнула дверцей и заявила:

– Ну ладно! На старт… внимание… вперед!

Хонда лениво тронулась и снова начала пристраиваться на полосу. Макс молча взял Асю за руку. Они быстро зашагали вперед.

– Что это было? – поинтересовалась она, набравшись смелости. В горле было сухо, но кофе немного помог. С корицей, как она любит.

– Все по Высоцкому! – голос Макса звучал уже вроде весело, обыденно. – «Прочь влияние извне, привыкайте к новизне». – Он свернул во двор и еще ускорил шаг. – Срежем тут? Они точно у светофора застрянут.

Ася возражать не стала, хотя дорога проходила через то самое место. С крестом. Запретный вот уже несколько лет уголок, и показалось вдруг, что даже этот путь Макс выбрал неспроста. Некоторое время они шли молча. Миновали гимназию, синхронно подняв глаза к ликам Мойр, прошли еще немного – и увидели вдруг рытвину в асфальте. Глубокую – здесь точно рухнуло что-то большое да еще пропахало несколько метров. Взрыло поверхность. Смешало асфальт с землей.

– Метеорит, что ли? – Макс задумчиво окинул рытвину взглядом.

Ася не ответила: рассматривала маленькие, точечные впадины рядом. Они напоминали следы лап с крепкими когтями. Такими крепкими, чтоб пробить асфальт? Но нет, это не интересовало Асю так, как «утренняя физкультура». Она снова отпила кофе – и острее почувствовала мерзкую неловкость, к которой, если честно, не хотела иметь отношения. Конечно, она бы не бросила Макса, но… раз так, разве не имеет она права на объяснения?

– Крыс не любит бессмысленные споры, – осторожно сказала она, разглядывая следы. Какое-то время они тянулись цепочкой, потом резко пропали.

– Тебе не плевать, что он любит? – буркнул Макс.

– Ты их вообще-то тоже не любишь, – напомнила Ася, увидела, как Макс покраснел, и нервно рассмеялась. – Ну правда. Больше похоже на… «Ты меня бесишь, понял?»

Причем на пустом месте. Да, Максу Крыс не стал закадычным приятелем: маловато общего, да и разница в возрасте – лет пять – давала о себе знать. Но кое-что их роднило: начитанность, например, и специфичные семьи. Сын судьи просто не мог не понимать генеральского сына в некоторых заскоках… Или в заскоках и дело?

– Нет, ты чего! – Макс улыбнулся, кажется, искренне. Они прошли детскую площадку, миновали голубятню и снова вышли на улицу. – Честно, все хорошо! Я просто решил… – Он отбежал к кусту сирени и сорвал несколько белых соцветий. – Прогуляться с тобой, вместо того чтобы ехать в прокуренной тачке! Вот! – Вернувшись, он протянул букетик Асе и нагло добавил: – Но достаточно быстро, не останавливаясь каждый раз, когда тебе надо поправить ремешок босоножки!

Слабая отмазка, что сказать. Ася прижала к себе кофе: стало вдруг прохладнее. Макс никогда ей не врал, даже по мелочам. С другой стороны, еще сильнее портить ему настроение не стоило. Оставалось одно.

– Ах ты! – Хихикая, она топнула ногой, забрала букет и легонько хлестнула им Макса по щеке. – Я тебе отомщу, вот возьму и с горы сброшу, понял?!

Он, похоже, не заметил, что смех натянутый. На лице читалось наивное облегчение.

– Сначала догони! Последние сто метров бегом – ма-а-арш! – И тут он перешел на рысцу. Пришлось последовать его примеру.

Спор не выиграли и не проиграли: пришли одновременно с тем, как подъехала «хонда». К удивлению Аси, первой оттуда выпорхнула ВасВас, продефилировала мимо со словами «Физкульт-привет, молодежь!» – и унесла один из стаканов с кофе.

– Твой, Макс, – грустно, хотя не очень, прокомментировала Марти, выбираясь с переднего сиденья. Черное платье на ней оказалось, как обычно, чуть длиннее футболки, «только срам прикрыть», как сказала бы Асина мама. – Мы ее по дороге поймали, и она его отжала…

«А я не очень старалась отстоять» – читалось во взгляде. Ася поняла; Макс если и догадался, то не подал виду.

– Пофигу, обойдусь, припомню ей, чтоб какой-нибудь норматив зачла! – Он сверкнул привычной веселой улыбкой. – Ну что, Кир, без пива?

– Без пива, – ровно ответил Крыс. Он глядел с интересом натуралиста. Асю это напрягало, и она знала: Макса тоже. – Ладно, я поехал. Вскрытие.

– Смотри, не распускай там руки со всякими… трупами и трупессами, – хохотнула Марти, наклонилась и чмокнула его. Глубоко так чмокнула.

– Пока, – сказала Ася. Макс тоже что-то пробормотал, Марти выпрямилась, и «хонда» сорвалась с места.

На истории я все думала об «утренней физкультуре». Да что с Максом, что? Мелькали даже совсем глупые мысли: может, я смотрю не туда, может, он… Марти ревнует? В нее сложно не влюбиться; будь я парнем, я бы влюбилась. Она такая вся контрастная, живая, такая не такая! Но нет. Вряд ли.

На контрольной по геометрии я отвлеклась: последняя все-таки, только бы не получить двойку. Но когда мы с Дэном и Сашей, задержавшись в классе, пришли завтракать, Макс и Марти уже сидели за столом и ругались.

– Да ничего такого, я хотел… – Макс сутулился. Перед ним стоял граненый стакан, полный отвратительного бочкового кофе. Марти подавалась вперед всем корпусом и напоминала стервятника. Разве что не клевалась:

– Выставить себя идиотом! Так это выглядело! – Макс открыл рот, но она не дала перебить. – Если хотел проверить, врубит ли Кирилл сотку и рванет ли к школе, то говорю сразу, тащились мы на двадцатке! – Марти стукнула своим пустым стаканом и спросила уже мягче: – Ну что он всех вас так парит? Он классный. И… – Тут она увидела меня, быстро натянула улыбку и сказала громче: – О, наконец-то! Опять дают мерзкую овсянку. Я бутерброды взяла в буфете. Будете?

Мы с Дэном и Сашей сели, начали есть, а Марти как ни в чем не бывало заговорила об экзаменах. Макс прожигал глазами то ее, то нас. Вид у него был ужасный, будто вот-вот то ли взорвется, то ли под пол провалится. Не выдержав, я протянула руку через стол и коснулась его сжатого кулака.

– Хочу выйти на крыльцо, подышать. Пойдешь со мной?

Он поднялся молча, а остальные тактично не стали вмешиваться. Мы привыкли. Нам не надо говорить, чтобы понять друг друга. В горах, где не перекричать ветер и эхо, это иногда очень важно. В жизни тоже.

Макс, все такой же хмурый, уселся на перила крыльца и опять сильно ссутулился. Ася остановилась напротив и потрепала его по плечу. Решившись, спросила прямо:

– Ну что с тобой? Чем Марти провинилась?

Он опустил голову и выпятил нижнюю губу. Эту детскую гримасу Ася помнила с пятого класса, но сейчас не засмеялась. Нет. Больше она не уступит и не даст ему увиливать. Что-то он явно вбил себе в голову, но что?

– Видела ее платье? – проворчал наконец Макс.

Ася все-таки невольно улыбнулась. Обсуждать наряд подруги со своим парнем?

– Если это можно назвать платьем, – ответила она. – Но оно такое… симпатичное же. Это ее, ей идет. Мне бы не пошло. – Она попробовала тоже пошутить: – Как и тебе.

Макс начал раскачиваться взад-вперед, ну ни дать ни взять сердитый петух на жердочке. Нет, поднять ему настроение юмором явно не выйдет.

– Ты ее столько лет знаешь… – все же не сдалась она. – Тоже мне мамка-нянька.

Макс только хлопнул себя по лбу.

– Вот именно, я ее столько лет знаю и знаю всех, с кем она общается…

– И тут она привела кого-то со стороны, – строго оборвала Ася. Она не то чтобы начинала злиться, но все же нервничала. Зашевелилась вдруг неприятная догадка. – Красивого. Остроумного. С большими способностями. Успешного.

Макс глянул исподлобья – так, что даже стыдно стало. Ася облизнула губы, сглотнула. Глаза Макса спрашивали: «А я, выходит, не успешный?» Ответить было нечего, и она просто добавила слово, которое неразумно забыла:

– Взрослого.

– Левка еще взрослее, но другой совсем, – взгляд Макса смягчился, стал скорее задумчивым. – Открытый. Почти все на лице. Не… не пытается никого присвоить.

«А Дэна?» – чуть не спросила Ася. Для нее то, сколько эти двое бывали вдвоем, вплоть до того, что Дэн оставался у Левки на ночь и раз за разом что-то для него рисовал, было настоящим «присвоить». Ее это не смущало, просто удивляло: ну такие разные, так по-разному на все смотрят, и вот… но Дэн не был другом детства Макса, одной из его «младших сестренок» и «курочек». Возможно, тот понимал, что не может в это лезть.

– Красота! Среди бегущих первых нет и отстающих, – продекламировал вдруг Макс.

Ася хорошо поняла, что он имеет в виду, но допела нехотя:

– Бег на месте общепримиря-ю-щий. – Она заглянула ему в глаза. – Нет. Так не бывает, Макс, мы все взрослеем, и в нашу жизнь приходят новые люди. Ты не можешь вечно отгонять их вилами. – Она опять постаралась улыбнуться. – А Крыс еще и полезный. Кофе может напоить, со здоровьем помочь, дружить с ним надо!

– Может, я не хочу… – Макс только насупился.

– Ты сейчас как ребенок, – с легким раздражением бросила Ася. Она не понимала, куда вести разговор, чтобы в нем появился хоть какой-то смысл. – Какой-то… Питер Пэн немножко, вот.

– Фу! – Макс аж язык вывалил. – Омерзительный тип! – Он подумал, даже голову почесал и добавил: – Хотя ты права, Асён. Мне не должны на каждом шагу мерещиться Вэнди и Тигровые Лилии.

– Марти скорее фея Динь-Динь… – задумчиво возразила Ася.

– Которая в фильме спелась с капитаном Крюком! – Лицо Макса опять стало смурным. Ася поймала себя на спонтанном сердитом желании – спихнуть его с «жердочки», но только опять зазвенела неискренним смехом и велела:

– Не оскорбляй так Крыса! Он кто угодно, но не пират, он…

Она осеклась: в глазах Макса опять проступило то, что очень ей не понравилось. В первую секунду она даже приняла это за ревность, но быстро поняла: нет.

– Он такой, как ты описала. – Макс кивнул. Каждое слово точно тянули из него клещами. – Красивый. При деньгах. Успешный. И взрослый, в том самом смысле, в каком я, кажется, никогда не буду.

– В каком это? – Ася встревожилась, она-то имела в виду возраст. Макс вздохнул особенно душераздирающе, а ответил так глухо, будто кто-то мог его подслушать.

– Он прекрасно знает, что делает. Он будет помогать людям. Как, собственно, и все вы – издатели, химики, милиция.

– Дэн тоже твор… – начала Ася.

– Да не в творчестве дело! Оно – тоже полезная штука! Работы Дэна уже не перепутаешь ни с чьими больше, – отрезал Макс. – Он тоже себя нашел, это другое. А я… – Он спрыгнул с перил сам. Склонился к Асе и взял ее за плечи. – А я что-то все меньше понимаю, чего хочу, Асён. Точнее, не уверен, что хочу правильного. – Он потупился. – Я… я недоразумение какое-то. Например, опять вот космооперу переписываю. Не верю я сам себе. Чего-то не хватает, все картонное. И «Звездными войнами» воняет, спасибо Дэну, что подсадил меня на эту иглу.

Макс произнес последнее с таким праведным негодованием, что Ася все-таки улыбнулась. Но на душе, по правде говоря, скребли кошки.

С книгами Макса – сплошь «иномирными» – Асе было сложно. Она в принципе не любила эти жанры, предпочитала оставаться на Земле, если речь, конечно, не о сказках и подростковой литературе, а именно о чем-то «серьезном и взрослом». Макс претендовал на это. Писал про пришельцев и эльфов, а она их даже представить не могла, не то что понять. Сложными пафосными конструкциями. Высокопарными диалогами, лучшим в которых были редкие шуточки. Скомканными любовными линиями. Женщины – сплошь неженки, в которых Ася узнавала себя, ни одной Марти, Ники, Сашки… Еще тяжелее было оттого, что у романов «Огненные галактики» и «Я разрушу твой замок» существовало уже по шесть недописанных версий. У героев менялись имена, расы, возраст, пол. И вот… пошел седьмой раз. Седьмое умножение на ноль.

– Сын генерала Гордеева, – тихо, горько продолжил Макс, – может пойти в Горьковский. Батя так и говорит, мол, поддержим, по офицерским делам у тебя брат с сестрой, а ты давай, дерзай! Но… – Руки его опустились. – Сейчас ощущение, что я никогда ничего не допишу. Не смогу. Скорее всего, и не поступлю. Там творческий экзамен, во время учебы всякие сраные публичные чтения, где все друг друга говном мажут, я… – Он всмотрелся в Асино лицо и легко угадал вопрос в ее глазах. – Нет, Серпентинка, ты права. Крыс ни при чем, Крыс просто напоминание, каким можно быть после восемнадцати. А я – пример, каким не надо.

– Макс, – пролепетала Ася. Быстро шагнула ближе, обняла его, уткнулась лбом в грудь. – Дурак! Прекрати! Ты – как раз пример того, каким надо быть, а он…

– В нашем курятнике не может быть двух петухов, – сказал Макс поверх Асиной головы. – Вот я и бешусь. Забей, а?

Ася подняла глаза, расцепила руки. На губах Макса играла улыбка. Ненастоящая.

– Не забью. Буду помогать тебе. С творческими заданиями, с чтениями, со всем…

Прозвенел звонок. Прежде чем Ася бы закончила, Макс подхватил ее на руки, чмокнул в макушку и ринулся к дверям.

– Ну… тогда не пропаду! – выдохнул он не очень уверенно, но уже веселее. – Помчались! Алгебра!

– А мы еще… – начала она, но Макс уже выносил дверь плечом.

Они не договорили. Ася это чувствовала. Но настаивать не решалась.

Смерть первая. Цветочная колдунья

– Ларочка…

Она побежала быстрее.

– Ларочка, славная моя…

Глянув на свои запачканные землей руки, она заскулила от ужаса. Когда? Зачем?..

– Ларисонька… – промурлыкал знакомый голос в третий раз, а окна домов, мимо которых она бежала – всех домов до единого, – замигали лиловым. – Стой! Стой, детка! Дай мне тебя поблагодарить!

Но останавливаться было нельзя. Остановится – и все. Остановится – и будет как тогда, как с теми. В университете. В те годы, когда она еще во что-то верила.

– Ну же, Лариса… Персефона… – мигающие окошки зажигались фиолетовыми цепочками, словно преследуя ее вместе с голосом. – Теперь тебя ведь зовут так?

Почему не домой? Почему не в участок? Не в магазин?.. Но она бежала, бежала по заданному кем-то маршруту, и набережная уже маячила впереди. Блеснули фонари – снова лиловые. Ватные ноги наконец подкосились. Она очень устала. Она бежала слишком долго, от самого мертвого дома, из-под крыши которого таращились каменные девы, плетущие нити судьбы. Мойры. Первая лиловая вспышка нашла ее там.

– Умница, – шепнул голос. – Умница, а теперь давай. И мы снова будем дружить.

И она подчинилась – будто не могла не. Вынула старое распятие из кармана куртки. Задержала в руках, цепляясь взглядом за костяную фигурку Христа. «Спасите. Спасите…» Побелевшие губы шептали совсем тихо. Но голос услышал и только рассмеялся.

– Он? Тебя, детка? Нет, не спасет. Они там любят чистеньких. Бросай.

Любят. Крест упал в воду, течение стремительно поволокло его по дну. Она не видела, но чувствовала. И чем дальше уносило распятие, тем гуще наливалась тьмой московская ночь, грязная от выхлопов, брюхатая от звезд и обезлюдевшая. Клубилась тьма и внутри. Такая, какой не было, даже когда глупая юная девушка окружала себя черными свечами.

– Молодец, – голос стал удаляться, но напоследок пророкотал: – А теперь фас.

Кажется, он коротко свистнул. Фонари мигнули и из лиловых стали багряными.

Когда тяжелые челюсти сомкнулись на горле, а лапы врезались в ребра, она просто зажмурилась под оглушительный хруст и обвисла на резных перилах. Мелькнула одна мысль: он бы обязательно спас и от голоса, и от Зверя. Если бы не погиб. Из-за нее.

Одна из Мойр щелкнула ножницами.

Бар «Бараний клык». Сложное утро

Бежевый плащ висел на спинке стула, а хозяин уткнулся в ноутбук и не обращал внимания на барный гул. В его внешности – широкая кость, седеющие виски, курчавые волосы – не было ничего неординарного. Не было и в компьютере, на котором красовался логотип – надкушенное яблоко. Ну разве что надкусить его успели дважды, не только справа, еще слева. Двое. Хозяин ноутбука отлично это помнил.

В приоткрытое окно влетела бабочка, опустилась на сжимающую компьютерную мышь руку. Кожа на запястье была смуглая, грубая, но колючие лапки явно защекотали ее, мужчина улыбнулся. И добавил в таблицу пару записей. Возможно, о бабочках.

– Приперся, расселся, да еще игнорируешь? Засранец! – Зиновий опустился напротив, шумно поставив на стол две стопки и бутылку. – Здорово, братишка.

Семейное приветствие. Тоже ничего неординарного.

Гость поднял глаза – карие, теплые, пытливые. Совсем не как у сына, сын пошел в мать. Зиновий должен был уже привыкнуть и все равно бесконечно удивлялся, насколько они отличались друг от друга: спокойный, статный, бесконечно усталый отец и вечно чего-то ищущий сын с тайной в глазах.

– Заработался, извини. – Брат улыбнулся и сам разлил водку по стопкам. В колонке вместо Михайлова вдруг заиграл Бах. – Здравствуй. Как дела?

– Процветаем, не жалимся! – Зиновий не без злорадства огляделся. Завсегдатаи не понимали, куда делась нормальная музыка. И все же статус требовал принять оскорбленный вид: – А ты мне этим кошачьим концертом народ не распугивай! – И все же менять музыку он не стал, поднял стопку. – Ну… за свиданьице?

Они чокнулись, выпили и одновременно поставили стопки на стол. Стоило и о закуси подумать, но Зиновий понятия не имел, чему брат сейчас порадуется. Салу? Финикам? Блинам? Или вообще конфетам? Его вкусы менялись с эпохами. Гурманом он был тем еще, и если не понимал какие-то людские ритуалы, так только посты.

– Ты много времени проводишь здесь, – тем временем заговорил он. Намек был ясен. – Больше, чем раньше. Что… необычный контингент подобрался?

– Ну, не все же мне просиживать в офисах, – пожал плечами Зиновий и встал. Семейного общения расхотелось резко. – Извини, отойду, клиенты. Я…

– Да, тут занятные люди. – Брат будто не слышал, взглядом пригвоздил к месту. И ничего было не сделать. – Очень, очень… вестерн один вспомнился, знаешь? «Великолепная Восьмерка».

– Семерка. – Зиновий поморщился. Своими маленькими слабостями он предпочитал не делиться. – Так то кино звать. И вроде они в конце все… умерли?

– Восьмерка, – непреклонно поправил брат. – Не помню. Вроде кто-то выжил.

– Кто-то, – процедил сквозь зубы Зиновий. Глаза брата сузились. Угрожающе или предупреждающе?

– Да, я вспомнил. Отличный фильм. Рад, что ты наконец увлекся правильными сюжетами, а не теми, где коты чинят примусы и голые толпы бегают по улицам.

Шутка уровня «бог», хотя постойте… Зиновий расхохотался, поднял ладони, сдаваясь:

– Грешен, грешен, но нет, и не подумаю такое вытворять. А ребята… – он даже почти решился сказать «славные». Правда так думал. Решился попросить кое о чем, хотя давно ни о чем не просил, но его опередили:

– Смотри за ними. Кто-то полезен. Кто-то опасен.

– Ага. – Игра в иносказания начинала утомлять, но все же приходилось спрашивать непрямо, без настоящих имен. – Кальвера[13]. Да?

Брат глубоко вздохнул. Похрустел широкими пальцами, помассировал виски. Когда он заговорил, тон был тусклее пыли на потолочных плинтусах.

– Как видишь, все настолько плохо. Зверь на свободе. И он тоже недалеко. Прорывается, ищет лазейки. Жертвы вспоминают его, чародеи тоже. Он вот-вот сможет ненадолго воплощаться, и я не знаю, что он тогда выкинет.

– Нагнетаешь? – фыркнул Зиновий, хотя желание выпить усилилось примерно вчетверо. – Нашел к кому идти. Сами намудрили со всеми этими прок…

– А твои отмороженные сотрудники за ним не уследили! У вас Ад или проходной двор?! – Бросив это, брат захлопнул ноутбук. Зиновий парировал упрек привычно:

– Половину моих «отмороженных» ты уволил сам. Это даже отражено в паре религий. – Он усмехнулся. – Ты отдаешь мне все кадры, которые тебя подвели, и ждешь, что они не подведут меня? Почему ты считаешь, что мне проще?

Таких «почему» за долгое существование Вселенной у них накопилось много, иногда сдержаться было невозможно. Но вопросы всегда оставались риторическими: заедались, запивались, замаливались, замалчивались – не более. До следующего дождя из падших ангелов, не умеющих даже составлять докладные записки.

Брат поднял руку, на которую снова села бабочка. Некоторое время задумчиво созерцал трепещущие крылья, затем снова вскинулся. Сам понимал, что наехал зря: можно подумать, его сотрудники не упускали опасных существ, не теряли информацию, не влюблялись в смертных, не попадались в ловушки. Офис есть офис. Все косяки общие.

– Белые, – сказал он, щурясь. – Есть идейки?

– Нет. – Это не был ответ. Зиновий сжал зубы. – Нет, ты не посмеешь. Лорд же…

– Почему нет? – Очень медленно брат поднялся. Тронул стопки – и они пропали. – Лорд, как вы его зовете, поймет, простит…

– Да он делает все, чтобы вестерны не сбывались! – Зиновий повысил голос. Под тихий хорал Баха к нему повернулось несколько голов. – Помяни мое слово, нет ничего чудовищнее вестернов! На Земле время того, что там творится, прошло. И…

– Время того, что там творится, – отрезал брат, – никогда не пройдет. Нигде. К сожалению. Видимо, плохо мы все работаем. Слышишь? – Он прикрыл глаза. Бах смолк, вместо него пришел Морриконе. И стало холодно до боли в ребрах. – Слышишь… но не бойся, фигуры придется расставлять еще долго.

– Я тебя!.. – начал Зиновий, но замолчал. Что, если разобраться, он мог возразить?

Когда-то Кальвера слишком хорошо их обоих обхитрил.

– Присматривай. Наблюдай. Береги. – Брат улыбнулся той улыбкой, за которую ему прощалось все, – и медленно растаял в воздухе. Но главная тема из «Хорошего, плохого, злого» продолжала играть.

Арка 2. Чайка, Принц и Монстры

13.06.2006. Ника

Кто-то ищет себя годами, кто-то находит лет в десять. Как нашла я – помню хорошо, даже дату – эту. 13 июня ровно два года назад. Потом были документы в академию, и нормативы, и бесконечный срач с отцом… но сначала вот то 13 июня. Тогда я поняла две вещи:

В детстве я не была больной.

Взрослая я вот-вот сверну не туда.

Семилетняя Ника понимала: висящий на стуле халат – не монстр, отгрызающий головы, а стучащая в окно ветка – не лапа дракона. Еще лучше она понимала, что, когда вырастет, перестанет все это даже замечать, будет сразу засыпать без задних ног, зарывшись в подушку. Но какая разница, что будет потом? Ведь сейчас ей страшно. И кажется, ей не дадут повзрослеть. Те, кого съедают монстры, не взрослеют.

Ника впилась в одеяло, зажмурилась. Жаль, не спасет от скрежещущих ударов: ветка била о стекло, била, оставляя мокрые следы. Дождь шипел. Нет, рокотал. И даже в рокоте был слышен скрип, с которым открылась дверь. Нет, не дверь. Дверца шкафа. На щелку. Пока на щелку.

«Бред-бред-бред! – отстукивало у Ники в висках. – Нет. Нет. Нет».

Но щелка становилась все больше, и из нее лился недобрый лиловый свет. А потом в комнату начало забираться что-то – длинное, черное, со вздыбленной шерстью. Когти драли ковер на полосы. Рокот дождя тонул в низком рычании. Ника не могла закричать. Никогда не могла. Кто-то крал у нее голос. Всегда крал.

Постепенно существо, похожее на облезлого пса, меняло облик: выпрямлялось, вставало на две ноги. И вот это уже человек или что-то вроде: улыбается, наклоняется над кроватью – глаза вареные, кожа серая. С волос капает: вода и что-то красное, липкое.

Здр-равствуй…

Рот растянулся, пахнуло гнилым мясом. И у Ники прорезался голос:

– ААААААААААААААААААА!

Я видела тучу фильмов разной степени ужасности, ну где ребенка преследует монстр из шкафа, из-под кровати. С тучей разных концовок, где ребенок эту тварь побеждает, и где его сжирают, и где сжирают заодно его семью. Я таким засматривалась, и потому папа, когда я заорала ночью впервые, мне не поверил. Даже стал стыдить, типа: «Большая, в школу скоро, а ведешь себя как трехлетка». Я не осуждаю, сама бы офигела. И надо отдать ему должное, пару раз он даже влетал в комнату с табельным оружием (ха, надеюсь, не меня думал пристрелить). Но дверца шкафа всегда захлопывалась одновременно с тем, как распахивалась дверь в комнату. Ковер был цел.

Отец мне не верил, а еще у него был «сложный период принятия». Ну, того факта, что Марти не совсем обычная дочь не совсем обычной матери. Они с Владимиром Петровичем только три года как снова начали близко дружить, и «ведьминские делишки» папе не особо нравились. В хорошем настроении он звал тетю Веронику шарлатанкой, в плохом мог и затереть про сатанизм, хотя не так чтобы упарывался по религии. За глаза бухтел: понимал, что девать меня некуда, что к Марти я привязана, ну и что Лукин ему сломает челюсть, если такое услышит про свою ненаглядную. Короче, с друзьями папа был паинькой, а вот про «почистить квартиру от демонов» даже пикать не давал. Вместо этого тиснул меня к врачу. Ну а тот, ясно, выявил «легкую тревожность». Гладя меня по голове, сказал:

– Типично для этого возраста! Скоро в школу, волнуется ребенок. Попейте витаминчиков. И поменьше смотрите телевизор.

Он был добрый. Я даже поверила. Но это продолжалось. Лиловый свет, зверь, превращающийся в разлагающегося мертвеца, когтистые лапы, тянущиеся ко мне. Он ни разу ничего не сделал. Но мне было достаточно. На третью неделю мне выписали успокоительные посильнее, но и это не помогло.

Я долго не решалась, но в конце концов все же рассказала Марти. Упросила не впутывать маму: боялась, что если тетя Вероника начнет настаивать на помощи, наши семьи поссорятся. Просто попросила совета. И она, подумав, предложила:

– Попроси защиты от этой гадости. У кого-то хорошего. У Бога, например.

Марти не носила крестик, я тоже, и о Боге мы не разговаривали. Я не знаю, что дернуло меня за язык спросить:

– А он точно есть? Вы верите?

Марти пожала плечами и удивила меня еще больше:

– Ну, да, как и все белые ведьмы. – Она помедлила. – Нет, мы не уверены, что он просто добрый бородатый дядечка, думаю, он и сердиться может, но…

– Не хочу ему ябедничать. – Тут я, кажется, покраснела как рак. А Марти расхохоталась.

– И не ябедничай! Просто… ну пообещай что-нибудь, не знаю. Быть хорошей. Помогать другим. – Она сделала страшные глаза. – Нести справедливость! Ты и так все это делаешь.

– А так будет похоже на какой-то торг, – с сомнением возразила я. – «Я съем кашу, если ты купишь мне шоколадку».

– Мне больше нравится, – важно заявила Марти, – «Я куплю шоколадку тебе, а ты – мне». Равнозначные вещи. А иначе какая-то глупость.

В этом был смысл. И я решила попробовать.

Тварь пришла в следующую же ночь, хотя я заклеила шкаф скотчем. Обратилась, нависла и будто почуяла, что я что-то придумала: зарычала громче, вдруг посмела схватить когтистыми пальцами за лицо.

– Хорошенькая девочка… дай поцелую?

Я сжалась, но открыла глаза, хотя обычно жмурилась поскорее. Не в этот раз. Я пялилась, пялилась в мерцающие глазницы, не дергалась и не морщилась, хотя оно все ниже наклонялось и все сильнее воняло. Я понимала, что меня сейчас вырвет какао, которое я на ночь выпила, но я упорно, остервенело повторяла про себя:

«Послушай, я не самый бесполезный ребенок. Послушай, я же так стараюсь. Послушай, как он смеет меня трогать? Помоги… спаси… и я буду делать так, чтобы никто не смел тронуть никого. Клянусь. Клянусь».

Тварь почти коснулась синюшными разлагающимися губами моих губ, когти впились мне в виски, точно она собралась сдавить мой череп. Но тут я увидела это – ослепительную солнечную вспышку под потолком. И кажется, чьи-то светлые спокойные глаза в пустоте. Из этой пустоты мне ободряюще улыбнулись и… я осталась одна. С удивительно спокойным сердцем.

Следующие девять лет меня не беспокоили. Я вообще забыла о тех кошмарах. Вспомнила один раз – классе в 8-м, когда мы гуляли возле заброшки, Санька влезла на карниз и в одном из окон ей померещилась чудовищная собака с широкой улыбкой. Я тогда много думала. Пыталась понять, могла ли это быть моя тварь. Отмахивалась от этой мысли: нет, конечно.

Вроде я жила так, как обещала: всем помогала, за всеми присматривала. Но что-то шло неправильно, я сама чувствовала. Когда, например, открывала сайт своего будущего факультета в университете печати. Или видела в криминальных передачах жестокие убийства. Я все лучше понимала, что не хочу писать об этом, даже так храбро и сильно, как Политковская. Нет. Я хочу уничтожать тех, кто убивает таких, как Анна. Она потрясающая, и ее однажды могут убить, как Хлебникова[14]. Уже пытаются.

Не говоря уже о стариках, бездомных и детях, чьи смерти даже не будут громко расследовать. Таким оно было – мое «купить шоколадку тому, кто уже купил ее тебе». Но приняла я это не сразу. Только после одного сна.

Ветки стучали в окно. По асфальту с рокотом бежали потоки дождя. На стуле висел длинный прорезиненный плащ – занял место папиного халата.

Ника спала у Марти. Лукины уехали в отпуск, и подруги ночевали вместе: Марти загорелась сделать ремонт в комнате, Ника помогала. Как всегда, вместе они делали все. Цеплялись за время, которое могли проводить вдвоем. За каждый день. Вот и сегодня все вымыли после переклейки обоев, частично вернули на места мебель, надулись винища и завалились по разным комнатам дрыхнуть. Ника не сомневалась: отрубится, едва упав на подушку. Так и вышло. Сны навалились мутные, душные. В них красивая женщина лет сорока корчилась от боли на сиденье в самолете, а окна его покрывались черной плесенью. Ника возилась, стонала сквозь зубы, рычала от ярости, силясь очнуться. И смогла.

Так-так-так…

Будто воткнули в живот раскаленный крюк и дернули. Ника просто открыла глаза, уставилась в потолок. В комнате горел ночник-полумесяц, который она забыла выключить, на улице шелестел ливень. Тепло. Спокойно. Нормально.

Нет. Ни хрена.

Ника пролежала минут пять, не понимая, почему ей страшно, почему она не может уснуть снова, и, главное, что ей это напоминает – такое отвратительное, скользкое, странное? Объелась пиццей? Вино было плохое? Или…

«Беги», – прошептало вдруг что-то внутри, и Ника аж подпрыгнула.

Раскололся надвое ночник, точно кто-то сдавил его в кулаке. Розетка чихнула снопом лиловых искр, смеясь над украшающей дверь табличкой «Мордевольт[15] не пройдет!» А потом дверца старинного резного шкафа Марти открылась.

У Ники снова не было голоса. Она не смогла закричать, когда в комнату вылезло сначала черное существо, похожее на собаку, а затем мужчина – совершенно обычный, среднего роста, плечистый. Он двигался так непринужденно, будто прогуливался по чужим шкафам каждый божий день. И был очень рад месту, в которое забрел. Он даже на мгновение руки раскинул, как для объятий, а потом воскликнул:

– Ника. Ника. Ника!

Черноволосый, смуглый, не старше пятидесяти. Ника различала черты так ясно, будто мужчина и темнота существовали отдельно. На отвороте пиджака даже виднелся блестящий значок – два каких-то переплетенных цветка на алой эмали.

Тварь опрометью пересекла комнату, прыгнула на кровать и улеглась у Ники в ногах, не переставая низко рычать. Тепла от нее не чувствовалось, наоборот – острый холод. Мужчина остался стоять: опершись спиной о шкаф и закинув руки за голову, оглядывал комнату. Вид был поэтически-задумчивый, будто он попал в знаменитый музей, где шедевром был каждый предмет, включая стулья смотрителей.

– Ника-Ника… – нараспев повторил он в четвертый и пятый раз.

Голова опустела. Ника… не удивлялась. Не удивилась она и когда мужчина прекратил созерцать цветную люстру с подвесками и улыбнулся. Улыбка была странная: скалящаяся, скошенная – такие рисуют злодеям в мультфильмах. Ника вспомнила Бориса Баденова из «Шоу Рокки и Буллвинкля»: кажется, он улыбался так, а еще у него была шляпа, буквально вопящая о коварстве. Мрачный плащ. И помощница, напоминающая обглоданную летучую мышь. У этого человека – человека ли? – не было ни шляпы, ни плаща, ни помощницы, только собака, мультяшная улыбка и значок на пиджаке. Но от него пятилась сама ночь. Незнакомец посмотрел Нике в лицо и заговорил:

– Вот кого мой дружочек так любил пугать. – Он кивнул на лежащее чудище. – Кстати, зря вы его боялись, малышка. Пока он в заточении того чудака, только и может ходить через шкафы да рычать. Никакого пожирания младенцев. Эх.

– Кто вы? – сдавленно спросила Ника. Она продолжала ощущать тяжесть и холод покоящегося в ногах существа. Оно теперь скалилось, обнажая крупные клыки. Улыбалось. Так же мультяшно, как хозяин.

Мужчина не ответил и продолжил:

– Смелая лишь на словах. – Улыбка стала еще неестественнее, злее, а взгляд цепче. – Ну же. Почему опять не предложите Ему шоколадку? Давайте посмеемся вместе?

Ника замерла. Одной фразой незнакомец вышвырнул ее в прошлое, в ту ночь, когда тварь, ныне и не думающая обращаться в мертвеца, пыталась ее поцеловать. Да откуда он знает? Она же ничего даже вслух не говорила! Язык одеревенел, прилип к нёбу. А мужчина, не отрывая от нее взгляда, вкрадчиво сообщил:

– Я пришел проверить вашу память. Пора, думаю.

– За… зачем? Что пора? – прохрипела Ника и дернула ногой. Существо лязгнуло зубами. Мужчина строго погрозил пальцем сначала ему, а потом и Нике.

– Сами знаете, такие времена, все нужно проверять. Знал бы Он, какую я ему оказываю услугу… И бесплатно! – Он даже руками всплеснул. – Бесплатно, милая, а что ныне бесплатно?!

Стало тошно и еще более холодно, захотелось отползти и забиться в угол. Теперь она точно знала: у шкафа не человек. Даже не мультяшка. Рокки и Буллвинкль не помогут.

– Вы… – у нее была только одна догадка, кто – кроме галлюцинации, конечно, – это может быть. Стало жаль, что крестик она так и не носит, даром что крещеная. Мужчина округлил глаза в комичном ужасе:

– Нет! Нет, что вы, моя девочка! Я хуже. Ну а вы? – Тут он подался поближе всем телом, как борзая, почуявшая дичь. – Куда идете? Статейки писать? За подружками? Полезно… куда полезнее того, о чем вы подумали, когда решили, что вас скушают!

Он, нисколько не скрываясь, читал ее мысли. Читал, но не спешил осуждать, просто констатировал, чему-то про себя радуясь. Именно это было омерзительно. Нику затрясло. Она вдруг подумала: а что будет, если к сегодняшнему рассвету она сойдет с ума? Если Марти найдет ее трясущимся обделавшимся комком под кроватью? Если…

– ВЫ КТО?! – громче повторила она в пустоту.

Незнакомец не ответил: беседа явно ему наскучила. Прошел к столу, стал ворошить тетради Марти. Периодически он цокал языком, восторженно покачивая головой:

– Ах, как чудно-то… какие сочинения! Про Воланда, значит, пишем, про его необходимость в мироустройстве? О-о! – Он обернулся к Нике и, окончательно переходя на «ты», спросил уже с нескрываемым нетерпением: – Ну? Что, узнаешь меня? Конечно, узнаешь, это же я! И подруга твоя меня наверняка знает, хотя ее я бы просто придушил вместе с мамками, няньками, дедами… – Лицо исказила жуткая гримаса ненависти. – Отродья ведьм… Впрочем, ладно, с этими позже поквитаемся. – Он бросил тетрадь обратно на стол. – Так что там с твоим обещанием? Оформляем возврат?

«МАРТИ, МАРТИ!» – отчаянно звало что-то внутри, но Ника молчала. Не звать подругу. Не надо. То, что происходит, похоже, касается только ее. И пусть она пока не понимает, что именно происходит, придется разбираться. Как всегда. Но сначала…

– Вали, – собираясь, шепнула Ника. Она всеми силами старалась не отвести взгляд. Мужчина выгнул брови:

– Что-что?.. – Своей мерзкой рукой он теперь пытался отковырнуть маленькую иконку, которую Марти пришпилила к полке над своим письменным столом.

Ника повысила голос:

– Вали! Тебе я ничего не обещала! Ты точно не от Него! Убирайся!

Она окончательно собралась, дернула ногами, сбросив собаку на пол. Поняла, что все делает правильно: вместо того чтобы броситься, тварь взвыла и с легким чавканьем превратилась в дым. Черный сгусток поплыл к шкафу. А в сердце даже не всколыхнулся вопрос, которым прежде она задавалась не раз: «Так что, Ник? Есть Бог? Или только шоколадки?» Мысленно она готовилась к бою. Прикидывала, что может использовать. Поблизости были подушки, телефон и последнее ведерко с обойным клеем. Сойдет, чтобы метать в голову, но не задержит надолго, и…

– Ай, умница! Умница! – Ее мысль оборвали. Мужчина совсем не выглядел расстроенным из-за того, что его питомца прогнали, наоборот, неприкрыто торжествовал. – Да только «мы», «они»… есть ли разница?

Он усмехнулся и хлопнул в ладоши. Оставил в покое иконку, аккуратно водрузил в органайзер разбросанные карандаши и тоже проследовал к шкафу. Взявшись за дверцу, приоткрыв ее и комично задрав ногу, он обернулся в последний раз, неестественно вывернув голову под углом сто восемьдесят градусов. На Нику глянули ослепительно голубые, с совсем крошечными лиловыми искорками раскосые глаза.

– Ну, еще сразимся. Поймай меня, если сможешь. А пока спокойной ночи, милая.

…Утром ночник был цел, карандаши – разбросаны. Ника помнила, что ей вроде снился треш, но какой? Зато другое она вспомнила отчетливо и через несколько дней, собираясь от Лукиных домой, наконец решилась кое в чем признаться:

– Марти, я… не пойду в Полиграф. Мне в детстве другого хотелось.

Незадолго до сна мне в ящик как раз бросили буклет одного из новых колледжей МВД. Место гордо звалось академией, как в старых американских комедиях. Попасть туда было непросто, особенно после 9-го: сдавались более сложные экзамены. Но с буклетом лежало письмо от ректора: он приглашал меня как дочь старого сослуживца. Мне понравился герб – два скрещенных меча и орел с лилией в клюве, понравился бодрый приветливый тон письма. И я решилась.

Меня взяли. Я собрала вещи, и вот тут-то Антону Львовичу взбрело в голову позвонить папе. Поздравить, мол, «Смена достойная растет!» Вышло неловко: папа же ничего заранее и не знал. И никакого восторга, мягко скажем, не проявил. В итоге я уехала не очень-то счастливая, да и его оставила злым и встревоженным. Но поскольку училась я как целевик, помешать папа не смог и постепенно смирился. «У нас же династия», – до сих пор подлизываюсь я. «Хренастия», – огрызается он.

Одно херово. Я в академии уже второй год, но так и не обзавелась друзьями. Не считать же членов «Клуба фанатов сисек Белорецкой». Ну и плевать, ведь у меня есть Семерка. Тьфу… Восьмерка ведь. И что бы я там ни бухтела, это круто.

– С вареньем! – поздравила Ника Асю. Довольная именинница сидела на барном стуле и покачивала серебристой туфелькой. – Покоряй вершины, красота моя!

Ника вручила подарок – новые карабины, «кошки» и в придачу мощные, стилизованные под стим-панк защитные очки. Взвизгнув «Спасибо!», Ася слетела со стула, обняла ее и чмокнула – в нос ударил цветочно-цитрусовый запах. Ника улыбнулась: успела отвыкнуть. Курсантки в большинстве своем благоухали потом, а если пользовались парфюмом, выбирали тяжелые, взрослые запахи или мужские одеколоны.

– Ник… – Ася заискивающе глянула ей в лицо: – Надолго вырвалась? Нет смотра?

Академия была экспериментальной, продвинутой и потому довольно демократичной. Можно было иногда уезжать домой, не то что отлучаться на час-два, но с незыблемым условием: построения и прочее утром, днем и вечером, обязательно к посещению. Нике нечем было порадовать подругу.

– Нет. Зато ночное ориентирование есть. Так что еще часик побуду с вами и…

– Ясно. – Ася нахмурила тонкие брови. Нике стало неловко, но тут же в серых глазах подруги ожил лукавый огонек. – Пришла знакомиться с этим, да? Ну, с Крысом?

– Ну… – неопределенно повторила Ника и завертела головой. В таком количестве пьющих и разговаривающих людей обнаружить кого-то конкретного было проблематично. Оставив попытки, она поинтересовалась: – Что за парень-то? Марти все уши прожужжала, что классно целуется, умный и вообще какой-то едва ли не принц.

– Знаешь… – Ася задумалась. Было ясно: назвать загадочного Кирилла принцем у нее язык не поворачивается. – Он не то чтобы мне не нравится, и не то чтобы я его боялась, но он тако-ой вредный! Плохо, что я так говорю, но… вон, вон они, кстати!

Она махнула куда-то Нике за спину. Там был бильярдный стол; Зиновий иногда, под настроение, ставил его для гостей. Сквозь дым Ника различила Макса, Дэна, Марти и незнакомого парня, который только что ловко загнал в лузу красный шар. Марти отобрала кий, наклонилась, выбирая «жертву», но тут заметила Нику и расплылась в улыбке. Передала кий Дэну, схватила незнакомого парня под руку и потащила к стойке.

Ника молча ждала, пока они проберутся через толпу: встрепанная Марти в коротком черном платье и этот подчеркнуто аккуратный тип в светлой рубашке и джинсах. Подруга наконец подбежала и первым делом повисла у Ники на шее. В этот раз вместо духов хлынула дурманящая волна эфирных масел: лаванда, жасмин, кориандр.

– Убью когда-нибудь тебя, совсем на нас забила! – завозмущалась подруга.

Она всегда делала это так, что сомнения в собственном выборе начинали беспокойно скрестись в глубине сердца. Нике стоило огромного труда с ними справляться.

– Извини… ничего я не… жизнь такая! – Она погладила подругу по спине, потерлась щекой об ее волосы. Тут же наткнулась на изучающий взгляд парня, стоящего рядом. Ну и глаза… может, линзы? – Но я тоже очень скучала, правда.

Марти выдохнула, отлипла от Ники, привычно завела ей за уши черные вьющиеся прядки и бодро затараторила:

– Ну, знакомьтесь, что ли! Кирилл, это моя Ника, она же курсант Белорецкая. Ника, это мой Кирилл, он же доктор Крыс. Наконец-то вы видите друг друга, ура!

– Привет, – настороженно кивнула Ника. Повода для «ура» она пока не видела.

– Так во-от она, Вандервумен, – протянул Кирилл. – Похожа, правда. Привет!

Ника помнила мультик «Лига справедливости» и поняла, что это комплимент. Хмыкнула, расправила плечи, оглядела нового знакомого более цепко. Попыталась составить что-то вроде сводки примет, как учили. Высокий, спортивный, но не качок. Волосы жесткие, короткие, пепельные. Черты острые, лоб высокий, глаза яркие и насмешливые, часто щурится. Выбрит гладко, ногти подпилены, пахнет одеколоном – да и вообще слишком уж ухожен. Хорошо это? Плохо? Сволочь он? Нет?

– Что ж. Рада знакомству, – так ни к чему дельному и не придя, выдавила Ника.

Парень тоже разглядывал ее, но без особого интереса. Как смотрят на всем известную, красивую, но ничем не зацепившую статую в музее.

– Взаимно.

Нике не было обидно, но она удивилась: лет с двенадцати привыкла, что, знакомясь с ней, парни в среднем секунды по три задумчиво смотрят на ее грудь и только затем – в глаза. А Кирилл уже переключился обратно на Марти, усевшуюся рядом. Казалось, только она его и волнует, остальные так – приложение. Разве что на часы не поглядывал, слова цедил сквозь зубы. Нику кольнуло раздражение: нет, а что тогда он вообще тут делает? Она даже захотела доебаться – хоть поспрашивать что-нибудь про учебу, про медицину. Но забыла все слова: на ее глазах Кирилл вдруг отобрал у Марти сигарету, загасил, отправил в пепельницу. Ну сейчас получит, это же все равно что у дракона девицу отнимать! Ника злорадно усмехнулась, но зря. Марти не возгорела, расслабленно откинулась назад и уперлась затылком Кириллу в плечо. А он собственнически положил ладони ей на талию и посмотрел на Нику поверх ее головы очень красноречиво. Мое.

Наверное, звучит ебано. Ну, будто я ревновала в том смысле, в каком поет про это группа TaTu. У меня, как у многих, было время, когда я не совсем понимала, кто мне нравится: мальчики, девочки, и те и другие… но к тому моменту я уже разобралась. И все же мне правда жал факт, что вокруг Марти кто-то крутится, отпускает странные шуточки, цитирует фильмы и книги, которые она явно посмотрела и прочла без меня. Это отрезало меня. Поэтому я повела себя глуповато: накрыла руку Марти, лежавшую на стойке, и сжала, а она сжала мою – но Крыс продолжал ее тискать и жамкать за талию. Р-р-р. Хотелось стукнуть его и отогнать со словами «Дай нам вдвоем поговорить, блин!» Но я не успела совсем взорваться: Сашка пришла. И кстати, привела Левку, которого вышвырнул из машины собственный отец. Дальше все мы прыгали вокруг него. Может, за счет этого я никому не испортила вечер.

Накрыло меня только под вечер. Устала на ориентировании как собака, должна была вырубиться, как обычно, а вместо этого возилась, думала, возилась, думала – о том, куда мы все идем. Нет, за вечер Кирилл себя в моих глазах реабилитировал (ха, наверное, поржет, если прочтет это, и пошлет меня на хуй). Он Левке помогал, вполне нормально себя вел, я задала ему пару вопросов по судебной медицине, в которой он, оказывается, тоже немного шарит. И все-таки. Я себя как-то погано чувствовала. За бортом. Да. Так.

Загоняться было некогда. Пришли выхи – и я поехала к папе, проветрить башку. Думала, побуду наедине с собой. Кинцо посмотрю, все то, которое Марти успела нацитировать в баре. Про Шоколадную фабрику – это где «Все вокруг съедобно, даже я». Про Иерусалим – это где «Ты для меня ничто и весь мир». И ужасы всякие вроде «Ключа от всех дверей». А вот общаться ни с кем не буду. Пар спущу. Что вышло в итоге? Я сорвалась. Опять.

Почти как в детстве.

В нашем парке жил собачий табор. Мы это так и звали – «табор», сказать «стая» язык не поворачивался. Слишком много не дворняжек, а брошенных кем-то, явно породистых. Слишком часто они меняли один уголок на другой. И слишком по-человечески себя вели, не кусались даже. Не трогали ни пьяниц, швырявших в них бутылки, ни бегунов и велосипедистов, ни детей. Тихие. Ласковые. Довольно часто кто-нибудь забирал себе одного-двух псов. Мы тоже хотели, но родители не разрешали. И вот, сука, кому-то помешали. В ночь пятницы, когда я как раз шла домой, над парком гремела стрельба.

Нэна доплелась сама только до подъезда, по лестнице Ника перла ее на себе, чувствуя, что тащит теленка. Лифта не было. Открыв дверь квартиры, Ника опустила окровавленную собаку на ковер, повалилась туда же лицом вниз и в который раз порадовалась, что папа в командировке до завтра. Нет, она не жалела о своем поступке, только немного боялась. Не последствий. Себя. Балаклава липла к разгоряченному лицу, и Ника ее все же содрала. Подумала о новеньких белых найках, угвазданных кровью, – прежде всего о том, как трудно будет отстирать шнурки. Трясло и ломило, как в лихорадке. Так уходила ярость.

Нэна – большая помесь ньюфаундленда и, возможно, овчарки – вылетела Нике под ноги из густых парковых зарослей. А скоро вылетел и дрыщавый хер в камуфляже с ружьем наперевес. Слишком быстро, чтобы Ника успела подумать дважды и справиться с собой. Недостаточно быстро, чтобы не успела спрятать лицо. Наверное, сложная неделя. Наверное, невыпущенный пар.

Он был так разгорячен охотой, что даже не рыпнулся, когда она завалила его подсечкой. И не особо орал под градом ударов, потому что первым Ника свернула ему челюсть тяжелым берцем. И лупила, лупила, даже в гневе прекрасно отдавая себя отчет, как лучше не бить, чтобы никакой 105-й. Она и «тяжкие телесные» не хотела, сомневаясь, впрочем, что дойдет вообще до такого. Типа она знала. Живодерством он был известен на весь район. А стонал и корчился как обычный жалкий мудак, которому никогда не давали отпор. Когда он отрубился, Ника потащила спасенную собаку прочь. По пути ей попалось несколько тех, которых она спасти не успела. Маленькие и большие тела на окровавленной золотистой листве так и стояли у нее перед глазами. Даже сейчас.

Чтобы справиться с этим, Ника начала думать о шоколадках. И о том, что у Нэны в лапе глубоко сидит пуля и надо что-то делать.

«А вы точно уверены, что она без инфекций?» «Госпитализировать? Сами везите!» «Девушка, у нас по записи!» «Литры крови? Ошметки мяса? Ну, вы обеззаразьте пока, промойте, перетяните лапу тряпочкой и звоните завтра!»

Я ругалась с ветклиниками безрезультатно: никого не ебало бездомное животное. Нэна скулила, уже трижды потеряла сознание. Остался один выход, и он меня не радовал. Особенно потому, что было два часа ночи. Но я понимала: либо так, либо никак. Во взрослой жизни нельзя просто взять и перестать играть в той песочнице, куда повадился бесящий тебя мальчик.

Часы показывали четыре утра. Ника, сидя на полу, наблюдала, как аккуратно Кирилл делает перевязку. Пуля лежала на блюдце – раньше там была колбаса, которую хитрая Нэна не без удовольствия слямзила в процессе. Ника нервно погладила лохматую собачью шею, но Нэна, чем-то обколотая и давно переставшая умирать, выглядела более чем довольной: сопела, благодарно тыкалась носом Крысу в перчатку.

Его спокойные движения и запах медикаментов дурманили Нику, которая и так несколько ночей недосыпала из-за своих психозов. Она едва перебарывала желание просто свернуться клубочком с Нэной рядом. Но Крыса бы это не вдохновило. Он бы окончательно решил, что Марти выбирает себе весьма тупых друзей.

– Все. – Ровный голос наконец вывел Нику из небытия. – Вколол снотворное, пусть отдохнет. Куда пулю? – Он взял блюдце, потряс им с любезной улыбкой. – На память?

Он довольно странно смотрел на нее и не удивился кивку. Догадался о чем-то? Помедлив, поставил блюдце обратно на пол, прищурился и вкрадчиво посоветовал:

– С кроссовками так не делай. Советую забрать их отсюда и сжечь. И поскорее.

Ни вопросов, ни упреков. И все-таки Ника попыталась оправдаться, может, даже скорее перед самой собой:

– Это было за дело. Тот мужик… в общем, он догхантер, конченый.

– Окей, – просто откликнулся Крыс. – За дело так за дело. Тоже не люблю этих уродов, особенно с ружьями и которые такое на видео снимают. Так что я не осуждаю тебя, маленький воробышек. Но… – Он посерьезнел. – Ты не перегнула?

– Не знаю, – она неопределенно пожала плечами. Представила вдруг, как этот побитый козел идет домой и его видит мама. Хорошая, добрая мама, которая ничего о забавах сына не знает… Хотя это была фантазия. Мама могла быть и злобной алкоголичкой. Мамы могло и не быть. – Он живой. Если ты об этом. Может, пара трещин в ребрах и куча синяков…

– Часто ты так? – Кирилл все-таки спросил это прямо. Ника мотнула головой.

– Нет, конечно. Я же нормальная. Просто вот иногда срывает, я почему-то совсем не могу терпеть несправедливость, жестокость к тем, кто слабее. С детства.

Уточнять, что была на взводе в том числе из-за Кирилла, Ника, конечно, не стала.

– Ты потенциально страшный человек. – Но сказал он это скорее с уважением. – Впрочем, Марти так и говорила.

Ника улыбнулась. У нее много чего вертелось на языке. «Прости, что разбудила среди ночи», «Не говори никому об этом, а то Ася точно испугается», «Знаешь, а я думала, ты меня пошлешь». «Это и для Марти, Марти тоже этих собак любит». С другой стороны, зачем такое Кириллу? Он, кажется, не про это.

– Опознать тебя точно не сможет? – тем временем спросил он.

Ника кивнула.

– Вряд ли. Вряд ли и будет, отстрел-то не санкционирован. Наши мундепы против такой херни, мы к ним и раньше обращались, чтобы табор никто не обижал.

– Табор? – переспросил Кирилл, впервые с искренним любопытством.

Ника усмехнулась.

– Это Марти, кажется, придумала. Так их звать.

Она внимательно следила за его лицом: появится ли там что-нибудь вроде умиления, нежности? Да вроде нет, Кирилл лишь тоже усмехнулся уголком рта и повторил слово шепотом. Их с Никой глаза снова встретились, и он как ни в чем не бывало сказал:

– Окей, супергероиня. Я тебя понял. Засудят – зови моего отца, у него везде свои.

Класс. Ника кивнула, потупилась, потерла веки кулаками. Теперь уже Кирилл не сводил с нее глаз, и, решив, что он ждет благодарностей, Ника сказала:

– Слушай, спасибо огромное. – Она все же призналась: – Не думала, что приедешь.

Кирилл пожал плечами, аккуратно снял перчатки и поднялся.

– Ну, я умываю руки.

Ника вскочила. Она уже ругала себя на чем свет стоит. Ну коза! Марти точно узнает! Ее слова же равносильны «Я думала, что ты равнодушный мудила!» Она торопливо воскликнула, разве что не схватив его за свитер:

– Нет, не обижайся! Просто не каждый бросится на помощь незнакомой собаке и малознакомой девушке. Даже если у нее… у девушки… четвертый размер груди.

А последнее-то зачем? Будто это ее единственный козырь. Кирилл выслушал молча, наклонив голову, потом сочувственно, как полной дуре, улыбнулся и пояснил:

– Руки я умываю в прямом смысле. Где ванная? Знаю, что я там уже был, но в ваших хоромах легко потеряться. Пять комнат…

– А-а-а! – Ника оттянула ворот. Она краснела, но поделать ничего не могла. – Ну так вышло, папу этой квартирой наградили. И раньше еще мама была, и они еще детей планировали, но… – Она решила, что это лишнее. Кириллу, скорее всего, похуй на такие детали. И она просто уточнила: – Направо, вторая дверь. – Помедлила, спросила: – Слушай, ты не голоден? Могу что-нибудь приготовить.

Она хотела одного: упасть и притворяться мертвой хотя бы следующие часов шесть. Как можно скорее. Кирилл сжалился:

– Четыре утра, не хочется. Только если кофе, и я поеду, у меня пары.

Уши Ники загорелись. Сколько еще унизительных признаний ей сегодня предстояло?

– Я не умею его варить, – пролепетала она.

Кирилл, направившийся в коридор, обернулся и недоуменно изогнул бровь:

– А банку с растворимым открывать умеешь?

– Иди ты, – не выдержала Ника, надулась. Но Крыс и так уже ушел.

– Кстати, – донеслось из ванной. – Мы с Марти ненавидим вареный кофе. Ну, кроме маковского, он классный.

«Мы с Марти…» На кухне Ника в сердцах шлепнула ладонью по кнопке электрочайника. Этого было мало, и она топнула ногой. Тоже не помогло.

Ника всегда составляла мнение о людях сразу и почти не ошибалась. С Кириллом ошибки следовали одна за другой. Наглый ублюдок? Добрый Айболит? Мажор? Моралист? Свой парень? Вскипел чайник. Ника, чуть не разбив одну из чашек, открыла злосчастную банку «Жокея», принюхалась: сойдет ли? За спиной раздалось:

– Вот, отлично, справилась. Три ложки, кипятка на треть, размешать.

Она даже не огрызнулась. Сердце немного екнуло.

– Остальное – молоком? – уже зная ответ, спросила Ника и налила воды. – Надо же… ты даже кофе пьешь так же, как мы с Марти. В детстве ее мама всегда говорила…

– Что чистый кофеин вреден, а молоко его нейтрализует, – закончил за нее Крыс. – Тетя Вероника мне как-то сказала то же самое. Заблуждение, но засело в голове.

– Тебе и сахара… – она вопросительно обернулась.

Кирилл пересек кухню и сел за стол.

– Четыре ложки. Утром можно.

– Это… круто, – как-то по-детски и неожиданно для себя сказала Ника. Крыс улыбнулся. Она продолжила: – Ася и остальные считают, что так пить кофе могут только дураки. А ты будто рос с нами. Мы ведь с Марти как сестры.

– Хоть больше и не понимаете друг друга, – тихо ответил он. Захотелось спорить, спорить до хрипоты, но Ника не стала. И тогда он тихо добавил: – Но думаю, еще поймете. Заново. Так часто бывает у друзей.

– И у тебя? – прямо поинтересовалась Ника. Ей это показалось занятным. Теперь Кирилл отвел глаза.

– Не то чтобы они раньше особо были. Больше союзники. Единомышленники. Это…

– Другое, – кивнула Ника. Она ловила себя на ужасном осознании: то, что она слышит, ей все больше отзывается. – Понимаю. И… – Слова попросились сами. Она улыбнулась, сделала из чашки маленький глоток. – Могу быть одним из них.

А может, и другом. Если получится.

Они легонько чокнулись чашками. И темнота за окном стала теплее.

16.06.2006. Саша

Привет, тетрадка! Мне странно, но я не хочу об этом. Так бывает – мир берет и переворачивается с ног на голову, хотя ты его даже не трогал. Кто-то тронул, пока ты отвернулся. И ничего не поделать уже.

Буду жульничать: писать хочу, а мыслями делиться нет. Поделюсь чем-то, что мне тоже важно, а потомкам (Потомки? Эй!) может даже понравиться. Поделюсь свежей сказкой. Своей любимой. Последней, которая пошла в нашу с Асей книжку. Пусть живет тут. Ладно?

Сказка о Чайке и Принце

На западе Темного мира, в Стране У Моря, жили Принц и Принцесса – брат и сестра, близнецы. В детстве их даже путали, так они походили друг на друга: у обоих были светлые волосы и голубые глаза, оба были высоки, стройны и ловки. Оба не могли усидеть на месте – в своей золотой клетке.

Целые дни Принц и Принцесса проводили в дворцовых садах-лабиринтах, а иногда убегали в порт, смотреть на суда из других государств. Принц и Принцесса любили провожать их и каждый раз, глядя на удаляющийся корабль, мечтали оказаться на его борту и уплыть в необыкновенную страну, неважно какую – любая казалась полной загадок. Но Король и Королева, конечно, считали идею не очень хорошей. Замечтавшихся Принца и Принцессу нередко приводила назад во дворец перепуганная стража, для которой дети были просто наказанием.

Когда Принцу и Принцессе исполнилось по семнадцать лет, родители стали думать: как быть дальше? Кому отдать королевство: умнице-принцессе, доброй и справедливой, или мечтателю-принцу, храброму и умеющему слушать сердце? А у Близнецов были совсем другие разговоры. Принцесса начала замечать, что брат погрустнел, стал молчалив, а на корабли смотрит с еще большей тоской, чем раньше. Близнецы никогда ничего не скрывали друг от друга, и тем обиднее для Принцессы стало то, что Принц не хотел рассказывать ей о причинах тоски.

Однажды Принц не захотел в порт, и Принцесса направилась туда одна. На центральном рынке она увидела, что людей сегодня особенно много – и все спешат в одну сторону, оживленно переговариваясь. Вскоре на Главной Площади принцесса увидела смуглого, верткого как змея иноземца в расшитых золотом одеждах. Он стоял рядом с большим серебристым животным и зазывал народ:

– Эй, подходите! Мой слон из Страны Южного Креста ответит на любой вопрос и вылечит любую хворь! Одна болезнь – десять золотых, один вопрос – пятнадцать серебряных!

Люди поглядывали на него, а ближе подходить не решались. Многие смотрели только на животное – ушастое, с длинным носом-канатом и столбами вместо ног. Принцесса тоже рассматривала диковинного зверя, но с жалостью: слон был печальный, на шее темнел рубец от кнута. Принцесса рассердилась. Она хотела выйти из толпы и сказать незнакомцу, что в их стране обижать зверей нельзя, но едва сделала шаг, как, оттолкнув ее толстым брюхом, к слону приблизился местный богач – он славился веселым нравом и хромотой. Он сунул хозяину десять золотых монет и велел:

– А ну-ка, животина, вылечи меня!

Едва прозвучало это, как слон топнул правой ногой два раза. И волшебство совершилось – богач подскочил на месте и завопил:

– Правда, правда! Ноги-то как новенькие!

Тут уж горожане налетели на торговца: все, у кого были деньги, протягивали их. Принцесса достала из кошеля пятнадцать серебряных монет и подождала, пока люди успокоятся. Наконец убежали, пританцовывая, хромые, отзвенели колокольчики прокаженных, налюбовались солнцем прозревшие слепцы. И тогда Принцесса подошла.

– Пусть ваш слон ответит на мой вопрос.

Иноземец глянул на девушку, глаза его жадно блеснули:

– Что за вопрос, прекрасное дитя?

– Я скажу только слону, – твердо произнесла Принцесса.

Мужчина усмехнулся в усы и махнул смуглой рукой:

– Спрашивай.

Едва Принцесса подошла к слону, тот согнул передние ноги и наклонился, подставив большое ухо.

– Скажи, милый слон, почему мой брат все время грустит?

Слон вытянул хобот и достал из большой глиняной вазы, стоящей в стороне, у стены, свернутый листочек бумаги. Принцесса взяла его. Торговец тут же ее оттолкнул:

– Получила ответ – иди! Без тебя есть желающие!

Принцесса грустно посмотрела на слона и отошла. На листочке она прочла:

«Твоему брату снится девушка из Страны Южного Креста. Она в плену у чародея, который пытается превратить ее душу в черный алмаз. Принц не знает, как ее спасти, и поэтому грустит. Ты скоро его потеряешь, будь осторожна».

Принцесса очень испугалась и, забыв о слоне, побежала домой – чувствовала беду. Она застала отца в гневе, а мать – безутешной. Принц сбежал! Стража пыталась его найти, но безуспешно: никто не видел юношу с утра. Он как в воду канул. В воду… Принцесса сразу поняла, куда же отправился брат.

В порту стоял сегодня один корабль – старая шхуна Родриго. Ее знали все в городе: когда-то Родриго с лихой командой разбойничал в морях, но потом устал и осел в городке. Он жил прямо на корабле. К Родриго привыкли, а особенно его любили дети. Они часто прибегали на палубу послушать рассказы о приключениях и сокровищах. Однажды потерявшийся в море бриг благополучно вернулся в город только благодаря фонарю, который Родриго повесил на самую высокую мачту. Фонарь тот был, как говорили, волшебный: сам зажигался ночью и сиял красным светом, будто внутри макового бутона билось несколько десятков светлячков. Родриго гордился фонарем, говорил, что это подарок волшебницы из иномирья. После того случая стража перестала пытаться выгнать пирата из города. Его старый корабль стал для всех капитанов чем-то вроде маяка: яркий свет был виден за несколько миль, даже сквозь низкие облака. За такую странную работу Король с Королевой платили Родриго жалованье, на которое он покупал себе ром.

Большую часть времени старый пират проводил в плетеном кресле на палубе. Вот и сегодня он удобно устроился и развлекался тем, что плевал в пролетающих мимо корабля крупных чаек. Завидев Принцессу, он огладил седую клочковатую бороду и закричал:

– Доброго вечера, маленькая мисси!

– Привет, Родриго, какие корабли сегодня тут были? – спросила она, ступая на трап. Пират почесал в затылке и отозвался:

– Да множество. Все в гавань ушли, подальше, будет шторм. Чую его, кости ломит.

– А кто-нибудь ушел в океан? – Сердце Принцессы упало.

– Да вроде один какой-то, за пряностями да алмазами. Ему три моря надо миновать… И все же неспокойно на большой воде, надо было переждать.

Принцесса села прямо на трап и заплакала. Пират даже с кресла встал. Подошел, наклонился, начал неловко гладить ее по волосам:

– Ну-ну… чего же ты ревешь? Там капитан смелый и умный, не утонут.

– Там мой брат на борту!

Пират отвернулся и опять плюнул в чайку, буркнув:

– Вот молодые… прости, мисси, ничем я не смогу помочь твоему горю.

А тут и дождь пошел. Принцесса поблагодарила Родриго и побежала домой.

Дожди в Городе У Моря бывали редко, но если бывали, то сильные, долгие. Река выходила из берегов и затапливала улицы. Вот и сейчас по мостовым уже бежали потоки. Принцесса торопилась во дворец: очень не хотела, чтобы мама и папа тревожились. Добежав до площади, она увидела, что людей совсем нет, нет и противного торговца. Зато слон грустно дрожал на прежнем месте, прямо под дождем, хозяин даже не накрыл его рогожей. Принцесса подошла и пробормотала:

– Бросили бедного… почему ты никуда не идешь?

Слон показал хоботом на заднюю ногу, цепью прикованную к кольцу в стене. Принцесса задумалась: цепь была толстая, но замок можно было как-нибудь и сломать. В детстве Принцессу часто запирали в комнате, и она научилась легко открывать дверь заколкой. Вот и сейчас она вытащила золотую шпильку из волос и через несколько минут освободила слона. Цепь засветилась и растаяла.

– Спасибо, Принцесса. – Это слон сказал человеческим голосом!

Принцесса подпрыгнула от испуга: никогда не встречала говорящих зверей. Вот бы брат удивился! А брата-то нет… Слон увидел, что она плачет, тревожно тряхнул ушами и опять обратился к ней:

– Почему ты льешь слезы? И так много воды вокруг. Я знаю, куда отправился твой брат. Я сам в той стране жил и хранил ее от бедствий. А потом Раджа сковал меня этой цепью, колдовством лишив сил и голоса, и продал жадному человеку как ярмарочную вещь. Но ты меня освободила. И отныне я служу тебе.

Сказав это, Серебряный Слон поднял хобот и затрубил – низко и грозно. Тут же в небе загрохотал гром, будто кто-то там разозлился и принялся швырять валуны. Принцесса испугалась, зажала уши, но слон спокойно сказал:

– Не бойся, гром страшен лишь плохим людям вроде моего хозяина. Как жаль, что я не летучее животное, ведь нам нужно спешить. Раджа скоро совсем разрушит мою бедную страну и околдует нашу госпожу…

– А я чувствую, что с моим братом может быть беда, – ответила Принцесса и вдруг вспомнила: – Я знаю, кто может нам дать корабль!

Принцесса и Слон под проливным дождем пошли на свет волшебного фонаря.

Принцессу не обмануло сердце. Буря была такая, что мачты не выдержали ветра, вода затопила трюм, а капитана смыло за борт. Огромный фрегат утонул всего за несколько минут, и бедный Принц оказался в ледяной воде. Он отправился бы на дно, если бы не обломок мачты, за который удалось зацепиться. Деревяшку швыряло волнами, но юноша вцепился в нее и думал об одном: как бы не уснуть. Принц с грустью вспоминал родителей и сестру, теплый южный город, пирата Родриго и пленную девушку, чье сердце пытался обратить в алмаз страшный человек.

К утру шторм утих. Принц забылся сном, но рук не разжал. Проспал он недолго: неожиданно почувствовал, как маленький молоточек стучит ему по лбу – тук-тук! Принц открыл глаза. Перед ним на обломке сидела большая серая чайка с черными перышками на шее. Она-то и била Принца клювом по голове. Заметив, что он проснулся, птица успокоилась. Принц махнул окоченевшей рукой, чтобы прогнать чайку. Она некоторое время наблюдала за ним, наклонив голову. Потом хрипло крикнула, взмыла и умчалась.

Принц подумал, что птица приняла его за большую мертвую рыбу и решила позавтракать, а теперь разочаровалась. Но через несколько минут чайка вернулась – она держала в клюве только что пойманную, трепыхающуюся сайру с блестящей чешуей.

– Ешь, пока я умирать буду, – грустно предложил Принц.

Но вместо этого птица начала клювом счищать с добычи чешую, а потом рвать рыбу. Когда она протянула первый кусочек Принцу, тот от удивления чуть не выпустил доску.

– Ты волшебная?

Чайка не ответила, но тут же сунула рыбу Принцу в рот. Он никогда не ел сырой рыбы, но сейчас чувствовал себя таким усталым, голодным и закоченевшим, что проглотил ее спокойно и даже нашел силы поблагодарить:

– Спасибо тебе большое.

Чайка что-то сказала на птичьем языке – явно была довольна.

Так Принц и Чайка плыли долго. Но вот вода стала теплее, течение – быстрее. Ветер успокоился, выглянуло солнце. Принц забрался на доску и устроился удобнее – теперь было даже почти не страшно. Он стал оглядываться, пытаясь понять, куда его несет.

– Ты здешняя? – зачем-то спросил он Чайку. – Знаешь, куда мы плывем?

Она промолчала и снова взлетела. Через несколько секунд Принц услышал хриплый призывный крик. Он присмотрелся. На горизонте была земля.

Родриго очень удивился, когда Принцесса привела на корабль Слона. Даже попытался его прогнать – боялся, что корабль не выдержит и утонет. Но после того как слон вежливо поздоровался, извинился за позднее появление и попросил погреться под ненужным парусом, Родриго сжалился: специально для слона заварил два больших ведра чая и скормил ему три корзины фруктов, которые приносили дети.

Принцесса побежала домой: нужно было успокоить родителей. А утром – вернуться к Родриго, чтобы отправиться в опасное путешествие за братом… Ей было очень грустно оставлять семью, но она надеялась скоро вернуться вместе с Принцем и его загадочной возлюбленной домой. Мечтая об этом, она и уснула крепким сном.

А утром по волшебству Слона все прошло легко: Принцесса на всякий случай набрала две большие корзины с едой и вещами и ускользнула от стражи – прямо в порт.

Едва доску прибило к берегу, Принц рухнул на теплый песок и забылся сном. Сон был полон видений – то незнакомка с прекрасными черными глазами звала к себе, то слышались сабельный звон и песня на незнакомом языке. Открыв глаза, Принц увидел голубое небо. Солнце приятно грело, ветерок ерошил волосы… а над юношей склонилась красивая девушка. Она была совсем не похожа на Госпожу из снов: золотисто-карие глаза, серые волосы с черными кончиками. Будто оперение той птицы, которая…

– Чайка, это ты? – спросил Принц.

– Я не чайка, я – морская разбойница, капитан самого быстрого на семи морях фрегата! – ответила девушка с горькой улыбкой. – Однажды мы с моими пиратами напали на корабль Раджи, злого волшебника. Он превратил нас всех в чаек и альбатросов. Его слуги потопили корабль и убили всех моих товарищей, когда они пытались улететь. И только я осталась в живых. Когда я над морем, я – Чайка. На суше – человек. Увидев тебя, я захотела помочь. Мне ли не знать, как трудно потерпевшему крушение.

– Спасибо тебе, – ответил потрясенный Принц. – Так жаль тебя…

Ему очень хотелось отблагодарить Чайку, но он не знал как. Она гордо вздернула подбородок и сказала:

– Мне ничего взамен не надо. Разве что… – она подумала, – если бы ты убил Раджу. Он ужасный человек. И я слышала, он держит в плену дочь прежнего властителя этих земель, поверженного в нечестном бою.

– Ах, скажи, милая чайка! – У Принца сильнее забилось сердце. – Не черные ли глаза у той Госпожи? Не самая ли она прекрасная на свете?

Тень мелькнула на лице его спасительницы. Помолчав, она ответила:

– Этого я не знаю. Но я могу отвести тебя к замку Раджи, если ты не боишься.

– Я ничего не боюсь! – горячо воскликнул Принц.

И они отправились в путешествие – через джунгли, реки, долины и деревни. Принц всюду следовал за красивой спутницей и с замиранием сердца ждал встречи с Госпожой. Чайка тоже ждала чего-то – Принц ощущал это, глядя в ее печальные золотые глаза. Но что тревожило храбрую разбойницу, он понять не мог. А тем временем…

День за днем кораблик шел к Стране Южного Креста. Принцесса привыкла к морской жизни; вскоре уже лазала по мачтам, знала все о парусах и снастях, успела постоять у штурвала в шторм. Она полюбила ветры, бурные волны и гряду вольных облаков, бегущую по небу. А еще она по-новому полюбила Родриго, в котором прежде видела просто забавного чудака. «Малышка-капитан, – так стал ласково называть ее пират. – Ох, был бы я моложе!»

Принцесса потеряла счет времени, но сердце вело ее к брату. Она верила, что рано или поздно достигнет берега. И тут случилась беда, которой не ждали ни девушка, ни даже мудрый Серебряный Слон.

Одним утром небо потемнело, и черные тучи рассекли его ровную синеву: близился сильный шторм. Принцесса вышла на нос корабля и глянула на море. Показалось, что все оно окрасилось в темно-багровый цвет. Страшно стало Принцессе. Что такое?

А потом в воздухе закружились белые и серые перья. Такие же плавали на багровой воде. Принцесса испугалась еще больше, но не могла отвести глаз от горизонта. И вот – впереди корабль с черным парусами. Он покачивался, но не двигался. Корма была в нескольких местах пробита, мачты сломаны, и казалось, он давно должен был затонуть… А в воздухе по-прежнему кружились перья.

– Беда, принцесса. – Родриго приблизился, остановился рядом с ней. – Мы зашли в проклятые воды, которые нельзя пересечь.

– Но ведь кто-то доплывал до Страны Южного Креста.

– Другими дорогами, – вздохнул пират. – А мы попали не в тот ветер. Когда-то давно Раджа уничтожил здесь пиратский корабль. Превратил команду в пташек и убил. И теперь через эти воды нельзя пройти просто так.

– А что нужно, чтобы нас пропустили? – Принцесса снова посмотрела вперед. Мертвый корабль приближался к их шхуне, шелестя парусами.

Лицо старого Родриго стало мрачным и пустым; он отвел глаза.

– Заплатить.

– Я взяла золота, – начала Принцесса, – а еще бриллиантовые заколки, и…

– Эти воды берут одну плату, – вздохнул за их спинами Серебряный Слон. – И плата эта – жизнь.

– Я готова! – отозвалась Принцесса, хотя сердце ее упало. – Если вы спасете брата…

– Что ты, дитя, – со страхом посмотрел на нее Родриго. – Ты молода, и семья будет так плакать о тебе. И если не хочешь, чтоб сейчас я привязал тебя к мачте или запер в трюме, то не станешь спорить. Я стар, а старики должны умирать рано или поздно. Так почему мне не умереть пораньше, принеся этим пользу?

Принцесса сжала его мозолистые обветренные руки. Она все пыталась придумать что-нибудь, чтобы не приносить морю такую жертву. но не могла.

– Ты же волшебник! – В отчаянии сглатывая слезы, она обернулась к Слону. – Ты можешь спасти нас?

– Нет, дитя, – грустно ответил он, глядя на подплывший еще ближе остов корабля. У рулевого колеса никого не было. – Здешние силы мне неподвластны. Смирись.

– Не хочу! – крикнула Принцесса и отвернулась к морю. Она уже видела почерневшую носовую фигуру мертвого корабля. Он приблизился к легшей в дрейф шхуне и, встав совсем близко, ждал. Что-то заскрипело. Между бортами перекинулся полусгнивший деревянный мост. И Родриго сказал:

– Что ж, прощайте, друзья. Берегите корабль, пусть его старость будет спокойнее, чем моя. Бывай, малышка-капитан.

Пират поцеловал руки принцессы, кивнул Слону и ступил на мостик. Пройдя над багровой водой, оказался на чужой палубе, приблизился к рулевому колесу, от которого осталась лишь половина, и положил на него ладони. В тот миг что-то произошло: морщинистое лицо помолодело; седые патлы превратились в буйные каштановые кудри; огнем цветущей молодости зажглись глаза. Тень жизни, то волшебство Темного мира, коему нет конца-края и нет объяснения. Зачем дарить молодость тому, кто обречен умирать? Неужели лишь затем, чтобы еще больше страдали те, кто мертвеца провожает?

Принцесса тоскливо смотрела на Родриго. Слон крепко держал хоботом ее руку. Мост исчез. Пират в последний раз улыбнулся, а потом кровавый водоворот закружил фрегат, и вскоре на его месте уже не осталось ничего, кроме воды. Вода эта была обычного лазурного цвета, кристальная и прозрачная. Как и весь горизонт.

– Может быть, позже мы с тобой найдем тропу, чтобы вызволить его, – тихо сказал Серебряный Слон, но надежды в его голосе не было. Больше всего Принцессе хотелось спрятаться в каюте и поплакать. Но она помнила, что осталась единственным капитаном этого корабля. И должна привести его к берегу.

Дворец Раджи нежился у моря – не черный, как видел Принц в кошмарах, а нежно-песчаный, с золотыми крышами. Высокий, ажурный, он разбивал густую зелень и приветливо поглядывал на усталых путников цветными арочными окошками.

– Неужели?.. – Принц так устал, что едва дышал.

Чайка шагала нервно, крадучись, и держала обе руки на поясе – там в ножнах у нее покоились ножи.

– Будь-ка поосторожнее, – одернула она Принца, выступившего из укромных цветочных кустов на подъездную дорожку. – Думаешь, легко убить Раджу? Нам бы план!

И тут затрубили трубы, распахнулись двери. Толпа нарядных воинов и слуг выступила навстречу Принцу; все улыбались так, будто дождались наконец дорогого гостя. Чайка испугалась и дернула Принца в кусты, но он дернул ее в ответ и вытащил. Он уже заметил за толпой в тюрбанах и шароварах целый цветник черноволосых красавиц в кисее, а среди них – единственную златовласку с прекрасными черными глазами. Он узнал ее. Госпожа из снов!

– Ты здесь! – прозвенела она, покинула подруг, обошла прислугу и… просто упала Принцу на грудь, обняв его прелестными тонкими руками. – Ты пришел!

Принц ничего не мог поделать: сердце таяло. Госпожа пахла розами и корицей, лимоном и сладкими щербетами и вся дрожала, точно тайный ужас не отпускал ее. А когда кто-то дрожит, обнимая тебя, как не обнять в ответ? Принц прижал девушку к себе. Тут рядом раздалось:

– Эгей, куда это вы спешите? – Чайка оторвала его от Госпожи с наглой пиратской легкостью, и хотя была ниже на полголовы, ухватила за руку как непослушного ребенка. На смутившуюся Госпожу она смотрела мрачно и подозрительно. – Ты что, не пленница? Где злой Раджа?

Госпожа нахмурила подведенные черным брови, но тут же смягчилась. Вытянув унизанную браслетами руку, она поправила растрепавшиеся Чайкины волосы. Та тряхнула головой.

– Не будь такой злюкой, – одернул ее Принц, хотя тоже ничего не понимал. – Госпожа… – он снова встретился с красавицей взглядом, – правда, где же…

– Раджа умер, – произнесла Госпожа, и все заулыбались радостнее. – Не так давно наконец улетел на свою черную, как уголь, звезду. Я знаю, что ты, храбрый Принц, явился спасти меня, я сама звала тебя через сны, но не придется. Я свободна! – Она взяла Принца за правую руку, в то время как левую все еще держала Чайка. – Путешествием ты доказал, что достоин меня. Я люблю тебя и хочу быть твоей. Я…

Любит! Это прекрасное существо любит его! И пусть Раджу он не убил, но разве мало по пути было приключений? Слово – «люблю, люблю, люблю» – зазвенело бесценной монеткой в голове Принца, и ему непросто было услышать другие слова.

– Постой, – заговорила Чайка. – Если Раджа мертв, разве не должно было пропасть мое проклятье? Я все еще чувствую его… оно во мне.

Чайка перебежала дорожку, проскочила меж кустарников и камней, домчалась до места, где море лизало берег, и прыгнула вперед. Тут же облик ее переменился – и вот уже над волнами кружит серая птица. Чайка приземлилась, перекинулась обратно и подошла. Она не сводила с Госпожи глаз, а та глядела на нее.

– Мне жаль, дитя. – Госпожа не была старше, но сказала именно так. – Я не знаю, я не сильна в ворожбе. Все, что я могу предложить тебе, – дом. Ты друг моего жениха… – она ласково кивнула Принцу. – Разве вы желаете разлучаться?

– Жениха! – воскликнула Чайка и опять схватила Принца за руку. – Ты правда вот так просто возьмешь ее в жены? Ты не знаешь ее!

– Я узнаю ее сейчас, – ровно возразил Принц и улыбнулся и Госпоже, и Чайке. – И ты узнаешь. Вы станете подругами. Что вам делить?

Но Чайкины золотые глаза уже просто горели.

– Дурак! – крикнула она, а потом посмотрела прямо на Госпожу. – Тут что-то не так! С тобой не так! Я знаю!

– Что может быть не так в настоящей любви? – мягко спросила Госпожа.

– Черный алмаз вместо сердца?

Чайка с сожалением взглянула на Принца, отпустила его и вновь побежала к берегу. Прыгнула. Превратилась в птицу. И была такова. Потрясенный Принц окликнул ее, сделал пару шагов в сторону… но нежные пальчики не отпускали его.

– Она права, – сказала Госпожа, и в такт ей закивали слуги. – Многое не так в настоящей любви, например ревность. Идем в замок, мой Принц. А эта вздорная девчонка, думаю, еще одумается и вернется. Не печалься.

Принц смотрел, смотрел на море… но наконец сдался, вздохнул и сжал руку невесты в ответ. Он устал. Проголодался. И нужно было написать отцу о хороших новостях.

А птицы, может, на то и птицы, чтобы улетать от своих друзей?

Сердце Принцессы заполняла теперь багровая вода. Отрешенная, облаченная в старый алый камзол Родриго, вела она корабль. Почти не расспрашивала больше Серебряного Слона о его стране и не просила советов; даже мысли о брате проглядывали сквозь мутную толщу печали, не в силах всплыть к поверхности.

Однажды Слон сказал ей:

– Всякого меняет путешествие… жаль, я не знал, как изменит тебя твое.

Принцесса грустно улыбалась и заваривала мудрому другу чай в больших ведрах. Но говорить не хотелось. Она и сама чувствовала: что-то с ней не так, и это что-то, скорее всего, непоправимо. Так не лучше ли поправить хоть то, что можно, плыть к этой цели? Затопленное сердце не подводило, брат был все ближе.

По пути Принцесса подбирала потерпевших крушения на разных судах; их после проклятых вод было много. Попадались люди черные, белые, красные и желтолицые; узкоглазые и волоокие; молодые и старые; мужчины и женщины; даже маленький горбатый юнга. Каждого несчастного поднимали на борт, отогревали, кормили; у каждого Принцесса тщетно спрашивала о брате, а потом мягко задавала второй вопрос: «Будешь мне служить?» Она не требовала, но ей – красивой, радушной и скорбной – всегда говорили «да». И привязывались к ней быстро и крепко, хотя больше она почти не заговаривала с членами разномастной команды. Но все же любила бывать в их компании, когда они болтали и вспоминали приключения. Грелась у чужого огня.

К концу путешествия, когда на горизонте замаячила земля, Принцесса набрала четырнадцать человек. А в последний день, на крохотном каменистом островке поодаль от зеленой полоски материка, взяла пятнадцатого. То была златоглазая красавица с серо-черными волосами. Она печально сидела на отвесной скале, обняв колени раненой рукой. Принцессе отозвался ее пустой взгляд словно бы из глубины собственного сердца; она причалила поблизости и позвала незнакомку с собой. Та мрачно улыбнулась:

– А не испугаешься?

– Чего бояться? – просто спросила Принцесса. – Я видела злого погонщика слонов, и бегство брата, и гибель товарища, и кровавое море, полное перьев…

На последних словах незнакомка вскрикнула, вскочила и… вроде сиганула в море, но, не упав, превратилась в чайку. Вспорхнула, подлетела к кораблю и села Принцессе на плечо. Та впервые немного испугалась: что за колдовство? Но Серебряный Слон, радуясь, что снова может помочь, успокоил ее:

– Не бойся. Веди корабль к берегу, и, кажется, мы услышим новости о твоем брате. Помнишь ты еще его?

Последние слова поначалу обидели Принцессу, но потом она их поняла и приняла.

– Да. Да, конечно, и все мои мысли о нем.

Стоило команде ступить на берег, как птица снова перекинулась в девушку. Она, бледная, усталая, подступила к Принцессе, схватила ее за плечи, заглянула в глаза.

– Ты – сестра бедного глупого Принца. – Чайка перевела задумчивый взгляд на Серебряного Слона. – А ты – мудрый бог, которого изгнали с этих земель, до того как ты понял бы правду.

– Правду… – медленно и гулко повторил Слон, но Принцесса, испугавшись снова, прервала его.

– Что, что с моим братом? Почему ты так сказала о нем?

Команда расселась на песок отдыхать. И Чайка начала историю.

Начала она со времен, когда Страной Южного Креста правил мудрый и добрый Султан, а советы ему давал священный Слон. У Султана была дочка, прекрасная, но капризная. Она мечтала не сиять подле отца, но затмить его и забрать власть; не мирно жить с соседями, но пойти на них войной. Она нашла союзника – Раджу, отцовского визиря, такого же жадного и недовольного судьбой колдуна. Вместе они отравили Султана, а потом избавились от Слона, прежде чем тот чему-то помешал бы.

Не все дошло до добрых соседей Султана, живших от него слишком далеко, чтобы выручить. Для них было так: Султан умер, Слон пропал, а Раджа получил трон и султанову дочь по праву. Он не гнушался быть в истории злодеем, а она притворялась пленницей и скрывала черный алмаз, в который давно обратилось ее сердце. Ей удобнее было выглядеть невинной: сколько же принцев приплывало ее спасать! Все погибали; их страны оставались без наследников. Радже оставалось только отправить туда флот.

Так было, пока Раджа не надоел султановой дочери. Она захотела молодого мужа, какого-нибудь особенно красивого и покладистого принца-вещичку. Выбрав, султанова дочь убила Раджу. Один-единственный слуга в замке – старый шут – видел ту смерть; он и рассказал Чайке правду, и только она ему и поверила. Но предупредить Принца, несколько дней уже пировавшего с Госпожой, она не сумела. Теперь, была ли она человеком на земле или чайкой над морем, стоило ей приблизиться ко дворцу – и по ней начинали стрелять. Птицей она иногда пробивалась к окнам Принца, но он не слышал зова. Однажды после этого ее чуть не убили, прострелили ей крыло.

– Я решила, что бессильна, и покинула его, – скорбно сказала Чайка, – хотя не хотела, ведь его ждет большая беда, чем прочих. Госпожа знает: ваши родители молоды и, потеряв сына, успеют еще родить новых детей. К тому же есть ты. Так что Госпожа ластится к Принцу и просится скорее в ваш город. Но боюсь, если он привезет ее туда, вашим отцу и матери, и всем умным советникам, и тебе, Принцесса, несдобровать.

– Ты права, – кивнула Принцесса. – Но что делать? Убить эту Госпожу?

– Боюсь, только у твоего брата, который так к ней близок, это получится. Но как донести до него правду? Его не выпускают из дворца. Мне не приблизиться, тебе и Слону – тоже.

Принцесса задумалась.

– А что, если мы? – вдруг тоненько пропищал кто-то рядом.

Принцесса повернула голову. Это был горбатый юнга.

– Всякий из нас может наняться в слуги, – продолжил мальчишка. – И не будет она от нас прятать Принца! Дайте кому-нибудь из нас кусочки правды: какова Госпожа, что сделала Госпожа и как увидеть правду о ее сердце. А мы уж ее донесем.

Принцесса посмотрела на Серебряного Слона. Тот вздохнул, раздул хобот и изрек:

– Плохая получается у меня служба: все делают другие. Ну что ж. План хорош. И я найду кое-что, чем тоже буду полезен.

На том и порешили.

Весело проходили дни Принца в светлом дворце. Госпожа была ласкова, каждый день устраивала праздники с музыкой, танцами и огнеглотанием, каждую ночь являлась к Принцу в комнату или звала его к себе. Госпожа казалась не по годам умной; иногда Принц не понимал ее и не успевал за ней; она смущала его улыбками и вопросами.

– Ты любишь меня?

Он всегда кивал, но никогда почему-то не размыкал губ.

– Ты будешь со мной до конца дней?

И снова он кивал и надеялся, что конец дней далек.

– Ты отвезешь меня к себе, познакомишь с семьей? Я так хочу повидать мир!

Этот вопрос казался самым безобидным, и тут Принц не только кивал, но и обещал: «Со дня на день!» Ему очень хотелось представить отцу, и матери, и сестре красавицу-невесту. Но кое-что заставляло его медлить: он все ждал, не вернется ли Чайка. Почему она так поступила? Глупая, глупая девчонка! Но исподволь он вспоминал мягкие, как перья, серые волосы этой глупой девчонки, и ее золотые глаза, и то, как еще птицей она кормила его… Вечерами Госпожа садилась рядом и подносила к губам Принца рубиновый виноград, а тому вспоминался вкус сырой сайры.

– Ты любишь меня? – снова спрашивала Госпожа, заглядывая ему в глаза.

Снова он кивал, а по утрам, сквозь сон, смутно слышал хлопки стрельбы. Госпожа говорила, это тренируется стража.

Однажды утром Принц гулял по саду, разглядывая диковинные иноземные цветы – розовые и белые орхидеи. Он с тоской размышлял о том, как они понравились бы сестре, когда увидел возле цветов большого, скуластого, краснолицего мужчину с садовыми ножницами. Принц не знал этого садовника, хотя гулял по дорожкам часто. Краснолицый мужчина прищипывал орхидеям почки и срезал отцветшие побеги. Он увлекся своим занятием, даже не поднимал глаз и оживленно разговаривал сам с собой:

– Ох-ох… как же плохо, что глупая златовласая девчонка спуталась со злым колдуном Раджой и отравила своего доброго отца Султана. А потом и Раджу прибрала.

Принц вздрогнул и остановился как вкопанный, что-то кольнуло его сердце. А мужчина крякнул, срезал сухой лист орхидеи, да и пропал в дальних кустах.

Принц побрел дальше: решил прогуляться не среди дурманно пахнущих цветов, а в компании красавцев-павлинов. Они обитали на восточном дворе, в просторном вольере из живой изгороди, и сейчас вовсю там разгуливали, тряся хвостами и перекрикиваясь. У павлинов было кормление. Среди них сновала маленькая, верткая желтолицая женщина с узкими глазами. Она как раз поймала одного павлина, только что выдравшего перо из хвоста другого, и стыдила его:

– Нехолосо, нехолосо! – грозил павлину сухонький палец. – Нехолосо, поцти как обманывать и убивать добрых принцев, а потом захватывать их страны!

И снова Принц оцепенел. Птичница заметила его, сморщила желтое личико, подошла к двери вольера и демонстративно ее захлопнула со словами «К птицкам низя, обед!»

К тому времени обед настал и для Принца. Госпожа занималась государственными делами, так что трапезничал Принц один в пустой зале, украшенной голубыми драпировками и золотыми светильниками. Подавали как всегда множество диковинных блюд, от косули до акульего мяса. В какой-то момент, когда Принц задумался, чего бы взять, опрятный бледный старик с седой шевелюрой – он подавал сегодня горячее – учтиво наклонился и спросил:

– Не желаете ли чаячьего мяса? Подстрелили, к сожалению, не ту златоглазую красавицу, которая вечно плачет под вашими окнами и за которой так охотится стража Госпожи, но этот экземпляр тоже ничего! Очень рекомендую!

Принц подавился шариком хлебного мякиша. Мужчина сильно хлопнул его по спине и, гордый и прямой как палка, удалился из залы.

Остаток обеда прошел спокойно, разве что кусок почти не лез Принцу в горло. Все услышанное крутилось в голове; он и сам не знал почему, но почти не обрадовался, когда уже на десерте – на сладостях и фруктах – в залу впорхнула прекрасная, воодушевленная Госпожа в синем полупрозрачном наряде. Она подошла к Принцу, присела рядом, погладила его по щеке.

– Ну как ты, мой хороший? – Другой рукой она отправила себе в рот виноградину. – Хорошо провел день? Жду тебя ночью…

Принц кивнул, не понимая, на что именно. Он все вглядывался в нежное лицо Госпожи, потом, протянув в ответ руку, погладил ее по золотым волосам. Они были шелковые, будто ненастоящие. Не как перышки.

– Ты любишь меня? – шепнула она.

Принц поднялся.

– Мне душно, и я объелся. Пойду-ка прогуляюсь.

Принц вернулся в сад, к орхидеям, надеясь увидеть краснолицего садовника и расспросить его о… о чем? Да он и не успел придумать: все садовники уже разошлись. И только горбатый мальчишка-слуга, сидя на корточках у фонтана, играл в странную игру: катал из стороны в сторону шесть блестящих черных угольков, а рядом громоздилась целая их кучка. Раньше Принц не видел во дворце детей: Госпожу они раздражали. А вот сам он очень соскучился по сорванцам, за которыми часто наблюдал дома, в порту. Он несмело подошел. Мальчик продолжал катать угольки.

– Что это ты делаешь? – спросил Принц, с улыбкой наклонившись.

Горбатый мальчик поднял большие темные глаза и серьезно ответил:

– Ищу самый большой на свете черный алмаз. Но, наверное, я его не найду.

– Где же его искать тогда? – из любопытства уточнил Принц.

Мальчик перевел глаза на дворец.

– Там.

– Где это там?

Мальчик вдруг хихикнул.

– Да в груди у Госпожи. Ты сам увидишь, если она сегодня уснет в лунном свете. Полная луна показывает все испорченные сердца.

С этими словами горбунчик бросил свою угольную горку, вскочил и сиганул в те же кусты, где днем исчез садовник. Принц бросился вдогонку, но обнаружил за кустами только кусок глухой ограды. Никакого подкопа, никаких дыр в кованом плетении.

Принц какое-то время стоял в раздумье. Что делать? Рассказать страже обо всех этих чудаках? Или самому поискать их еще? Не одни они ведут себя странно; видел Принц и шута, которого Госпожа заточила в темницу, сказав, что тот совсем сошел с ума и надоел ей. Что-то было во дворце явно не так. Чайка ведь тоже что-то похожее говорила…

«Черный алмаз вместо сердца?» – дрожащий злой голос снова раздался в голове. И, решившись, Принц отправился в спальню к невесте. Пора было понять правду.

Госпожа не дождалась его – крепко спала, лежа на спине. Как она была прекрасна: златокудрая, спокойная, с опущенными длинными ресницами и сползшим с округлых грудей тонким одеялом. Губы улыбались, румянец играл на щеках. И казалась она не только самой красивой, но и самой доброй на свете. Кого обидит такое хрупкое существо? И ради чего ей быть злой, когда весь мир и так уже у ее ног?

Принц улыбнулся, встряхнул головой, отгоняя все домыслы… и тут из-за тучки выглянула полная серебристая луна. Косые лучи ее пробрались в открытое окно, пронизали воздух и упали прямо Госпоже на грудь. Белая сорочка ее заискрилась… и под ней проступила мерцающая тьма. Лунный свет заиграл на гранях огромного алмаза. Алмаз тот был чернее всех угольков горбатого мальчика. Луна была беспощадна к испорченному сердцу. Оцепенело стоял Принц над ложем невесты. Если правда про алмаз… правда и остальное? Горе, разочарование, страх и понимание: права, права была Чайка! – все это обуяло Принца. Он и не заметил, как схватил с тумбы тонкий кинжал Госпожи, как занес его, начал опускать…

Госпожа открыла бездонные глаза и сжала его руку.

– Быстро же прошла твоя любовь, глупый мальчишка!

– А была ли твоя? – отозвался Принц, борясь с ней.

Госпожа ударила его, опрокинула рядом, попыталась выхватить кинжал.

– Ну почему же нет?.. – шипела она. – Твоя красавица-страна мне до сих пор очень нравится! Сколько у вас там хороших портов, и лесов, что можно вырубить, и людей, из которых выйдут славные рабы…

И вроде бы все уже понял Принц, но сердце сжалось. Как никогда понял он Чайку.

– А что же я?

Госпожа ухмыльнулась, и ни следа в той ухмылке не осталось от прежних улыбок.

– Красивые безделушки вроде тебя я тоже люблю…

Они долго боролись, но наконец Принц одной рукой сжал Госпоже горло, а другой пронзил грудь. Он боялся, что кинжал сломается о страшный алмаз, но такого не случилось: луна в эту ночь была необыкновенной, к свету ее примешалась добрая, но сокрушительная магия Серебряного Слона. Алмаз раскололся. Госпожа завыла, закричала и прямо в руках у Принца превратилась сначала в уродливую старуху, потом – в прах. И настала тишина: и в спальне, и в разбитом сердце Принца.

Тишина не длилась долго: раздалась стрельба. Это уже не стража тренировалась, это Принцесса спешила во дворец узнать, как там брат. Но как и в прошлый раз, никому не пришлось штурмовать двери с боем. Со смертью Госпожи спали все проклятья, в том числе то, что превращало султановых слуг в безвольных увальней.

Принц вышел на балкон. Сестра стояла на подъездной дорожке в окружении пестрого сброда, какой и не описать. Вроде это была она… но он ее не узнавал. И чтобы не думать об этом, стал смотреть на другую красавицу – сероволосую и с золотыми глазами. Та стояла дальше, у моря, на краю берега. Когда Принц окликнул ее, она отступила, подпрыгнула… но не превратилась в птицу.

Команда возвращалась домой. С собой она везла немного сокровищ, пряностей, благовоний и яств из Страны Южного Креста, но это было невеселое путешествие.

Чайка, хоть на словах и простила Принца, его сторонилась. Принцесса уже знала историю новой подруги и не пробовала вступаться за брата, да и сама мало говорила с ним. Их привязанность не остыла: разве возможно это для таких сердечных уз? Но брат с сестрой отдалились, и Принцесса со страхом думала, что будет дома. Ведь она совсем другая. Сердце ее затоплено кровавой морской водой. Она не захочет играть в лабиринтах и ходить в порт, не сумеет быть милой и вежливой на балах, а если именно ее родители пожелают сделать королевой… Принцесса плохо спала и почти каждую ночь выходила постоять у штурвала, где ей становилось легче. Иногда ей мерещилось, что вода багровеет, впереди маячит мертвый корабль с черными парусами, а на капитанском мостике – знакомая фигура. Родриго был то старым, то молодым, то живым, то мертвым, но никогда не говорил ни слова.

– Путешествие изменило тебя слишком сильно, – снова и снова повторял Принцессе Серебряный Слон. – И тебе пора принимать решение.

– Тебе тоже, ведь так? – отвечала она.

И они кивали, как старые, понимающие друг друга с полуслова друзья.

– Если вернусь такой поломанной, буду их всех мучить…

– Если вернусь сейчас, буду не нужен, ведь нет у моей страны султана. В нашей стране без султана не может быть и божества-советника.

– Слоник, милый… а помнишь, что ты обещал мне в день, когда мы принесли жертву морю?..

Серебряный Слон грустно улыбнулся.

– Я сказал лишь «возможно».

– Значит, пора попытаться.

И в небе загорелась синяя звезда. Звезда несвободной птицы, звезда героя и звезда одиночества.

Корабль вернулся в Город У Моря. Принц уже места себе не мог найти. Он очень скучал по дому; ему не терпелось обнять Короля и Королеву, а также рассказать им радостную новость: Страна Южного Креста, оставшаяся из-за коварного Раджи совсем без знати, просила у Страны У Моря защиты и патронажа, пока не выберет и не подготовит себе правителя. Слыханное ли дело – вместо невесты привезти домой целую страну! Принц не сомневался: родители будут довольны.

И вот корабль причалил. Принц, перекинув через плечо сумку важных писем от визирей Южного Креста, первым побежал к спущенному трапу. Он ожидал услышать за спиной топот сестры, ведь в играх она всегда бежала следом или рядом… но он не слышал ничего. Остановился. Обернулся. Сестра, и ее команда, и Чайка, и Серебряный Слон – все стояли поодаль и смотрели на него.

– Ну же! – воскликнул он.

Принцесса покачала головой и улыбнулась.

– У меня осталось другое дело. Мне пора в путешествие.

– Путешествие? – Принц не верил своим ушам. – Но оно только закончилось!

– Нет, – покачал головой дивный серебристый зверь, друг сестры, – лишь твое.

Принц понял наконец, что они серьезно, и жалобно посмотрел на Чайку. Та молчала. Сестра сделала вперед один шаг и тихо сказала:

– Пока мы плыли, ты не задал двух вопросов, брат. Чья это шхуна и где хозяин.

– Я знаю, это шхуна Родриго! – фыркнул Принц и задрал голову к мачте, где висел красный фонарь. – А сам он, наверное… – Теперь он принялся шарить глазами по порту.

– Нет, – ответила сестра, и глаза ее заблестели. – Все сложно, брат. И я не могу вернуться. Пока – нет; потом – может быть. Не знаю. Прости.

Принц беспомощно протянул руки к ней, а потом, когда она отступила, – к Чайке.

– Хорошо, – пробормотал он. – Обе вы прошли такой путь, выручая меня из беды, обеих мне никогда не отблагодарить… Но хотя бы ты, милая Чайка, не хочешь ли сойти на берег, познакомиться с моей семьей, стать моей…

Чайка грустно усмехнулась, и слово «невеста» застряло у Принца в горле.

– Я морская душа. Была ещё до того, как она, – Чайка кивнула на принцессу, – стала такой же. Море зовет меня, команда славная, а ты… – Усмешка пропала. – А ты сделал мне больно. Если кто-то не выбирает меня сразу, нам, скорее всего, не по пути.

– Это не так! – Принц подскочил к ней и взял за руки. – Да, я был глуп, но поверь, обычно я умнее. Ты дорога мне. Я хотел бы узнать тебя лучше. Если это что-то решит… – Он запнулся. – Я могу остаться с вами, помогать, защищать, делить все опасности и…

– Это ничего не решит, – возразила Чайка, но рук не вырвала. – Ведь тогда ты предашь родителей. А они и так намучились. Становись королем, славный Принц. А я, когда море надоест мне, может, вернусь к тебе.

Последнее обнадежило Принца, но предпоследнее – ужаснуло. Он охнул:

– Какой же из меня, доверчивого дурака, король…

– У тебя есть славное качество, мальчик, – подал голос Серебряный Слон, – ты умеешь слушать две вещи: сердце и хорошие советы. И если будешь стараться, король из тебя получится.

– А ты… – начал было Принц, но и Слон отказал ему:

– Нет. Пока я не буду твоим советчиком. Слушай родителей, они хорошие правители. Но позже, когда в Стране Южного Креста кто-то сядет на трон, я тоже вернусь. И ты всегда сможешь воззвать ко мне, ведь наши народы отныне – братья. Но пока я нужен твоей сестре, я поклялся служить ей. Мы отправимся на поиски капитана Родриго. Проклятья Раджи и Госпожи спали; может, и его отпустило злое волшебство. Хотя я не уверен. Ведь его забрало не оно, а уже сам Смерть, которому достались те обагренные кровью воды и все, что в них попадает.

– Так значит, вы плывете в никуда?.. – прошептал Принц, и руки его разжались. Чайка погладила его по щеке.

– Смирись. Неспокойные души всегда плывут в никуда. Но я буду по тебе скучать.

Она поцеловала его в щеку, сестра – обняла, команда – помахала, а Слон только кивнул. Так они и расстались. Принц сошел на берег, и сказка закончилась.

22.06.2006. Максим

Вот я пишу это, а вы все спите, пьяные, нагулявшиеся, навеки отпущенные из школьной тюрьмы на волю (ну, кроме Кирилла и Левы, которые на воле давно). Когда кто-нибудь продерет глаза, выпьет кефира и притащится сюда делиться впечатлениями о нашем зашибенном выпускном, меня уже не будет. Останется лишь эта запись. Моя последняя запись.

Что, испугались? Похоже на послание самоубийцы? Ха-ха. Запись последняя только на ближайшее время. На год-два. Ну а там как пойдет.

Я знаю, что поступаю скотски. Но я, понимаете, ненавижу долгие прощания, сомнения, вот это все… Меня бы стошнило, если бы вы скучковались рядышком и просили, просили: «Макс, не надо!» «Макс, это мальчишество!» «Макс, это сумасшествие, в нашей-то стране!» Все равно бы не убедили. Обещания, которые я даю (даже себе), я всегда держу. Как ты, Ника. Совсем как ты. Да, моя курочка-чернушка, я нарушил правила. Гадкий я урод.

Знали бы вы, как батя меня разубеждал. Месяц спорили, чуть ли не каждый день сшибались лбами, он говорил: «Ты же другого хотел! А жениться?» Уступил наконец. Даже помог. Он все-таки у меня золотой. Золотой… Вы их с мамой не забывайте. Забегайте в гости. Ты, Асёна! Ты особенно, слышишь?

Почему так вышло? Ну некуда мне приткнуться. Вот. А тут… у человека ведь всегда есть хотя бы одна дорога – семейная. Вот ею и пойду. Схожу.

Скоро в аэропорт. А сейчас лучший час: выпускники уже легли, нормальные люди еще не проснулись. И вот я сижу на разваливающихся качелях, придумываю, как бы так по-человечески сказать «пока», и вспоминаю. А надо мной светлеющее небо лыбится. Долгий сегодня был рассвет. Правда?

Ник, знаешь, я тут понял, каково тебе было. Уходить от привычного, всю себя переделывать. Поэтому первой я прощаюсь с тобой. Если у меня все выгорит, когда-нибудь нам придется бороться со злом, во всех смыслах, вместе. Ты такая красивая, я такой дурак. Не отличная ли команда?

Итак. Начну-ка официальную часть…

Прошла торжественная половина выпускного. Развлекательную запланировали в ресторане «Синяя чайка», на Поклонной горе. Там был не только огромный зал с танцполом, но и внушительный балкон. Родители решили максимально сократить передвижения: пусть там дети и встретят рассвет. Свой первый взрослый рассвет.

Администрация с облегчением выпроводила «ашек». На «банкет с детьми» (так мероприятие окрестили) отправились только полдюжины родителей и двое педагогов, по каким-то причинам привязавшихся к дурацкому классу: веселая ВасВас и, разумеется, зам химички, Лева. Крыс тоже примазался старшим сопровождающим вместо зарытого в работе отца Марти. Не хватало лишь Ники.

Съезжались рано, уже к девяти парковка заполнилась разномастным транспортом. Каждый выпендрился как мог: Алинка с Умкой наняли лимузин, Дрейк прикатил на мотике, а сам Макс прикола ради примчался на раритетном велосипеде. Одноклассники косились с любопытством, но молчали. Вообще царил почти мир, почти труд, почти май. Кто-то мило улыбался, кто-то беседовал. Взрослые солидные дети.

Подкатила «хонда» Крыса. Ему пришлось превратиться еще и в единственного водителя: «хаммер» Левы благополучно лишился тормозного шланга за пару дней до выпускного. Распахнулись дверцы, и Макс обомлел. Саша была в бирюзовом сарафане, с открытыми плечами и красиво обнаженной спиной; по контрасту с ней Марти красовалась в черном подобии пеньюара и красных туфлях. За ними из машины вылезла Ася в легком белом платье, с распущенными волосами.

– Серпентинка, – Макс машинально шепнул привычное прозвище и протянул Асе руку. Она подняла взгляд и улыбнулась:

– Постарели мы все, да?..

Он не ответил. Просто смотрел. И думал о том, что ему не идет костюм-тройка.

Хотелось запомнить ее такой. Чтобы новый образ занял место рядом с другими. С Асей-скалолазкой – раскрасневшейся, отдувающейся, упорно лезущей по веревке. С Асей-музыкантшей, склонившейся над нотной тетрадью. С любимой. Всегда любимой.

Асёна. Когда вернусь, ты будешь меня бить, даже, нелитературно выражаясь, «пиздить». Но сейчас ты мирно спишь – на левом боку, свернувшись калачиком и подложив под щеку руку, возле щенка, которого взяла из табора. Ты еще не знаешь, как я буду далеко. Банально сказать, что я буду очень по тебе скучать. Но я непременно вернусь, украду тебя и выдам за себя замуж. И мы будем счастливы.

– А Данька похож на приличного человека! – радостно заявила Марти, наблюдая за вылезающим из автомобиля Дэном. – Таким он станет, когда его картину купит Джордж Клуни! Ну или президент! Или…

– Перестань! – возмутился Дэн.

Макс не удержался и загоготал, хлопнув друга по плечу. Дэн тоже впервые надел костюм и выглядел странно. А впрочем, нет, пальцы у него были в краске.

Что-то не меняется. Никогда.

Дэн. Вообще не думал, что мы подружимся. Мне казалось, ты не от мира сего и далек от долбоебов типа меня, – такое у меня было предубеждение. Но ты замечательный и «свой». Я рад, что ты пришел. Именно когда нам очень нужны были поддержка, ясные глаза и ясное сердце. Желаю тебе… эх, не умею желать… человеческого счастья, машину, частную галерею и парочку муз. Как молодая Пэм Андерсон. Или как Лева.

– Как вы все влезли? – поинтересовался Максим.

– Сила йоги, – прокомментировал Крыс, убирая ключи в карман. – Я предлагал сплавить Марти в багажник.

– Я, между прочим, и так заняла мало места, потому что ехала на коленях у Дэна!

– Марти-Марти… опять перепутала посылку и следствие! – ядовито отозвался Кир и получил подзатыльник. – Ну что, идем? Я старался максимально опоздать, чтобы приехать вовремя.

– Кажется, удалось, – заметил Лева. – Кирилл, вопрос по делу: быстро косеешь?

– Вообще нет, – удивленно отозвался Крыс. – Только по собственному желанию, сегодня не собирался. А что?

– Если желание появится, развозить трупы придется мне. Дашь ключи?

– Тебя самого придется откачивать, – насмешливо возразил Крыс. – И даже не думай садиться за руль моей девочки! – Он любовно похлопал машину по крыше.

– Твоя девочка – я! – возмущенно вклинилась Марти.

– Не знаю насчет машины, но на тебя я точно не претендую, – хмыкнул Лева, задумчиво окидывая взглядом ее платье. – Хотя…

Марти подхватила под руку и Леву, и Кирилла. Она была совершенно довольна.

Лева. Знаю грустную правду: такие, как ты, редко находят друзей. Но ты ведь нас нашел! И ты единственный учитель, которого я бы никогда не посадил на кнопку, а ведь в нашем детстве через это многие прошли. Что бы тебе пожелать… ну, стать великим ученым и сделать крутое дело, чтоб Сизиф зауважал тебя еще больше. Да, больше, потому что он и так тебя уважает. Знай это. Ненавижу давать советы, и вряд ли они реально нужны. Но попробуй понять батю. Кстати, ты знал? Они с моим учились вместе в школе, хотя в разных классах! Так что наша встреча была предопределена!

Что, опять я загнул? Серьезно, батя помнит, как Сизиф прятал курево в той твоей любимой куртке! Прятал, а потом учителя допрашивали его с пристрастием, и все бесполезно! Хм… поройся за подкладкой, может, что осталось?

Идея посидеть в ресторане без строгого надзора была гениальной. Макс понял это, когда Марти с Кириллом удалились к барной стойке с крайне деловым видом. Вскоре к ним откочевали Лева, ВасВас, Дрейк и еще несколько ребят. Остальные болтали за столиками; особенно весело было у Алины и Умки: они заказали улиток («как обычно, мы каждые каникулы во Франции!») и почему-то позеленели при взгляде на них.

– Вот же дурехи… и ведь скучать буду, даже по ним.

Ответное молчание было укоряющим и красноречивым. Даже осязаемым, по крайней мере Макс его чувствовал, как мелкие-мелкие разряды электричества. Глотнув шампанского и набравшись мужества, он развернулся и посмотрел Саше, сидевшей рядом, в лицо.

– Эй.

Она не улыбалась. Грустно гоняла трубочкой клубничину в ярко-голубом коктейле.

– Ну… последний вечер в обществе моих «хохлаток»? – шепотом, чтобы не слышала Ася, спросил Макс. – Не злись, Сань. Пожалуйста, ну не злись на меня. Я…

Саша вскинула взгляд. Волосы от резкого движения упали ей на лоб, но она даже не смахнула пряди. Зеленые глаза сердито, безнадежно сверкнули.

– Дурак ты, Макс! – Тут же она добавила громче: – Я к ребятам.

– Погоди…

Но Саша только пихнула его локтем в бок, вскочила и пошла к стойке.

– Она какая-то злая сегодня, – тихо произнесла Ася, глядя подруге вслед. – Ты что, обижал ее? Про платье что-то брякнул? Оно же классное!

В горле встал ком, но нужно было улыбаться.

– Не брякал! Не обижал! Не знаю! Наверное, просто волнуется. Пойдем потанцуем?

Ася кивнула, но лицо ее осталось обеспокоенным. Макс приобнял узкие голые плечи.

– Брось. Ерунда, сегодня просто сложный день. А может, я просто…

Дурак. Действительно дурак.

Сань. Ты для меня навсегда останешься любимой курочкой. Ха, что, испугалась? Нет, о гареме я не думал. Просто хочу сказать, что я тебе доверяю. Именно поэтому не смог ничего скрыть. И… я дико благодарен, что ты не стала рвать на себе волосы. Не бросилась всем рассказывать. Не послала меня сразу к черту. Что ты поняла.

Ты – моя Чайка. Понятно тебе?

Она заскочила неожиданно, без звонка: хотела забрать забытую тетрадь с новой сказкой. Макс как раз вдохновенно разбрасывал вещи по комнате, соображая, что пригодится, кроме теплых носков. За этим занятием Саша его и застала.

– Ого-о, – протянула она, разглядывая разложенные в ряд ножи. – Куда собрался?

Макс замер пойманным кроликом. Саша продолжала расспрашивать:

– Вы же с Аськой вроде только в августе идете в поход. Нет?

– Никуда я не собираюсь! – Макс пинком отправил сумку к шкафу, с глаз долой. – Тут… завтракал. Колбаски захотелось, вот!

Боже, что он за идиот…

– Круто! – Саша усмехнулась, но это прозвучало почти угрожающе. – Кстати, я не обедала. Сделаешь бутербродик? Люблю сервелат «Вранье».

Говоря, она приближалась и осматривалась. Можно было не сомневаться: заметила и документы в углу стола, и аптечку, и несколько компанейских фотографий – их Макс собирался непременно взять с собой. Что делать? Он печально признался:

– Нет у меня колбасы. Я все съел.

Саша остановилась, повернулась.

– А консервы, которые на кресле, решил припрятать на зиму?

– Ага…

Пахло жареным, но он наконец придумал, как отвлечь подругу. Подскочил к книжной полке, схватил пухленькую тетрадку в собачках и потряс ею в воздухе, придавая лицу самое восторженное выражение из всех возможных.

– Кстати! Вот сказка, прочел за вечер, и… и… – это была правда, страшно болезненная, но сейчас и она шла в ход. – И это охуенно, Сань. Мог бы роман выйти, хотя и коротко здорово! Ты гений. Я обязательно куплю книгу, когда…

Сердце колотилось уже не только от страха быть раскрытым. Мысли, с которыми он перелистывал последние странички горького финала, вернулись: «Вот, вот так надо, это – божий дар, а у тебя яичница!» Но Сашка даже не стала слушать. Буркнув «Мило!» и выдрав тетрадь у Макса из рук, прижала ее к груди. Смотрела молча, исподлобья, упираясь острым подбородком в бумажный срез. И чего-то требовала.

– Сань… – почти жалобно позвал Макс.

– Ты куда поступаешь-то? – вдруг тихо спросила она. – Так и не сказал. Все-таки будешь Горьковский штурмовать?

– Я… – Слова потерялись. Макс зачем-то взял банку с тушенкой и начал разглядывать, потом торопливо бросил обратно в кресло и потупился. – Я…

– Ау, Макс, ты вообще тут?

Он вскинулся. Саша разглядывала его, будто врач, который заметил торчащую из уха пациента зубную щетку. Уже не прижимала тетрадь к груди, а держала в опущенных руках. Костяшки пальцев побелели. Еще не догадалась, но уже встревожилась.

– Я не работаю в милиции и прочла всего пять или шесть историй про Холмса, – медленно, выбирая слова, начала Саша. – Но твоя виноватая рожа и эти разбросанные вещи наталкивают меня на мысль, что ты собрался куда-то свалить, совсем как Принц из моей сказки. И по каким-то причинам забыл предупредить своих друзей и… – Саша помедлила, – свою девушку! Или это только я ничего не знаю?

Наповал! Наповал убила всю его хреновую конспирацию. Полный аут. Макс засопел, уселся на пол и подпер кулаком подбородок, еще надеясь обратить все в шутку.

– Санька-Санька… теперь придется ликвидировать тебя. Что же ты? – И он сделал вид, что собирается запустить в Сашу ботинком, угрожающе занес руку.

– Ага. – Саша, игнорируя жест, убрала тетрадь в сумку и снова посмотрела на Макса сверху вниз. – Тогда можно я еще предположу, что твоя мысль об армии жива? И валишь ты… на север? В море? Вот это совпадения.

А вот и контрольный в голову. Макс застонал и дернул себя за волосы:

– Да! – махнул на все рукой, добавил: – Да, да, я иду во флот, и да, я не собираюсь это обсуждать! Можешь нудить или орать, вперед, это бессмысленно!

И он с готовностью заткнул уши. Хватит, хватит, он только обрел призрачное подобие равновесия! К счастью, Саша не кинулась на него, а лишь покрутила пальцем у виска.

– Я тебе что, мама? Жена? – уже мягче спросила она, подойдя на шажок. – Большой лось, хочешь – иди. Но ты… Аське-то сказал?

– Нет, – пришлось признаться и тут. – И не буду. Она не отпустит.

Саша ожидаемо рассердилась сильнее:

– Макс! Ну ты что? Помнишь же, чем такое для моего Принца кончилось!

Он, продолжая сидеть на полу, ждал, пока она приблизится, пока, как и нередко, схватит его за шиворот. Так Саша и сделала, но вместо того чтобы продолжить возмущаться, только серьезно, испуганно заглянула в лицо. В этот раз Макс не стал отводить глаз. Перехватил Сашину руку, отвел и мягко, ровно попросил:

– Но мы не в сказке. Тут все выживут. Ты тоже не говори. Никому. Хорошо?

Саша вздрогнула. По крайней мере, дрогнули ее прохладные пальцы. Лицо сделалось и сердитым, и незнакомо, пугающе печальным, как у дам со средневековых портретов. Но это не продлилось и пары секунд. Сашка вырвалась и сильно треснула Макса по лбу.

– Какой же ты, Пэтух, дебил! – печально констатировала она. – Предупреждаю, если ты все-таки там помрешь или найдешь какую-нибудь отмороженную Госпожу, я…

Она многообещающе потрясла кулаком, но в ее случае это уже значило капитуляцию. С небывалым облегчением Макс встал, отряхнул джинсы и спросил:

– Значит, я могу на тебя рассчитывать? Чайка моя, Чаечка…

Саша отступила, присела на корточки и начала поправлять ремень сумки. Судорожно дернула молнию. Что-то отстегнула. Снова пристегнула. Глаз она не поднимала. И вдруг показалось, будто только что Макс что-то сломал. Не в ней. Во всем.

– Конечно, – шепнула она. – Конечно. На меня все могут рассчитывать. Всегда.

Санечка моя, Саня, я ведь и от тебя бегу, знаешь? Эти мои убогие эльфы, звездолеты, неизменно – влияние кого-то чужого, чего-то всем известного. Нет, это не плохо, жанры-то классные, но это надо уметь, а я, видно, не умею. А ты? Та сказка… Сань, я умер. Какое я дно… Куда лезу? Как и Асёна, я задался вдруг вопросом: как Бог так создает людей, кроит их характеры и таланты? Почему одним все, а другим ничего? Но ответ нашел другой: не дали – добывай. За службу точно дозрею до нормального романа – уже другого, о другом. А ты будешь его редактировать; больше никого к своим бесценным строчкам не подпущу, так и знайте, ничтожные женщины! (это я Асёне и Марти).

Санька-Санька… понимаешь, мне очень надо найти себя. И я найду. Или потеряю окончательно.

Гудеть на всю «Синюю чайку» одиннадцатый «А» начал только к четырем утра. Гудение росло пропорционально выпитому. Марти пару дней назад проиграла Крысу спор на желание, и когда в музыкальном центре заиграла знаменитая композиция из «Криминального чтива», она сбросила туфли. Забралась на стойку. Музыку врубили громче, и Марти принялась танцевать прямо там, обходя расставленные бутылки и бокалы.

– А самому слабо? – крикнула она, останавливаясь напротив Кирилла – разгоряченная, лохматая, смеющаяся. – Мне пара нужна, давай!

Лева и ВасВас поддержали ее хохотом и хоровым «Лезь!». Крыс, пожав плечами, тоже забрался на стойку прямо в начищенных ботинках. Двигался он не хуже Марти. Бармен, молодой и рыжий, наблюдал за ними со смесью удивления, ужаса и восхищения, именно в той пропорции, чтобы не пытаться мешать грандиозному действу.

Все захохотали, засвистели. Макс некоторое время тоже наблюдал за двумя силуэтами, напоминающими глянцевые киношные образы. Наблюдал, пока это не стало невыносимым. А потом поднялся с барного стула и ушел на балкон.

Марина. Мы дружим с 1 класса, но как ни старался, я не придумал, что тебе сказать. Вдруг оказалось, что я тебя не знаю. От слова вообще.

Я тебя люблю, просто знай. Я всегда старался защищать тебя, буду и дальше, если захочешь. Ведь я помню тебя малявкой – ты была такая тощая, что могла уместиться в папином рюкзаке. Сейчас ты туда уже не влезешь, зато на сиденье машины Крыса смотришься отлично. А еще пора принять неизбежное: как и Ника, ты вполне можешь защитить себя сама. И куда больше, чем петухов, любишь волков и леопардов. И…

Нет. Я знаю, что тебе пожелать. Пусть все будет так, как ты захочешь. Ищи свою команду и своего Родриго, моя храбрая Принцесса.

Ася подошла незаметно и прикрыла ему глаза ладонями. Макс сразу узнал ее по запаху духов – цитрусово-цветочному, очень-очень юному.

– Устал? – спросила она, становясь рядом. За спинами по-прежнему орало «Криминальное чтиво».

– Есть такое дело, – вяло ответил он. Сил говорить особо не было. – Что они там?

– Еще даже ничего не разбили! – Ася рассмеялась. Вот у нее настроение было явно на высоте. – Я бы не смогла! И господи, все эти движения ногами, это же нереально!

Невольно Макса передернуло.

– И вульгарно немного, не находишь?

Он понимал, что бухтит зря, что за словами снова бессильная зависть, немое «Они так уверенно держатся, и их ничего не ебет!» Вот дурак. Ася хмуро отвернулась к темнеющему впереди лесу. Пальцами она барабанила по перилам, отстукивая какой-то ритм.

– Почему? – наконец раздался ее напряженный голос, голос «Не порть мне праздник».

– Что почему? – виновато спросил он, просто оттягивая ответ.

Серпентинка закусила губу.

– Ты сам вечно прикалывался, дурачился, – наконец заговорила она. – Даже сегодня прикатил на велике. Откуда в тебе эта… – она долго подбирала слово, – душность?

Душность, она самая. Он сам это знал и потому не стал обижаться. Поискал правдивый ответ, но не был уверен, что нашел.

– Я… просто привык. Ну, прикалываться. Знал, что так не будут дразнить, например, за то, что с девчонками с первого класса дружу. И ростом не Киркоров. А впрочем, – он понял, как глупо все это звучит, и натянуто усмехнулся, – ты права, Асён. Каждый выбирает для себя, когда и зачем надевать маски. Но я свою снимаю.

Окончательно понял: правильно решил. Скорее бы отсюда исчезнуть. Скорее бы начать говорить только о маршевой ходьбе, видах крейсеров или о чем там придется?

На балкон через распахнутую дверь вылетела бутылка и, ударившись о перила в углу, разбилась. Ночь зазвенела осколками, громко, довольно и безмятежно. Ася, в первую секунду аж подпрыгнувшая, теперь хихикнула:

– Вот и разрушения! Спорим, это Марти идет к нам?

– Кто же еще! – Макс вздохнул, но добавить к словам шутку не успел.

– Почему чуть что, так сразу Марти? – раздалось за спиной, и подруга вальяжно вышла на балкон. Все еще босая, зато даже не шаталась. Хохотнула: – Ну ладно-ладно, это Марти! МарТерминатор! Вот! – Она покосилась на осколки и направилась к Максу и Асе. Приблизившись, нагло вклинилась между ними, обняла обоих за шеи, привлекла к себе. Дыша перегаром, заявила: – Я вас люблю! Чего убежали? Видели, как мы…

– Видели. Шумно просто! – Ася попыталась ослабить хватку и жалобно проверещала: – Ма-арти! Мои волосы!..

Макс молчал. У худой Марти была хватка удава. Но он старался и это запомнить.

– О… первые проблески, – сказала вдруг она абсолютно трезвым голосом, поднимая взгляд к небу. – Жаль, звезда не упадет.

– Поздновато для звезд, – заметил Макс. Подруга посмотрела на него с выразительным укором.

– Для звезд никогда не поздно, помнишь, как мы в лагере на них смотрели? – Она оживилась. – О! А хотите, я расскажу вам сказочку?

Когда она выпивала, ее часто несло. В том числе в попытки обезьянничать за Сашей и Асей, сочиняя что-то. И даже у нее это получалось круче, чем у Макса.

– Опять? – Он запротестовал: – Нет, не хотим! Хотим тишины и природы!

– Зря. – Марти надулась, но настаивать не стала. – Это была бы история про проклятого короля, который продал душу за одну победу в шахматах. Или про сэнсея, убитого учеником. Или…

– У тебя все истории какие-то грустные, – настороженно протянула Ася.

– Только грустные истории похожи на правду, – назидательно откликнулась Мартина. – «Долго и счастливо» – это американское кино.

Небо уже сильнее расцветилось розовым золотом. Лес налился чернотой. Марти вздохнула и снова глянула вдаль.

– Пойду наших звать. – Она вернулась к выходу на балкон и заорала: – Эй, товарищи! Кого интересует прекрасный рассвет? Всего одна штука, акция ограниченна!

Ей ответили смехом и топотом. Вскоре на балконе яблоку негде было упасть; он заполнился платьями и пиджаками. Поначалу одноклассники продолжали прежние разговоры, потом резко замолчали. Перестали чирикать даже Алина и Умка.

Шар солнца окинул Москву сонным взглядом. Некоторое время гигантская звезда будто сомневалась, стоит ли выползать, но наконец смилостивилась и поднялась еще на полсантиметра, и еще, еще… Макс смотрел на разливающееся в воздухе теплое золото и ощущал блаженный вакуум в голове. Почему-то стало легче. Легче от сонной звезды, легче от пятого бокала шампанского, легче оттого, что он в очередной раз позлился на Марти и в очередной раз понял, как дорога ему эта чудачка. Макс сжал и ее руку, и руку Аси. Ася положила ему на плечо голову, а Марти пьяно прохихикала: «Ах ты Казанова!»

Все молчали. Каждый прощался сейчас не только с ночью. Одиннадцать лет нужно было проводить в розовеющих лучах, как отправляют по морю погребальные лодки викинги. Кто-то уже бережно укладывал эти годы на дальнюю полку памяти, прикрывая для верности старым тряпьем. Кто-то сосредоточенно, строчка за строчкой, вычеркивал. Кто-то просто улыбался, стараясь разглядеть, что за поворотом. Макс не делал ничего.

Молча уходили в зал. Ушли Ася с Сашей и Марти, ушли Лева и Дэн. Макс все стоял, глядя уже не вверх, а на темную, поросшую чахлым кустарником поверхность Поклонной горы. Она стелилась сразу за перилами, шла резко вниз. Интересно… сколько вот таких молодых дураков видела эта гора с Древней Руси?

– Ну что? – раздалось вдруг рядом. – Как тебе обряд перехода во взрослый мир?

Вздрогнув, Макс поднял голову, просто чтобы убедиться: не глюк. Кир стоял рядом, вертя в руках большой осколок от выкинутой Марти бутылки. Вид Крыс имел праздный, скучающий и трезвый.

– Обряд… – протянул Макс, отворачиваясь. – У Марти нахватался?

– Торчишь здесь долго, – проигнорировал вопрос Крыс. – Почему бросил даму?

– Сам что не уходишь? – ответил тем же Макс. – У тебя тоже есть. Дама.

Крыс хмыкнул, не снисходительно, а понимающе и уже мягче спросил:

– О жизни думаем?

– Чего о ней думать? – напряженно огрызнулся Макс. – Вот еще…

Стало стыдно, будто его на чем-то поймали, и кто! Отсюда просилась и грубость, к которой в целом Макс склонен не был. Мама учила: «Говори вежливо, даже если потом дашь в зубы». Совет был неплох: определенно мог сбить врага с толку, заставить расслабиться. Но то враги… с Киром ничего такого не было. Ожидаемо Крыс не ответил, продолжал крутить в руках осколок. Косясь на него, Макс попытался сострить:

– Вот только не надо тут все кровью заливать. Иди резать вены в другое место.

– Зачем мне их резать? – Кирилл поднял брови и посмотрел совсем как обычно: будто собеседник – идиот. Макс поджал губы, все больше сердясь на себя же.

– Не знаю. Так, брякнул.

В зеленой глубине блеснуло солнце – ярко, как глаза Саньки. Крыс повертел стекло, явно стараясь удержать изумрудную искру. Поглощенный этим, он, казалось, забыл про Макса. Луч все-таки вырвался из плена, осколок померк, и Крыс равнодушно, даже брезгливо выбросил его. Жест был полон изящества, как и все его жесты.

– И все-таки что с будущим-то? – снова заговорил Кирилл. – Все прояснилось?

Прояснилось. С ним Макс, конечно, не делился тем, что грызло его, так и не объяснил, например, про дурацкий спор. Но он же не слепой. От Ники Макс слышал, что Кир сечет кучу вещей, далеко не лежащих на поверхности. А значит, есть ли смысл врать сейчас, когда скоро прощаться? Тем более учитывая, что о своих чувствах так хочется оставить прощальную запись в Сокровище? И Макс неохотно признался:

– Туманно что-то в Датском королевстве.

– А что так? – без удивления спросил Кир.

Самому бы знать. И он уныло сказал:

– Понятия не имею. В школе все казалось проще. Вот ты, когда заканчивал…

– Я знал, что буду врачом, класса с седьмого. – Крыс не дослушал. – Без вариантов. Ну, ты помнишь, я вроде говорил.

Макс не помнил, но признаться не решился. Стыдно опять стало, он ведь не особо слушал о жизни Кира, потому что думал: тот в компании ненадолго. А вот как вышло.

– А как так? – все же спросил он. – Ведь это у вас не семейное даже. Отец тебя…

Крыс рассмеялся, и это был совсем не колючий смех. Макс задумался: может, именно так у него проявляется опьянение? Одни песни начинают орать, другие плакать, третьи целоваться лезут, а Кир вот становился добродушным?

– Нет. Отец никогда меня не заставлял. Я сам. – Ловким прыжком усевшись на перила, Крыс продолжил: – Вначале меня привлекла возможность изучить физиологию, фармацевтику и кучу других полезных вещей, к которым запросто не подкопаешься. А потом… – он ненадолго задумался. – Классу к десятому я понял еще одно. Врач – одна из немногих профессий, которая всегда нужна и за которую никогда не будет стыдно.

– Чего-о, стыдно?!

Макс удивился слишком бурно. Но ему почему-то казалось, что Кир вообще не знает, что такое стыд. Ну, знает, но не заморачивается. Так он держался. Под стать Марти. Еще одна роднящая их черта. Макс даже смеха ждал, но Кир больше не улыбался. Очень серьезно он кивнул.

– Человечество охуевает все больше, иногда кажется, только и хочет само себя истребить. Мало у нас специальностей, в основе которых действительно лежит… как это пафосно называют… гуманизм. Простое умение и желание беречь людей. Этот принцип, в идеале, следует на груди у медиков выжигать в первый день учебы.

Ого. Да, он точно выпил. Вон, философствует, это уже почти как батя после водки.

– Какой принцип-то? – осторожно спросил Макс.

Кирилл склонил голову к плечу, пепельная прядь упала на лоб.

– Ну, какая у Гиппократа была первая заповедь?

– Э-э-э… не убий? – постарался вспомнить Макс.

– Не навреди, – поправил Кирилл, убрал волосы назад и скривился в усмешке. – Да, знаю я, что, глядя на меня, трудно даже предположить, будто я могу быть…

– Гуманным?

– Типа того.

– Ха. Пиздишь, – возразил Макс, хотя у него загорелись уши, сам ведь так думал задним числом. – То, какой ты… Крыс, не превращает тебя в монстра. Ты просто… странный.

«И я не уверен, что ты мне нравишься». В подобном Макс с удовольствием признался бы еще пару часов назад, но рассвет успел не только безвозвратно забрать прошлое, но и принести что-то новое. Оставалось понять, как с таким жить.

– Да, – повторил Макс. – Ты странный. Странный, но неплохой, а я просто не врубаюсь, что происходит в твоей башке.

Кир едва ли обиделся, даже не утешил снисходительным диагнозом: «Это потому, что ты тупой». Спрыгнув с перил, он лишь опять мягко, но все-таки иронично рассмеялся:

– Начни с себя. А со мной разберешься потом.

Кир. Как иногда хочется «озадачить» тебя по морде. Рано или поздно найдется кто-то, от кого ты по ней получишь, наверняка. Но это я не со зла, наоборот. Желаю уберечь свои смыслы, иначе ты станешь опасным для общества. И знаю, тебе плевать, но все-таки помни: один неоперившийся Пэтух, с которым дружит твоя девушка, очень тебя ценит. Уважает и признает, что ты говоришь и делаешь много правильных вещей. Может, сегодня я понял тебя чуть лучше. Хотя…

Нет. Не только ты, ВСЕ, все вы. Понимание – такая штука… ну вот, возникла мысль – и путается. А ведь крутилась давно.

Вот. Послушайте, дети мои, я должен сделать признание. Я вас всех люблю, буду любить всегда, но я никого из вас не понимаю. Даже тебя, Асёна! Да и не чувствую себя особо… понимаемым. И это нормально. Мы все с этим разберемся. Позже. Так, а к чему все было-то? Ла-адно… хватит кудахтать. На самолет, на самолет. Пока, моя банда. Всем добра.

Искренний и совершенно трезвый,

Ваш Макс

22.06.2006. Ника

Опять я. Странно, мне этот дневник оказался нужнее всех, хотя я громче всех орала, что затея тупая. Но сегодня я ненадолго. Просто пока ребята гуляли, я готовилась к экзамену, а теперь вот гудит голова. Не только из-за зубрежки. Мне плохо. На самом деле. Смешно, прошлую запись делала на таком подъеме, вся из себя уверенная решала! А тут эти… шмотки!

Ася сидела перед зеркалом, прикрыв глаза, а Ника колдовала над ее волосами: расчесывала, укладывала, заплетала, закалывала. Много вариантов было в голове, и все Ника уже перепробовала, остановившись на «чем-то шикарном и диснеевском». Парикмахер жил в ней с детства; она обожала красивые прически, может, потому, что самой ей их не делали. Мама считала копание в чужих волосах «гадостью обезьяньей».

– Все. Осталось полить лаком. У Марти крутой есть, с блестками.

Ася вынырнула из мыслей и глянула на отражение. Ника посмотрела поверх ее головы и встретилась глазами с незнакомой взрослой девушкой, действительно будто с диснеевской принцессой, сменившей принцессу из «Бременских музыкантов». У принцессы была высокая башенка на макушке. В башенке поблескивали звезды.

– Спасибо. – Ася дотронулась до игриво спадающего локона. – Изящно как…

– Да-а, шея-то шикарная у нашей Аськи, а я и не замечала! – отметила Марти, сидя на письменном столе и болтая ногами. – Ну даешь, Никусь! Попрут из органов – будешь стилистом!

– Красиво! – похвалила и Саша, вставая с кресла. – Как невеста!

Ася склонила голову, все вглядываясь в отражение. А потом вдруг подняла руки и резко вынула заколки. Волосы, еще не закрепленные лаком, рассыпались по плечам.

– Извини, – прошептала Ася одними губами. Казалось, она сама испугалась поступка и теперь ждала расправы. – Просто я подумала… для меня слишком… ну…

Смело. Непривычно. Взросло. Бесповоротно.

– Так еще лучше. – Ника, по-прежнему нависая над ней, натянуто улыбнулась. Сама не поняла, почему вдруг стало горько. – Ты же Серпентинка. А не какая-то там Золушка. – Она взяла расческу и провела несколько раз по волосам подруги. – Да. Так лучше.

– Настоящая Серпентинка! – подтвердила Марти, спрыгнув со стола. – Ну-ка встань и посмотри на себя в полный рост!

И она, прошествовав по комнате, царственно распахнула дверцу шкафа. Ася подошла, оправила белое платье. Рядом появилась сама Марти – в черном, коротком, кружевном, потом и Саша приблизилась к черно-белым подругам. Между ними она выглядела удивительно гармонично в сарафане аквамаринового цвета.

– Прелестны, – расцвела Марти. Заметив, что Ника так и стоит у трюмо, подошла, заглянула в лицо, мягко забрала расческу. – Эй. Может, тоже поедешь?

Почему нет? Ника тоже не какая-то Золушка, а скорее Мулан, ее никто не заставляет перебирать бобы и подметать дорожку, у нее нет злой мачехи. И все же…

– Нет, дорогие, это не для меня. Я не школьница, я мент! – Ника изобразила самую лихую усмешку и деловито посмотрела на часы. – Вам пора, ехать долго.

– Успеем. – Марти по-прежнему жгла ее глазами. Не верила, ну конечно. – Точно не хочешь? Почему? Тебя помнят, никто не будет против.

– Не хочу, и все. – Это Ника сказала жестче, но тут же опять улыбнулась. – Доучу юриспруденцию, сдавать же. Вернешься пьяная – уложу тебя на коврик.

– Но… – начала Ася. По ее взгляду тоже казалось, что она заметила неладное.

– Гуляйте, – упрямо перебила Ника и послала непонятно кому из подруг воздушный поцелуй. – Привет мальчикам. Все, все, у меня дела!

Они добавили к своим образам по последней детали – по бутоньерке из сирени. Лиловая у Марти, белая у Аси и Саши. Вскоре Ника проводила их до двери и мельком глянула в подъездное окно. Перед домом ждала машина Крыса; Дэн и Лева махали, стоя перед крыльцом.

– Пока, Никусь, – Марти обняла ее и направилась по лестнице. Оглянувшись, повторила как заклинание: – Ты всегда можешь приехать.

– Пока, Ник! – хором сказали Саша и Ася.

Дверь захлопнулась. Ника посмотрела на стол Марти. Там в беспорядке валялись шпильки, заколки, коробочки с тенями, сережки, запах сирени все еще витал в воздухе…

Блестящие предметы вдруг расплылись перед глазами. Ника зажмурилась.

Пока я помогала им готовиться, ко мне одна за другой возвращались мысли, которые я выбросила. Нашли дорогу обратно, совсем как тот монстр из сна. Может, мысли даже окутали мою голову черным нимбом, а Марти это видела. Почему еще она напряглась?

Я думала о том, что потеряла ради каких-то там мифических принципов, которые еще хер знает, смогу ли сохранить или буду уебком. Что в академии некому заплетать волосы: почти все стриженые, неухоженные мужички. И что классе в восьмом мы про выпускной уже договорились: кто в каком платье пойдет. Марти в черном, Ася в белом, Саша в бирюзовом. На мне должно было быть красное. Длинное. Открытое, как у Джессики Рэббит. Но меня нет. Меня нет на выпускном, о котором мы вместе мечтали. Меня. Там. Нет.

И когда я осталась одна в квартире Марти, где решила заночевать для экономии времени, мне сразу стало пусто. Точно я зашла в лифт заброшенного дома. Он почему-то заработал, поднял меня на несколько этажей и завис между девятым и десятым. А я уже не могу выйти, и не работает вызов диспетчера, и никто не придет. Потому что дом пустует много-много лет.

Ника лежала и ревела – то ли из-за витающих в комнате теней, то ли от усталости, то ли от тоски. Больше не было ни звука; она слышала только собственные хриплые всхлипы и стук крови в саднящих висках. Голова болела. Тело ломило. Хотелось сдохнуть.

Телефон на столе пронзительно зазвонил. Ника приподнялась, прислушалась к капризному верещанию. Трубку не брали. Заторможенно вспомнилось: Лукин на делах, а тетя Вероника вернется от родни только в среду. Упорхнула, едва к дочери приехали подруги. Дзинь. Дзинь!!! Телефон все надрывался. А ведь Марти попросила в случае чего отвечать, звонить могли папины коллеги или мамины клиенты. Ника сдалась. С трудом слезла с дивана, проковыляла к аппарату и, давя всхлипы, произнесла:

– Алло. – Отличный секретарь: гундосый, сопливый…

Ей ответил низкий, приятный, но ощутимо нетерпеливый мужской голос:

– Добрый вечер, прошу прощения за поздний звонок. Могу я поговорить с подполковником Лукиным? Срочные сведения.

– Он сегодня работает до утра, – сообщила Ника. – Позвоните на сотовый.

Незнакомец досадливо вздохнул.

– Ох, мог бы догадаться… опять. Спасибо, извините, я вас, кажется, разбудил?

То ли он был очень тактичным, то ли глухим. Ника сглотнула, попыталась собраться.

– Пожалуйста. Нет. Ничего страшного, хорошего вечера.

Глупое пожелание для следователя, опера или кто он там… хорошими их вечера не бывают. Вот коза! Ожидая, пока собеседник положит трубку, Ника не удержалась, подавилась очередным спазмом и громко всхлипнула. Хотела плюнуть на вежливость и отсоединиться первой: потом Марти, если как-то узнает, ведь не отстанет: «Чего ревела, чего?» Не ответишь же: «От дурости».

– Девушка, а почему вы плачете? – Голос смягчился. – Вам помощь нужна?

Помощь. Ника вздрогнула, чуть не выронила трубку и упрямо возразила:

– Я… нет-нет, и я не плачу. – Она опять хрипло вздохнула, мысленно ругая себя за расхлябанность. Ведет себя как малолетка, как идиотка. Как…

– Правильно, – с удивлением услышала она. – И не нужно. Слезы – это…

– Для слабаков? – выпалила она, пожалуй, сердито. Сама знала.

– Не выход, – с тихим вздохом отозвался загадочный собеседник. – Хотя в древнегреческом театре их, кажется, высоко ценили.

– Почему… в древнегреческом? – Ника невольно заинтересовалась. Тихий баритон ее умиротворял. К тому же человек определенно говорил что-то занятное, что даже помогало отвлечься от воображаемых заброшенных лифтов.

– Помните, что в философии античности означает слово «катарсис»?

Просто… что? Но Ника почему-то помнила из школьной программы.

– Очищение, – рассеянно пробормотала она. Судя по тону, мужчина улыбнулся.

– И новое начало. Даже если от него порой тяжеловато.

– А точно ли оно лучше… старого конца? – несмело спросила Ника. Сама не знала, почему решилась. Но черный нимб над головой словно бы стал меньше.

– Этого никто не гарантирует, – снова собеседник вздохнул. – Но без таких новых начал нас не было бы там, где мы есть. В весьма прогрессивном мире. Не так чтобы справедливом, но идущем к этому.

– Он полит нашими слезами, – пробормотала Ника. Ее начало вдруг клонить в сон.

– Иногда приходится лить слезы, чтобы лилось меньше крови, – отозвался незнакомец. И, кажется, это был ее ответ.

– Спасибо, – шепнула она и пожелала хорошего вечера еще раз. В трубке послышались короткие гудки. Ника вернула ее на рычаг, доплелась до дивана и, рухнув туда, немедленно вырубилась. Никакой юриспруденции. Сплошной катарсис.

Я не болтаю с незнакомцами. Да я даже на улице не знакомлюсь, а чтобы по телефону – вообще не мой формат. Но тот человек… Мы не знали имен друг друга. Поговорили минут пять о какой-то херне. Но мне показалось, будто мы знакомы триста лет, даже близки. Жаль, Марти не обзавелась определителем. Я ведь даже пересилила бы трусость, позвонила бы, попробовала… А что попробовала? Вот коза! Я не в курсе даже, сколько ему лет, по голосу не молодой дядя, и вообще… боже, куда меня несет?!

Ника перелистнула страницу назад, вгляделась в почерк Макса и застыла.

05.07.2006. Саша

Привет, тетрадка! Записей нет уже недели две! Соскучилась? Ну прости, Марти и Крыс греются на евросолнце и пьют винцо, Лева в работе, Дэн рисует, а Ника ловит условных тренировочных правонарушителей. Да и у меня полно дел. Аська-то все забросила. И нас, кстати, тоже.

Звонила всем Ника: прощальную запись Макса нашла она. Уже к восьми компания впервые с «торжественной закладки Сокровища в дупло» собралась у дуба. Все пытались отойти от шока: Ника с Марти громко матерились; Ася истерично плакала, не реагируя на утешения Дэна; Лева максимально глупо шутил и пытался настроить всех на позитивный лад. Крыс молчал, но сильно хмурился, ни во что не лез.

– Этого еще, блядь, не хватало, я только выдохнула! – непонятно сказала Марти. Хотела, видно, пояснить что-то, но передумала. Изнуренно бухнулась на скамейку, обхватила себя руками за острые плечи, будто замерзнув, и вяло зыркнула на Нику. – А у тебя до экзамена полтора часа, ехать пора.

– Подожду еще… чуть-чуть, – деревянно ответила Ника.

– Я подкину потом, тачку починили! – спешно пообещал Лева.

Он теперь утешал Асю вместе с Дэном. Было это максимально бестолково: оба просто прилепились к ней с разных сторон и бесконечно уверяли, что все хорошо, армия – это не страшно, Лева там был и выжил, и вообще… Саша отмалчивалась, стоя в стороне, ни с кем не встречаясь глазами, а особенно боясь заплаканных глаз Аси. Она-то понимала…

– Ребят, – прошелестела наконец Ася и мягко оттолкнула своих «рыцарей». Вытерла распухший нос, прошла вперед – к дубу – и полезла в дупло. – Дело же не в этом… точнее, не только.

Не в этом. Сашино сердце упало куда-то в желудок и словно начало растворяться в кислоте. Ася вынула тетрадь, открыла. Быстро пролистнула, нашла запись Макса и… стала читать вслух. Старалась ровно, потом голос задрожал, прорвались всхлипы. Но она упорно читала, а Саша ловила все больше взглядов. Не перебивал никто, но таращились все, и только Дэн – с пониманием. Закончив, Ася подняла голову и наконец тоже остановила взгляд на Саше.

– Как ты могла не сказать? – прошелестела она, бросив тетрадь под ноги с таким отвращением, будто это жирный слизняк. – Как?

– Действительно, – отчеканила Ника. Она была такая же сердитая, как в лесу, при первой встрече. Поджала губы, сощурилась не хуже Крыса. – Какого хера, Саш?

– Girls, calm down, – встрял Лева, явно боясь, что и Марти что-то добавит. Но смотрел Лева с удивлением, так, будто увидел Сашу впервые в жизни. – Ох, бли-ин…

Что ж, пора было взять себя в руки. Как там Макс сказал, она Чайка? Так вот, Чайки не трусят. И всегда знают, что делают.

– Он попросил, – твердо ответила Саша, заставляя себя смотреть только на Асю. – Ты же прочитала сама. Он знал, как вы отреагируете. Не хотел, чтобы его дергали, отговаривали… Ему и так было непросто.

– Опа-а, как он нас, оказывается, любил! – протянула Марти, медленно вставая. Саша немного выдохнула: ну хоть она не наехала на крайнюю в истории, а сразу взяла быка за рога. – Забавно. Одним завидовал, других считал тупее себя, третьими пользовался как… – она запнулась, покосившись на Сашу, и все-таки не продолжила. – Боже, ну дерьмище. А я ведь так и знала, что дневничара этот что-нибудь такое вскроет в нашем клубке целующихся змей.

Удивительно, но Крыс еще сильнее нахмурился, он явно не был согласен с тем, что слышал. Поймав его взгляд, Марти скривилась, но не стала развивать тему. Слава богу: так провоцировать ссоры, как она, не умел никто. А ссора и без того близилась.

– Да ничего он не вскрыл! – вступилась Саша. Она остро вспомнила, как Макс на нее смотрел, особенно когда хвалил сказку. – Марти, его пожалеть надо, нет? Он себя погано чувствовал. И открылся, чтобы не уезжать без объяснений! Ну-ка… – она облизнула губы, оглядела всех, – многие бы из вас на такую честность решились?

– Я – да, – просто ответил Лева, и Дэн тоже кивнул. – Well, я и так вечно ною про батю и свою карьеру…

– А ты сама? – от тихого Асиного голоса Саша мигом растеряла раж, а к лицу, кажется, начала приливать краска. Взгляды их снова встретились, и Ася прибавила непонятное: – Девочки-амазонки, мальчики-паладины…

– Не знаю, не уверена. – Саша все-таки решила быть честной. – Может, поэтому я… уважаю его поступок. Даже восхищаюсь.

– А чем еще ты в Максе восхищаешься? – Это тоже Ася спросила? Вопрос был резкий, предательский, болючий, как удар когтистой кошачьей лапы по нежному собачьему носу. Саша опешила и даже отступила.

– Так, – неожиданно влез Крыс. Даже поднял длинные бледные ладони на уровень груди, будто стеклянную стену выстраивая. – Вот это, пожалуйста, в шоу Нагиева «Окна». Не при всех.

Саша была ему благодарна, но Ася только разозлилась сильнее, бесстрашно рыкнула:

– Знаешь, тебя я вообще не спрашивала! – У нее из глаз снова полились слезы, и она закрыла лицо руками. – Господи… ну почему? Ну я же чувствовала… я…

– Он еще держался так хорошо, праздник не хотел портить, – грустно заметил Дэн.

– Праздник-хераздник… – начала Марти, но только махнула рукой. – Пидор!

– А ты, – снова Ася подняла на Сашу глаза, – ты… Чайка… Чайка же честная!

Но Саша не закипела, только оцепенело подумала, что в сериале Ася скорее обозвала бы ее сукой. Потом они бы впились друг другу в волосы, и визжали бы, и катались бы по земле. А через серию мирились бы в туалете, рыдая и обнимаясь, и сошлись бы на мнении, что нравящийся им обеим мальчик – идиот. Но это был не сериал.

– Я просто не знала, – ответила она правду. – Что делать. Вы оба мои друзья. И может… – Она все же немного сорвалась. – Может, ты представишь, каково быть вот этим самым долбаным божьим даром, когда твой друг считает себя яичницей?!

Марти прыснула, но не весело, а нервно и вдруг тоже закрыла руками лицо.

– Господи, заебали эти ваши поиски себя, – простонала она.

Это все было уже не сериально, но тоже неправильно. И противно. Саша устало зажмурилась и попыталась вспомнить, что испытала, когда Макс взял ее за руку там, в комнате. Тепло – да. Надежду? Нет, конечно, не дура. Более того… чем больше Саша про все это думала, чем больше перечитывала свой текст, тем лучше понимала странную вещь. Чайка и Принц освободили ее. Не до конца, но… уже почти.

– А ну посмотри на меня! – Ася повысила голос и, наверное, подошла.

Но у Саши не получалось открыть глаза. Она молча стояла с прямой спиной, сжимала и разжимала кулаки. Не кричать. Не спорить. И не плакать. Только бы не заплакать.

– Ребя-ят, – Лева, похоже, решил всех переключить, как умел. – Давайте перестанем гавкаться и попробуем рационализировать. What, оперируя сухими фактами, happened, что мы можем сделать, чего боимся и…

– Задолбал твой английский, – пробормотала Ася. Саша открыла глаза и увидела ее пошедшее красными пятнами лицо. Оно казалось едва знакомым.

– Эй, не будь моим батей, я не хочу представлять его в таком платье! – опять неловко пошутил Лева, и… Ася показала ему средний палец. – Ох ё. Все, ладно, молчу.

Марти, снова нервно фыркнувшая из-за шутки, посмотрела на Асю уже без жалости, скорее раздраженно. Было ясно: сейчас начнет наезжать, мол «Нехрен срываться на всех, мы тут тоже волнуемся, мы с Никой вообще знаем его дольше и вот это всё». Саша ждала с безнадежной тоской, но, к счастью, Крыс ждать не стал.

– Не надо, – попросил тихо, мягко, тронув ее за локоть, и ответил Леве: – Макс решил послужить во флоте, а отец, видимо, помог ему туда пристроиться. Он уже, скорее всего, летит в часть. Куда-нибудь в Мурманск, думаю, хотя в русской военной географии, честно, не силен. Что сделать? Да ничего, платком помахать. Знаете, вот мне он и на выпускном показался загруженным, я не мог понять, что не так, но он странные вопросы задавал про мой… – Он пощелкал пальцами в воздухе, – путь…

– Который ты, по его мнению, давно и успешно нашел, – закончила Марти со странной горькой улыбкой. Они переглянулись, и Саша в который раз поняла, почему Нику, да и Макса, Крыс в первые месяцы раздражал сильнее остальных. Их раздражал не сам Крыс, а та нить, которая протянулась от него к Марти. – Господи… долбоеб.

– Я могла помочь ему найти путь сама, – прошептала Ася. Она теперь еще и сильно-сильно дрожала. – Без риска быть там убитым. Сломать психику. Или…

– Ну Ась, войны все-таки нет, тьфу-тьфу, – заговорила Ника. – И большая часть людей из армии нормально возвращается. Да, не все весело, да, дисциплина, но думаю…

– Тебе вообще не понять, наверное, ты в казарму от нас сбежала. – Ася посмотрела на нее, схватила себя за волосы, пропустила пряди между пальцев. В тоне звякнула мелкой монетой обида, и Ника это определенно заметила: не стала спорить, только потупилась. – Ты человек правил. Тебе к такому не привыкать. А он веселый, дерзкий, безалаберный… – нежные нотки в ее голосе опять стали слезливыми. – Ненавижу эту тупость! Зачем вообще такое? В нормальных странах по контракту служат, а не по призыву, я помню, нам говорили, и…

– Так он бы и по контракту пошел, – все-таки пожала плечами Ника, но тут Ася отбрила:

– Слушай, я поняла, что тебе в целом пофиг. Хватит, прошу, мне очень тяжело.

– Ась, – этого Ника не стерпела. «Злобная ласточка» проснулась в ней еще раз, глаза даже потемнели, и Саша поняла, что будет буря. – Мне не пофиг. Но знаешь, ощущение, будто ты больше переживаешь не из-за армии, а из-за того, что он тебе ничего не сказал.

– А Сашке сказал! – подначила Марти. Ожидаемо, она по-прежнему не терпела, когда кто-то обижает Нику. И задразнилась: – Ревняшка, ревняшка, рев…!

– Да отъебитесь вы уже, обе! – окончательно сорвавшись, рявкнула Ася, и Марти осеклась. Вздохнула через нос. Хрустнула кулаками. И очень тихо, уже серьезно сказала:

– А знаешь, лучше бы Ника была права. Потому что если ты так готова описаться от воображаемых армейских ужасов, ты их непременно накличешь. Мысль материальна. – Она обвела всех взглядом и остановила его на Крысе. – Ты как хочешь… а я пошла. Помнишь, что нам уезжать скоро? А у меня виза не готова.

– Помню, – напряженно ответил он, но продолжать не стал. – Ася, слушай, давай мы подвезем тебя домой? У меня в машине аптечка, есть и сильные успокоительные…

Ася молчала, смотря себе под ноги. Будто вообще ничего не слышала.

– Или я подброшу? – включился Лева. – Проедешься с нами с Никой. У меня тариф хороший, попробуем Макса вызвонить, вдруг прилетел уже…

Она и ему не ответила.

– Пойдем пройдемся до твоего дома? – предпринял попытку Дэн, подойдя к ней на несколько осторожных шагов. – Ты бледная такая. Мы тебя одну не…

– Уходите. – Ася попятилась так, будто он хотел ее ударить. Присела на корточки возле тетради, подобрала ее и начала разглаживать трясущимися пальцами. – Пожалуйста. Все уходите и уезжайте. Я… – она запнулась. Слеза побежала по левой щеке. – Я не хочу с вами разговаривать. Не хочу с вами так разговаривать. Пожалуйста.

Все-таки стыдно. Дэн кивнул, поджал губы. На его лице была такая беспомощность и такое то, о чем не стоило говорить в компании, что Саша потупилась. Сама она единственная ничего не предложила Асе. Не знала, что тут поможет и поможет ли.

– Но… – начал Лева.

– Пожалуйста! – Ася почти крикнула это. Встала, прижимая тетрадь к груди, как ребенка или щенка. – Пожалуйста, у меня сейчас голова взорвется, я убью кого-нибудь, я…

– В общем, разбегайся, рвань, – пошутила Марти бодро, неискренне, с кривой улыбкой, но к Асе подошла и за плечо тронула. – Слушай… не надо. Ты так расстроена, будто в армию идем все мы, а ты остаешься одна в жестоком мире, и вообще…

– Марти, – Ася глянула на нее умоляюще. Та замолчала, чмокнула ее в щеку и покорно шепнула:

– Разбегаемся. Но ты обязательно потом позвони. Или мы тебе.

Добившись кивка, она махнула Кириллу. Тот спросил Асю: «Точно не надо таблетку?» – и после качания головы первым пошел прочь, к машине. Следом попрощались и нехотя двинулись со двора Ника, Лева и Дэн, которого тоже нужно было подбросить.

– Саш, а тебя… – Левка спохватился уже у ограды. – Мы тут думаем по мороженому сожрать, чтоб нервы успокоить…

Нервы Саши вряд ли успокоило бы даже мороженое с валерьянкой и пустырником. А еще она сомневалась, что уходить правильно. Особенно ей. Так или иначе… сериал должен кончиться. Лучше сейчас, чем непонятно когда. И она упрямо покачала головой.

– Я пока остаюсь. Пойду чуть позже. Прогуляюсь.

– Как знаешь… – настороженно ответил Лева, но настаивать не стал: уже знал, что с Сашей бесполезно. – Отпишись, пожалуйста, тоже, как дома будешь, хоть кому-то.

Глаза говорили: «Жаль, я не могу помочь». Саше хотелось обнять его и потрепать по волосам. Не так долго ведь со всеми ними дружит… а так переживает.

Машины уехали. Когда стих рев моторов, Ася всхлипнула еще раз, нетвердо прошла к дубу, вернула тетрадь в дупло. Постояла без движения несколько секунд, а потом отступила, оцепенело убрала волосы за уши и села на качели. Они то ли приветливо, то ли сердито скрипнули; Ася взялась за цепи и начала тихонько, почти не отрывая от земли ног, раскачиваться. Голову опустила низко-низко. Может, снова лила слёзы.

Сашу она игнорировала. А может, правда забыла о ней. Саша гадала об этом почти минуту, а потом разозлилась на себя и перестала. Решительно прошла к соседним качелям, тоже села, тоже сжала цепи – до боли в пальцах. Но позвала мягко, глухо:

– Аська…

Ни криков, ни плача. Ася просто смотрела перед собой и все качалась, качалась… Саша тоже начала – быстрее, сильнее; услышала скрип проржавелых перекладин – гнетущий, висельный. Вот это да, первое открытие после выпускного: детские качельки иногда воображают себя орудием казни.

– Ты на седьмом небе, да? – после еще полуминуты тишины спросила Ася.

Саша вздрогнула. Качели не успели совсем разогнаться, так что она легко остановила их, вздыбив облачко пыли. Во рту – то ли от этого, то ли от страха – стало совсем сухо. На миг Саша пожалела, что отказалась от мороженого.

– Почему? – Впрочем, она знала ответ.

– У вас была тайна от меня… а тайны сближают.

Снова она об этом. Но имела право, не была ведь слепой. Саша и прежде замечала: Ася напрягается от их с Максом чириканья о литературе, от почти любых вещей, которые они делают вместе, даже от работы в паре на физре. Саше сложно было это понять: она редко кого-то ревновала. Даже появление Кирилла напрягло ее не тем, как они спелись с Марти, а скорее тем, как Кирилл… выбивался, ну правда, – настоящая крыса в толпе мелких бело-серых мышат. Даже Лева мог сойти за мышонка из-за бестолковости и дружелюбия, Крыс – никогда. С Максом было сложнее: прежде Саша ловила себя на чувстве, очень, до омерзения и бессильных слез похожем на ревность. И все же Саша была практичной. Понимала: ревновать того, кому ты точно не нужен, – глупость и трата нервов.

«Если кто-то не выбирает меня сразу, нам, скорее всего, не по пути». Так Чайка отшила Принца? Поражаясь собственному спокойствию, Саша начала носком ботинка вычерчивать что-то на песке. Рисунок был нечеткий, так, пузатая клякса.

– В твои планы входит меня за это ненавидеть? – внутренне готовясь к худшему, спросила она напрямик и все же добавила: – Нет, Ась. Тайны ссорят. Сама видишь.

Ася наконец посмотрела на нее – прямо, устало, но уже без злости. Саша взгляд выдержала, только цепи сжала крепче. Ася помедлила; казалось, она мучительно думает. Наконец она обреченно покачала головой.

– Планы… у меня вообще теперь нет планов. Ничего нет. Я не умею быть вот так.

В смысле одна. Без Макса. Саша это видела, никогда не осуждала и вот. Приехали.

– Зря, между прочим, надо учиться. – Саша продолжила чертить. На такое нытье у нее точно был ответ. – Думаю, Макс рассчитывает, вернувшись, застать тебя знаменитой.

Своего она добилась: Ася удивленно выпрямилась.

– В смысле?

Саша с усилием улыбнулась.

– Про книгу забыла? Надо оформление утвердить, Борицина меня все время торопит! Эскизы последние посмотреть внутрь, карту снов на форзацы и…

Взгляд Аси погас так же быстро, как загорелся, она вздохнула.

– У меня нет настроения, да еще Макс, оказывается, переживал из-за…

– Ты совсем, что ли, в соплях решила утонуть?! – вспылила Саша. Ее разозлило последнее напоминание, она не хотела больше думать о том, что Макс, их Макс, Пэтух, чувствовал себя рядом с ними ущербным. Разумеется, она перестаралась: в глазах Аси снова заблестели слезы. – Ла-адно, ла-адно… прости меня, прости, я не хотела, и молчать я не хотела, и вообще! – Слова полезли одно за другим, теснясь и пихаясь, как голуби, увидевшие рассыпанное пшено. Ася зашмыгала носом, Саша тоже, но не замолчала: – Да я прибить его хотела! Задушить на фиг! И я… я не представляла, что он настолько плохо о себе думает. Ну, о своих книжках. О будущем. И…

– Бедный мой дурачок, – тепло сказала Ася, качая головой.

«Твой. Только твой». Теперь Саша могла кивнуть почти спокойно.

– «Вы убили моего учителя, звездный лорд Арактос, – вдруг начала по памяти цитировать Ася. – И за это я уничтожу вас и всю вашу галактику».

– «Ну-ну, жалкий сопляк! – басом подхватила Саша, и как бы смешно, нелепо, неестественно это ни звучало из уст солидного краснокожего инопланетянина, мир перед глазами предательски расплылся. – Посмотрим, научил ли он тебя хоть чему-то или вы одинаково жалкие щенки».

Ася засмеялась – и тут же заревела опять. И Саша заревела тоже.

Так мы еще полчаса прорыдали хором на качелях. Потом обнялись, взялись за руки и тоже пошли съесть по мороженому. Потом я ее проводила, завалилась спать, а на следующее утро мне пришла эсэмэска:

«Позаботься о книжке. Это всегда было больше твое. Твоя растущая вселенная. От меня там только жалкие звездочки. Я очень тебя люблю».

Княжна Анастасия Железнякова отбыла на дачу, где и пребывает по сей день. А я вот бегаю как белка в колесе! Моя растущая вселенная… Может, и так. Мне некруто в этой вселенной в одиночестве, но строить ее занятно.

Говорят, когда спишь, мозг улетает в космос. Ты понимаешь и видишь больше, чем с открытыми глазами. Сон – не просто возможность передохнуть, это параллельная жизнь, которой ты живешь, покинув привычный мир. Время полетов, поисков и странных встреч.

Мне часто снилось что-то прикольное, но сюжеты записывать в голову не приходило. Я была для такого слишком ленива, неусидчива. Мне больше нравилось то, что дает быстрые результаты, спорт, например. Начать книжку предложила Ася, с которой мы любили делиться снами. Помню: была история, тема – дворцовые перевороты. Вместо того чтобы слушать про Петров, Елизавет и Анн, я исписала пять листов сказкой про Двух скрипачей, одного из которых прокляла злая ведьма. Я даже попыталась намалевать картинку. Правда, потом я смирилась, пристала к Дэну, и малевал уже он, даже не одну.

И вот мы выросли, издаемся. Дэн нарисовал крутую обложку: мчится по звездному небу карета с тройкой лошадей, на облучке кто-то похожий на Смерть, ну и сзади, в тумане, сказочные образы. Смело, не совсем по-детски, но наши сказки и не особо для детей. Скорее как мультики Бёртона: подойдут и грустным мечтательным взрослым.

Надеюсь, когда Макс вернется, он с радостью возьмет нашу книгу в руки и сам будет смеяться над чухней, которую понаписал нам на прощание. Господи, пусть мы не поругаемся. Ну пожалуйста. Вроде шансы есть.

Белый сенбернар прыгнул на Сашу прямо у выхода и попытался лизнуть.

– Обломов, фу! – Та, еле устояв, убрала огромные лапы со своей груди. – Обнаглел!

Она осмотрелась. Ожидаемо хозяин невоспитанного зверя ошивался неподалеку: стоял у своей брутальной машины, ухмылялся во всю небритую физиономию. На левой руке темнела еще не ставшая привычной татуировка – что-то похожее на метку Пожирателей Смерти, с одним отличием: из височных костей росли птичьи крылья. Крутой эскиз сделал некий скромный белобрысый джедай.

– Car for my lady![16] – Лева галантно распахнул дверцу. Обломов откликнулся на приглашение раньше Саши: тяжело прыгнул на заднее сиденье и развалился там, высунув розовый язык. – Вот, решил тебя подкинуть. Помню, у тебя была встреча с пиарщиками.

– Ого-о, вау! Как только время нашел? – удивилась Саша, садясь вперед. Было очень приятно, что о ней так позаботились: она жутко устала за день, а накануне поздно легла, потому что отсматривала макет. – Спасибо, но ты же пашешь как вол…

Лева забрался на водительское место, включил кондиционер и завел мотор. «Хаммер» привычно, громогласно заворчал, а пес его передразнил. Судя по всему, Лева просто обожал свое пополнение в коллекции питомцев: брошенный сенбернар, которого он взял после Никиной дерьмовой истории с догхантером, уже не раз разъезжал в этой машине.

– Отпросился перезагрузиться, – пояснил Левка. – Зато завтра до десяти, у нас финалятся кое-какие испытания. Surprise, кстати! – Он, порывшись в сумке у ног, торжественно протянул Саше коробку бельгийских конфет. – Хотел подарить мишку, но потом подумал: еда лучше игрушек. С завершением РИПа, Саш!

– Ого-о… – Саша неловко взяла коробку. Подарков она точно не ждала, а еще вдруг почувствовала себя очень тупой. – Спасибо, а что такое РИП?

– Редакционно-издательский процесс не так сокращается? – Лева вскинул брови.

Саша рассмеялась, хлопнув себя по лбу. Ну да, ну да, так и вступительные можно завалить, надо получше налегать на подготовку.

– Ох, прости, что-то я запарилась. Без Аськи тяжко, стараюсь за двоих.

Она тут же пожалела о словах: еще решит Левка, что она жалуется. Или, пытаясь поддержать, скажет что-нибудь в духе: «Да, она безответственная инфантилка». Вообще не хотелось задерживаться на унылой теме. Но Лева понял все правильно.

– Ты герой, – заметил он, не сводя взгляда с дороги. – Хочешь, по такому случаю зависнем в «Бараньем клыке»? Выпьем вина. У Зиновия калифорнийская поставка.

Саша вздохнула и стала открывать коробку с «ракушками» из нежного молочного шоколада. Запаковали на совесть, так что удалось урвать целых полминуты на подумать. Наконец, подцепив одну конфету пальцами и отправив в рот, она все-таки сказала правду:

– Лёв, ты, может, не заметил, но… это не совсем мое. Бары, вино-домино. Подбрось до дома, устала я как собака. Лучше лягу пораньше сегодня.

Лева по-прежнему на нее не смотрел, сосредоточенно вел. Лицо не переменилось, удивления там не было. Все-таки чувствуя себя неловко, надеясь как-нибудь свернуть и с этой темы, Саша взяла вторую конфету и поднесла к его губам.

– Это же подарок, ну! – запротестовал Левка. Саша хмыкнула:

– Вот именно. Мой подарок. Кого хочу, того и кормлю.

Так Лева без возражений слопал «ракушку». На какое-то время в машине стало тихо.

– Почему тогда ты туда ходишь? – наконец спросил он, включая поворотник. – Ну, если это не личный вопрос, конечно, и ты, например, не влюблена в Зиновия.

Саша прыснула, легонько пнула Леву в колено и глянула вперед. Ответ был, но немного дурацкий. «За компанию». Взрослые так не говорят и не делают, лишь подросткам эта самая компания настолько важна, что пойдут с другом хоть на край света. И все же…

– Вам нравится, – сказала Саша. – А мне плевать, где проводить время вместе. Это же привычка, как репейник. – Она помедлила, уточнила: – Я не не люблю «Бараний клык», нет. Просто не пойду туда одна, он ассоциируется у меня исключительно с вами. С Восьмеркой. Макс был прав насчет вестерновых сравнений. Или не он про них говорил…

– Aw-w-w, so… cu-u-ute!

Глубокомысленно протянув это, Лева замолчал. Саша не стала заморачиваться подозрениями, не считают ли ее теперь странной дурочкой, не смыслящей в питейных заведениях, – просто отправила в рот еще конфету и поблагодарила:

– Спасибо еще раз, обалденный шоколад. Ничуть не хуже нашего.

– По-моему, такое куда ценнее и цветов тоже, – заявил Лева, оживляясь. – Цветов тебе еще надарят, когда твоя книжка станет бестселлером.

– Наша, – мрачно поправила Саша.

– Sorry, иногда забываю…

Саша упрямо покачала головой. Ее огорчило, что тема все же всплыла, но теперь ничего было не поделать. Ей точно не хотелось, чтобы Лева, почти не заставший сказки в процессе, остался с неверным впечатлением об их создании.

– Ася хорошая. И никогда так не делала, – тихо заговорила Саша, тщательно подбирая слова. – Но они с Максом… – мысль была неожиданной даже для нее самой и беспощадной, в груди немного сжало, – похожи. Очень. Аська пару раз говорила, что чувствует себя тусклой рядом с нами. А теперь вот оказалось, что и Макс…

«Завидует моим сказкам. Успехам Крыса. И даже готовности Марти носить шлюхастые платья. И вот эти двое варились друг в друге, варились и доигрались». Саша чуть не хлопнула себя по губам, так, будто ляпнула это вслух.

– Что значит «тусклой»? – Лева нахмурился, вгляделся в дома впереди. – Guys, это чушь, вы все классные, каждый по-своему, и…

– Знаю, – мягко перебила Саша. Не хотела опять ухать в ниочемную философию. – Согласна. Но, наверное, кому-то не хватает рядом спасителя-понимателя, который бы раз за разом это подчеркивал.

«Как вы с Дэном». К счастью, она вовремя прикусила язык. Но эти двое были идеальным примером взаимопонимания, с первой встречи. Марти даже шутила, мол «Да они небось слетали на выхи в Голливуд и поженились!» Вряд ли, но Лева с таким восторгом смотрел на Дэна за рисованием, а Дэн так жадно слушал про разработки лекарств, что можно было не сомневаться: друг с другом эти двое чувствуют себя не только счастливыми, но и вот то самое. Нетусклыми. Особенными. Делающими самые удивительные дела на свете.

– Так что теперь только сами и, видимо, только порознь, – беспощадно подвела итог она, а Лева явно не нашелся с ответом.

Машина свернула и поехала мимо уютного дубового парка, где в детстве Саша прыгала со скакалкой летом, собирала желуди осенью, лепила каких-то инопланетных уродцев зимой, а весной пускала бумажные кораблики в канавах.

– Давай я тут выйду, – попросила она спонтанно. – Пройдусь.

Она не устала от Левки, не спешила его прогнать, просто хотела подумать. И снова оказаться где-то, где жила еще детская безмятежность. Машина тормознула. Обломов с любопытством просунул между кресел голову и попытался положить ее Саше на плечо.

– Нет-нет, не давай ему сладкое, – попросил Лева, видя Сашино колебание и интерес пса к шоколадным ракушкам. – Точно выйдешь?

Она кивнула, но он не шевельнулся – все смотрел то ли на нее, то ли поверх ее плеча и не спешил открывать дверцы. Тоже думал. Вряд ли о веселом.

– Марти и Кирилл правильно уехали. Я бы тоже в отпуск. – Он убрал руки с руля и потянулся, устало потер глаза. – Утащил бы вас всех на Гавайи, пить коктейли. Я, знаешь, ничего бы не пожалел, построил бы здоровенное бунгало на берегу, для вас всех, и…

– Мечтай-мечтай, – фыркнула Саша.

Она смотрела на его взлохмаченные волосы и довольное лицо, с которым не вязался тоскливый взгляд. Лева разглагольствовал дурашливо, будто подражая киногерою, стараясь казаться несерьезным. Но он переживал. А мечтам предстояло остаться мечтами. Марти с Кириллом правда уехали спонтанно, Ася залегла на дно, да и какой отпуск без Макса?

– Ты бы писала. Мы с Крысом клеили бы дамочек. Дэн рисовал бы русалок… – Но тут Лева нахмурился и, выпрямившись, положил ладони обратно на руль. – На нем лица нет в последнее время. За Аську волнуется.

– Не только он, – напряженно напомнила Саша.

– Ты же знаешь, о чем я.

Саша посмотрела в окно, на каменные клумбы, засаженные люпинами. Дэн ничего не умел скрывать. Или даже не пытался? И… мелькнула вдруг довольно злая мысль, что лучше бы Марти оказалась права. Ну, про «поженились», жить так лучше не в России, но хоть симпатия взаимная. Аська-то в сторону своего тихого воздыхателя даже не чихала, а может, увлеченная собственной любовью, и не видела. Саша сердито мотнула головой.

– Не-а. – Она закрыла коробку, а Обломов разочарованно засопел. – Ничего не знаю и не хочу. И ты, я думаю, тоже. Спасибо, что подвез.

– Пожалуйста. – Лева не продолжил тему, верно истолковав тон.

– Прогуляешься со мной немного? – мирно предложила Саша. – Парковка есть.

– Не, я за Дэном в магаз тогда! – Лева улыбнулся, вроде уже пободрее. – Раз ты отказалась, надо его споить. Да и про наше новое противовирусное затереть, и еще должен же он увидеть, в какую татуху вылился его набросок! – Он что-то нажал, и дверца все-таки разблокировалась. – Присоединяйся, если вдруг…

Саша кивнула. Стало неловко, что ее приглашают снова, а она не передумала.

– Спа-ать хочу! – заявила она вполне, впрочем, искренне. Привычно чмокнула Леву в щеку, перегнувшись через сиденье, взъерошила шерсть Обломова и стала вылезать.

– Пока, darling, будущий мой светлый гений, – донеслось в спину. – Ешь конфеты.

Саша про себя улыбнулась: ох… Левка. Ученый, сразу видно: голова работает совсем не так, как даже у умника Крыса. Во всем видит что-то. Чего не видит больше никто.

С ним рядом просто невозможно не чувствовать себя особенной.

09.07.2006. Ася

Меня трясет, и от стыда тоже. Ужас… думала, приду писать извинения за истерику в надежде, что кто-нибудь опять нарушит правила и прочтет. Потому что дура – не умею словами через рот, лепечу что-то, чего и эльф Леголас не услышит… а вот как получилось. Извиниться я все равно хочу, но смысла уже нет.

Простите, правда. Я не хотела вас обижать. Наверное, просто завидовала вашему спокойствию, вере в лучшее. Злилась: ну как, как вы не понимаете, он же просто сбросил нас со счетов, всех сбросил, включая меня… Но я очнулась. Я правда очнулась. Спасибо за терпение. Будем держаться вместе?

На втором этаже, в своей маленькой комнате Ася играла на саксофоне, а дачный дом вздыхал в такт. Ася стояла у окна, но не видела ни темнеющего вдали леса, ни стелющегося поля, ни даже того, что было ближе, – желтых нарциссов в вазе на подоконнике. Ася чувствовала только запах – нежный, тонкий, напоминавший о Максе. Он любил дарить ей нарциссы, особенно такие, желтые. «Подходят к твоим волосам», – так он говорил. А Асе казалось, что запах нарциссов очень подходит к джазу.

У нее по-прежнему не получалось сочинять, хотя Сашка считала, что «начала творить одно – и другое вытворишь». С Сашей Ася написала целую книгу, и здоровскую, но вот с музыкой подружиться пока не могла. Тем более теперь, когда руки вообще опустились. Поэтому Ася просто вспоминала одну из мелодий Лизы Симпсон, девочки-отличницы из американского мультсериала. Девочка – желтая, как и все герои, – напоминала Асе все тот же нескладный, странный нарцисс.

– Ура-ура-ура, дядя Лева приехал! Он торт принес!

В комнату влетела Линка – сплошной комочек солнечной радости, обожающий лето, дачу, мир вокруг и, конечно, незваных гостей. Ася неохотно перестала играть. Хотелось бы ей быть такой же безмятежной, но, видимо, это возможно только в семь лет.

– Выходи чай пить! – Мелкая подскочила на месте. Взметнулись светлые хвостики, точно как у Аси. Та вяло усмехнулась. – Ну-у, ты что такая сердитая? Пошли!

Вспомнилось: в детстве ее хвостики были так же высоко, над самой макушкой, но год за годом хотелось подвязывать их все ниже. Ниже. Ниже с каждым грустным событием, которое с Асей приключалось. Сейчас хвостики лишь условно были хвостиками: перехваченные тонкими черными резинками, почти прижимались к шее и струились по плечам.

– Не хочу идти, – бросила Ася, откладывая саксофон на стол. Вечернее солнце заискрилось в золотистом металле.

– Ну, пойдем-пойдем-пойдем! – Сестра ухватила за юбку, дернула. – Аська-а-а!

Ее захотелось стукнуть, как никогда раньше. – даже страшно стало от этого порыва. Ася глубоко вздохнула, закусила щеку изнутри и попросила:

– Лин, отвали, а? Мне не до тебя. Мне…

– Ladie-es!

Она не успела выпроводить Линку и запереться, как подобает обиженной принцессе. На пороге появилась знакомая фигура – лохматая, высокая, небритая. И с лучезарной улыбкой.

Почему ты, Левка? Так я подумала, поражаясь на саму себя, ведь желание стукнуть сестру пропало. В твоем присутствии вообще не хочется злиться. Может, потому, что ты такой большой, сильный, взрослый, гениальный, татуированный… и такой добрый. А я вон обидела тебя во дворе. Хотя твой папа в моем белом платье на бретельках – это правда очень смешно.

– Вы готовы пировать?

Лина отбежала от Аси и, как маленькая мартышка, обняла наклонившегося к ней Леву за шею. И носочки от пола оторвала, нахалка.

– Тихо-тихо, задушишь. – Он осторожно отцепил ее, поставил на ноги. – Иди на кухню, последи, чтоб мама торт без нас не слопала. Мы сейчас!

Линка умчалась. Лева подошел к Асе, которая едва поборола желание юркнуть… ну хоть за занавеску. Выстояла. Посмотрела в глаза. И он тихо спросил:

– Ну… что? Дуешься?

От него сразу стало шумно и тепло. Но Ася правда пока немного дулась.

– Сыграешь мне что-нибудь? – Лева покосился на саксофон. – Пока поднимался, успел подслушать немного. «Мы из джаза»?

– Нет, это Лиза Симпсон играла, не помню, в какой серии, – пробормотала Ася, сильнее стиснула зубы и выдохнула: – Можно узнать, зачем ты приехал?

Лева понурил голову, впрочем, скорее дурашливо, чем обиженно.

– Ты совсем не рада? Жестокая девчонка.

Ася открыла рот, но слов не нашла. И тем более не кивнула.

– Нет… – наконец шепнула она. – Не совсем не рада, то есть вовсе не «не рада», я…

– Ну, мы волновались, – просто сказал Лева, опять глянув на Асю. Глаза у него были не такие темные, как у Зиновия, но тоже пронзительные, невыносимые, как у многих Скорпионов по зодиаку. – Что ты не выходишь на связь? Ты знаешь, что завтра у тебя презентация на книжном фестивале? Всякие там журналисты, читатели…

– Нет, я не поеду! – спешно отрезала Ася, вспомнив, что редактор ей об этом писала. – Сашка справится.

– Но она очень хочет, чтобы ты приехала.

Ася рассеянно погладила бок саксофона кончиками пальцев.

– Зачем я там нужна?

Лева пожал плечами.

– Я в женской дружбе понимаю не больше, чем хрюн в цитрусовых. Но вы ведь ладите. Лучше, чем с Никой и Марти. Вы пишете вместе книги, это уже…

Ася поняла, что должна перебить его, прежде чем опять заревет. Так она ревела в день после бегства из Москвы. Лева рассуждал как парень. Как человек, не разделивший с новыми друзьями детство. И как тот, кто не порезался так больно о чужой секрет.

– Давай не будем опять о том, кто кому ближе, после Макса это вообще смешно. – Она сглотнула и все-таки закончила: – Все на поверхности. Неудивительно, что мы расходимся, как в море корабли.

А кто-то и предпочитает корабли людям. Но Лева не уступил.

– Сейчас, кажется, ты делаешь все, чтобы мы разошлись.

Ася мгновенно вскинулась, даже заставила себя усмехнуться. Запоздало сообразила, что, возможно, Левка ее намеренно провоцирует, слова уже хлынули:

– Я?! Это я удрала на крейсер, никого не предупредив? И в Европу я уехала?

Лева вздохнул, потупился. Сам понял, что перегибает.

– Не ты. Но если Макс, Марти и Крыс – действие, то кто-то должен быть противодействием. – Он тяжело вздохнул. – Я вот пытаюсь. А ты будешь? Ась… мы соскучились.

Ася молча уставилась на улицу. Боковым зрением она все-таки заметила, как Лева взял саксофон, покрутил и поднес к губам. Вдохновенно зажмурился, надул щеки… Инструмент выдал жалобную какофонию, прося пощады. Ася невольно хихикнула.

– Так будешь? – отдуваясь, снова воззвал к ней Лева. – Или уничтожу твою пыхтелку своими могучими легкими!

Смеяться все еще получалось. Получилось и улыбнуться, и посмотреть ему в лицо. Серьезное. Усталое. Подумалось вдруг: вот в чью сторону Максу стоило глядеть больше, вот о каких типажах писать книжки. Может, и не было бы таких загонов.

– Да, Лёв, – она собралась окончательно. – Я постараюсь, правда, надо что-то делать со своими психами. Только пожалуйста, оставь ты саксофон, я люблю его!

«И вас люблю. Порой больше, чем себя». Лева торжествующе водрузил инструмент обратно на столешницу и предложил:

– Пойдем тогда есть торт? С психами. Ну, то есть с нами.

– Да я про другие психи, неодушевленные! – запротестовал в Асе будущий редактор. – В смысле про свои сумасшедшие писки-визги и желание вас всех растерзать. – Она помедлила и призналась: – Мне стыдно. Правда. Тем более с Максом я же давно на связи, мы пообщались, мне пора бы успокоиться и…

– Но это не так просто. – Лева вздохнул. – Понимаю.

Что тут было ответить? Не говорить же правду: «Ты не обязан понимать таких дурочек». Правильнее было просто перестать мучить его и себя.

– А какой торт? – полюбопытствовала Ася, подходя к зеркалу и поправляя волосы.

Лева за спиной опять широко улыбнулся.

– Что за вопросы? Конечно же, с лимонным кремом и меренгами!

Он ненавидел меренги. И цитрусовые – как и Макс. Стало грустно и тепло.

За что мне такие друзья? Этим вопросом я задавалась, уже кидая вещи в сумку: Лева согласился отвезти меня в Москву. Терпеливые, понимающие, любящие, стойкие…

Стойкие. Я еще не знала, что это слово скоро станет главным. Что только на стойкость моих друзей мне и придется надеяться. И молиться. Даже представить не могла, что Макс, плавающий на «отличном корабле в компании клевых парней, мирового капитана и дешманской, но неплохой тушенки» (так он сам это все мне описал) станет моей последней проблемой.

Ася и Саша подписывали книги, отвечали на вопросы. Иногда их еще фоткали – в основном на мобильники, наверное, чтобы потом похвастаться знакомым, вроде: «Живого слона видел! Нет, двух!» Журналисты тоже наводили иногда блестящие объективы, но фестиваль оказался большим. Здесь проходило много мероприятий, и два начинающих русских автора не привлекли такого внимания, как, например, какой-то культовый английский фантаст, впервые приехавший в гости. Его крытый стенд штурмовали нескончаемые толпы. Но было все равно тяжело. Ася, надевшая непривычно яркое платье, устала. Интереса к себе она стеснялась, улыбка к губам будто приросла, хотелось есть, пить и писать, а не «быть лапочкой». Здорово, что рядом сидела Саша, более оживленная, хотя тоже подуставшая. Подруги все чаще переглядывались, наверное, одинаково надеясь, что поток людей вскоре кончится. Наконец он начал редеть.

– Так какую следующую книгу от вас ждать? – спросили в очередной раз. Какая-то журналистка, может, года на два старше Аси.

Запомнилось: рыжие кудряшки, веснушки, розовая помада, высокие каблучки. Вопрос повис в воздухе, Саша открыла рот… зазвонил мобильный – знакомая мелодия из любимого Сашиного аниме, что-то про девочек-воинов в матросках.

– Возьми, – шепотом предложила Ася и извинилась перед журналисткой. – Секунду… Ну, я вот думала о фэнтези про музыкальную магию…

Телефон надрывался. Мелодия была загадочная, бодрая и Асе нравилась. Выделялась среди скучных рингтонов. Саша медлила, бегая глазами с экрана на девушку.

– Возьми, – повторила Ася и, чувствуя себя глупо, снова заговорила с журналисткой. Саша приняла вызов. Ася призналась: – Вообще-то я не очень по фэнтези. То есть «Властелин колец» хороший, а еще интересно всякое на стыке с фантастикой, как «Звездные войны», где вроде космос, но планеты выдуманные. Но я это все не понимаю. Я вряд ли именно придумаю что-то такое же масштабное для взрослых. Только если молодежное…

Саша слушала телефон с каким-то странным лицом и будто… бледнела?

– Взрослые сюжеты другие, – продолжала Ася. – Там жестокости больше. Цинизма. Несправедливости. И соединить все это с волшебством, которое может тебя спасти, у меня, наверное, не получится, так что реализм я бы писала про обычных людей в обычном мире. Про перевал Дятлова, например. Или детективы какие… хотя такое для меня сложновато, наверное, с простого надо начинать: бытовое про учителей, про… врачей? – Ее куда-то понесло, может, потому, что журналистка правда слушала с любопытством. – Мой друг врач! И…

Рядом что-то грохнуло. Это Сашка выронила телефон и вскочила, уже совсем белая.

– Крыс и Марти… – выдохнула она, но не продолжила. Снова схватила телефон и стала кого-то набирать. Ася быстро увидела кого.

Тетю Веронику.

Через пять минут их презентацию экстренно завершили.

* * *

В новостях весь день говорили о русских туристах, которых – как и всех прочих туристов – власти Франции отказались выпустить с курорта, охваченного внезапной эпидемией вирусной лихорадки. Среди застрявших были знакомые имена.

Пятеро из Восьмерки, собравшись у своего дерева, до вечера звонили на два номера, которые все не отвечали. Потом ответили. Но хорошего не сказали.

На одном из внутренних двориков Белорусского вокзала медленно проступили на асфальте шахматные клетки.

Смерть вторая. Благотворитель

Он рисовал на пыльном стекле. Пальцы, многократно сломанные ударами полицейских ботинок, покрытые сеткой шрамов, двигались медленно. Он наслаждался. А на пыли проступала последняя, девятая. Та самая малышка, с веснушками. С которой они кормили уток у приютского пруда. Как ее звали?

Викки…

«Малышка Викки, показать тебе, где здесь растут самые красивые розы?..»

Картинка была почти закончена и отлично видна с той, вольной, стороны. Жаль, санитары редко заходили в эту часть бокса, даже еду оставляли у собачьей дверцы внизу камеры. Забавно… будто и они, и охрана боялись его. Боялись бывшего добряка Мистера М., известного каждому детскому фонду, а ныне тщедушного полутрупа, ставшего еще более тощим на местной отвратительной жратве.

Морриган усмехнулся. Падаль кормит его падалью. Пусть.

За спиной что-то клацнуло, будто когтями по полу. А пол здесь был твердый, не как в палатах у этих буйных, которые кидаются на стены…

Морриган не обернулся, но краем глаза подметил длинную черную тень, отбрасываемую койкой. Глубокая тень, как омут, – странно, вчера она была другой.

Девочка на небьющемся запыленном стекле улыбалась. Живая до последней черточки. Солнечная рыжая крошка. Они все были разные. Девять прекрасных жемчужин разных оттенков, девять маленьких сладких ангелов, которым он помог вознестись на небо. Они ведь так страдали… Викки…

«Малышка Викки, показать тебе, где здесь растут самые красивые розы?..»

Такая нежная. С теплыми губами. И хрупкой шейкой.

Прыжка слышно не было. Рычание утонуло в хрусте позвоночника. Когти впились в рыжую рубашку, зубы сомкнулись на шее; удовлетворенно распахнулись глаза с узкими лиловыми зрачками. Зверь был очень голоден. И в отличие от того, кого заперли в тюрьме несколько лет назад, еще не утолил свой голод.

Мертвые дети на запыленном стекле смотрели, как пожирают их убийцу. Красные шматы дымящегося мяса падали из клыкастой пасти.

Арка 3. Помоги мне, Оби-Ван Кеноби

26.08.2006. Марти

«Пять коней подарил мне мой друг Люцифер…»

Ничего страшного. Живем дальше. И пусть эти кони никогда до нас не доберутся.

27.08.2006. Ника

Лето было уебанское. О некоторых его последствиях я стараюсь не думать, вместо мыслей ухожу в дела. Ничто не отвлекает лучше. Теперь у меня и в казарме чисто, и по дисциплинам отлично, и нормативы идеальные. По всем фронтам порядок, только в голове ни хера. Но я над этим поработаю.

Чем я занималась в июле-августе? Училась, потом должна была отдыхать. Получилось не очень, можно сказать, не получилось совсем. Не знаю, могут ли беды одного-двух существ погасить солнце для всех прочих. Но для меня погасили. Мое солнце никак не засветит. Интересно, можно его включить?

А хотя что за хуйню ванильную я только что написала? За Марти и Киром, которых прямо в разгаре отпуска заперли в чужой стране, стояли десятки тысяч людей. Живших там, отдыхавших там… блин, ну какой же треш.

Тяжело писать про все это, ведь подробностей я пока особо не знаю. Вроде там, где ребята поселились, просто начались точечные заболевания, потом массовые, а когда почуяли пиздец, было поздно. Зараза охватила несколько городов, была просто ужасной: и температура под сорокет, и вспухшие лимфоузлы, которые иногда лопались, и асфиксия, и кашель до кровохаркания. Сыпь до громадных гнойных волдырей. Какие-то мерзкие бубоны. По описанию – ну просто дикая помесь гриппа, коклюша, пневмонии и чумы. И хрен знает, чем лечить, противовирусные особо не помогали, антибиотики тоже. Соответственно, что сделали власти? Прислали немного ученых и медиков, закрыли выезды из этой зоны, выставили кордоны. Даже нагнали солдат.

И длилась вся эта ебола два месяца.

Не все выжили. Потому что врачей все равно было мало, потому что не помогали нормально, потому что только обсасывали в газетах и по ящику одну тему: «Так это естественная эпидемия или американцы / китайцы / русские / евреи в какой-нибудь сраной лаборатории постарались?» Гребаный лицемерный Запад. И гребаные наши трусы, которые даже кулаком не стукнули, не сказали «Отдавайте нам наших туристов» или «Пустите наших врачей на помощь». Все боялись привезти заразу себе. Всех ненавижу.

А ведь так хорошо все начиналось.

Бэнг!

– Десятка!

Ника начала подниматься и выстрелила из полусогнутого положения. Бэнг!

– Десятка! Семь секунд!

Она вскочила, перебросила пистолет в левую руку, передернула затвор и снова нажала спуск. Бэнг!

– Не выпендривайтесь, курсант Белорецкая… – Укоризненное бормотание она уловила даже сквозь наушники и не сдержала ухмылки. Бросила:

– Вас поняла.

– Нет, не поняла, харе в кино играть! – И еще выстрел. – Стоп! Все!

Вскоре инструктор, смеясь в рыжеватую бороду, уже размашисто расписывался – сначала в ведомости, затем в зачетке. Ника, приводя в порядок выбившиеся из хвоста волосы, ждала: может, нарвется на похвалу? Но нарвалась, как обычно, на другое:

– Надо отрабатывать скорость. Свободны.

Мысленно Ника возвела очи горе. Гусь – так курсанты прозвали инструктора за привычку щипаться, привлекая внимание, – редко кого-то хвалил. В смысле – по-настоящему, от души, чтоб захотелось жить и служить. Для каждого у него была припасена пара замечаний. Впрочем, то, что он сказал Нике, да еще мирно, да сдобрив высоким баллом, было ого-го достижением. Так что вслух Ника радостно согласилась:

– Так точно!

Гусь не оценил ее попытку отдать честь.

– К пустой голове руку не прикладывают, – буркнул он.

– Она не пустая, – улыбнулась Ника, направляясь в раздевалку. – У меня там мозг.

– Блажен, кто верует, – литературно откликнулся инструктор.

Ника показала ему язык. Опять мысленно.

Она снова нашла Гуся на улице: тот, видно, объявив оставшимся курсантам перерыв, курил. Стоял, всем немалым весом навалившись на перила, и бездумно разглядывал ухоженный двор, в единственном зеленом уголке которого сиротливо притулился куст сирени. Ника помедлила рядом, с некоторой неловкостью переступила с ноги на ногу.

– Разрешите обратиться?

– Чего тебе еще, Белорецкая? – сонно спросил он, чуть поворачивая голову.

– А практика когда начнется? – выпалила Ника.

Взгляд Гуся стал совсем уже незаинтересованным. Он явно пожалел, что «разрешил обратиться».

– Какая практика? – Из бороды донеслось снисходительное хмыканье. – Будете коридоры мыть и деревья сажать, как два года мыли и сажали. Придумала, тоже мне…

Ника задумалась. Посмотрела на Гуся, склонив голову, пару раз хлопнула ресницами. Даже накрутила на палец прядь волос.

– Что это с тобой? – подозрительно поинтересовался Гусь, вынув изо рта окурок.

– Ну Всеволод Вале-рьеви-ич, – не без труда вспомнив имя Гуся и постаравшись изобразить заигрывающий тон Марти, протянула Ника. – Ну скажи-ите!

Она чувствовала себя глуповато, выкаблучиваясь перед неинтересным ей мужчиной. Да она и с интересным-то не стала бы! Но о практике ходили совершенно другие слухи, без деревьев и коридоров. Подтверждение или опровержение хотелось добыть из первых рук. А Гусь, согласно все тем же курсантским разговорчикам, руку к практике приложил.

Он посмотрел на Нику уж точно без тени страсти. Скорее с жалостью.

– Макака, – наконец фыркнул он. – Ладно уж…

Гусь помедлил. Затянулся еще раз, стряхнул пепел, сощурился на солнце, выдерживая паузу. Наконец смачно загасил окурок о перила, швырнул в урну и торжественно изрек:

– Поработаете. Раскидают вас. В августе-сентябре начнется.

– Кла-асс! – выпалила Ника вполне искренне.

Гусь кивнул, прибавив:

– А тебе, кстати, уже выбрали место. Лично просил Владимир Петрович к себе. – Хмыкнул: – С перспективой, наверное! Вот же хитрый бес, всегда лучшее отжимает!

Лукин. Дядя Владя. Ника будто налетела на стену, и все ее приподнятое настроение улетучилось. Кулаки сжались, уши загорелись. Нужно было владеть лицом, интонацией, всем, чтобы на нее что-то не подумали. Собравшись, она натянуто заулыбалась:

– Да? Как мило с его стороны. Действительно, с чего бы это…

Гусь удивился, казалось, вполне искренне.

– Как с чего? Он тебя шмакодявкой помнит, нет? Ты разве с дочкой его не дружишь?

– Да, – голос совсем упал. – Точно, да. Я… забыла.

Ну-ну, забыла. Коза! Даже жаль уже, что вообще рот открыла.

– Странная ты все-таки, – произнес Гусь. Даже его Ника обмануть не могла, не то что себя. – Головушкой-то не билась, нет? Или что?

Ника пропустила колкость мимо ушей, закусила губы и нахмурилась, думая, стоит ли озвучить мысль, уже отозвавшуюся тревогой и досадой. Но Гусь ведь с первого курса относился к ней неплохо. По-своему привечал, даже сейчас поделился секретными планами, и она все-таки решилась пожаловаться. Кому еще душу-то отвести? Марти нет, а остальные просто не поймут. Еще Макс бы, может, понял. Но и Макса нет.

– Ау, – пугающе ласково позвал инструктор. – Курса-ант?

– Несправедливо! – стоило выдохнуть это, и даже ребра перестало так сжимать. Ника уставилась в пол, скрестила руки на груди. – Отец наверняка попросил Владимира Петровича попросить вас! Ведь да? Я так не хочу!!!

Она подождала, пока Гусь осмыслит фразу. Он ее не осмыслил, вытаращился и опасливо уточнил:

– Гм-м-м. Чего?..

Ника сделала еще один глубокий вздох и пояснила:

– Понимаете, папа… ну, беспокоится. Против моего поступления был. Теперь хочет обезопасить, вот небось и попросил Лукина меня взять, типа «своя рубашка ближе к телу». – Она в красках, беспощадно представила свою практику и едва не завыла. – Максимум, что мне светит, – копаться в архиве, кофе носить и… и…

И она, топнув ногой, уныло смолкла. Да уж, новости были хорошими для истосковавшихся курсантов, для всех, кроме нее. Папиной дочки. Лукин относился к подружке Марти так же заботливо и тоже не слишком одобрял ее выбор; конечно, он понял, конечно, уступил, конечно…

– Ну и ерунда! – расхохотался вдруг Гусь. Он не выглядел на чем-то пойманным или смущенным, скорее недоумевал. – Чтобы Лукин кого-то взял на кофе? У него земля вечно под ногами горит! Пахать будешь, курсант, пахать! Прицепит тебя к кому-нибудь из подчиненных, а там ленивых нет и все по струнке.

– Ой ли… – буркнула Ника, вздохнув. – Это вы нас всех не знаете.

– Я-то?! – Гусь аж подавился. На его красноватом лице даже проступило возмущение. – Курсант, Лукина я знаю точно подольше тебя, с Афгана знаю…

– Извините, – оставалось только сдать назад. Но были вещи, которых Гусь правда знать не мог. – Я же не это имела в виду. Только всякое… семейное.

– Добренькая у вас семья тогда, – это Гусь сказал не без желчи. – Ты хоть знаешь, куда суют тебя, курсант? В криминалку. Ну в КМ.

В криминальную милицию. Вот тут Ника округлила глаза и немедленно услышала:

– Поняла? Ну вот и не дрейфь! И главное, не обосрись, ОВД образцовый!

Ника недоуменно оглядела Гуся. Он казался вполне уверенным в том, что говорил. Да и стал бы он ее утешать? С утешениями у Гуся точно было неважно, для них он был слишком… Гусем. Тут же она почувствовала энергичный щипок за плечо и ойкнула.

– Не дрейфь! – повторил инструктор и направился к двери: – Ну надо же… кофе.

Даже удаляясь, он продолжал посмеиваться.

Криминальная милиция. Подразделение, занимающееся серьезной уголовкой, взаимодействующее со следователями по убийствам. Я аж подавилась – сначала от радости, а потом от этого «не обосрись». Потому что это были уже не игры. Мой голос разума, впервые прорезавшись, вкрадчиво спросил:

«А ты точно готова?» Но я его, конечно, заткнула ссаной тряпкой.

Я стала оголтело ждать осени. В красках представлять, какая у меня будет форма, напарники, расследования… Я жила этим. А потом дежавю: позвонила Ася, сказала, что что-то произошло, что надо срочно встретиться. Что это касается Восьмерки. Что это очень важно. И что это очень плохо.

Она была права. Больше я ничего не ждала.

– Курсант Белорецкая, поднимите голову и выньте наушники, когда с вами говорит старший по званию! Мы не на прогулке! Слушать надо рацию!

Ника, включившая ночное радио в ожидании новостей, вздрогнула. Т.И. бесцеремонно выдрала у нее из рук плеер и сунула себе в карман, спутав в узел дешевые наушники. Т.И. – Таисия Ивановна Ляпецкая – была самым злющим из инструкторов: десять лет в спецназе, к внешности белокурого ангела прочно крепился характер крокодила. Т.И. уважали настолько, что ей даже не дали клички, только подсократили. Пытались звать Танком, но не прижилось: раз это услышав, Танк кого-то задавил.

– Распоясались, – отчеканила она. – А еще отличница…

Ника вздохнула и не стала нагнетать.

– Извините, вас поняла.

Вялый ответ не удостоили реакцией. Дальше пошли в тишине.

Ника терпеть не могла патрулирование, куда курсантов выборочно отправляли и «городу помочь», и «проветриться», и «приобрести опыт полевого наблюдения». Какие на хрен поля? Но сегодня не повезло, пришлось идти. Нике достался кусок набережной, а напарником оказался не кто-нибудь, а сама требовательная, громкая Т.И.: она обожала пообщаться с «детками», поучить их жизни. Все возможные удовольствия – разом. Хотелось выть.

Река плескалась внизу. От нее тянуло илистой сыростью, но воду было не разглядеть: темно, беззвездно, луна расплылась мутным плевком. Воздух словно пропитался смолой, отступавшей только у фонарей. И ни звука, кроме шагов патрульных. Ника продолжала молчать, склонив голову. Вода иногда бликовала, почему-то лиловым.

– Слушайте, Белорецкая, а что вы стали такая? – голос Т.И. звучал скорее раздраженно, чем участливо, сами слова – скорее как «Машинка сломалась», чем «Все ли в порядке, деточка?» Ника нехотя вскинулась, спросила как можно нейтральнее:

– Какая именно?

Т. И. помялась, желчно сжала губы и наконец выдала:

– Ну, у вас там в семье что-то? С отцом, что ли, опять?

Кулаки сжались. Наверное, Гусь брякнул про Никины тупые страхи и обидки на папу. Она спрятала руки за спину, расправила плечи и, прямо глядя в эти ангельские глаза, поинтересовалась:

– С чего вы взяли?

Т. И. было таким не пронять, она смотрела в ответ.

– Я обращала внимание, что вы мотивированная девушка. Хорошо учитесь, всем интересуетесь, ответственно ко всему подходите. Но сейчас вы как-то…

Фонарь рядом болезненно мигнул. Щелкнуло что-то внутри него, света не было две или три секунды, потом желтый блик опять вгрызся в смолу ночи.

– Погасла? – спросила Ника. – Выгорела?..

Т. И. сморщилась, будто только что слопала сырую лягушку.

– Фу-ты, как поэтично и новомодно. Но да. Это видят все. Подумывают направить вас к психологу вне очереди, может, пусть с вами поработают.

Ника покачала головой и отвела взгляд от круглого, миловидного, но неуловимо отталкивающего лица: стало тошно. Ну куда она лезет, зачем, когда даже преподает не психологию, не юриспруденцию, а одно из направлений боевой подготовки? Ее выбор между ангелом и крокодилом давно сделан. Своих детей – двойню, кажется, пацанов – пусть воспитывает и гоняет к мозгоправам. Прибавив шагу, Ника напомнила:

– Я здорова. Я сдала все нормативы и тесты. Я в порядке, и мое дело, что там у меня…

Т. И. мигом догнала ее и стала сильнее чеканить шаг. Она явно заводилась, опять пыталась поймать взгляд, но Ника не давала – пока ее не ухватили повыше локтя.

– Нет. – Почти рык. Сильно пахнуло розовыми духами: в них Т.И. себе не отказывала. – Ваше психическое здоровье – дело не только ваше, но и тех, кого вы будете защищать. – Она сощурилась. – Давайте не будем вспоминать про срывы у наших коллег, когда они стреляли по гражданским из табельного, садились на героин или…

Ника резко остановилась, инструктор тоже. Дышать почему-то становилось труднее, а мир мерзко расплывался. И опять эти лиловые блики на воде, в фонарях…

– Я не псих, – тихо сказала Ника и заставила себя не опускать голову. – Не псих. И никогда не стану. А если стану – так вы же меня и застрелите. Окей?

Они молчали секунд пять, от локтя разливалась холодная нервная боль. Ника впервые обратила внимание: у наставницы серые глаза, как у Аси, но с другим, колючим и въедливым, выражением. И тут взгляд смягчился. Может, Т.И. вспомнила своих детей. А может, и свой трудный возраст. Заговорила она уже теплее, пальцы разжала:

– Ника, поймите, это не блажь. Звучит пафосно, но мы отвечаем за каждого будущего стража порядка. Наша обязанность – вас вырастить здоровыми, мотивированными и адекватными, и так в системе черт-те что. – Она помедлила. – Если вы только в чем-то нуждаетесь, если…

– Подруга у меня пропала, – просто сказала Ника и пошла вперед. – Лучшая. Вот я и волнуюсь. Она как сестра мне.

Т. И. снова ее догнала, по-мужски грубо схватила за плечо. Заметно оживилась:

– Ну что же вы раньше не говорили? – Тонкие брови сдвинулись. – Заявление писали? К отцу обращались? К Лукину? У них связи!

– Это дочь Лукина. – Ника знала, что тут Т.И. растеряется, и это произошло.

– О… – она облизнула губы, – вы же с Мариной дружите, я забыла.

Забыла. Да для тебя вообще мы все примерно на одно лицо. А вот Лукина ты помнишь, потому что «образцовый начальник образцового ОВД». И потому что он тоже злой как собака, но ему, взрослому, нельзя пригрозить психологом и разродиться пафосными речами. В глазах стало горячо, в горле – сухо. Ника устало зажмурилась.

– Ник… – это уже совсем иначе звучало. – Ну Ник. Марина храбрая, а ее молодой человек вроде вообще доктор, знает, как нужно держаться. И вроде бы идут переговоры, чтобы туда кого-то допустили. Или оттуда кого-то вывезли. Или…

Т. И. не успела закончить: слева в темноте вдруг мелькнули два маленьких пятна света, похожие на точки сигарет. Зажглись раз, два, ближе, дальше – и замерли. Низко, намного ниже среднего человеческого роста. Раздался скрежет, потом – звук, будто раздирают ткань. Фонарь возле Ники опять мигнул. Лиловым. И погас.

– Что еще за хрень? – Пальцы наставницы сжались у Ники на плече.

Та равнодушно осознала, что на ее чувствительной коже завтра будет синяк, будто всю ночь она подвергалась каким-то изощренным половым утехам, а не моталась по закоулкам, исполняя служебный долг.

– Стоять. – Т.И., повысив голос, проревела в темноту: – Кто здесь?!

Точки померкли. Ника, не дождавшись отмены приказа, метнулась к густому кустарнику, где они только что висели, но никого не увидела. Т.И. окликнула:

– Эй! Белорецкая! Есть что?

Нет. Присев, Ника зачем-то коснулась ладонью асфальта. Он был сухим и горячим, поверхность дрожала, как если бы рядом работала турбина. Больше ничего странного. В стороне виднелось несколько глубоких рытвин, но мало ли откуда они взялись. Вряд ли здесь, в этом глухом уголке набережной, часто меняли покрытия.

– Чисто!

Казалось, Т.И. выдохнула.

– Тогда вперед. Бр-р, мерзкая какая-то ночка, да?

Ника вскочила и поспешила за Ляпецкой, которая, бубня это, успела пройти вперед. В темноте Ника видела лишь ее силуэт и слышала слабую трескотню рации: «Как слышно, как слышно…» Плохо. Точнее, не слышно ничего хорошего. Лучше бы дали включить радио. Лучше бы… Вдруг Т.И. остановилась и, обернувшись, замахала рукой. Она опять казалась нервной, и Ника перешла на бег. Вскоре она поравнялась с инструктором, но не успела спросить, что случилось. Т.И. сосредоточенно светила фонарем под ноги.

– Мда… прям «Секретные материалы» какие-то, а? – Но веселья в голосе не было.

В желтом свете Ника увидела след – снова рытвины, скорее даже борозды, длинные и глубокие, точно что-то тяжелое волокли вперед, и это что-то скребло асфальт. Ника наклонилась, потом присела и стала щупать поверхность. Здесь она тоже мелко тряслась. В вязкой тишине за плеском реки отчетливо слышался давящий гул.

– Что это?.. – непонятно зачем спросила Ника. И непонятно почему – с дрожью.

«Просто шум. Просто следы на асфальте. Просто темно. Ерунда».

Совсем как в детстве.

– Да черт знает.

«Просто стул. Просто ветка стучит в окно. Просто шкаф. И все будет хорошо, если включить свет. Монстров…»

Ей кое-что почудилось, и она сунула палец в одну из борозд, провела вперед и назад. Та была заполнена темной, теплой кровью.

– Что это?! – повторила она почти жалобно.

– Так. – Т.И. уже снимала макаров с предохранителя.

У нее вряд ли был ответ или букет похожих ужасов за спиной, но она как опытный боец явно что-то чувствовала.

– Осторожно и тихо идем дальше, – велела она, почти на разжимая губ. – Вперед не лезть. Группу я вызвала.

«Монстров не бывает. А если и бывают, то они сильные только в кошмарных снах».

Оно было метров через десять – вроде животное, мелькнуло в темноте и исчезло. Я не успела понять, померещилось ли. Не успела уверить себя в этом или разубедить. Т.И. вдруг слегка позеленела и начала торопить группу. Визгливо так, не по-спецназовски. Но я ее понимала. И никому не рассказала, что ее вывернуло при виде трупа, который лежал в паре шагов.

Его исполосовали в шматы. Одежда пропиталась кровью. Лицо – часть, которую не обглодали, – перекосило: бледная такая, почти не тронутая кожа, вытаращенный глаз и кровь, кровь, все черное от крови. В левой руке что-то было. Мы не сразу рассмотрели, потом поняли: шахматная фигурка. Пешка. Тяжелая, из камня, черная. В окровавленном паспорте мы прочли ФИО – Нагарин Петр Иванович. Удостоверение – таксист.

На следующий день академия стояла на ушах. Меня расспрашивали, пока я всех не послала. Жутко до сих пор. Все время вспоминаю… да, то самое. Тварь в заброшке, тварь в ночи. Она напоминала собаку. Ту, что лежала на кровати в моем кошмаре. Но это ведь бред? Настоящая собака одна не сделала бы такое. И кому понадобилось науськивать ее на какого-то водилу?

Не знаю, дали ли делу ход. Скорее всего, зашили в глухари. Сейчас я снова думаю об этом, но тогда – через пару дней после рейда – забыла о случившемся. У меня были другие беды. Намного ближе.

28.08.2006. Саша

Привет, тетрадка. Знаешь, терпеть не могу ныть, ненавижу. Но как это мерзко, мерзко чувствовать себя брошенной, ненужной и… маленькой, что ли? Тебя будто вообще не воспринимают всерьез: «Отстань, ты не поймешь». Может, и так, но я бы хотела попытаться.

Знаешь, что я опять вспоминаю, тетрадка? Свою сказку, ну, я ею уже делилась. Только не Чайку, нет, и даже не Госпожу. Я думаю о Принцессе. О том, какой она стала в конце. Ты… был прав, Макс. Похоже, ты был прав.

Марти улыбалась на пороге – загорелая, с короткими, торчащими в стороны вихрами. Мальчишеская прическа, непривычная – где ведьмина грива до лопаток?

– Привет, Сашка! – сказала она и важно добавила: – Это не техника дошла, а я дошла, и даже не на лыжах.

– Привет! – Саша постаралась улыбнуться, но в груди сильно скребло. – Мамуля.

Марти не двигалась. Какая-то она была странная, зачем-то ждала слова «заходи». Видимо, спохватилась, что что-то не так, и неловко, хрипло рассмеялась:

– Нет-нет, я не стала там вампиром. Не приглашай меня, сама пройду.

Саша кивнула. Марти сделала шаг через порог, чмокнула ее в щеку и остановилась, внимательно всматриваясь в лицо:

– Ну вы как тут поживаете? Никуля вон истерику мне устроила. Ну, что я сразу не объявилась, не позвонила. Сучка, да? Я. Не она.

Что ответишь на этот поток пустых слов? Честно говоря, хотелось дать ей по балде книжкой из доптиража «Сказок…», которую Саша, идя открывать дверь, не выпустила из рук. Так, тихо. Саша быстро опустила глаза к обложке. Глянула на фольгированные яркие звезды и леттеринг. Прочла на титульном листе эпиграф:

«Нет места для мрачных помыслов в голове того, кто думает о звездах и вечности».

Она сама выбрала эти слова Фрэнсис Бернетт. И не станет теперь сердиться.

– Отлично, – ответила она и все же добавила: – Теперь. А ты?

– Тоже, – коротко отозвалась Марти.

В глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность. За то, что не допытывают?

– Чаю попьешь? – предложила Саша. – У меня там корзиночки, с кремом! – Она потрясла книжкой, всячески изображая гордость. – А это кстати вот, ты же не видела. Второй тираж, прикинь; первый улетел за месяц!

Марти взяла книгу, стала рассматривать: с теплой улыбкой, но тоже странно, будто не совсем понимая, что за вещь, зачем ей ее дали, как вообще этим пользоваться. Наконец покачала головой.

– Пойдем лучше погуляем. А она… красивая такая.

Не «клевая». Не «огогошная». Не «охуенная». Саша прошептала упавшим голосом:

– Я тебе подарю. Я отложила.

– Спасибо. Автограф можно?

И все. Будто город из новостей стоял у Марти за спиной, Саша чувствовала его недружелюбное присутствие. Какие-то чужие мертвецы, чужие доктора, чужое море тянулись к ней и говорили: «Это теперь наше». Марти не боролась. Не могла?.. Саша сбегала за ручкой, села за кухонный стол, написала несколько строк – в голову мало что шло, получилось банальное пожелание счастья. Марти долго его читала. Тихо повторила:

– «Будь в мире с собой». Да, это мне сейчас нужно. Спасибо, моя хорошая.

Это тоже не было привычным обращением. Сашу она звала «дорогая», «детка», «подруга», «Пушкин» – как придет на ум. И опять в груди перехватило.

– Не за что, – пробормотала Саша. Марти убрала книгу в сумочку и сказала:

– Кстати, я тут кое-что привезла тебе. Давай руки.

Саша послушно вытянула ладони вперед. Ждала – глупо, конечно, – как минимум горку человеческих костей, но Марти, порывшись в кармашке широкой кофты, вытряхнула восемь закрученных раковин. Все аккуратные, целые, блестели перламутром и даже до сих пор пахли морем. Не Черным – каким-то незнакомым, более соленым, даже пряным. Наверное, более злым и бурным, подумалось Саше. Самые красивые раковины – в самых бурных морях. Марти улыбнулась опять, дрогнула на губах темная помада.

– В большой ракушке можно услышать шум моря. А еще я винища притащила! Но его мы выпьем на чью-нибудь днюху, все вместе. А вот сыр уже Ника сожрала, извини. Мне же прощение пришлось вымаливать.

Вроде она оживилась, и Саша тоже почувствовала себя посвободнее. Еще полюбовавшись на ракушки, она унесла их в комнату. Когда вернулась, подруга стояла за порогом. Ждала, придерживая дверь. Снова попросила:

– Пойдем, не хочу сидеть. Не могу. Двигаться привыкла…

Саша кивнула, вышла из квартиры, заперла дверь на ключ. На лестничной площадке не удержалась, во второй раз обняла Марти и прошептала:

– Господи, я рада, что вы живые! Я чего только не надумала, в новостях иногда такой треш городили. – Она разжала руки, кое-что заметив. – Ты похудела! Совсем тощая!

– Нормальная, – возразила Марти, хохотнув. – В самый раз. Пошли.

По улице они шли молча. Марти спрятала руки в карманы, опустила голову. Накрапывал дождь. Лето уходило и, как и всегда, хныкало по этому поводу, прежде чем устроить настоящую истерику в сентябре-октябре.

– Туда? – вдруг спросила Марти, указывая на совсем маленькую, зато всю обсаженную вишнями детскую площадку у церкви. – Помнишь, мы там в одиннадцатом часто тусовались? Старушенции еще гундели, что Ася с Максом при малышах целуются.

– Помню… – отозвалась Саша и свернула на усыпанный гравием пятачок с парой скамеек, качелями и песочницей.

Марти не позвала ее к заброшке. Точнее, к руинам, ведь пару недель назад старую гимназию внезапно, без всякого предупреждения снесли. Уже хорошо.

Сделав по площадке задумчивый полукруг, Марти забралась на одну из скамей. Уселась на спинку, вытянула ноги. Сашу удивило, что босоножки без каблуков. Марти обожала шпильки, платформы – все, что делало ее выше; носила такое класса с пятого. Видеть обувь на плоском ходу было так же непривычно, как и короткие волосы.

– Чего не садишься? – поинтересовалась подруга.

Саша очнулась и устроилась рядом. Марти закурила, глядя в пустоту. Кажется, она бросала эту пагубную привычку уже четыре раза. Сигареты сегодня были особенно вонючие, видимо, иностранные. Просто «Привет, рак!» Рядом было неуютно, хотелось перебраться на качели, но Саша все-таки осталась и после колебания заговорила:

– А что вы прятались-то? Странно как-то… будто не соскучились.

Марти выдохнула дым краешком рта, тепло возразила:

– Еще как соскучились. И… спасибо, что хоть не ругаешься.

Саша проводила взглядом сизую струйку, улетающую в небо, и вздохнула. «Спасибо, что не ругаешься» – обезоруживающие слова, после них ругаться неудобно. Саша все же сказала, хотя и не повысила тона:

– Марти, извини, но вы хреново поступили. Мы волновались.

Все правда шло… мутно. Марти с Кириллом вернулись даже не на самолете, который организовывал МИД. Они приехали трансъевропейским экспрессом то ли из Ниццы, то ли из Венеции, на Белорусском потискали Зиновия, а потом дня на четыре залегли на дно. О том, что они дома, первой узнала Ника – от папы, которому позвонил Владимир Петрович Лукин. Но и после этого телефоны ребят стали отвечать не сразу. Вот и сейчас Марти явно не рвалась делиться личным. Да и Крыс, которому Саша решилась пару раз написать в скайпе, отговаривался учебой, помывкой машины (он сроду не мыл машину сам!) и прочей лабудой.

– Шумиха, – устало бросила Марти. – Всем же интересно.

– Ну… – проблеяла Саша. Она почувствовала неловкость.

– Тошно, – добавила Марти односложно и уставилась в землю. – Вон, видишь, не выпендриваюсь даже. Сижу как ебнутая мешком.

Саша посмотрела на ее профиль и не сразу нашла ответ. Она понимала, о чем речь, и не удивлялась, не удивилась, даже когда впервые услышала. Это же Марти и Кирилл. Они… живчики, так вроде Ася говорит. Они бы и не смогли сидеть просто так. Поэтому да, правда: Крыс работал в местной больнице. Марти помогала. Родина теперь гордилась.

– Но мы-то не журналюги… – пробормотала Саша.

– А я не железная, – Марти пробурчала это довольно сварливо, тут же раскаялась и обняла ее за плечи. – Ох, прости. Сань… – вариант имени, любимый Максом, резанул. – Я расскажу. Обязательно. Только попозже, хорошо? И Крыс, может, расскажет. Ему просто прям совсем тяжело, у него много на руках умирали…

Саша задрожала. Может, потому что звучало очень просто.

– Ты и Нике… – она надеялась, что это не звучит ревниво. Марти помотала головой.

– Нет, Саш. После Пэтуха я… зареклась так делать, вот. Мы с Никой, когда я приехала, дули водку ее папы, жрали пармезан огромными кусищами и рыдали. Ну, она в основном и постоянно повторяла, как боялась, что я сдохла. – Марти улыбнулась нежно. Как всегда, когда упоминала Нику. – А потом откопали в интернете древний порнофильм про приключения Моцарта и Сальери при дворе. Не твой досуг. Да?

Саша вяло кивнула. Она правда чувствовала себя максимально неловко с пьяными подругами. Даже Ася могла позволить себе лишнего, ну а Ника с Марти вовсе любили порой нализаться так, что разве что целоваться к окружающим не лезли. Марти прищурилась, взлохматила ей легонько волосы, дернула за кончик ленты.

– Ну не дуйся, а?

– Я не дуюсь, – Саша вздохнула, вспомнила кое-что, спохватилась: – Слушай, Дэн знает, может? Может рассказать, чтобы мы вас не мучили? Ведь вы же…

Дэн по некоторым причинам мог знать куда больше, чем остальные. Но Марти покачала головой, улыбаясь все так же нежно. Ее отношение к «младшему братишке» – так она порой звала Данилу – тоже, похоже, поменялось.

– Нет. Не особо. Говорю же, мы не Макс. Либо знают все, либо никто.

– Хорошо. – Саша смирилась, потерла глаза: дым разъедал их. – Тогда…

– Саш, – тихо перебила Марти. Она только что отвернулась, нервно провожая глазами скорую помощь, но уже снова смотрела Саше в лицо. Под глазами лежали странные темные тени. – Слушай, не думай, что я тему меняю, но гимназия… – она запнулась, приложила к груди руку.

– Нет гимназии. – Саша невольно посмотрела в сторону домов, скрывающих тот дворик. – Вроде ЖК будут строить.

– Креста тоже нет. – Это Марти уже не спросила, а констатировала. – Давно нет. – Она поколебалась. – Я вообще поэтому так в отпуск и сорвалась. Мама сказала, мол, уезжай-ка на пару недель. Может, не достанет.

– Что не достанет? – растерялась Саша и невольно поморщилась: вспомнила свой позор, ну, как грохнулась с карниза Максу на руки. Сейчас именно эта сцена осталась в голове самой яркой. Все прочее – например, как Марти чего-то там выкапывала из-под крыльца, – подразмылось. Все-таки много прошло…

– Не знаю, – глухо ответила Марти. И вдруг взяла ее за руку. Ладонь была очень горячей и подрагивала. Похоже, подруга волновалась. – Мне еще Ника кое-что рассказала… милицейское… мне это тоже совсем не понравилось.

– Что? – насторожилась Саша. Но тут Марти спохватилась и опять окинула ее этим дурацким взглядом «Ты мелкая, не поймешь». Саша и поспорить не могла.

– Об этом в тетрадке есть немного… хочешь, почитай.

– А правила? – просто чтобы поерничать и отогнать непонятную тревогу, Саша усмехнулась. – Плохому меня учишь, Марти.

Проехала еще какая-то машина, залила площадку светом. Всего на секунду, но Саше это резануло по самым глазам.

– Правила, – повторила Марти, снова странным тоном. Глаза ее были как бездонные колодцы. – Ни хера они не работают, Саш. Ни хера. – Она сделала последнюю затяжку, тяжелую, злую и, загасив окурок, швырнула в урну. – Ладно. Расскажи мне пока лучше, что у вас тут новенького произошло. Что пишешь? А как там наш Принц Флота?

Я вернулась домой вонючая от сигарет, почему-то с трясущимися руками и едва сдерживая слезы. Мне не повезло: дома были родители, оба, и всё увидели.

Папа посмотрел на меня так, будто я диковинное животное, но обижаться было не на что: он большую часть жизни видит именно животных. Он зоолог, много их изучал, но в 90-е, когда наука ухнула на дно, ему пришлось переучиться на другую работу, попрактичнее и поденежнее. Папа стал телеоператором, а со временем, чтобы все-таки быть к живности ближе, подыскал подходящий канал, передачу и начал много-много, даже больше, чем раньше, ездить по миру. Команда его любит, и нам тоже нравится его работа. А еще мне нравится, когда он дома. Но в тот день лучше бы все-таки не был: сразу заметил, какое у меня лицо.

– Ты чего это? – спросил папа, подняв глаза от очередного мужикодетектива, которыми любил наслаждаться в свободные деньки. – Бледная. Не приболела, Шур?

– Нет… не приболела, – выдавила я и невольно улыбнулась: «Шура» меня бесит, но папа как-то так это произносит, будто мурлычет. – Все хорошо.

– Француженка твоя вернулась! – Он, наверное, хотел это спросить, а получилось, что констатировал, да еще с довольным видом. – Ракушки нашел на подоконнике! Со Средиземного моря, я вычислил!

Ох, папа, папа! Он же читает детективы! И не устаёт напоминать нам с мамой, что, повернись жизнь иначе, стал бы сыщиком, а то и звездой МУРа. До сих пор помню, какой восторг у него вызвало сообщение, что я теперь дружу с дочерями милиционеров и генеральским сыном. Какое-то время, когда я приходила из школы, папа даже имел привычку меня по-своему пытать: расспрашивать, не рассказали ли мне Марти с Никой что-нибудь с милицейской нивы. Марти иногда делилась чем-то из будней ОВД, а я передавала это папе. Интересное бывало редко: Лукин уже большой начальник, за преступниками не гоняется, мало вмешивается в дела сам, максимум держит на контроле. А чаще просто занимается бумагами, ездит по судам, защищает подчиненных от прокуратуры и каких-то контролирующих дядек или пинает нерасторопных помощников следствия типа ленивых судмедэкспертов. Но папа неизменно слушал и кивал. К счастью, в какой-то момент у него стало слишком много зверей, он от меня отстал. Давно не приставал, а вот дедукцией не перестал хвастаться.

– И как она там, отдохнула?..

Я снова не обиделась: папа устает, а еще часто что-то забывает, особенно если про это много талдычат в новостях. Но у меня чуть-чуть защипало в глазах.

– Валер! – Уже мама, встав с кресла, подала голос, одернула папу. – Ты рехнулся, что ли? Марти работала медсестрой! Это же там зараза была.

Она никогда не перебивает, если папа начинает о чем-то своем вещать, она у меня покладистая. Но вот бестактность не любит, может и стукнуть. Тем более она-то Марти знает и за Марти переживала. Мама подошла ко мне и обняла за плечи. Я все еще не ревела. Я не хотела реветь. Все же хорошо. Хорошо?..

– Что там, здорова наша девочка? – спросила мама, целуя меня в макушку.

– Да вроде, – отозвалась я. Она спрашивала про нас обеих.

– Пойдем чаю попьем, Саш, – предложила мама и кинула на папу осуждающий взгляд «Я с тобой попозже расправлюсь».

Но я папе улыбнулась, а он – смущенно, грустно – мне. Он не виноват, правда. Я не особенно делилась с ним историей Марти и Кирилла: в разгар эпидемии он был в отъезде, а когда приехал, о них уже вовсю орал телик. И только один раз я тихо сказала: «Там мои друзья», а он ответил: «Не бойся, все будет в порядке, наших заморскими болячками не убьешь, вот меня один раз ка-ак укусил малярийный комар!..» В конечном счете он оказался прав. Наверное…

Мама заварила не просто чай, а липово-ромашковый. Огородницей она не была, грибником и рыболовом тоже, в том числе поэтому дачи у Пушкиных не имелось. А вот травы мама любила прямо древней, языческой любовью. Несколько раз за весну и лето обязательно уезжала в леса и поля, откуда под вечер притаскивала целые охапки зверобоя, мяты, календулы, малиновых побегов и прочей дикой зелени, в которой Саша не понимала. Увлечения она не разделяла, но ей нравилось, как пахла квартира, когда травяное богатство сушилось. И нравились чаи, отвары и маски, которые мама делала для семьи, в подарок и на продажу. В них правда было что-то волшебное. Вот и теперь Саша с радостью обхватила ладонями чашку и вдохнула летний, успокаивающий запах.

Мама села напротив и повторила вопрос:

– Марина там как? Здорова? А ее молодой человек?..

– Да, с ними все хорошо. – Саша кивнула, радуясь, что глаза, пока мама суетилась, высохли. – Они… просто, как мне показалось, очень устали. И стали неузнаваемыми.

– Конечно. – Мама смотрела серьезно, грустно и так понимающе, что становилось не по себе. – Быть героем очень сложно.

– Героем… – механически повторила Саша и вспомнила нудно зачитанный по телевизору список «русских туристов, бросившихся на передовую». Точнее, два списка: тех, кто бросился и погиб, и тех, кто бросился и выжил. – Забавная у нас страна, мам, да? Так хочется выставить себя в лучшем свете: смотрите, Запад, наши люди вам помогали! А они спросили Марти, как она себя чувствует, мам, спросили?.. Они ей, похоже, даже психолога не дали, они…

Саша невольно повысила голос и поспешила выдохнуть. Да что с ней? Она не лезет в политику, ненавидит про это разговаривать. В детстве ей казалось, что в политику суют носы только взрослые: пытаются что-то там понять, объяснить, просчитать… но Саша себя взрослой не чувствовала.

– Делают из них какие-то шахматные фигурки… – пробормотала она. – На большой политической доске российского престижа.

– Она отдохнет и оправится, Саш, – помедлив, сказала мама и отпила чаю. Она говорила уверенно, но нервничала: теребила прядь волос, таких же кудрявых и русых, как у Саши. – Вы все просто уже большие. А время у нас немного злое и не такое спокойное, как было в моей молодости. Всё меняется. Но в вас достаточный запас прочности, чтобы вот такое выдержать. Я вижу. Больший, чем в нас.

Саша понуро молчала. Она, может, и хотела бы стать большой и прочной. Но не хотела, чтобы прочность приобреталась вот такой ценой.

– Говорят, – вдруг снова обратилась к ней мама, – что герои рождаются редко. Что, например, династий героев не бывает. Что героизм – почти как упавшая звезда, и в одно место она не падает никогда. Но это не так. У героев часто рождаются герои. Лукины – такие. У них сильная семья. Давай на выходных позовем их в гости, что ли? Я соберу Марине какой-нибудь вкусный успокаивающий чаёк.

Мама не говорила ничего необычного или нового, но от того, как она говорила, становилось спокойнее. За идеями и планами была всего одна простая фраза: «Все наладится». Саша согласилась, но тут же попросила:

– Только предупредим папу, чтобы не спрашивал, как Марти отдохнула. А то у нас получится зооминиатюра «Нападение мелкого хищника на крупное травоядное».

Мама засмеялась. И Саша тоже.

У героев часто рождаются герои. Мне врезались в голову эти слова. Это, конечно, не всегда правда: у героев рождаются и убийцы, и дураки, и просто обычные люди. А еще герои рождаются в обычных семьях. Но почему-то мысль, что мои друзья – герои, особенные, у них это семейное, а значит, они обязательно со всем справятся, успокаивает.

На самом деле героизм бывает разный: ну не могут все быть честными милиционерами, талантливыми врачами, добрыми учителями, суперменами, адвокатами и пожарными. Кому-то нужно делать обычные дела и растить обычных, просто нормальных людей. Мое понимание героизма шире, чем мамино, тем более – папино. Сегодня я поняла, что любая хорошая семья, которая может поддержать и выслушать, – героическая.

И у меня именно такая. Все будет хорошо.

29.08.2006. Лева

Один маленький мальчик в детстве посмотрел мультфильм. Там было про пса с примесью волчьей крови. Пса звали Балто. Через всю Аляску он вез противодифтерийную антитоксическую сыворотку жителям погибающего от эпидемии городка. Мальчику понравился пес. Но куда больше он почему-то думал о людях, которые смогли сделать такое лекарство. Лекарство против настоящих, неподкроватных монстров. Мальчик все время спрашивал: «Мам, а что такое сыворотка? Пап, а чем сыворотка отличается от вакцины?»

Мальчик вырос. Маму убили, папа озверел, а его жизнь превратилась в настоящего «Короля Льва», где была куча дерьма и не было даже Тимона и Пумбы, чтобы разгонять уныние.

Но «Балто» – точнее, невидимые ученые и врачи, оставшиеся за кадром, – ждал. Hi, Балто. Вот мы и встретились. Я довез твою упряжку.

Дэн рисовал; роль натурщиц исполняли сегодня цветные винно-пивные бутылки в лучах заката. Бутылки копились на окне Левы с весны, причудливым красочным строем напоминали витраж. Пару недель назад они вдруг настолько понравились Дэну, что тот даже притащил в квартиру запасной мольберт – писать натюрморт. Лева не возражал. Художники… пффф, чудики. Нет бы просто набросал в скетчбуке и забыл.

Лева молча курил, разглядывая силуэт на фоне окна. Слипались глаза: предыдущую ночь Лева провел в лаборатории, потому что одна модификация прошлогоднего препарата, разрабатываемого под А-грипп, с уклоном в «очеловеченный» H5N1, не так давно показалась ему перспективной. Как и раньше, показалась. Последнее подопытное зверье, зараженное штаммом с моря, погибло. Теперь Лева полулежал в кресле, покачиваясь на волнах головной боли и злости. Но вид Дэна, переносящего на холст бутылочные образы, умиротворял. По сути – хотя не хотелось признавать правоту Сашки – Дэн правда был Левиным спасителем-понимателем. Мог его успокоить, даже не заметив этого. Каждый раз, когда приезжал, открывал краски, заполнял прокуренную комнату их запахом и своим серьезным взглядом. Иногда Леве уже казалось, что это правда больше, чем просто дружба. Художникам и писателям вот положены музы. Может, ученым положены ангелы?

– Куда потом? – Лева имел в виду картину. – Надеюсь, мне не оставишь? Без обид, но некуда уже.

Правда. Пожив в доме Ленских, Лева отжал себе штук пять написанных Дэном картин. Пару морских и пустынных панорам – в волнах и барханах угадывались мифические чудовища. Поэтичный вид на древний замок в зелени – он напоминал древнего великана. И волков. Странную тревожную картину с синеглазыми волками, преследующими карету. А вот натюрморты Лева не так чтобы любил.

– Да нет. – Дэн глянул через плечо, улыбнулся словно бы виновато. – Мне ее заказали в одном баре. Точнее, фантазию на такую тему. Будет там висеть над стойкой, поэтому, – он кивнул на холст, – такая длинная. Так что это…

– For money and ho-o-oney![17] – Лева даже оживился. Честно, его давно возмущало, что Дэн, так круто работающий в разных техниках, мало рисует на заказ. – Ну, поздравляю!

– С меня проценты, – заявил Дэн. Лева разумно удержал «Тебе самому надо», помня, что такие заявления взрывоопасны, и просто помотал головой.

– Не-не. Тоже мне заслуга, мусор вовремя не выбрасывать. Своди меня туда и напои, да и все. Только потихоньку, чтоб Зиновий не заревновал.

Дэн рассмеялся, Лева тоже. Затянулся, выдохнул дым. Посмотрел на цветные блики на полу и глубже утонул в мягком кресле-мешке. Помедлив, добавил:

– Можем Аську взять. Пообщаетесь хоть вдвоем, а то что-то редко вы зависаете…

Рука Дэна замерла у мольберта. Секунды три висела тишина.

– В смысле? – мрачно спросил он наконец. – О чем пообщаемся?

Лева закусил губу и, выигрывая время, сделал очередную затяжку. Будь у него настроение лучше, он бы подобного не ляпнул, Ася была запретной темой. Но вот, здравствуйте. Дэн опять обернулся, слабо усмехнувшись, и как можно небрежнее уточнил:

– Случайно не предлагаешь «бить врага в его отсутствие»?

Щеки его, кажется, чуть покраснели.

– Why not? – пустив к потолку пару дымных колечек, шутливо поинтересовался Лева под укоряющим взглядом. – Поухаживал бы, просто чтобы не скучала. Я вот ухаживал, торт ей возил.

– Торт… – Дэн отложил кисть, прошел к окну, взял крайнюю – еще не пустую – бутылку-натурщицу и глотнул вина. Свет блеснул на синем стекле. – Это другое, Лёв. Я бы так не смог. Ты же понимаешь. Все понимаешь.

«Ни хрена я не понимаю». Лева промолчал. Он думал о том, что сам – особенно в возрасте Дэна – воспользовался бы шансом влезть на чужую, недосягаемую, но такую чертовски привлекательную территорию. Любым шансом, даже подобным, что-что, а «ловил моменты» он не хуже отца. Не это ли сделал в тот вечер в баре с самим Дэном, отколовшимся от друзей?

– Да я же не говорю прям уводить… – начал он, но Дэн, держа бутылку за горлышко, все смотрел в упор, теперь с явной угрозой: «Пущу это вино тебе в башку». Пришлось капитулировать. – Блин… правда, не говорю.

Дэн кивнул, но не ответил. Вздохнул, понурился, накрутил на палец свою падаванскую косичку. Лева опять поймал себя на давней, неправильной, конечно же, мысли, и впервые она предательски сорвалась с языка:

– Дань, а почему все-таки она? Вы же… вы как брат и сестра. – Он спешно уточнил: – По тому, как вы себя ведете, как держитесь, как… – но добавлять «думаете» он не стал. Об этом он представления не имел, телепатом не был.

Дэн явно не рвался это обсуждать, поджал губы, и Лева приготовился снова сдать назад. Но не успел.

– Я не знаю. – Дэн оставил косу в покое. – И это… не совсем то, что ты думаешь.

– В смысле? – Тут окурок обжег пальцы, Лева шикнул и бросил его в пепельницу на полу. – Блин, я слепой, что ли?

Дэн слабо улыбнулся, подошел ближе, продолжая держать бутылку. Просто спросил:

– С чего ты решил, что я хочу быть с ней?

– Э-э… – начал Лева. И, к счастью, сдержал омерзительный вопрос, который задал бы Сизиф: «Так ты хочешь ее всего на один раз?..» А больше в голову ничего не пришло. Как же не хочет, когда так смотрит, так рисует, так старается поддержать?

Дэн отпил еще, и стало понятно: язык ему развязало сегодня сильнее, чем обычно. Наверное, от усталости. И как говорил корпоративный психолог, от «прогрессирующего стресса», в котором Восьмерка пребывала с июня.

– Я иногда думаю, – тихо начал он, опустив глаза, – что не хочу именно… встречаться. Ни с кем. – Он поспешил уточнить: – Ни с девушками, ни с парнями, ни…

– Не тянет? – Лева прищурился. Это смущение его умиляло, а от сердца почему-то отлегло. – Вроде это асексуальностью называется, и это нормально. Хотя, может, ты просто очень придирчивый и долго ищешь своих людей. А Ася, получается, муза, прекрасная дама?..

– Муза ты! – Губы Дэна вдруг тронула легкая улыбка, и весь он словно расслабился. Неужели боялся, что, услышав признание, Лева заржет? – Мы вроде договорились.

– Ой, точно-точно! – Лева хохотнул, взял сигареты с пола и закурил новую. Четвертую? Пятую? – Никого на свое место не пущу, тем более вреднюгу Аську, и…

– Она будто светится, – Дэн произнес это тоном, от которого Лева сразу осекся. Очень грустным.

– Тогда ты точно любишь в ней свое отражение, – вырвалось само, а следом вопрос: – Кто ее любимый персонаж из «Звездных войн»? Ты же вроде всех нас на них подсадил.

– Хан Соло. – Дэн подошел еще немного. На этот раз Лева заржал, да так, что подавился дымом. – Что?

– А мой вот Люк Скайуокер, – наконец ответил он, ухватил Дэна за цепочку на джинсах и легонько подтянул ближе. – Поэтому я сам все время ищу твоей компании, а она – нет.

– Я на Люка похож?! – Дэн аж бутылкой махнул. Нетипичное для него возмущение. – Блин… терпеть его не могу, слабак и нытик.

– Неправда, – изумленно возразил Лева. Отнял вино, тоже глотнул. – Он как раз светится. Так, как умеет. В отличие от всех остальных, даже от сестры.

Дэн не ответил: похоже, глубоко задумался. Начал наворачивать круг по комнате, опустив голову. Лева не стал следить за ним, уставился на картину. Красивые бутылки, над ними – блеск чего-то вроде витража или… нет, северного сияния. Как в «Балто». В той сцене в подвале. И силуэты, что-то вроде трех держащихся за руки ангелов.

– Кто нравится Марти? – сорвалось с губ. Само.

– Оби-Ван Кеноби. – Дым показался горьким. – Еще больше – Квай-Гон Джинн, но, по ее словам, «такие всегда умирают первыми».

– Оби-Ван, – повторил Лева и медленно встал. Разговор нужно было сворачивать. – Ясно, Дань, слушай, пойдем, что ли, перекусим, у меня там есть…

В виски вдруг вонзились иголки, мир заполнился цветными точками, дрогнул и почернел. Пол ушел из-под ног.

Она позвонила, когда я изучал очередной вымудренный препарат конкурентов. Ночь была душная, тяжелая, клонило в сон. Увидев на экране номер Марти, я в первый миг не удивился: забыл, что с ней, где она. Я взял трубку.

– Алло, Лева? Связь… связь тут наладилась. Ты в Москве?

Голос то вопил, то шептал. У Марти за спиной бубнили о поставках масок, визжала то ли мигалка, то ли что-то еще. Мои пальцы слишком сжали пробирку с образцом. Я поместил ее в держатель и тяжело оперся на стол.

– Лева, слышишь меня?

– Да. – Все, что я смог выговорить. – Да, Марти, слышу. Как вы?

Она не ответила. Закашлялась, всхлипнула? Меня пробрало до костей. Я ее такой не знал. Я привык к ней другой. Ко вздорной девчонке, которая троллит всех, до кого дотягивается. Которая смеется над целым миром и его жалкими попытками выглядеть лучше, чем он есть.

– Сделай что-нибудь, – наконец шепнула Марти. – Придумай нам лекарство. Ты же гений. Я… очень устала. Я боюсь.

Зашипели помехи. Я слушал их, ждал, а сам почему-то – что-то вроде защитной реакции мозга, про такое коуч рассказывал – видел перед глазами сцену из фильма, на который меня подсадил Дэн. Футуристический прибор для удаленной связи. Голографическая фигурка, висящая над ним. Женская фигурка.

«Помоги мне, Оби-Ван Кеноби. Ты моя единственная надежда». Принцесса Лея.

– Марти, – сдавленно позвал я. – Ты здесь?

Она закричала в ответ, прорываясь через помехи:

– Алло! Лева, слышишь? Скажи маме и всем нашим, что все будет хорошо и я вернусь скоро, и…

Извините. Связь прервалась.

Мечты не рождаются из страха. Но у меня появилась цель.

«Помоги мне, Оби-Ван Кеноби. Ты моя единственная надежда».

– Лёв… Лёв!

Кажется, он опять лежал на мешке. Дэн, сидя рядом, брызгал ему в лицо водой, источающей резкий сладковатый запах. Весьма приятный. Знакомый.

– М-м-м… – Лева приподнял веки и облизнул губы. – Белое столовое. Немецкое. Ты, следуя мудрому примеру Иисуса, научился превращать воду в алкоголь или тебе было лень сходить до раковины? – Длинное предложение он произносил медленно, словно слыша себя со стороны. Давалось каждое слово с трудом.

Дэн поставил бутылку на пол и опустил холодную ладонь Леве на лоб. Склонился ближе, спросил:

– Врача? Что с тобой?

– Много работал, – лаконично ответил он.

– Но при этом мало ел и мало спал, – это напоминало тихое, но грозное рычание.

Лева улыбнулся и не дал ему убрать руку. С ней было легче. Но не признаваться же вслух: «Так в последний раз мама делала. Мне было на двадцать три года меньше, чем сейчас».

– My fault.

Они помолчали. Лева смотрел в потолок.

– Почему ты? – наконец спросил Дэн. – Там свои ученые. И… это ведь рискованно, даже если у тебя выздоровеет хоть одно животное. На людях сам не проверишь. И вообще испытания на побочные эффекты, ты говорил, иногда занимают…

– Годы, – процедил сквозь зубы Лева, все же встречаясь с ним глазами. – Да. Но у них их нет. Я…

– Я тоже боюсь, – просто ответил Дэн. – И у меня тоже есть план, но пока… – Он не стал договаривать, махнул другой рукой. – Ладно. Если можешь встать и хочешь есть, я что-нибудь сделаю, пойдем?

Лева кивнул и начал медленно садиться. Дэн не сводил с него взгляда. Закатное солнце играло в его растрепавшихся волосах. И он что-то говорил про свечение Аси?

– Слушай, – сказал Лева. – Надеюсь, однажды ты все же захочешь с кем-то встречаться. Этому кому-то очень повезет. А то как-то обидно.

Дэн слабо улыбнулся, но не ответил. Не рассказал и про свой план.

А потом резко пропал с радаров, чтобы вернуться уже с ребятами.

31.08.2006. Крыс

В день, когда Макс подбил нас на эту затею и мы заложили старую широкоформатную тетрадку в дупло, мы много шутили по поводу «зачем все это и как это понимать»… Но я догадывался, к чему все придет, уже тогда. Поэтому, когда остальные разошлись, я спросил прямо:

– Я понимаю – им… но ты что, доверяешь мне?

Ответ был очевиден, примерно как факт, что простуда заразна вопреки всем мифам про «Меня же просто продуло». Поэтому я не обиделся, когда Макс, усмехнувшись, напомнил:

– Правило «Не читай чужие записи» есть не просто так. – Но неожиданно он добавил: – А может, я хочу реально начать?

Доверять? Может быть. Но в день, когда он ушел служить, Марти в порыве бешенства задала мне другой вопрос:

– Не думаешь, что он это затеял, чтобы… бля… сталкерить нас? Ну, не всех, а тех, кому… – Она не стала выплевывать слово «завидовал». – Тебя вот, Сашку… Вызнавать секреты вашего успеха?

Я одернул ее, пошутив, что паранойя – болезнь тяжелая, лечится неприятно, кончается плохо. А сам вспомнил кое-что еще из нашего с Максом разговора на детской площадке. «Не читай чужие записи…» Я тогда поинтересовался, зная, что мой ехидный тон его бесит:

– Ну а если кому-то надоест соблюдать правила, кто-то возьмет, прочтет все и узнает чужой секрет?

Но тут Макс странно, грустно улыбнулся и спросил сам:

– Ну а если однажды тетрадь будет единственным способом что-то рассказать?

Я подумал: вот детский сад. А ведь с прогнозированием у меня неплохо. Что ж, бывает. Теперь я знаю: правило нечтения в прошлом. К сожалению, я не умею создавать внятные и стройные нарративы, в том числе поэтому не дал – и не дам – ни одного интервью.

Создам, какой получится. Саша, Ася, посвящаю вам.

Жили на свете мальчик-крыса и девочка-хорек. Оба были умными, хитрыми и настолько подходили друг другу, что родители подумали: «Почему бы нашим детям не пожениться?» Кто-то, конечно, резонно возражал: «Но они разного вида, хорошо это не кончится». Доводов не слушали: когда семьям крыс или семьям хорьков приходят в головы смелые идеи, их уже не остановить.

Мальчик-крыса и девочка-хорек однажды поссорились с друзьями: золотым львом, белой кошечкой, медовой куницей, черной волчицей и серебряным котом. А все потому, что красный петух – главный заводила в компании этих зверей – вдруг научился летать и, никого не предупредив, упорхнул прочь. Мальчик-крыса и девочка-хорек загрустили. Тогда родители предложили им поехать к морю. Девочка-хорек обрадовалась, а вот мальчик-крыса сразу почувствовал неладное. Может, потому, что в аэропорт его маленькая подружка явилась уже без роскошной длинной шерстки на голове и никак это не объяснила?

Но у моря оказалось хорошо. Мальчик-крыса и девочка-хорек поселились в замке у самой воды. Над замком летали чайки, а возле ворот гуляли павлины. Каждое утро гостям наливали шампанское, каждый вечер – вино. Мальчик-крыса и девочка-хорек даже развеселились. Но ненадолго.

На седьмой день в замке мальчик-крыса и девочка-хорек нашли павлинов мертвыми у ворот. На восьмой весь морской берег был серым от трупов чаек. На девятый – мальчик-крыса и девочка-хорек узнали об этом позже – в одну из трех городских больниц пришла кошка, официантка пляжного кафе, которая сказала, что у нее ветрянка. Она вся стала пятнистая, как леопард, у нее была температура и ломило кости. Она заболела ветрянкой второй раз в жизни, хотя так почти не бывает. Ну, она так думала. А потом ее сыпь превратилась в ужасные огромные волдыри, лимфатические узлы воспалились и лопнули, температура поднялась до сорока и она захлебнулась кровью насмерть. Еще через пару дней заболел ее доктор. И его друзья-доктора.

Это была не ветрянка, какая-то другая болезнь, которой еще позже ученые подобрали код из цифр и букв, а больные жители города нашли прозвище – «приморская птичка», ведь с птиц все началось. На второй неделе их отстреляли, но это не помогло. Болело все больше жителей, многие по-разному. Кто-то – совсем легко и выкарабкивался, кто-то погибал, но не от кровоизлияний, а от удушья, у кого-то вместо сыпи была пневмония. Но пока больных было десять, сто, даже двести – мало кто что-то замечал. И даже когда больные появились в двух соседних городках.

Потом заметили и стали просить помощи. До короля морской страны было не добраться, потому лендлорды заболевающих городов обратились к соседям. Те испугались: что, если «птичка» прилетит и к ним? А если вовсе в столицу? Нельзя: скоро же праздник, День Давнего Разрушения Ужасной Тюрьмы, ну а на другом конце страны горит лес. В общем, дел много. Поэтому лендлорды-соседи сказали: «Мы пришлем докторов, а еще возьмем у вас зараженную кровь, чтобы помочь с лекарствами и прививками, и даже поговорим с королем. Но вы пока лучше носите маски и сидите по домам». Это был не совет, а приказ, но лендлорды больных городов этого не поняли. Тогда к ним прислали стражу. Стража приехала раньше врачей и окружила заболевающие города мрачным черным легионом. Она никого больше не выпускала.

Мальчик-крыса, девочка-хорек и много других чужестранцев не хотели иметь с «приморской птичкой» ничего общего и попытались уехать: у них даже были билеты на самолет. Но стража не выпустила и их со словами «Вы хотите, чтобы заболели ваши родители и друзья?» «Но мы здоровы!» – робко возразила девочка-хорек, а стражник мрачно ответил: «Уже есть те, кто переносит птичку бессимптомно и только заражает других».

За мальчика-крысу, девочку-хорька и других не заступились их лендлорды: попытались, но немного. Они тоже не хотели «птичку» к себе: у них жило еще больше людей, раскиданных по огромным землям, и если бы вдруг тут что-то вспыхнуло, лендлорды вряд ли уследили бы за бедой. И хотя риск был маленьким, ведь мальчика-крысу, девочку-хорька и других соотечественников можно было просто где-то запереть и проследить, не заболеют ли они, король решил надеяться на их храбрость и стойкость. Пусть посидят со всеми, пока соседи придумают лекарство или все как-то кончится само. Пусть. И мальчик-крыса с девочкой-хорьком сидели. Долго сидели в замке, наблюдая, как небо и пляж становятся все серее, горожан на улицах все меньше, а белых машин с тревожными огоньками на крышах – все больше. Вот только машины, и звери в них, и лекарства зверей помогали редко-редко. А иногда и делали хуже.

Наконец мальчик-крыса окончательно понял, что никто не вернет их домой. Понял он и другое: что устал сидеть, и смотреть в небо или на улицы, и считать красно-синие огоньки. У мальчика-крысы было такое же призвание, как у зверей в белых машинах, просто он пока не знал точно, получится ли у него все. И он решил: почему не попробовать сейчас? На улице он подошел к белой машине и спросил сидевшего там усталого пса: «Скажите, может, вы принимаете волонтеров? Я на предпоследнем курсе медицинского института». Пес оказался очень хорошим и взял мальчика-крысу в бригаду. Но девочка-хорек отказалась сидеть в замке одна и в первый же день схватила своего друга за хвост.

– Я буду бояться за тебя и сойду с ума! – сказала она.

Она была уставшая и серая, не как обычно, ведь в последние дни из-за плохой погоды в городе сломались многие вышки связи и девочка-хорек не могла даже позвонить или написать домой маме.

– Зато «приморская птичка» тебя, может, не тронет, – ободрил ее мальчик-крыса, хотя про себя думал: тронет наверняка, если заболеет он сам. Уезжать, что ли, в другое жилье?

– Я так не могу, – снова сказала девочка-хорек, сжав кулаки. – Без дела… я не доктор, как ты, но тоже хочу помогать. Могу я мыть полы в больнице?

И мальчик-крыса снова вспомнил, за что так любит девочку-хорька. Но «птичка» настигала все больше врачей, и стать поломойкой ей не удалось.

Все пахло гноем, даже воздух из приоткрытого окна. Гноем сочились вздохи с койки – пока ровные, но поверхностные. Гноилось каждое сдавленное «Не могу».

– Давай, Марти, – повторил Кирилл. – Два крестообразных надреза. Здесь. И здесь.

Он посмотрел в ее пустые глаза над респиратором, и она снова опустила взгляд. Доктор Луи Тревиль лежал в кислородной маске, его покрытые волдырями руки сводило судорогой. Болезнь спрогрессировала аномально быстро, буквально за смену – видимо, сказалась высокая вирусная нагрузка. Судя по тому, как он вглядывался сейчас в недавних подопечных, он их не узнавал. У него была температура почти сорок. Неудивительно.

– Марти, – позвал Крыс и сказал идиотское: – У него фамилия как у того капитана мушкетеров. Но он наш капитан, и он верит в тебя. Просто вскрой этот… – Марти покачнулась, зажмурилась. Крыс стиснул зубы, но продолжил: – Маска не поможет. Он скоро начнет задыхаться.

Мир плыл, иногда рассыпаясь черными точками. По лицу катился пот, хотя в палате не было душно. Хотелось вылететь в коридор и заорать на мир в целом и на свои трясущиеся, как у алкоголика, руки в частности. Кирилл страшно злился на себя за эту трясучку. Больше – только на самое простое и беспощадное: он не подписывался на это. Не подписывался, когда ехал в отпуск. И не подписывался, когда поступал в вуз.

– Нужно закончить сейчас, а я могу его поранить, – тихо сказал он, собравшись.

Подобное уже случалось, а Тревиль был еще «особо ценным» пациентом, как ни цинично. Опытным путем удалось выяснить: если с абсцессами справиться вовремя, больные быстро встают на ноги. Врачи возвращались в строй. Уже с иммунитетом.

Марти открыла глаза, выдохнула. Крепче сжала ланцет, поднесла к натянутой воспаленной коже. Блямба напоминала присосавшегося к горлу инопланетного паразита, Тревиль все задирал подбородок, бессознательно надеясь, что так станет больше воздуха. Марти видела этих уродливых гнойников уже сотни, но охнула и опять зажмурилась.

– Так ты ничего не сделаешь. – Кирилл облизнул губы. – Соберись. Я же тебя учил.

Марти всхлипнула – респиратор приглушил это. Она все стояла, тупо разглядывая желто-багровое пятно на горле человека, который еще недавно смеялся с ней и ел чипсы из ее пакета, уверяя, что все ерунда, они справятся, не чума же. Луи, немного похожий на большого лохматого пса, был отличным врачом, упрямым и жизнерадостным. И «был» вот-вот могло стать словом из некролога. Но вразумлять, настраивать, понимать Марти больше не было сил.

– Ты вызывалась работать сама. – Кирилл отошел и тяжело опустился на соседнюю койку. Повторил как нелепое заклинание: – Я учил тебя.

– Я… – начала она.

– А зачем? – Злобные, тусклые слова полезли сами, хуже рвоты или кашля. Кирилл тяжело сглотнул, но не смог ничего с собой сделать, потому что собой он сейчас не был. – Повыпендриваться потом перед подружками? Еще и этим?

Марти вздрогнула, опять зажмурилась. Шея и плечи ее из-за коротких волос и светлого халата казались особенно хрупкими, детскими. Крыс очнулся. Что, что, черт возьми, она тут забыла? И что, черт возьми, он от нее хочет? Она и так делает намного больше, чем то, на что вызывалась. Не только моет полы, дезинфицирует инструменты и носит всем кофе, но и ухаживает за больными, раздает им препараты, успокаивает их близких. Ни разу не резала, да. Но разве виновата? Должна, что ли? Кирилл потупился, провел рукой по лицу, пытаясь справиться с дурнотой: неделю спать по два-три часа оказалось непривычным. Ему было стыдно. Не поднимая головы, он сказал:

– Ладно. Давай не будем тратить время, ни его, ни друг друга. Иди, и я как-то…

«Постараюсь его не убить».

В ушах отдался хриплый вскрик. Крыс медленно отвел руку от лица, поднялся. Так же медленно он подошел к Марти, склонившейся над Луи. Из полости текла, заливая рубашку, темная жидкость с примесью сукровицы. Доктор потерял сознание; только подбородок иногда вздрагивал. Но он все еще дышал. Марти не сводила с него глаз.

– Отлично, – выдохнул Кирилл. – Молодец, всё. Бери марлю. Надо дренировать.

Марти, белая как смерть, молча, механически разжала пальцы; ланцет упал в ванночку с дезинфицирующим раствором. Крыс нерешительно улыбнулся: губы были как чужие. Захотелось извиниться, извиниться сотню раз, а потом пойти в туалет и вскрыть себе вены. Глупость, конечно. Через несколько секунд он пришел в себя и прошептал:

– Ты у меня героиня. Я тебя очень люблю.

Она взяла марлю и все так же молча склонилась над Луи. Под респиратор бежали слезы.

Мальчик-крыса и девочка-хорек прожили так неделю, две, три. У них все лучше получалось быть полезными, но от них самих оставалось все меньше. В редкие свободные часы они в основном лежали на кроватях, смотрели в потолок и курили, или пытались позвонить-написать семьям, или спали сном, похожим на смерть. Они не понимали, как и когда это их геройство кончится. Они боялись, видя, как умирают их союзники. Пса они спасли, но нескольких других псов похоронили. Звери гибли независимо от вида, и мертвых становилось так много, что стража стала выпускать труповозки – выяснив, что через шесть часов мертвецы перестают быть заразными.

В городах были ученые, которые искали волшебное лекарство от «птички», были они и по соседству, в мире за кольцом стражи, но ничего не получалось. Мальчику-крысе, девочке-хорьку и их союзникам уже казалось, что никакого «мира за кольцом» нет или что там всем все равно. Когда мысль совсем одолевала их, они собирались в пустых больничных коридорах или в глухом дворе среди спящих скорых и начинали танцевать или кричать. Так они вспоминали, что еще живы. Так они пытались напомнить об этом луне в небе. А потом они принимали таблетки, позволявшие подольше не спать и оставаться в уме, и снова шли работать.

Но мальчик-крыса и девочка-хорек были слабее союзников. Они теряли опоры и силы, таблетки и даже инъекции не могли все это восполнить. Казалось, с ними вот-вот все будет кончено. Но тут появились они.

Лис и крыса-странник.

Шаги гулко отдавались по коридору; каждый напоминал то ли выстрел, то ли падение капли в пещере. Центральная больница имени Святой Моники[18] – длинная, приземистая, с бледно-серыми стенами, увитыми красным плющом, – и вправду напоминала глубокий грот, где в каждой закрытой наглухо пещере вместо сокровищ таились страдания.

– Как пусто… – Марти поежилась. – Будто все умерли.

– Надеюсь, нет пока. – Крыс поднял голову. Под потолком горели энергосберегающие лампы, и их приглушенное стрекотание действовало на нервы. Казалось, за штукатуркой затаилась какая-то тварь и скребется, выжидая момент, чтобы накинуться. Дикие мысли. Наверное, от недосыпа, который все множился и множился.

– Отойди. – Марти потянула Кирилла к стене. Мимо прогрохотала каталка с больным. Ее толкала санитарка-доброволец со светлым пучком и пирсингом в нижней губе, тоже русская. Марти грустно посмотрела ей вслед. – Испуганная такая… а помнишь, как она в бикини перед бассейном валялась? Розовом таком…

Как в прошлом веке: даже не верилось, что кто-то в этом крошащемся сером мире вообще еще сможет в здравом уме и твердой памяти надеть розовый купальник. Кирилл натянуто улыбнулся и бросил:

– Поменьше смотри на чужие бикини. Мы, похоже, пришли.

Он указал в сторону кабинета. На двери поверх таблички «Психотерапевт» был криво приклеен куском скотча белый лист. Подойдя ближе, Крыс различил надпись: «Координатор волонтерской службы». Да, то, что нужно. Марти аккуратно постучала, услышала глухой отклик и, повернув ручку, открыла дверь.

Основную часть помещения загромождал шкаф с картотекой. О том, что в комнате раньше обитал психотерапевт, напоминали только пасторальные пейзажи на стенах и низенькая кушетка. За столом – офисным, обшарпанным, явно не «родным» – сидел по-лисьи рыжий, взлохмаченный мужчина с длинным острым носом, к кончику которого съехали очки для чтения. Его внимание занимала большая конторская тетрадь, которая очень напоминала Сокровище Синего Дуба.

– Вячеслав Александрович? – удивились хором Кирилл и Марти.

Мужчина снял очки, поднял голову и присвистнул.

– Ого! Тесен наш мирок, ох! – Он помахал и широко улыбнулся, от чего словно пришли в движение все черты разом. Светлые глаза были холодными по своей природе, почти не меняли выражения, но сейчас Кирилл даже в них прочел радость. – Какими судьбами?

Кирилл мог спросить о том же. Вячеслав Александрович Дорохов из Челябинска тоже был доктором и отдыхал с Марти и Крысом в одном отеле. Они познакомились еще в первые дни отпуска, съездили на пару экскурсий, улетать должны были вместе – и одновременно получили новость о «заточении». Шумный, веселый Дорохов фанатично любил свою работу. За полторы недели он щедро поделился с Крысом десятком рассказов о буднях своей больницы и военного госпиталя, где практиковал в молодости. В довесок – морем баек из медицинской истории. После начала эпидемии Дорохов из отеля выехал и вроде как пропал. Теперь Кирилл мог предположить, что он куда-то переселился.

– Вы на осмотр, что ли? – спросил Вячеслав Александрович. – Вам в кабинет…

– Да нет, мы волонтеры. – Марти слегка улыбнулась. – Нас перенаправил доктор Тревиль, сказал, в «Монике» мало людей. Вроде надо зарегистрироваться… – Она передала Дорохову записку от Луи. – Тут информация о нас. С почтой проблемы, так что… ну по старинке.

– Какие молодцы, – пробежав текст глазами, доктор вздохнул, потер широкими пальцами веки. – Хотя не скажу, что рад: опасная работка, а вы маленькие еще.

Марти сморщила нос, Кирилл посмотрел Дорохову в глаза – усталые, воспаленные, но ясные. Тот, прочтя что-то во взгляде, примирительно поднял левую ладонь.

– Ну-ну. Я сам отец, вот о ваших папах-мамах и думаю. Но того, что вы молодцы, это не отменяет.

Кирилл вздохнул. Порой от скуки он задавался вопросом, волнуется ли Его Честь. Вначале тот пытался вытащить сына «по связям», потом сдался. Ну, в крайнем случае у него еще старшая дочь есть, конечно. От которой давно ни слуху ни духу, но…

– Родители все понимают, – заговорила Марти, не слишком радостно, но уверенно. – И думаю, предпочли бы, чтобы мы не отсиживались. В моей любимой «Чуме» Альбера Камю доктора остались живы. Удача любит смелых.

– Героизм как способ спасти не только других, но и себя… – Дорохов задумчиво улыбнулся и кивнул. Кирилл рассеянно вглядывался в выразительные, какие-то «породистые» изломы его рыжих широких бровей. – Хорошо звучит. И красиво. Буду верить, что все мы это переживем.

– Хоть поработаем вместе. – Крыс решил поскорее свернуть с этой довольно тревожной философии. – Радует, что хоть одно знакомое лицо нашлось…

– Нет-нет, вам так-то не ко мне. – Дорохов, явно сгоняя сонливость, чересчур активно замотал головой и отложил рекомендательную записку на стол. – Я работаю в третьей, южнее, у меня там друзья. Просто кое-что завез по противоотечным, делал запись. Заодно должен поговорить с местным координатором, он сейчас придет, он вас и… О, Рейнальд! – Трясти головой Дорохов мгновенно перестал, принял солидный вид, уставился на порог. – Бонжур-бонжур-бонжур!

Крыс и Марти обернулись. Смуглый молодой врач прикрыл дверь, пересек помещение и повесил на спинку стула косуху – просто небрежно поменял ее местами с висевшим здесь же медицинским халатом. Даже когда халат оказался на плечах, незнакомец продолжал напоминать скорее заезжего байкера. Крыс и Марти с любопытством таращились на то, как он подвязывает длинные черные волосы тонкой резинкой. А Вячеслав Александрович уже подскочил к нему с самым приветливым видом:

– Доктор Флэйшар! Вас-то мне и надо! Ничего, что я стол ваш оккупировал? – И он продолжил трещать по-русски, жестикулируя почти перед лицом «байкера». Тот слушал, время от времени кивая, но не отвечал.

– Он же иностранец… – шепнула Марти. – Ни хрена небось не понимает.

Крыс оглядел незнакомца еще раз. Интересный: подтянутый, татуировки-браслеты под сгибами локтей видны даже сейчас из-под засученных рукавов. Лицо скуластое, глаза чуть раскосые, как у Марти, но карие. Взгляд ясный. Хищный. Наверное, часто нарывается на драки: именно такой взгляд провоцирует гопническое «Че зыришь?» А впрочем, вряд ли: то же «Че зырите?», буквально сшибающее с ног и полное угрюмой угрозы, отразилось на лице самого доктора, стоило ему понять, что его изучают две пары чужих глаз.

– Вполне понимаю, – ответил он, пригвоздив к месту Марти. – Вы тут что забыли? – Второе «Че зыришь?» предназначалось Крысу.

Ему это не шло, точнее, с ним это не вязалось: лицо в целом было приятным, движения и жесты на контрасте с Дороховым – плавными, мягкими, как у настоящего хорошего медика, способного успокоить одним появлением. Встал не с той ноги? Или что? А вот Дорохов, которому вместо взгляда «Че зыришь?» достался взгляд «Вы меня утомили, хорошо бы вы провалились сквозь землю», как ни в чем не бывало схватил руку иностранного коллеги, жизнерадостно потряс и кивнул на тетрадь:

– Все точно, как в аптеке, ампула к ампуле. А это… – Он тоже кинул на Марти и Крыса взгляд. – Это, Рей, мушкетерское подкрепление от Тревиля. Для вас. Там на столе характеристики…

– Мушкетерское… – тихо повторил он и поджал губы.

«С такими мушкетерами не надо гвардейцев», – кажется, невербальным языком местного координатора Кирилл уже овладел в совершенстве, но с выводами решил все-таки не спешить и даже не гадать, чем не угодил. Возрастом? Флэйшару самому вряд ли больше, чем Леве. Национальностью? Понимает язык и вроде даже говорит чистенько, без особого акцента, лишь чуть-чуть картавя, – явно учил не на «отвали». Или?..

– Тревиль мог бы и спросить, в ком нуждаемся мы, – прохладно произнес наконец Флэйшар. – В реаниматологах и пульмонологах. Опытных.

– Рей… – Дорохов сказал это тише, но благо быстро понял, что его все равно услышат все, и не стал темнить. – У нас тут «отечество в опасности», нет? Никого пока свободного у Луи; кто есть, теми и делится. Кирилл как раз реаниматолог, просто учится еще, но его очень хвалят. А Марина вообще не из нашей асклепиадской секты, но уже вскрывает абсцессы.

– Мы будем стараться! – пролепетала Марти.

Как же непривычен был подобный тон от нее, в Москве она вообще не знала, что такое лепет. А здесь прижимала уши при виде почти любого доктора. Кирилл кивнул, но одновременно скрестил на груди руки. Взгляд исподлобья обжег его еще раз.

– Запишите их за собой, считайте, мои протеже, – настойчиво посоветовал Дорохов Флэйшару. Тот сощурился.

– Если не сбегут, от этого я устал. Были у меня волонтеры-туристы…

– Только вперед ногами сбежим, – заверил Кирилл: терпение кончилось, притворяться мебелью он больше не собирался.

На него смотрели так, что сводило зубы.

«Проверим».

Крыса-странник тоже был еще мальчиком, но умело это скрывал. Он закончил престижнейший университет, мог работать в Париже, но поехал к морю, зная: таких, как он, тут мало. Все местные звери ведь, если подумать, заботятся о гостях из чужих земель, потому что только гости и привозят деньги. О самих зверях позаботиться особо некому, и живут они в лачугах на окраинах, в трейлерах, в жутких домах, похожих на картонные коробки с дырками. В том числе поэтому «приморская птичка» тут так разгулялась.

Крыса-странник был странником только в прошлом, но долго не открывал это прошлое новым друзьям. Он и друзьями их не считал, так, пищащим мусором. Таким он был, крыса-странник, – привык во всем полагаться на себя и на маленькое число надежных товарищей. В которое было не войти с улицы.

Девочке-хорьку нравился крыса-странник, но ее чары, такие действенные обычно, не могли его покорить. Мальчик-крыса же пытался доказать, что он не так плох, ко многому готов и на многое способен, но не всегда получалось. Часто крыса-странник делал вид, что с ним рядом никого и в помине нет. Проходя мимо, разве что бросал список имен: куда съездить на большой белой машине, кого забрать, кого обойти в больнице, что сделать. Сам тоже не отдыхал, ходил помятый, с кругами под глазами и вот этим тяжелым взглядом, которым вызывают на дуэль саму Смерть: «Попробуй забери, я сломаю тебе шею, косу и все на свете». Крыса-странник будто не понимал: такие дуэли не могут быть вечными и всегда победными. А когда они оканчиваются поражениями, не стоит воротить нос от чужой поддержки.

Однажды мальчик-крыса и крыса-странник поехали в город вместе и привезли больного котенка по имени Кристин. Привезли ее поздно, уже задыхающейся и всю в гнойных волдырях, потому что мама-кошка позвонила в больницу поздно. Они, и девочка-хорек с ними, спасали котенка по имени Кристин три часа, но не спасли. Котенок умер.

Она старалась не смотреть на дверь палаты, разглядывала свои руки – уже вымытые, без перчаток и знакомо трясущиеся. Крыс, по-прежнему тяжело дыша, огляделся. Не было сил даже отлепиться от стены, которая осталась его единственной опорой.

– Где Рейнальд? – сдавленно спросил он.

Недавно ведь был рядом. Исчез, пока Марти накрывала маленькое тело и аккуратно клала на грудь свесившуюся ручку с дешевым колечком из голубой пластмассы.

– Ушел, – прохрипела Марти и сцепила пальцы в замок. На другом конце коридора загрохотала каталка, раздалась французская речь. – Кир… ее сейчас уносить будут. Я внесу данные. И позвоню ее маме. А ты иди, передохни, смена сейчас моя.

Она отвернулась, так резко, что обрезки волос упали на лицо. Он не приблизился: обниматься в «красной» зоне было запрещено, и сейчас он радовался этому правилу.

– К часу я тебя сменю.

Марти прятала глаза, но он знал: слез там столько же, сколько было у девочки. И если та даже не смогла до конца понять, почему умирает, то Марти прекрасно знала, что ее убивает – убивает прямо сейчас и будет убивать еще долго. Бессилие. Бессмысленность.

– Спасибо, – выдавила она.

Мразь, он никогда бы так не поступил раньше. Он вообще всю учебу был уверен, что стать этаким доктором Хаусом, цинично и взвешенно расставляющим диагнозы, а потом эффектно и эффективно всем помогающим, будет как два пальца об асфальт. Утешался этим амплуа, в который раз сожалея о своем поганом, прямом, едком – в отца – характере. А теперь вот казалось, что характера нет вообще, ни хаусовского, никакого. Каталка грохотала все ближе. По лестнице и холлу Кирилл почти побежал, под дождь выскочил как черт из табакерки. И закричал. Во дворе было несколько скорых, водители, врачи. Никто не повернулся. Тут было можно; не то чтобы принято, но можно. Танцевать, когда кто-то шел на поправку, кричать, когда умирал.

На улице – мокрой змее, уползающей к серому морю, – он остановился отдышаться, но тут же снова ускорил шаг. Впереди темнела знакомая высокая фигура, без куртки и зонта. Рей уходил быстро, опустив голову; его длинные волосы развевались на ветру как-то даже киношно – полный сюр на фоне серости и смерти. Кирилл догнал его и осторожно тронул за плечо. Почему-то сейчас он очень боялся услышать пару злых слов и столкнуться с выразительным взглядом, который про себя так и звал по-гопнически: «Че зыришь?» Но Рей развернулся плавно, посмотрел устало и ничего не сказал.

– Вы домой? – Пришлось заговорить самому. – А почему без мотоцикла?

Вот чушь. У Рея действительно был отличный байк, но он жил не так далеко и часто ходил пешком. Кирилл просто не знал, как завязать разговор и как убежать подальше от «Мне очень жаль, что мы ее потеряли». Такое Флэйшар не переносил.

– Мне лучше не управлять сейчас транспортом, – наконец ответил Рей и откинул со лба прядь. Кирилл уловил легкий запах алкоголя. Видно, что-то отразилось на лице, потому что тонкие губы доктора недовольно поджались. – Успокоительное. Вам бы тоже посоветовал принять и не играть в морализаторство. Поспать немного. Еще работать.

– Это ваше дело, – спешно отозвался Кирилл, – как… успокаиваться.

Он почувствовал себя неловко, но Рей, кажется, тоже жалел, что огрызнулся. Он вдруг кивнул, слегка потрепал Кирилла по плечу и прибавил намного мягче:

– Или хотя бы пройдитесь, к морю, например. Голову проветрите. Ваша подруга, ну вы сами знаете, каждую ночь плавает голой. Говорит, помогает очиститься.

Кирилл растерялся: он вообще-то не знал. А вода, с тех пор как испоганилась погода, была ледяной, море постоянно штормило, напоминало неаппетитное грязное хрючево, которое кто-то раз за разом взбалтывает. Марти плавает там? Да еще и… Ох.

– Я ее убью, – пробормотал он, но Рей, оказывается, успел пойти дальше. Ноги сами понесли следом, черт знает зачем.

Некоторое время они шли молча: все ближе к пляжу, все лучше застройка. Городская свалка превращалась в туристический рай, но рай был мертв: ни души, даже ни одной подсвеченной витрины. L. беспробудно спал. Целовать и будить его было некому.

– Пожалуй… – снова раздался вдруг тихий голос Рея, – мне пора извиниться перед вами обоими, Кирилл. Вы очень сильные и много делаете. Спасибо вам.

Крыс только дернул плечом, мол «Окей, нет проблем». Торжества, радости, даже удовлетворения или облегчения – ничего не пришло. Он ненавидел такие разговоры. Он видел перед собой дешевое колечко из голубой пластмассы. А еще он почему-то в очередной раз подумал о раздражающем «вы». С этим странным французским доктором он вообще ощущал себя младше лет на десять. Хотя уже знал, что они почти ровесники.

– Правда, – продолжил Рей. – Я держался омерзительно с вами. Так не ведут себя с людьми, которые хотят помочь.

Кирилл мирно фыркнул, продолжая украдкой разглядывать его.

– Все мы иногда бываем заносчивым говном.

Явно перегнул: Рей глянул удивленно, нахмурился.

– А у вас, похоже, проблемы с границами…

Это такое «Не хами», в духе Его Чести. Кирилл понял, но только пошел в наступление, приняв ту же манеру, в которой когда-то знакомился с Марти.

– Границы меня никогда не сдерживали. И мне кажется, от них мало что остается, когда люди умирают… – Хаус прорвался. Губы скривились в усмешке. – Те, у кого хватает сил на ханжество из-за херни, пока вокруг ад, видимо, маловато работают.

И куда только его несло? Будто решил разом выплеснуть все, что накопилось. У Рея хрустнули кулаки, сильнее сдвинулись брови. Кирилл сам бы себе въебал за такое, и не раз. Но в следующую секунду Флэйшар вдруг хмыкнул, улыбнулся и, смотря исподлобья, просто уточнил:

– Вы нарываетесь? Чтобы я вписал вам по зубам? Хотите проверить, возможно ли это? Зря. – Он вздохнул. – Потому что вы вполне правы.

Кирилл так удивился этой прямоте, что даже не нашелся с ответом. Опять вспомнил: примерно так же ловко его раскусила Марти, насчет «Ветра в ивах». Вспомнил он и кое-что еще – разговор о ненавистной сцене, в которой столкнулись два крыса: Странник и Сухопутный. И чем все кончилось из-за того, что рядом терся Крот. Но тут Крота не было.

– Насчет заносчивого говна? – прищурился он, и Рей его все же стукнул – по-дружески, кулаком в плечо, но довольно сильно.

– Насчет него тоже, – он вздохнул. – Наверное, это все окружение. В нашем байк-клубе люди ломились через границы друг друга как стада слонов. А мне это никогда не нравилось, ну и… – он махнул рукой, – ладно. Во всех нас иногда оживают подростки, в ком-то бешеные, в ком-то вредные. А вам с подругой я правда очень рад.

Кирилл усмехнулся. Насчет внутренних подростков он ведь знал и сам. Может, его собственный опять разбушевался?

Они подошли к узенькой дороге, свет горел зеленый. Рей первым шагнул с тротуара на зебру, но тут из-за угла раздался оглушительный рев. Серый джип – как Кирилл успел заметить, с русскими номерами – несся на бешеной скорости, рычал, и было непонятно, как он вообще втиснулся между домами. Они словно прогнулись, уступая дорогу. Шарахнулись и даже задрожали. Конечно, это были галлюцинации от недосыпа. А недосып Рея явно мешал ему осознавать, что перед ним джип, а не котенок.

– Осторожнее! – Крыс схватил его за ворот, дернул назад. Машина летела так, будто водитель никого не замечал; лилово-алый колкий свет ударил в глаза и заставил потерять равновесие. Лужа у дороги оказалась омерзительно холодной. На зубах заскрипела грязь, смешалась с кровью из разбитой губы. – ПИДОР!

Машина скрылась. Крыс сплюнул, обтер лицо, обеспокоенно глянул на Рея, но тот вроде был в порядке, только грустно рассматривал свою уже не белую футболку.

– Ваши соотечественники – все-таки самые сумасшедшие водители на свете…

Он тоже вытер лоб, отлепил от скул мокрые пряди. Снова дернуло сюрреалистичное удивление: по-прежнему красивый. Как те актеры, которым весь фильм бьют морды, а к концу у них только героично кровоточит уголок губы да алеет пара ссадин на лбу. И шмотки, да. Вроде бы только киношным бродягам могут так идти грязные шмотки.

– Кстати, а с чего вы так хорошо знаете наш язык? – полюбопытствовал Кирилл, уже вставая и протягивая ему руку. Рей неожиданно улыбнулся, сжимая в ответ его кисть:

– Мою прапрабабушку звали Анастасия. И она танцевала еще на балах у ваших царей. Мне нравится многое в русских, вы… интересные и смелые. – Он помедлил. – Слушайте, а может, пойдемте ко мне? Застираете одежду, выпьем кофе. У меня есть диван для гостей, чтобы вы вздремнули. Но я бы сменил Марину пораньше, так что…

– Отлично, – улыбнулся Кирилл. И постарался не выдать, как при упоминании Марти ему опять стало нехорошо. Как он пожалел, что не обнял ее. Почему-то сейчас. Может, потому что представил ее голой в серых волнах, смывающих слезы.

Чтобы отвлечься, он внимательнее всмотрелся в Рея и подумал, какой могла бы быть его прапрабабушка. Похожей на знаменитую принцессу? Или что-то более дикое, буйное? Надо обязательно рассказать Марти. Может, та задействует магию вне Хогвартса? Или просто спросит прямо, с прямыми вопросами у нее неплохо. Только бы… только бы она пережила эту смену.

– Неужели… – Он услышал смешок Рея и очнулся не без усилия. На него смотрели хитро. – Согласны идти спать на диване у заносчивого говна?

Ха-ха. А у него есть чувство юмора, раз эти слова он собрался припоминать вечно. И неожиданно для себя Крыс вместо ответа спросил то, чего не спрашивал даже в детстве. Когда малыши, не опасаясь ничего на свете, возятся в песочницах и лужах, и все эти песочницы и лужи общие. И когда каждый, кто даст тебе лопатку или ведерко, – союзник.

– Рей, ну… хватит этого. Давайте дружить?

Но поскольку он все же давно вырос, то осторожно прибавил:

– Хотя бы попробуем.

В замке, где жили мальчик-крыса и девочка-хорек, вскоре пришлось открыть госпиталь, и они переехали к крысе-страннику. Дом его был маленьким и старым, а с балкона открывался вид на серое море, в которое девочка-хорек так полюбила нырять. У крысы-странника не было жены, но комнаты его оказались не по-холостяцки чистыми, дорого обставленными – и безликими. Ни фото, ни плакатов с мотоциклами, ни даже сувениров от друзей. И все в темных тонах, только кухня ослепляла снежной белизной.

Крыса-странник вблизи оказался не таким, как в больницах. Он любил группу «Evanescence», похожую на поющих призраков, и пиццу с ананасами, имел привычку заваривать себе крепкий горячий чай, забывать о нем и выпивать уже холодным – спустя много часов, отработав смену. Во сне он напоминал околдованного принца, так как блестящая черная шерсть на его голове стелилась по подушке шелком. А еще его по-прежнему было трудно поддерживать после проигранных дуэлей со Смертью: жалости он не переносил.

Лишь однажды случилось то, что случилось, – мальчик-крыса увидел его упавшим на колени перед белой машиной и уткнувшим лоб в синюю звезду на ее боку. Такую же звезду, только из теплого светлого дерева, мальчик-крыса носил на шее с детства: ему ее подарила мама девочки-хорька. Тогда же она сказала: «У тебя большая Судьба, но только тебе решать, из каких нитей ее плести». Вскоре мальчик-крыса понял: нити его должны тянуться к другим. Поэтому и стал тем, кем стал.

Он вспомнил все это, потому что когда он подскочил к новому другу и опустился рядом, тот едва дышал, подбородок его дрожал, плечи поникли. Крыса-странник, увидев, что его потревожили, не сказал: «Уйди вон» – и дал себя обнять, но спросил: «Почему вы не сбежали?» Мальчик-крыса не смог ответить: «Нам не дали». Он больше не был уверен, что дело в этом, а не в Судьбе. И он просто рассказал свою историю – о вредном отце, о попытках себя женить, о дурацких вечеринках в простынях и о сомнениях. А крыса-странник рассказал свою.

Оказалось, что у него была красивая жена, с которой они любили одно – лечить людей и кататься на мотоциклах. Только она хотела жить в столице, а он – заботиться о зверях у моря. Она уступила, поехала с ним, но со временем стало понятно: лучше их дорогам было разойтись. Элен – так звали ту красивую девочку-крысу – разлюбила мотоциклы. Не нравилось ей и жить у моря, она больше любила стеклянные дома, многоглазую башню из металлических перекладин и сверкающие кварталы. А потом оказалось, что разлюбила она и лечить, вместо этого захотела шить платья. То есть не захотела, хотела-то всегда, но семья не разрешала, говорила: «Кто лечит, тот никогда не будет без работы». Элен слушалась. Но в конце концов, на второй год жизни у моря, подняла бунт. Она уехала, оставив крысу-странника с разбитым сердцем и с фразой «Я жила не свою жизнь, и ты был ее частью». «С тех пор, – грустно закончил крыса-странник, – я предпочитаю не быть частью… да ничьей жизни».

Мальчик-крыса подумал про себя, как это кошмарно звучит, но не предложил: «Ты можешь быть частью моей». Почему-то не «нашей», хотя девочка-хорек тоже все больше любила крысу-странника. Но девочка-хорек уже не скрывала, что каждую ночь смывает с себя боль и смерть грязной морской водой. Все меньше походила на себя прежнюю. И из-за этого мальчик-крыса порой думал: «А что, если и она живет не свою жизнь со мной рядом?»

Но главное, чего он боялся, – что девочка-хорек не только проживет не свою жизнь, но и умрет не своей смертью. Поэтому когда «приморская птичка» наконец настигла его самого, он хотел одного: погибнуть, прежде чем его маленькая подружка вернется домой.

Он упал прямо на улице, во дворе у Рея. Последней мыслью было: «Я же проспал три с половиной часа – это много». Еще он успел вскинуть руку к лицу, где утром появилось одно крошечное красное пятно. Когда он очнулся, уже смеркалось, а вокруг остро и привычно пахло ментолом и серой. В ушах отдался резкий стук: Рей опустил градусник на стол.

– Тридцать девять и пять, – сказал он, когда их глаза встретились.

Кирилл огляделся и увидел серые обои. Значит, лежал в доме, который уже почти считал своим. Неудивительно: койки в больнице почти закончились. Все врачи уходили болеть – или умирать – домой.

– Ну вот она и клюнула меня, – в горле будто хорошенько поскребли наждачкой. – Сильно? В смысле, я весь в гное? Красивым умру?

Он не мог понять этого, потому что не чувствовал лица. Не мог поднять руки, пощупать кожу: тело ломило, как при забористом гриппе. Сценарий Луи. Сверхбыстрый прогресс. Но дышалось пока нормально. Рей не отвечал, не отводил глаз. То, что читалось на его осунувшемся лице, пугало намного больше, чем сам этот внезапный факт: «Похоже, кино вот-вот кончится».

– Кирилл, не… – он потянулся навстречу. Пришлось собрать силы, чтобы отпрянуть.

– Вы в городе еще пригодитесь. И наденьте, ради всего святого, респиратор.

Мальчик-крыса не был храбрым по-настоящему, и в ту ночь он это понял. Он боялся, ужасно боялся, что родители получат назад только труп. Что золотой лев, и белая кошечка, и медовая куница, и все остальные вообще не будут знать подробно о том, что с этим трупом произошло. Одно радовало: что девочка-хорек сегодня много-много работает и вернется поздно. А может, решит сразу отправиться на пляж, чтобы разбивать грудью шторм. Поэтому он улыбался крысе-страннику, как мог, хотя видел теперь только его золотисто-карие глаза. Не похожие больше ни на чьи глаза в мире.

Он проснулся ближе к одиннадцати вечера, умирая от жажды, но выпить воды уже не смог. Она сразу пошла назад, задушил кашель, и Кирилл буквально вжался в стену, повторив Рею то, что и днем:

– Не приближайтесь лишний раз, мало ли.

Как бешеное животное, которое само осознает, что у него большие проблемы, и из последних сил вешает на шею табличку «Не гладить, не кормить». Рей вряд ли сидел рядом все это время; наверняка выезжал поработать хотя бы на пару часов, но сейчас казалось, что с первого чудовищного пробуждения Крыса он даже позы не менял. Низко опустил голову, занавесился волосами, сцепил руки. Острый запах ментола, смешанный с химозой, продолжал витать в воздухе.

Противовоспалительная мазь, задействованная вовремя, иногда купировала абсцессы, иногда нет. От едкой вони из уголка глаза Кирилла потекла слеза. Он вдохнул в очередной раз – и в груди закипело, точно кровь пыталась разорвать сосуды. Рей, больше не слушая приказ не приближаться, протянул руку и провел по горлу Крыса. Тот скривился от боли, поймал скрытую перчаткой руку и удержал в своей – ничего не мог сделать, проигрывал бой с самим собой. Смуглая ладонь тут же сжалась в ответ.

– Знаю. Распухают.

– Кирилл, я… – но у него, конечно, не было слов. Он понимал: Кирилл – не Кристин, которой становилось спокойнее, стоило серьезному взрослому доктору подарить ей улыбку.

– Мы сто раз уже видели. Главное… – В замке задребезжал ключ. – Поздно.

Мальчик-крыса сразу, привычно, почувствовал свою девочку-хорька всем сердцем. Ведь они даже по-настоящему влюблены никогда не были, скорее понимали, что им с их странными нравами влюбляться особенно не в кого. Так почему не держаться друг за друга до лучших или до худших времен? Ведь они были не тиграми, мечтающими о дрессировщиках; не сомами, ищущими надежное днище корабля, и не хрупкими ползучими розами, нуждающимися в оградах. Они были крысой и хорьком. Они просто знали, что вдвоем веселее. Интереснее. И реже бывает холодно. И теперь, даже находясь порознь, всегда чувствовали, когда кто-то из них замерзал.

Марти стояла в дверях. В правой руке она сжимала красный зонт, с которого стекала вода, а в левой – непонятно откуда взявшийся кожаный чемоданчик. Она подошла и опустилась рядом с Реем. Бледная как смерть. Куда мертвее Крыса. Тот заметался почему-то взглядом по ее волосам. Мокрые? Сухие? Но понять он не успел: Марти расплылась перед глазами, остался только ее звенящий голос.

– Почему ты не сказал?

– Как ты узнала? – эхом отозвался Рей. Они говорили на «ты». Как-то так сразу повелось.

– Ну я же ведьма.

Она что, серьезно ему так сказала?

Да, видимо, сказала. Потому что он пробормотал:

– Тогда нам нужно чудо. Я не понимаю, по какому сценарию пойдет его болезнь, но температура не сбивается. И забирать его не хотят. Потому что дышит сам.

Что-то тихо задребезжало у кровати.

– Рей… ты мультик про Балто смотрел?

Крыс едва не рассмеялся: сразу понял, о ком речь. Не понимал только: как? Но горло словно было заполнено толченым стеклом. Ни смех, ни слова оттуда не вырывались.

– Кирилл? Кирилл! – Его, кажется, взяли за плечи, ему, кажется, начали щупать лоб. Приложили к груди то ли руку, то ли стетоскоп. – Как у него сердце колотится, это нормально?!

Он попытался уцепиться и за ее руки, как цеплялся за руки Рея, но не успел.

– Да… да… мы живем в мире, где ненормально все. Сердце – еще не самое страшное.

Но оно разрывалось. Это оказалось чертовски тяжело – воспринимать себя как комплект запчастей: все эти нейроны, лейкоциты, тромбоциты. Еще тяжелее – думать, что каждая из запчастей все понимает и боится даже больше, чем ты сам. Лежать и ощущать, как из тебя уходит жизнь. Знать, что внутри сгорают тысячи клеток, а другие тысячи пытаются что-то сделать – и каждая мыслит, осознает. Вопит о помощи голосом, который ты просто не слышишь. Ты – мир, в котором творится Апокалипсис. В тебе умирают страны. Города. Улицы. А надежда на спасение совсем мала.

Мальчик-крыса знал, что золотой лев не только верный друг, но и ученый. Поэтому еще когда мальчик-крыса и девочка-хорек застряли, золотой лев всеми правдами и неправдами вытребовал себе кровь больных. Он перестал спать ночами – так много работал – и в конце концов у него все-таки получилось. Он сделал сыворотку против «приморской птички», проверил ее на нескольких животных, а потом… потом девочка-хорек потеряла с ним связь, так что не знала, на каком животном цепочка оборвалась и оборвалась ли. Но когда она приехала, чемоданчик в ее руках полон был крошечных ампул с янтарной жидкостью.

– А на людях? – тревожно спросил ее крыса-странник. – И вообще-то, как эта сыворотка к тебе попала? Меня никто не уведомлял, что какие-либо ученые нам что-то пришлют.

– Я ведьма, – весело повторила девочка-хорек.

Ее глаза были полны страха и безумия.

Рей согласился, только когда после полуночи так и не удалось сбить температуру. Кирилл не боялся, сложно сказать почему. Так верил в Левку? Левка правда был умным, не поспоришь, но дело не в уме. Скорее он очень ответственно и глубоко копал там, где за что-то брался, и из всех препаратов, не прошедших полные клинические испытания, Крыс, наверное, согласился бы пробовать на себе только его разработки.

– Не переживайте, – попытался он ободрить Рея, снова устало опустившегося в кресло. – Ну, побуду за обезьяну. Ну, завершу цепочку. Так или иначе.

– Так или иначе… – эхом повторила Марти. Она лежала на полу, поджав колени к груди: недавно дремала, теперь проснулась, напоминала большого готического младенца. – Крыси, эй. Не смей подыхать, слышишь? Не смей бросать нас в этом дерьме.

Кирилл упрямо смотрел на нее, хотя глаза резало. Легкие по-прежнему не отказали, да и абсцессы, по ощущениям, не стали больше. Он плохо понимал, что с ним происходит, перестал осознавать, хуже ему или лучше, может он дать ей такое обещание или нет. Похоже, растерянность отразилась в его глазах. Кажется, Марти никогда не видела его растерянным. Она зажмурилась и сжалась сильнее.

– Развеешь мой прах над морем, если что? – прокашлявшись, спросил Крыс.

– Слушайте, идите к черту, – довольно вежливо попросил Рей, как раз запустивший в волосы пятерню и откинувший пряди со лба. Он глядел с той же угрюмой угрозой, с какой и в первую встречу.

– Я вас тоже успел полюбить, – улыбнулся Кирилл. Это была правда.

Боль пронзила его всего до кончиков пальцев ног, кости заломило, он захрипел, а потом закричал. В его крови кто-то с кем-то сражался.

Через час температура мальчика-крысы начала падать, резко и сильно. Он провалился в бред, в котором чего только не видел, от белых инопланетян до летающих ананасов. Ему все чудились волны, в которых тонули девочка-хорек, белая кошечка и красный петух; чудилось странное лиловое солнце, а потом почудилось вовсе дикое: что крыса-странник, положивший голову на край его подушки и так и не снявший респиратор, спит глубоким сном. А вот девочка-хорек на полу не спала. Она спорила с кем-то, стоящим на пороге.

– Уходи.

Мальчик-крыса решил, что это смерть.

– Рассказывай, – возразил незнакомец и засмеялся. – Давай. Мне даже все равно, кто будет слушателем. Эта история просто должна прозвучать.

– Зачем тебе это? – спросила девочка-хорек, села, поджала колени к груди. Она казалась напуганной и усталой.

– Затем, что все существа хотят жить, а все истории – быть рассказанными.

Девочка-хорек молча взяла что-то, стоящее рядом. Свою кроссовку. И бросила незнакомцу в голову. Тот пропал. Мальчику-крысе стало так весело оттого, что в его смерть – в смерть же? – бросили обувью, что он невольно засмеялся. И не почувствовал во рту привкуса крови. Девочка-хорек посмотрела на него и приложила палец к губам. Спросила тихо:

– Хочешь сказку?

Мальчик-крыса не хотел больше засыпать и потому кивнул. Он любил мрачные сказки девочки-хорька не меньше, чем те, что сочиняли медовая куница и белая кошечка. Когда он зашевелился, крыса-странник тоже открыл глаза и согласился послушать историю. Девочка-хорек присела на край кровати. Она излучала тепло и свет. В ее глазах ни того ни другого по-прежнему не было. Трое взялись за руки. Что им еще оставалось?

Та страна терялась в пестрых лоскутах других, пока однажды туда не пришел воин из-за гор. Он победил в бою короля, заняв его трон. Тогда никто не знал революций и интриг, все решалось мечом. Кто выжил – прав.

Новый король ни в чем не походил на местных жителей: кожа его отливала слоновой костью, глаза сверкали синевой, а волосы чернели врановым крылом. На доспехах его меч прежнего короля не оставил ни следа. На плаще непривычного в этих краях фиолетового цвета были два лотоса в алом круге и чудище с горящими глазами. А как заразительно король смеялся, как танцевал на празднествах, как певуче звучала его речь!

Весть о короле разнеслась далеко. Раньше люди и не запоминали правителей: те убивали друг друга чаще, чем менялась погода. Но Валаар – так он назвался – был из тех, кого помнят долго. Он отличался обаянием и щедростью, расточал милости и всегда первым шел на молитву. В Дни Покаяний пуще всех стегал себя плетьми. С улыбкой, со смехом, радуясь так, будто очищается от страшнейшего на свете греха.

Некоторые считали его святым, иные – чернокнижником, но ни те, ни другие не прекословили ему. Сам он даже не звал себя королем, отчего-то ему близок был намного более простой титул – барон. Так он просил соратников величать себя. Когда вернейший спросил почему, Валаар тонко улыбнулся и шепнул: «Скромность. Скромность, мой друг, ведь я жалкое безродное создание, король лишь по прихоти судьбы. Барон мне в самый раз».

Родословной его действительно никто не знал, не знал и истинной силы. Шептались, что он принадлежит к правителям ныне исчезнувшего волшебного народа и что ему подчиняется сильнейший Зверь, Песий Царь, порождение похоти болотного змея и небесной волчицы, пожиратель плоти. Но чудовище это никто не видел, видели только дворнягу, крупную, свирепую и глупую, вечно таскавшуюся за Валааром и евшую с его стола.

Сердцем королевства он сделал Тэрнэринн Безвестный. Замок возник в одну ночь на месте ветхой крепости прежнего короля, от которой осталась лишь часовенка. Отчего-то Валаар ее не тронул. Отчего-то часто молился именно там, поднимая вечно улыбающееся лицо к своду.

В Тэрнэринн король созывал любимых рыцарей. Никто не мог просто так покинуть крепость, равно как и пройти в нее: ворота охранялись. Валаар кого-то поджидал. Кого он мог высматривать, стоя на крыше башни? Он часто там стоял, и лицо его было то мрачнее тучи, то веселее шутовской гримасы. К слову, шутов он не держал. Говорил: «Каждый сам себе и шут, и мудрец».

В рыцарях король ценил силу и ум. Одним из сочетавших эти достоинства был Аварэн Леф, глава совета вассалов. К нему Валаар прислушивался, ему доверял тайны, с ним порою откровенничал, ему впервые назвался бароном.

Валаар любил шахматы. Для него игра была сродни «Книге перемен», отвечавшей на вопросы. Перед битвой он выбирал рыцаря для партии; если партия оказывалась удачной, то и армия побеждала. Играл он всегда на одной доске, фигурами из алебастра и обсидиана. То была единственная вещь, которую Валаар принес, появившись в этих краях, и единственная, которая всегда была с ним. Он дорожил ею так, что даже не оставлял в сокровищнице.

Приближенных он звал «мои фигуры». Но люди, в отличие от пешек, коней и слонов, часто гибли; Валаару не удавалось их собрать, хотя он жаждал даже не тридцати двух идеальных соратников, а всего шестнадцать. И как жаждал! Как злился, теряя очередного человека в бою, из-за чумы, на турнире! Он довольно странно выбирал их – всегда тех, в ком сочетались самые страшные пороки и самая ослепительная святость. Среди его любимцев и любимиц были две сестры-ведьмы – они убили мать, когда та прокляла всю их деревню. Был священник-чудотворец, могучий целитель, который не мог совладать с жаждой человеческой крови. Были воины, в чьих судьбах великие подвиги сплетались с великими страстями и преступлениями. И даже Аварэн… мудрый Аварэн не был так уж праведен. Он прошел доблестный путь, спас много жизней мечом и справедливым словом, но год за годом помнил, как в детстве взял яд и перетравил две дюжины охотничьих собак отца – охваченный ревностью, что отец любит их больше. И как за этот проступок до смерти забили плетьми невиновного псаря.

Суеверные говорили: шахматы прокляты. Когда фигуры, хотя бы эти шестнадцать, будут собраны, король примет драконье обличье и обратит в чудовищ всех, кого расставил по клеткам. Мир станет их империей. Страшные сказки рассказывались в те времена.

Однажды ночью к замку пришел босой старик. На его белом одеянии был тот же символ, что на плаще Валаара, – переплетенные цветки и чудовище. Старик попросил позволения увидеть короля. Стражи не пожелали пустить его, приняв за юродивого. Смиренно кивнул старик, повел рукой по воздуху и сбросил двух воинов в ров. Третьего, самого дерзкого, молодого, посмевшего его толкнуть, он обратил в водяную лилию и бросил туда же, к товарищам. И ворота пред ним распахнулись.

В главной зале веселился король с приближенными. Пройдя напрямик к богатому столу, старик обратился к Валаару на незнакомом наречии. Король побледнел, вскочил и… склонился в глубочайшем поклоне, впервые на памяти соратников потупив гордый взор. Тишина разлилась под сводами. И то был последний раз, когда замковая тишина не несла смертной тоски.

Двое заговорили, король усадил гостя за стол, выпил с ним, но не представил. Потом увел в покои, на верх башни. Уйдя, велел продолжать пир. Больше в ту ночь Валаара и гостя не видели. Много вина разливалось по кубкам, много пелось песен и случалось крепких драк, вышибающих дух и память. Как и всегда.

Утром король спустился один. Бледный и печальный, он сказал подданным, что старец – добрый учитель, которого он ждал. Но дорога далась старцу тяжело, в покоях ему стало дурно. Он подошел к оконному проему. Высота оказалась слишком большой, ров был глубок, а люди – все еще пьяны. Тела не нашли, хоть король искал его со стражей. Те подтвердили: искал, и молился, и взывал к учителю, проливая слезы. Тщетно.

Вассалы не усомнились в услышанном – никто, кроме Аварэна. Слишком крепким, сильным показался ему старец. И водяная лилия, которой якобы стал дерзкий часовой… Нет, думал рыцарь, не прост гость. Да и с господином что-то сделалось не так. Аварэн задумался. Сомнение закралось в его верную душу.

Тревогой он поделился с женой, мудрой и храброй, ему под стать. Та не любила нового короля, всячески его избегала, не являлась на пиры. «Нечистый человек», – говорила она. Не давала королю целовать ей рук. Не молилась с ним рядом. Услышав о белом плаще и водяной лилии, жена – звали ее Ликой – побледнела. «Настало время, – сказала она. – Вот и пришла беда».

В подземельях прежнего короля Лика показала Аварэну старые манускрипты. Книги сплошь были на чужом наречии, но одна – двуязычна. И вспомнились Аварэну одни из многих странных слов, слышанных от господина в минуты откровенности. Были те слова: «Все вода, в воду и уйдет. И господни ангелы, и черные помыслы, и розы, и клинки, и ты, мой рыцарь. Все – вода, Великая Вода, Великий Хаос. Помни это, и никогда не будешь скорбеть».

Книга рассказывала о времени, когда мир полнился чародеями, что знали разные силы и видели будущее. Потом простые люди стали теснить их, и жечь, и убивать, и наконец пала их последняя великая империя. И ушли чародеи в горы, и основали свое селение. Когда это было – никто не помнит. Куда они сгинули – никто не знает, может, до сих пор рассеяны по миру. В те же времена чародеи не покидали гор, не вмешивались в жизнь. Лишь человек, одолевший путь через ущелья, мог найти их. Но никто не искал.

Говорили, живут они сотни лет. И будто они великие воины, умеющие дышать огнем и превращаться в чудовищ, а силы черпают из Бесконечных Вод Хаоса – первоматерии, источника Добра и Зла. Воды те многолики и незримы, предстают и бурным океаном, и звездной чернотой, и полем цветов… но за это обличье не заглянуть ни смертному, ни чародею, ни даже духу.

Однажды недалеко от своих стен чародеи нашли мальчика, а рядом – мертвую, хорошо одетую женщину. Мальчик жался к ее трупу, ничего не понимал, не говорил. Его оставили жить. Могло ли быть иначе? Вскоре долетели слухи из нижних долин – о битве меж двумя государствами. Правитель одного пал, его жена с принцем сбежала. Не она ли чудом достигла монастыря? Но подросший мальчик ничего не помнил. Не хотел вспоминать. Рос он смешливым и ласковым, но все больше молчуном. Никогда не заговорит сам, а только отзовется, зато так, что заслушаешься.

Тот, кого назвали Валааром, был способным: тянуло его и к чародейству, и к боевым искусствам, и к тайнам, что удавалось разгадать, созерцая небо или горы. Но нрав его был строптивым. Возмужав, узнав, что есть внизу иная жизнь, он захотел уйти посмотреть – и ушел. С собой он вероломно забрал древнее сокровище, шахматную доску с алебастровыми и обсидиановыми фигурами. Доску, которую никто и никогда не позволял выносить за стены.

Прочее стало ясно и так. Старец явился за святыней, ученик убил его. В отчаянии Аварэн бросился наверх, в королевские покои, и зарубил по дороге всю стражу, и никто не смог его остановить. Жена спешила за ним, но тоже не могла помешать его гневу. Там, наверху, узрел бедный Аварэн: все залито кровью. Всюду обрывки белой одежды. И беспорядочно разбросаны по полу фигуры. Алебастровые. Обсидиановые.

– Барон! – взревел Аварэн. – Выйди! Выйди и ответь!

Но Валаара не было. Никого не было в верхней комнате башни. И поднял бедный рыцарь одну фигурку с пола, и сжал в кулаке. И была та фигурка…

Впрочем, неважно, важно лишь, что была она из алебастра, белая как горный снег. И что другую фигурку подняла Лика.

Аварэн не успел испытать всей горечи от предательства сюзерена. Не успел испытать и боли, когда Зверь, охранявший покои, бросился из глубокой тени и убил его, за ним – Лику. Вернувшийся король нашел лишь растерзанные тела. Скрепя сердце Валаар лишил доску сильнейшей фигуры. Головы неверного рыцаря и его супруги украсили тронную залу замка. И сказано было всем: «Плели они хитрый заговор». И вновь никто не усомнился. Не любили рыцари твердого, гордого Аварэна, для которого честь была превыше вассальной верности.

Тем временем погода располагала к войне. В замок съезжались войска: Валаар собирался в поход на Восток. Ночью разразилась буря, а утром король обнаружил, что мертвые головы пропали. И было это не единственным дурным знамением: ров вокруг замка заполнился кровью.

Настала новая ночь. Вопреки недовольству высших сил Валаар устроил пир: утром армия должна была отправиться в путь. Сверкали молнии, кипела, выступая из берегов рва, кровь, ревел гром. И снова, снова, снова лилось вино, и снова, возвысив голос, Валаар сказал:

– Все вода, в воду и уйдет. И господни ангелы, и черные помыслы, и розы, и клинки, и вы, мои воины, пьющие мое вино. Все – вода. Помните это, и станете жить вечно.

Никто не узнал, что произошло в ту ночь: буря загнала в укрытия последних нищих. Но находятся те, кто робко, крестясь и оглядываясь, рассказывает: по трем дорогам, ведущим к Тэрнэринн с трех сторон, подошли три фигуры – мужчина, старец и женщина. Они остановились пред рвом. Воздели руки. И расколола небо очередная молния. Земля дрогнула. Тэрнэринн провалился в преисподнюю. На его месте остались пустырь да часовня забытого короля. Ну а в часовне – шелковый мешочек с белыми шахматными фигурками. Что-то не дало им провалиться в Преисподнюю. И где-то в мире потерялся их след.

Так сгинул Валаар. Король. Барон. Чародей. И если был он действительно так могуч и дерзок, каким его запомнили, то сейчас он играет в шахматы то с Дьяволом, то с Господом. И, возможно, иногда обыгрывает их.

На этот раз она правда спала, и ее иногда крупно потряхивало – от озноба, от слез во сне? Кирилл не знал – просто всматривался и старался не потревожить, как и задремавшего Рея.

Температура скакала припадочной белкой несколько раз за последние часы: взлетала к сорока, падала до тридцати пяти. Жар сменялся холодом, бред возвращался волнами образов – перед глазами роились драконы, черные и белые. У белых бока были в красных крестах; черные сверкали лиловыми взглядами и оставляли в воздухе серые дымные шлейфы. Пару раз Кирилл выкашливал кровь, но в конце концов перестал. Поднял руки, ощупал горло и лицо – ничего не понял. «Ты красавчик, – уверила его Марти с дрожащей улыбкой. Тогда она еще бодрствовала. – А мы с тобой как Бонни и Клайд: дохнем только в комплекте». Определенно звучало правдивее, чем «Ромео и Джульетта». Красивая фикция для всего мира, где никто не заморачивается простыми фактами: Клайду Бэрроу больше нравились мужчины, а Бонни Паркер органически не выносила моногамию[19].

Кирилл почувствовал рядом движение – Рей открыл глаза. Спросонок они были затуманенными, мирными, взгляд – непривычно мягким, но, похоже, он вспомнил, где находится, уже спустя пару секунд. Вскинулся.

– Привет, – прохрипел Крыс, стараясь улыбаться. – Нет, не сдох. Но респиратор лучше не снимать.

«Приморская птичка» хорошо передавалась воздушно-капельным путем, но Рей переболел ею еще в первые дни. Вопрос, конечно, сколько держится иммунитет и насколько непробиваем, но пока – держался. Это малодушно радовало – сам факт, что он рядом. Что вот так, даже головой на одной подушке. Как друг. Как новый друг, глядя на которого, можно вспоминать старых. Как папа сказал. Друг, обретенный в бою.

– Как вы себя чувствуете? – тихо спросил Рей, и рука легла Кириллу на голову. А он все еще не мог ответить, не понимал. Сказал то, что, как он надеялся, хотят услышать:

– Борюсь.

Хотя сложно было сказать, в чем она, борьба. В этой температурной пляске? В попытках обуздать пустой, уже без мокроты кашель, чтобы никого не разбудить?

– Лицо, кажется, лучше. – Рей коснулся его скулы, так спокойно, естественно, что даже не получилось отстраниться. – И… Кирилл. Перестаньте шарахаться, хорошо? Даже если вы умираете, вы не будете делать это, забившись в чумной угол моей квартиры.

– А у вас есть такой? – звучало так абсурдно, так странно, что Крыс даже тихо фыркнул. Рей ответил со всей серьезностью:

– Ну вы прилагаете все усилия к тому, чтобы его себе организовать.

Они оба глухо рассмеялись в зыбкой темной тишине, но уже через несколько секунд взгляд Крыса снова приковался к Марти.

– Вы-то ладно. Но вот она…

– Она все перенесла бессимптомно, – ответил Рей. – Пока вы спали, мне звонили. У нее антител больше, чем у меня и Луи. Скорее всего, она вас и заразила. Вы ведь…

Он замолчал, отвел глаза. Было понятно, какое слово он чуть не произнес. Они никогда это не обсуждали, но Кирилл видел: Рей теряется в догадках, что связывает их с Марти. Удивляется из-за ее кокетливых улыбок, сомневается, что «просто друзья» так спокойно спят в одной постели и едят из общей посуды, смущается, зовя прокатиться на своем байке и прося обнять покрепче.

– Да, мы близки, – ответил Крыс. – Но близки по-другому.

– А-а, Бонни и Клайд? – грустно сказал Рей. Он слышал недавний разговор.

– Да, вроде того.

– Вот о таких отношениях я когда-то и мечтал. – Рей встал, прошел в другую часть комнаты, взял с кресла плед и, вернувшись, набросил на Марти, потом сел обратно. – Смотреть в одну сторону, безумствовать вместе и чтобы никакого лишнего драматизма, только быстрый полет рука об руку, под множеством возмущенных взглядов.

Звучало подростково. Впрочем, правильно ведь Рей сказал: в каждом из нас живут подростки. И пусть лучше живут, чем умирают.

– В таких отношениях главное – вовремя разбегаться, пока вы не начинаете… – тут осекся Кирилл. Вспомнил, что Рей рассказал ему возле машины.

– Стреноживать друг друга. – Рей вздохнул. – Элен… знаете, Элен вроде бы теперь вполне счастлива. Живет в Париже с какой-то художницей, которую спасла от суицида на мосту; они вместе делают бренд одежды.

– А вы? – в лоб спросил Крыс. Рей снова опустил голову на край его подушки и прикрыл глаза. Сейчас он казался особенно усталым из-за глубоких теней.

– Я бы хотел лучше понимать, что такое счастье. В последнее время это понимание куда-то делось. Но как минимум я буду счастлив, если вы выздоровеете.

Кирилл не ответил, снова посмотрел на Марти. «Она вас и заразила…» Разве похожа она на разносчика заразы? Сама мысль об этом глубоко возмущала, хотелось задвинуть ее на дальнюю полку, даже если так все и было. Кирилл улыбнулся. Вспомнил легенду о странном короле родом то ли с Тибета, то ли еще откуда-то. Все истории Марти были такими – о небывало уродливых душах. Уродливых, но завораживающих.

– Какой он – человек, который сделал… – Рей кивнул на стоящий в углу чемоданчик. – Это?

Крыс представил себе Леву – высокого, некрупного, но плечистого, с рыжеватой гривой и щетиной. Его поношенную кожанку, мятые рубашки, галстуки упоротых цветов, с не менее упоротыми принтами – от лебедей до кусков пиццы. Последний образ, который предстает перед глазами, когда слышишь «сынок олигарха». Хотя… Сизиф тоже не был олигархом в классическом понимании. Человек, подростком игравший рок в гараже, а в начале девяностых решивший заниматься лекарствами, а не нефтью и строительством, и не мог таковым быть.

– Сумасшедший ученый, – Кирилл с удивлением, едва ли не с ужасом понял, что это звучит почти нежно. Он… скучал. Правда скучал, по всей Восьмерке. Или у него опять поднялась температура.

– Видимо, он очень волновался о вас, раз взялся за такие рискованные исследования, да еще на расстоянии…

Крыс облизнул губы. У него был другой ответ.

– Думаю, он держал в голове что-то помасштабнее. Вам бы он понравился. Тоже любит быстрые полеты и великие дела.

– А вам? – спросил Рей, и Кирилл едва не подавился, поняв, что это шутка.

– Нет! Точно нет, – хрипло рассмеявшись, уверил он. – Ну, не в том смысле. В том моим типажом были бы скорее такие люди, как Марти, вы, Мария Терезия, Мария Кюри, Антон Павлович Чехов, Клеопатра Египетская…

– Вам нравится заносчивое говно? – Темные ровные брови Рей взлетели ко лбу. Слишком яркая мимика для него, обычно он старался ходить с каменной миной.

– Ну за что же вы так с Чеховым и Кюри? – мягко укорил Крыс, и их смех наконец разбудил Марти, которая простонала: «Блядь!» – и, пытаясь присесть, запуталась в пледе как в мешке. – Доброе утро, мышонок.

Смеяться было легче, чем час назад. Чем десять минут назад. И пять. Похоже, он уже не умирал.

Через несколько дней мальчик-крыса выздоровел. На его виске и лбу осталась лишь пара шрамов, какие бывают после ветрянки; он вернулся на работу, а вот за чемоданчик его – и его друзей, особенно крысу-странника, – отругали. Но дело золотого льва не пропало, как только стало ясно, что сыворотка помогает. Как она может навредить в перспективе и может ли, было большим вопросом, поэтому кололи ее только добровольно. Но кололи. Постепенно все начало затихать. И через какое-то время мальчику-крысе и девочке-хорьку уже можно было вернуться домой.

Лендлорды их родной страны так страшно дули щеки по поводу их героизма, что терпеть это было невозможно. Поэтому мальчик-крыса и девочка-хорек даже не отправились на самолете с лисом и прочими соотечественниками. Тем более они узнали, что бедный серебряный кот прорывался к ним на помощь всеми силами и застрял по пути. Они решили подобрать его, немного проветриться – и тогда приехать.

И вот они здесь. Такие, какие есть. Им все еще сложно говорить о море, но они благодарны каждому из вас за тревогу. А мальчик-крыса… мальчик-крыса все чаще думает о том, что скучает по месту, где нашел себя. По своему новому другу, не похожему ни на кого из старых. Настолько непохожему, что на прощание мальчик-крыса даже подарил ему одну свою важную вещь.

Ведь друг этот – лучшая версия его самого.

Крыса-странник. Все по Грэму.

– Звезда жизни. – Рей улыбнулся, поправляя кулон на груди. – Но если это ваш талисман, зачем?

– Один раз он уже меня спас, – произнес Кирилл, ничуть не колеблясь. – Думаю, спас от главного. Пусть теперь помогает вам.

Они стояли на вокзале, у монотонно гудящего бело-красного поезда, идущего на юг. Марти уже скрылась в купе, а вот Крыс все не мог уйти. Не покидало ощущение нереальности. Будто с L. он сросся.

– Вы в такое верите? – Рей кивнул на подвеску. – В талисманы?

– Марти ведьма, – Кирилл бегло глянул в окно поезда. Марти смотрела на них. – Сложно не верить.

– Да, по истории с этими ампулами похоже… – Рей тоже посмотрел в окно. Марти помахала ему, он послал ей поцелуй. – Иначе чем чудом ваше спасение не объяснишь.

– Вы-то оба переболели и выжили… – начал Кирилл.

Рей нахмурился.

– Это везение. Это другое.

– Удача и чудо? – для Крыса разделение было странным, но Рей кивнул.

– Удачливыми рождаются – не все, но некоторые. Чудеса случаются редко, хотя шанс на них и есть у каждого.

– И вы родились удачливым? – Крыс улыбнулся. И встретил такую же улыбку.

– Как минимум мне очень везет на людей. Спасибо, что вы оказались рядом так вовремя, Кирилл. Я вас не забуду. На связи.

Времени больше не было, поезд вот-вот должен был отходить.

– На связи.

Они обнялись. Рей хлопнул Кирилла по плечу, отстранился и, продолжая улыбаться, отошел на пару шагов. Ветер опять трепал его длинные, сегодня не подвязанные волосы. В глазах блестело солнце. Кирилл подумал о том, что Крыс-Странник из «Ветра в ивах» мог выглядеть только так. Никак иначе. И что он обязательно будет к нему возвращаться. А еще очень, очень захотелось вдруг написать эсэмэску Его Чести, и Крыс написал.

«Я нашел друга в бою. Спасибо, папа».

02.09.2006. Ася

Ура-ура-ура, нас посвятили. Мы отныне – три будущих редактора. С настоящими студенческими билетами, зачетками и, как мрачно прибавил Крыс, настоящей сессией. Вечно он нагнетает… Но я на него не ворчу и больше не буду ворчать. Знаете, что я сделала? Списала его сказку. Хочу сохранить – во-первых, чтобы попозже отправить копию Максу в часть, а во-вторых, чтобы всегда помнить, какие у меня храбрые, стойкие друзья.

У меня правда довольно хорошее настроение: Марти с Крысом живы и снова с нами со всеми общаются, Макс вернулся из рейда и болтал со мной по мобильному целый час, проговорил все деньги. А на книгу пишут хорошие отзывы! Есть отрицательные, но в основном от людей, которые, судя по грамотности, не читали ничего серьезнее «Колобка». Или наоборот, от слишком умных, носовских «знаек», почему-то уверенных, что герои, даже сказочные, должны действовать только правильно и логично, а точнее, так, как хотят они, эти умники. И что они так думают…

Ну вот, увлеклась. На самом деле, особенно после сказки Крыса, я просто многое переосмыслила, решила перестать дичиться и киснуть. Чаще гулять, больше читать, раз ни на что другое настроения все равно нет. Осень – это хорошо для нового начала. Целей. Подвигов. Надежд. Давно пора поучиться у друзей и повзрослеть.

Аудитория походила на взбудораженный курятник: вчерашние абитуриенты гудели, ожидая раздачи билетов. Сложно сказать, почему эти последние минуты нестуденчества ощущались так волнительно, но правда: все поджилки тряслись, во рту было сухо-сухо.

Каждый раз, как аспирантка называла фамилию и имя, очередная нервная фигурка проходила к помосту, а там пожимала руку декану факультета – полной рыжей женщине, Александре Андреевне, в полосатом платье напоминавшей пухленькую осу. Ася, Саша и Марти, ожидая своей очереди, с любопытством озирались. Их интересовали симпатичные парни, вид из окон и удачные для списывания места.

– Вот тот ничего, – хихикала Марти, тыкая пальцем в высокого светленького гота.

– И вот тот, – Саша ожидаемо засматривалась на подтянутого юношу, похожего на Макса.

– И все-таки лучше бы кого постарше… – проворчала Марти. Ася прыснула:

– Ну замути с преподавателем каким-нибудь, ты же совершеннолетняя… – Для себя она такого представить не могла, даже если бы была свободна, а вот Марти даже с директором школы в старших классах флиртовала.

– Я девушка приличная, – начала было Марти чопорно. Саша заржала.

– Тише! – пискнула Ася, боясь прослушать свою фамилию, но продолжить не успела.

Распахнулась дверь, и «церемония» прервалась. Вошел подтянутый мужчина в дымчато-сером костюме и неожиданно яркой лиловой рубашке. Волосы у него были темные и густые, кожа смуглая, на лацкане пиджака алел значок – два перламутровых цветка вроде лилий. Приятное смуглое лицо. Раскосые голубые глаза. Прямо какой-то актер смешанных кровей, Ася невольно засмотрелась, хотя такие гремучие смеси, в принципе, не любила.

– Кто это? – выдохнули за спиной.

– Симпатяжка! – похоже, желающих закрутить роман со взрослым тут и без Марти было немало.

Оглядев аудиторию, мужчина приосанился, подмигнул и громогласно поздоровался:

– Привет, молодежь! Вмешаюсь, ладно? Ух, люблю первокурсничков, люблю…

В любопытной тишине было слышно, как кто-то чешет коленку, а кто-то жует сухарики из пакета. Мужчина просиял и крикнул этому последнему: «Приятного аппетита!» По тому, как почтительно заулыбалась в ответ деканша, как пожирателя сухариков вдруг начали пихать соседи, а также по паре попадавшихся на глаза рекламных буклетов Ася наконец поняла: явился сам…

– Арсений Викторович! – пропела деканша, расцветая на глазах. – Конечно, конечно! – Она обвела аудиторию взглядом и на всякий случай пояснила: – Наш почтенный ректор. Вот он какой!

Володарский. Фамилия была какая-то такая, звучная и длинная.

Получив дозволение, ректор пересек аудиторию (сухарики по пути отобрал) и взошел на помост. Он был высоким и статным, ухоженным, а еще казался невероятно приветливым. От него разливались почти осязаемое обаяние и величие, которое не могли разбавить даже «Три корочки с холодцом и хреном». Пробежав по лицам студентов новым взглядом, ректор наконец заговорил – гулко, выразительно и воодушевленно, встряхнув пакетом:

– Свежая кр-ровь! – Он шумно втянул носом воздух. – Вещь вдохновляющая, а вдохновение книжному делу необходимо. Правда?

Все настороженно молчали. Стеснялись. Даже Сашка с Марти.

– Я не просто так заглянул. Ваш курс, – ректор помедлил, загадочно улыбнувшись, – в этом плане кажется мне особенно перспективным. Как на подбор. – Он отвлекся на пакет, зачем-то туда заглянул. – Мне, как хранителю данной, как говорится, альма-матер, лестно, сколько интересных людей связали судьбу с нашими стенами. И я хотел бы, чтобы поток знал своих героев. Для этого я и пришел. Час пробил.

Последние фразы он произнес, улыбаясь так, что сверкали зубы. Чудаковатая улыбка, чуть скошенная на левый уголок рта. Опять повисла пауза. Ректор набирал воздуха для новой тирады.

– Ох… – раздалось над ухом у Аси; она повернулась. Марти вдруг побледнела. Ее дрожащие пальцы впились в парту.

– Тебе плохо? – шепотом спросила Саша, тоже повернувшая голову.

Марти не успела ответить.

– Итак, – продолжал ректор, опять изучая аудиторию. – Те, кого я назову, поднимитесь, пожалуйста. Я буду, так сказать, вещать в произвольном порядке, не по фамилиям, не обессудьте. И не стесняйтесь, не стесняйтесь! – Он властно махнул пакетом с сухариками, словно обеспечивая себе фанфары. – Виталий Карпов, мастер спорта по вольной борьбе, чемпион Российского юношеского первенства! Привет!

Все зааплодировали. С места встал тот самый широкоплечий ушастый парень в яркой майке, на которого посматривала Саша. Смущенно переминаясь с ноги на ногу, он улыбнулся. Ректор подошел еще чуть ближе к краю помоста и опять подмигнул.

– Ну-ка, юноша, какой ваш девиз по жизни?

Парень поскреб подбородок. Девиза у него явно не было, но для качка он соображал быстро:

– Умом и силой можно добиться больше, чем просто силой.

– Умом и силой… – Володарский сощурился. – Та-ак, а что насчет доброты?

– Тоже нужна! – спохватившись, выпалил Карпов. – Просто…

– Просто девиз должен быть лаконичным и емким, я вас понял. – Ректор одобрительно рассмеялся и велел: – Ну же, похлопайте умному силачу еще!

Под аплодисменты и хихиканье Карпов сел. У него покраснели уши. Ректор продолжал веселиться: спрыгнул с помоста в зал, энергично прошелся, приблизился к парню и угостил его сухариком из пачки.

– Ну же, берите, берите, – настаивал он, хотя силач отнекивался. – И вы берите, – это он адресовал деканше, которая тоже спустилась в народ и теперь смущенно стояла рядом. – И не надо, не надо делать сложное личико. Весь этот мир похож на абсурд, а абсурдом нужно уметь наслаждаться.

Деканша сухарик не взяла, а вот Карпов в конце концов угостился. Ректор довольно улыбнулся, отошел немного и назвал новое имя:

– Людмила Николаева. «Мисс Москва-2006» среди девушек до восемнадцати лет. Будет украшать ваш поток. Людочка! – Он простер в ее сторону пачку сухариков, словно дивный цветок. – Будете?

Встала девушка с собранными в пучок черными волосами. Лучезарно, но зашуганно заулыбалась, оглядела всех большими карими глазами, хлопнула ресницами длиной с полспички. Ася пригляделась: и чем такая взяла жюри? Саша будто мысли прочла:

– И чего это? Милая, немного олененок. На конкурсах красоты что, любят оленят?

Они прыснули. Ректор тем временем спросил:

– Ваш девиз, Люда?

Девушка оказалась банальнее своего предшественника.

– Красота спасет мир.

Володарский расцвел и изрек:

– О, ваши бы слова да в уши Елене Троянской, а заодно всем грекам…

Многие засмеялись. Под оживленные хлопки Люда-олененок села и потупилась, крутя сухарик в тоненьких пальцах и явно не решаясь есть. Саша нахмурилась: наверное, шутка ректора ей показалась мерзкой; подруга, существо миролюбивое, не выносила шуток о войнах. Марти вообще сидела белая как полотно, не реагировала на происходящее, никому не хлопала. Только следила за перемещениями ректора, словно видела перед собой опасное животное.

– Ты чего? – Ася погладила подругу по руке и повторила Сашкин вопрос: – Плохо тебе?

– Нет-нет, я… – Марти стала тереть лоб, виски. – Не знаю. Блин. Что-то глючит меня и штормит…

Ася сжала ее ладонь крепче. Все понимала: травма, травма с моря, подруга стала такая нервная, такая странная. Но пояснить мысль Марти не успела.

– Анастасия Железнякова. – Асю отвлек оклик ректора. – И – да-да, вы не ослышались – Александра Пушкина! Авторы бестселлера «Сказки заблудших душ», мудрой и яркой книги для детей и взрослых. Соавторы. И наверняка подружки!

Саша дернула Асю за рукав. Они вскочили, чувствуя себя неудобно из-за хлопанья. Ректор подошел, внимательно всматриваясь в них, и продолжил:

– Они наверняка нас еще удивят. Хорошему писателю проще и отточить редакторское мастерство, и понять мятежную писательскую душу, и встать на место читателя. Из курса вы еще узнаете, что многие знаменитые писатели: Чехов, Горький, Симонов – были также одаренными редакторами. Итак, девушки… – Пакет с сухариками оказался на расстоянии вытянутой руки. – Ваши девизы?

Ася и Саша переглянулись.

– Нет ничего важнее друзей, – произнесла Саша.

– Нет темноты без света, – хором с ней сказала Ася.

Володарский едва ли не подпрыгнул, рассмеялся. «Три корочки» тихо загремели на фольгированном дне.

– А я-то думал, вы и скажете одно и то же. А тут такое разнообразие: друзья, темнота, свет! Девочки, а вот как думаете… – Он понизил голос, но это было скорее картинное понижение, чем попытка посекретничать: – А друзья всегда несут нам свет?

– Всегда. – В этот раз Ася и Саша сказали одно. Переглянувшись, они обменялись улыбками. Все зааплодировали даже без призыва ректора. Решившись, Ася взяла из пачки сухарик, хотя терпеть такие не могла; Саша последовала ее примеру.

– Что ж, – ректор наблюдал за ними как за прикормленными белками. – Славно. Великолепно. Посмотрим, что нам с этим делать… – Он помолчал, сложил перед грудью руки. Еще раз заглянул в пакет, встряхнул его, сам съел один сухарик. Зубы щелкнули так, что у Аси почему-то стрельнуло в ухе. А потом она услышала: – И конечно же, Марина Лукина. Наша настоящая героиня. Привет!

Марти не шевельнулась, опустила голову. Не слышала? Ася осторожно лягнула подругу в коленку. «Три корочки» снова нависли над ними.

– Встаньте, пожалуйста, – мягко попросил Володарский. Марти с трудом поднялась, вцепившись в парту. Он обратился к залу: – Марина пережила летом серьезное испытание: была в числе туристов, не сумевших покинуть французский L., где началась эпидемия. Она примкнула к рядам врачей, хотя у нее нет медицинского образования, и спасла сотни жизней. Надеюсь, ей будет легко и комфортно с вами учиться.

Он посмотрел в глаза Марти и улыбнулся. А потом, воспользовавшись тем, что «героиня» крайняя в ряду, протянул ей свободную руку. Как загипнотизированная, она ответила на пожатие. Ректор поднес ее запястье к губам и почти сразу отпустил. Подруга быстро спрятала руку за спину. Стиснутых зубов она так и не разжала.

– Ваш девиз? – спросил Володарский, помахивая сухариками прямо перед ее лицом. – И берите, берите…

– А ваш? – отчетливым эхом отозвалась она. – Спасибо, я на диете.

Студенты перестали шептаться. Марти, как и всегда, выпендрилась – Ася подумала об этом и с восхищением, и с раздражением. Ректор невозмутимо пожал плечами:

– Мой девиз – «Девизы надо менять по обстоятельствам». Но все же я первый спросил! Так…

– Не бойся зла. Бойся хаоса. – И Марти вдруг нагло, фальшиво улыбнулась.

Ректор, вполне удовлетворенный, покровительственно кивнул. Тряхнул пакетом в последний раз, отправил пригоршню ржаных крошек в рот и сунул смятую бумагу прямо в карман. Студенты зааплодировали, почему-то очень впечатленные такой небрежностью, а вот Саша нахмурилась.

– Свинья, – пробормотала она. – Странная свинья. А где ты обожгла руку? – шепотом спросила она у севшей Марти.

– Нигде, – лаконично откликнулась та.

Теперь и Ася заметила красное пятно у Марти на запястье – на том, которое целовал ректор. Может, утром приложилась о сковородку? Или…

– Время гимна! – заявил ректор. – Все вставайте!

Деканша включила магнитофон. Первокурсники стали нестройно подниматься. Выбросив ненужные мысли, Ася положила руки подругам на плечи и улыбнулась. Ей показалось, она поймала подмигивание ректора, поглядевшего на нее с помоста… но скорее всего, он просто подмигивал в зал.

05.09.2006. Марти

У меня откуда-то дыра в груди. Сквозь нее ветер дует. Слышите? Ом-м-м. Наверное, надо бы наслаждаться идущим из дыры протяжным посвистыванием. Не могу.

Скучаю по Пэтуху. В последнее время сильно скучаю, но одновременно думаю: как бы его контузила сказка про мальчика-крысу и девочку-хорька? Если его сказка о Чайке подкосила… что было бы после этой? А хотя я зря, тварина. Максим бы первым к нам примчался, еще до всяких сказок.

Макс шарит в литературных штуках, хорошо так. Я всякий раз охуевала, когда из его рта вырывались «экспозиция», «кульминация» и прочее такое. Просто голова взрывалась: как? Ну и еще я немножко не понимала, почему… блядь… нехорошо так говорить, но почему у Макса, при всем знании этой сраной теории, тексты такие слабые, а у Сашки – при том, что она ни фига не знает, – такие классные? Хрен пойми. Может, потому, что Макса мотало как флюгер, а Сашка всегда знала, куда идет. В универе разберусь.

Так или иначе, как-то Макс рассказывал нам всем о прикольном приеме – «ненадежный рассказчик». Это как у Паланика: встречаешь ты героя, идешь с ним по сюжету, тебе все окей, ты доверчиво развешиваешь уши… а потом выясняется, что все это время у героя, например, текла крыша и его горячий лучший друг, о котором он тебе бодро вещал, – воображаемый.

Было бы смешно, если бы не было так грустно. Ведь, кажется, теперь такой ненадежный рассказчик – я.

Марти плыла. Она точно помнила, в какой день ее впервые вот так накрыло, – после Луи. Помнила, что пришла на берег подышать и подумать, разулась, хотела сесть на камни, изображая грустную русалочку… а потом с воплем ринулась вперед, в бушующий прибой, прямо в одежде. Упала, захлебнулась в волнах, в носу защипало, а пятки кольнули острые камни – и стало легче.

Марти плыла от смерти. Марти плыла в смерть.

Раз. Сильный гребок.

Два. Рука – нога, рука – нога, как-то так ленивец Сид из «Ледникового периода» учил плавать тигра Диего. Марти умела плавать, но ее это успокаивало. Рука – нога, рука – нога.

Три. Одежда липла к телу: толстовка, легкие джинсы. Липла, но почему-то не тянула вниз, или Марти не замечала. Из воды она вышла трясущейся как собака, но внутри снова горело пламя. Удивительно. Ей хотелось жить. Хотелось найти Кирилла и поцеловать его. Или не его. Хоть кого-то. Макса, Даньку, Нику, Аську. Дорохова. Луи. Первого попавшегося водителя скорой. Первого попавшегося незнакомца.

Вместо этого Марти как была ушла с пляжа, заказала такси, купила себе коробку картошки фри, съела ее и, доехав до отеля, уснула мертвым сном. Но и это было хорошо.

С тех пор в одежде она не плавала – тот водитель такси вытрахал ей весь мозг и взял двойной тариф за просоленные сиденья. Но и это оказалось неплохо – падать в серое грязное море обнаженной. Так оно обволакивало сильнее. Изучало каждый сантиметр кожи. Сковывало ознобом и разжигало внутри тот жар. Украшало волосы соляной короной.

Волосы. Марти до сих пор иногда ощупывала их. Гадала, почему мама велела так срочно стричься и так срочно уезжать из России. «Может, мы собьем его со следа», – говорила она, но сама не могла ответить, кого – его. Острее, чем Марти, чувствовала: над Москвой что-то изменилось. Сам воздух сгустился, отяжелел. Фонари ночью часто мигали лиловым. Энергетические поля людей – тоже. А в голове Марти кто-то шептал:

«Помнишь меня? Ну вы все меня помните! Давай!»

Стрижка помогла: странный насмешливый голос заткнулся. А в L. уже только море могло что-то бормотать в уши.

Раз. Сильный гребок.

Два. Рука – нога, рука – нога.

Три. Марти вышла на берег и раскинула руки, всю себя подставляя ветру.

Она ничего не стыдилась – зачем? – и не боялась: были вещи пострашнее. Никто еще не прибегал ее насиловать, даже если видел с набережной. Ни один полицейский не выговорил ей за купание в шторм и в непристойном виде. И ни разу она не простудилась. На эти одинокие часы ее выключало из полного условностей реального мира.

Все дальше – автоматически: вытереться до жжения, одеться, расчесать волосы пятерней. Окинуть взглядом серый волнующийся плед, сливающийся с серой же недвижной простыней. Сунуть ноги в кроссовки. Подняться к автобусной остановке.

До дома – чужого-своего – отсюда было минут десять ходьбы. Рей, очевидно, купил квартиру за красивый вид: нескончаемые магнолии, пальмы и кипарисы, красные щербатые крыши, редкие скалы, масляно-желтые головы фонарей и редкое мигание ночных кафе. Больше покупать было не за что: довольно убитый ремонт, ветхий балкон, который потихоньку крошился каждый раз, как на него ступала чья-то нога. Но вид. И досягаемость, конечно.

И все же Марти побрела на автобус – хотела сделать привычный «круг почета»: проехаться по набережной, подняться в уютный район с рынком и кондитерскими. Погрузиться еще в одну «иную» реальность, где ее не побеспокоят, и только потом – домой. Домой, в свою-чужую квартиру, от которой есть ключи; домой, где будет пахнуть крепкими сигаретами Рея и странным одеколоном Крыса, отдающим мандарином и кожей. Домой, где их уже не будет, потому что они сменят ее на кругу ада.

По дороге она встретила только одного человека – высокого мужчину лет сорока пяти. Он стоял у табачного киоска и тянул кофе из картонного стаканчика. Марти от нечего делать попыталась разглядеть его выразительное, неевропейское лицо, но тут пригрохотал автобус. Когда она села и глянула в окно, улица была пуста.

В тот день я чувствовала что-то, но не придавала значения. Думала, что устала, что моя… чуйка сломалась, что сломалась вся я – и только поэтому даже море не придало мне сил. Еще выходя из больницы под вечер, я смотрела вокруг, а поля людей мигали все как одно лиловым; редкий цвет, который прежде я встречала только пару раз и никогда – так ярко. Я терла глаза, ругала себя на чем свет стоит и думала о маме: как она там? О Сашке, о Нике, обо всех, но о маме – больше. Она у меня такая сильная, веселая, но такая закрытая. Мы всегда мало обсуждали нашу… суть, так это назвать? Мама хотела, чтобы я «жила по возможности магловскую жизнь, раз Хогвартса и Первертса у нас нет» (да, в нашей семье это она первой полюбила и Поттера, и Гаттера, и заставила меня про них прочесть). Я знала минимум правды о нашем прошлом, ну вроде того, что папу она подцепила, вмешавшись в его расследования, а прадед поймал какого-то полулегендарного Зверя и заточил в потустороннем мире, зарыв в удачном месте зачарованный крест.

В день, когда я постриглась и собралась во Францию, напоследок, у порога, мама сказала мне:

– Будь осторожной. И сильной, что бы ни случилось.

Но ничего не объяснила.

Объяснений я уже не получу – потому что мама не помнит этих слов. Как не помнит ни креста под крыльцом, ни легенды о нашем прадеде. Она помнит только, как была шарлатанкой и наебывала людей с гаданиями в 90-е.

В автобусе она ехала одна. Водитель, испанец-эмигрант с сериальным именем Педро, был знакомый. Марти часто встречала его во время ночных рейсов. Педро обычно включал бодрую музыку, борясь со сном, но сегодня вел почему-то в тишине. Может, болела голова. У Марти точно болела.

Она села и посмотрела в окно. Мутная прослойка когда-то живого воздуха. Тяжесть. Тишина. Хриплое нашептывание близящейся грозы. Небо хмурилось, прогибаясь под каплями дождя, нависало над дорогой. Клонило в сон.

…Призрачный дом Рея выплыл из тумана слишком быстро, без ожидаемого «круга почета», – маршрут сменился? Встать Марти вроде не успела: автобусный салон, и улица, и небо расширились и… уплыли, кажется, на несколько тягучих минут. Стало темно. Марти охнула, вдруг поняв, что стоит на пороге знакомой квартиры, что зажимает в одной руке ключи, а в другой зонт. Когда успела выйти? А проезд хоть оплатила, талон компостировала? Совсем спятила?.. Она прошла по коридору.

– Эй?

Горло точно забило стеклом: в гостиной лежал Кирилл. На губах у него была кровь, на лице и горле – знакомые пятна. Огромные. Гнойно-кровавые. Они шевелились, как чудовищные слизни. Такого же она вскрыла на горле Луи, когда…

– Кир! – прорвался откуда-то вариант имени, который использовали только двое: Его Честь и Макс. Крыс открыл глаза. Они тоже мигнули лиловым. Медленно погасли, как угольки. Марти подскочила, схватила его за плечи, затрясла. – Кирилл! Крыси!!!

Где-то в полу прогремел гром. Комната погасла, Марти, кажется, стала падать, но даже падая, видела меркнущий взгляд Крыса и чувствовала: его плечи под ее ладонями превращаются в кости. Что с ним? Еще утром все было нормально. Утром…

– Девушка, девушка, с вами все хорошо? – Вопрос задали по-русски, очень громко и вроде рядом. – Эй! Девушка, проснитесь!

Сон. Просто сон. Марти, вздрогнув, отпрянула от окна. На сиденье напротив развалился мужчина, которого она видела у киоска: черные волосы зачесаны на косой пробор, синие раскосые глаза смотрят внимательно, на руке дорогие часы на широком кожаном ремешке. Еще Марти заметила значок на лацкане пиджака: два белых лотоса в алом круге. Красивая вещица. Необычная. И… знакомый символ? Марти напрягла память. Что-то из буддизма? Из зороастризма? Из… значок расплылся перед глазами. За тоненькими перламутровыми бутонами отчетливо проступила морда чудовища.

– Вам надо больше спать, Марина, – сочувственно сказал мужчина, от внимания которого явно не укрылось ее замешательство. – Ох, вам не идут круги под глазами…

Помнит имя. Точно знакомый, наверняка по отелю, по какой-нибудь случайной попойке в баре. Кто-то из застрявших в городе богатых земляков, с кем зацепились языками, а может, даже целовались? Марти расслабилась и с некоторым стыдом кивнула:

– Да, если я даже не заметила, что еду не одна. – Она попыталась приглядеться к собеседнику получше. Не получилось: лицо, как и значок, плыло; виски хотелось тереть снова и снова. – А вы не среди добровольцев сейчас? Давно вас что-то не видела.

Она споткнулась о сладко-удивленную улыбку и о хруст, с которым смуглые пальцы сцепились в замок. Мужчина сощурился, склонил голову, закинул ногу на ногу. Ботинки, в противоположность остальному наряду, были неопрятными, старыми и пыльными.

– Что вы, где мне мир спасать, дорогая? – Он помедлил и негромко прибавил: – Да и зачем, если можно ввергнуть его в хаос?

Марти невольно рассмеялась. Прозвучало забавно – в ее, ведьминском, духе. Мужчина как ни в чем не бывало продолжил:

– Знаете, я искал возможности с вами пообщаться давно. И нашел удачную, учитывая, в каком вы положении. – Он сокрушенно цокнул языком. – Так замучены, да еще и Кирилл подхватил заразу… Как так вышло? Вы не знаете? Кто его заразил-то?

Он подался чуть вперед. Крепкая смуглая рука легла на поручень рядом с Марти. Она снова напряглась: и от жеста, и от слов. В сознании мелькнул свежий кошмар, но она скорее отмахнулась.

– Откуда вы взяли, что Крыс… он здоров! – Она запнулась. – Вы что-то путаете! – Она покосилась в окно, пытаясь понять, где едет. Не смогла. – Мне выходить скоро.

Да если и нет. Стоило попросить Педро остановить автобус или хоть как-то вмешаться, отогнать этого типа. Вдруг пьяный, вдруг сумасшедший? Марти все больше сомневалась в первой догадке – что прежде с ним пересекалась. Такого вряд ли бы забыла, даже на пике набуханности. Но если так, почему по имени назвал? И откуда…

– Вы что же, меня не узнаете? – Лицо вытянулось, незнакомец даже закрыл его ладонями, точно испугавшись.

– Нет, – сдалась она, решив, что, может, это его отвадит или что-то прояснит. – Мозги не работают, плохо сплю, себя-то в зеркале узнаю не всегда…

Болтая, она изо всех сил сосредоточилась и вгляделась в его энергетическое поле.

Которого не было. Вообще. Только пара крошечных лиловых искорок метались вокруг головы, как звездочки у стукнутой молотком мультяшки. Шутки кончились. Марти не знала, что это значит, но окончательно поняла: ничего хорошего.

– Вы кто? – уже другим тоном спросила она, сделав упор на втором слове.

Руки опустились, пальцы сцепились с противным хрустом. Мужчина – ну, хотя бы с полом не было вопросов – снова вперился в Марти дикими глазами, расцвел довольной улыбкой на левый краешек рта и выдохнул:

– Да как кто, Мариночка?! Я Валаар! Тот самый король, барон, воин Валаар!

И он захохотал, хлопая себя по коленке. Марти отстранилась. Сжала зубы: история о герое с таким именем – странная, злая, полная абсурдных деталей, которые будто частично стащили из Библии, а частично из старого мультсериала «Приключения Джеки Чана» – как раз недавно пришла ей на ум, сама, как ни одна не приходила давно. Марти, как всегда, не записывала, но история – в отличие от всех прежних – вела себя предельно мразотно. Возилась в голове, как кошка в неудобной переноске, проникала в сны, давила на прочие мысли, заставляла взгляд цепляться за похожие картинки, аннотации книг, новостные заголовки. Марти отмахивалась как могла и теперь перепугалась окончательно. Это вообще точно мужик сумасшедший и со странным энергетическим полем? Может, это она сама крышей поехала и глючит?

– Откуда вы… – потерянно начала она.

– Знаю свою биографию? – Хохот прекратился, мужчина опять на нее уставился. – Да, это странно, учитывая моря информации, в которых бултыхается ваш мир. Тут нетрудно забыть многие вещи, а уж себя-то точно. – И снова он развалился на сиденье. – А меня еще и из памяти стирали. Но…

Она не понимала, что происходит, но чувствовала: что-то не так. Не так все сильнее.

– Педро! – Марти рыкнула это, уже вставая. Ей не ответили. – Остановите!

Но автобус продолжал ехать, а за окном все так же открывался непонятный пейзаж: черные деревья. Ни одного дома.

– Педро!

Под днищем грохнуло. Марти чуть не упала, уже сама ухватилась за поручень.

– Да не слышит он вас! И долго еще не будет. – Мужчина поймал ее за запястье, но не стал усаживать на место. – О, у вас кожа, как у русалки, хотя вы так много трудитесь…

Губы коснулись пальцев, поцелуй обжег – в прямом смысле, кожа мгновенно покраснела. Правда становилась все беспощаднее, но Марти вырвалась и отскочила в другой конец салона, уже на ходу трясущимися руками выдернула из кобуры на поясе пистолет. Папину пневматику, которую брала в окраинные рейды скорой, но зачем типу об этом знать? Выглядел пистолет солидно, делался на заказ.

– Не глупите, – пробормотала она, чувствуя себя героиней плохого боевика. Но лучше боевика, чем триллера. – В городе неспокойно, полиция спишет на беспорядки, а водитель…

Она осеклась: уже знала, что проигрывает. Незнакомец выразительно закатил глаза, затем демонстративно задрал руки кверху. С места он не встал.

– Ма-арти, – протянул он, продолжая пялиться в потолок. – Вы же не хотите, чтобы я, уподобившись супермену, поймал пулю глазом? – Он подергал в воздухе широкими пальцами; они шевелились слишком гибко, будто черви. – Да сядьте, я не буду вас трогать. Мне нужна от вас сущая мелочь! Ах да, вы же всё еще не понимаете, кто я…

И он подмигнул; на мгновение подмигивающий глаз стал черной бездной, полыхнул огоньком. Марти оглядела мужчину еще раз, наконец увидела и осознала еще кое-что: в оконном стекле отражения незнакомца нет. Что ж. Триллер так триллер. Жалко было только волосы, обстриженные впустую.

– Ошибаетесь, – процедила она сквозь зубы. – Примерно догадываюсь.

Мужчина царственно кивнул. Марти села на ближайшее сиденье. Она не собиралась приближаться и держала пистолет на коленях, но мужчина, больше вовсе его не замечая, опустил руки. Сложил их у груди. Закинул ногу на ногу. Его улыбочка, гадкие лиловые звезды над головой, значок на пиджаке – все резало глаза.

– Отрадно слышать.

– Ну ладно. – Марти окончательно справилась с собой. – Ну и… как вы докатились до такой жизни? И что вам нужно от…

Но мужчина не хотел праздной беседы, небрежно бросил:

– Это долгая история, а времени мало. Считаные часы… – пауза была определенно театральной, но Марти пока не понимала ее суть. – У вас. Не у меня.

Он сделал скорбное лицо – и нырнул вдруг под автобусное сиденье. Марти, не понявшая, что ему там надо, рефлекторно задрала ноги и сжала коленки, хотя сидела далеко. Он едва ли заметил. Когда выпрямился, в руках держал чемоданчик с металлической ручкой. Медицинский? Да, кажется, и этот знак в виде жезла Асклепия… но присмотреться Марти не успела: смуглая ладонь закрыла серебристое тиснение.

– Ваш славный дружочек… – поглаживая плотную темную кожу, на пару секунд даже прислоняясь к ней подбородком, сказал мужчина. – Ну, который Балто… так старался, так старался! Ух! – От резкого движения в чемодане что-то звякнуло. В горле стало сухо.

– Лева? – прохрипела Марти, но мужчина продолжал в пустоту:

– Жалко будет, если вот это все разобьется, ужасно жалко. Да?

Формула. В чемодане формула. Какой-то препарат, или вакцина, или сыворотка, что-то, что Лева сделал, что-то, на что она даже не надеялась, когда в один из первых дней в госпитале позвонила ему. Смог – и как-то передал. Марти точно это знала, знала и другое – что это пялящееся на нее и ухмыляющееся существо перехватило ампулы. Выкрало из гуманитарного самолета? Еще раньше, в Москве? Выкрало. Чтобы идти по ее следу.

– Отдайте! – Марти подалась вперед. – Отдайте сейчас же!

Она видела достаточно плохих фильмов, чтобы понимать, как все пойдет дальше, – но все равно оказалась не готова. Мужчина фыркнул, с дурашливой гримасой поднял чемоданчик над головой, как если бы приносил в жертву каким-нибудь божкам, а затем разжал руки. Марти сорвалась с места, помчалась через салон и, когда автобус вильнул, грохнулась на колени прямо перед этими пыльными ботинками. Перед безупречными стрелками темных отглаженных брюк. Перед смуглыми руками, снова вцепившимися в чемодан и удерживающими его где-то на уровне ее глаз. Склянки тонко звякнули.

«Помоги мне, Оби-Ван Кеноби. Ты моя единственная надежда».

– Хорошая девочка, – прошептал незнакомец. – Тут вам самое и место. Как всему вашему поганому роду.

– Отдайте! – Марти снова потянулась к нему. – Да что вы творите? Люди… больные…

Что-то в ней, ее «магловская» часть, которую так оберегала мама, видимо, еще сопротивлялась, заставляла разговаривать… по-человечески. Мужчина даже не посмеялся над этим – просто не слишком сильно, но ощутимо пнул ее в живот. Скорее даже не пнул, а отодвинул назад, как надоевшую кошку.

– Ну-ка, девочка… как меня зовут? – Этот шепот больше походил уже на шипение. Голос стал почти ласковым. Марти начала вставать, тут же руки опять ослабили хватку на чемодане. Тот качнулся. – Посидите. Отдохните. Так как?..

– Мне плевать, – выдохнула Марти, послушно опускаясь на колени. – Вы… вы никакой не демон, нет, они не такие жалкие! Вы сумасшедший! Дайте чемодан!

Он молчал, с любопытством рассматривая ее. Пыльные ботинки теперь отстукивали по полу бодрый, смутно знакомый ритм. Боковым зрением Марти видела: за окнами не город, даже не небо – темная полоса с голубыми огнями. Редкие молочно-белые просветы. И что-то вроде паутины липнет иногда к стеклу, тут же отваливаясь.

– Как. Меня…

– Я сообщу в полицию! – громче взвизгнула она и еще раз дернулась вперед. – В русское посольство! В Интерпол! В…

– В ласковые понимающие уши священника-экзорциста? – пропел мужчина и, тоже подавшись чуть ближе корпусом, повысил голос: – Хватит терять время, как меня зовут? Говорите! КАК?!

От крика что-то будто лопнуло в ушах. Автобус резко, как вкопанный, остановился; мужчина комично охнул, вновь воздел к потолку руки – и швырнул чемодан вперед. Тот полетел под потолком. Мартина понимала: мчится он стремительно, но видела полет как в замедленной съемке. Слышала рассекающий воздух острый свист, отчаянный стеклянный стук, глухие-глухие всплески. Через автобус летела, чтобы разбиться, чужая жизнь. Десятки. Тысячи. Марти рванулась вбок, но прекрасно понимала, что смысла в броске нет, и ее «магловская» часть сдалась окончательно, ведьма же завопила во весь голос:

– Валаар! – И снова взрыв в голове, какая-то жуткая боль во всем теле до кончиков пальцев ног. – Вас зовут Валаар! Вы древний король, нет, нет, вы барон, а потом вас взяли в демоны, и вы…

Она упала, ударившись виском об угол одного из сидений. В салоне погас свет, в вентиляционный люк хлынула еще более густая чернота. Но через несколько секунд она растаяла, лампы загорелись, и Марти поняла, что сидит на прежнем месте, на сиденье, лицом к лицу с незнакомцем; чемодан на коленях держит она, а не он; внутри при малейшем движении что-то дребезжит, булькает. Марти медленно посмотрела на мужчину. Поле вокруг него было ровным, тонким и все еще лиловым.

– Видите, как славно? – Мужчина снова подмигнул ей раскосым глазом. – Раз – и я почти свободен. Раз – и вы живы… и друг ваш… ну-ну, не плачьте!

Он говорил с ней как с больной, интонацией точно вшивал в нее убеждение: «Все будет хорошо. Очень хорошо. Отлично». Но Марти, даже полуоглушенная, сбитая с толку и ощущающая в разбитых коленках слабую боль, уже знала: хорошо не будет. Скорее всего, будет очень, очень скверно, вот только… почему? На миг она отвернулась. За окном виднелся город L. А никакая не тьма.

– Что я сделала?.. – Марти прошептала это, едва дыша. Пальцы стиснули чемодан до судороги. Мужчина слегка повел плечами и поправил значок на пиджаке.

– Моя история. Кстати… расскажите ее, девочка. Обидно, что ее никто не знает, правда? В свое время об этом здорово позаботились… хорошо, что чародеям это не указ, да? Вы-то вспомнили, все вспомнили. И вашим друзьям очень поможет…

– Крыс здоров! – Марти прижала к себе чемодан. – Вы врете!

Он вытянул руку, потрепал ее по щеке, печально покачал головой. Марти отдернулась, вновь ощутив ожог. Озноб, от которого она тряслась, с ожогом совсем не вязался.

– Я расскажу, – забормотала она. – Всем расскажу, но не поэтому. Вы вор! Вор и психопат, вы террорист, и никакой вы…

Она слышала свой дрожащий, истеричный голос. Понимала, что, заговори кто-нибудь так с ней, тем более попытайся угрожать, она бы только фыркнула. Фыркнул и незнакомец, оборвал ее:

– Поспешите. Насладитесь вашим адом, Марти. Насладитесь, пока я не подарил вам свой. – Он поднял руку и с довольной улыбкой пошевелил пальцами. Они, ухоженные и смуглые, все равно напоминали жирных червей. Автобус остановился. Двери распахнулись. – Аривидерчи, моя девочка. Ещё встретимся.

Он не вышел – просто исчез, но тишина не продержалась и пяти секунд. Педро, будто проснувшись, рванул с места и бодро рявкнул на весь салон по-английски:

– Some music for my heroic doctor?

– Включи… – прошептала Марти и, спохватившись, повторила громче: – Да! Давай!

Из приемника полилось зажигательное латино. А впрочем, нет. Не латино. То, что там играло, лишь прикидывалось композицией этого жанра. И Марти ее отлично знала.

Shake, shake, shake, Senora, shake your body line

Shake, shake, shake, Senora, shake it all the time

Work, work, work, Senora, work your body line

Work, work, work, Senora, work it all the time

Песенка из «Битлджюса». Именно под нее дергалась одержимая призраками девочка Лидия. Марти закрыла глаза. Ублюдок.

Он прав. Она обязательно еще с ним встретится. А перед этим поговорит с мамой, почитает дедушкин дневник, может, даже посоветуется с хорошим священником…

Все эти мысли Марти баюкала в себе, постепенно успокаиваясь. А потом она вернулась в дом Рея. И мысли забылись очень надолго.

Девочка-хорек рассказала ту самую историю своим друзьям, но уже не вспомнила, почему вдруг захотела это сделать, ведь она почти никогда не делилась своими историями. Глупая одурманенная девочка-хорек… она все поняла, только вернувшись в Москву и поступив в университет. Девочка-хорек – бессимптомный носитель. Носитель хаоса.

Но самое страшное не это. Самое страшное – что она рассказала бы своим друзьям историю, даже если бы знала все последствия. Потому что ничто не заставило бы ее оставить в беде мальчика-крысу, пусть никакой речи о свадьбе с ним не было и быть больше даже не могло. И крысу-странника, такого грустного и одинокого, она бы тоже не бросила.

Стекло покрывали мелкие алмазы капель, с улицы пахло морем и не доносилось ни звука. Матовое пятно фонаря маячило на фоне темного неба. Золотое. Не лиловое.

Марти с Реем молча сидели на краю кровати, не глядя ни друг на друга, ни на спящего Крыса. Рей рассеянно пропускал сквозь пальцы свои длинные черные волосы. Марти рассматривала пол, пытаясь вспомнить тот кусок пути, который проделала от моря до квартиры. Ей казалось, она потеряла там что-то важное. Примерно так же, как потеряла свою кроссовку в коридоре.

– Как он? – бессмысленно спросила она про Кирилла.

– Я не знаю. – Рей встал, взял сигареты, вышел на балкон, оставив ее в тишине.

Она не увязалась следом, хотя обожала смотреть, как он курит. Оргазмическое зрелище – светлый росчерк в смуглых пальцах, насмешливый огонек в глазах, дымные клубы, стремящиеся стать облаками. Но сейчас Рей явно устал и хотел пару минут побыть один. Марти, пожалуй, тоже.

Она редко молилась; чувствовала, что Бог предпочитает другой язык. Ему нравятся те слова, которые идут из самой глубины. Мама звала это «языком сердца» и еще в детстве объяснила: это нормально, что он свой у каждого – как немного свой и облик Бога. Каким был язык сердца Марти? Что-то среднее между матом и стихами Эмили Дикинсон, но сейчас не шло вообще ничего. Она просто провела пальцами по скуле Кирилла, вздохнула и пересела на пол. Уставилась в потолок: старая белая лепнина извивалась, превращаясь в морских чудовищ, взгляд мгновенно заблудился в ней. И словно в растревоженной движением банке, мысли в голове вдруг завертелись с новой силой.

…Луи, которому она позвонила час назад, объяснил: чемодан Левы ей передали в больнице, о поступлении груза есть запись в соответствующей ведомости и есть личная ее, координатора Марины Лукиной, подпись. Она повезла чемодан домой по случайности, потому что не соображала от переутомления. Ничего страшного, вернет, целым же довезла. Кто передал? Да русская лаборантка, прилетевшая в командировку. Никаких ухоженных восточных мужчин. Скорее всего, приснился.

Не вязалось одно. Ее разбитые коленки и незаживающий ожог на руке.

Марти прикрыла лицо руками и стала раскачиваться.

– Что я сделала? – прошептала она и почти тут же услышала:

– Думаю, большое дело, Марти, – раздалось рядом. Это вернулся Рей и встревоженно присел на корточки напротив нее. – Ты в порядке?

Она подняла взгляд и почти упала в орлиное золото его глаз. Почувствовала себя бестолковым подростком, спохватилась, что, по сути, недалеко от этой остановки отъехала. Натянуто улыбнулась, позволяя себе любоваться правильными чертами, гладкими прядями, высоким лбом. И маленькими изъянами, которые не работали как изъяны, вот же гадство: желтоватыми от курева и кофе зубами, слишком тонкой нижней губой и парой незаживших рубцов на левой щеке.

– Угу, – пробормотала она, думая о том, сколько подобных рубцов останется на лице Крыса, если он выживет.

– А мне кажется, нет. – Он не сводил с нее глаз. Сел удобнее, прислонившись к краю кровати – возле свешивающейся руки Кирилла. – Может, поспишь? – он помедлил. – Или…

– Я сегодня уже плавала, – безжизненно сказала Марти и машинально взъерошила свою твердую, наверняка соленую челку. – И что-то не очень помогло.

Рей вытянул руку и убрал волосы ей за ухо. Марти едва не заурчала от теплого ощущения, тут же пронизавшего ее всю. Какой же… какой все-таки ходячий секс. Черт знает из чего намешанный менталитет, упертый характер, вечное «Я слишком занят этим миром, чтобы заниматься еще и собой» в глазах. Пару лет назад Марти бы втрескалась, вот точно. Но то, что она испытывала к Рею сейчас, этим словом назвать было нельзя.

– Какой ты все-таки классный, – просто сказала она и улыбнулась, заметив, как взлетели его брови. – В плане, я рада, что мы пересеклись. И рада, что вы… – Она кивнула на Кирилла. – Спелись, ему нужен был кто-то вроде тебя. А вот я… – Она помедлила. Слова просились. – Я похожа на эту твою Элен. Которая что-то такое ищет, играет какие-то драматичные спектакли и не может сидеть на месте даже среди любимых людей.

Рей молчал. Взгляд он опустил, руку – нет. Марти поймала ее и сжала.

Рейнальд здорово не понравился ей, когда только появился и начал выпячивать свою крутость. Конечно, ничего он не выпячивал – просто жил обычную жизнь, но Марти казалось, в этой жизни он настолько тошнотворно идеален, что просто разбегайтесь, плебеи. А еще – что в этой идеальности Рей замкнут на себе, пациенты на его тепло и участие рассчитывать, конечно, могут, а вот с непациентами начинаются нюансы. В особенно плохом настроении она любила спрашивать у Кирилла: «Как думаешь, он нас с тобой вообще различает?» Как оказалось, различал.

Он пришел к Марти на берег в третье или четвертое ее купание – и когда она, голая и злая на то, что ее спалили, вылезла из волн, молча протянул большое голубое полотенце и термос с горячим кофе. Это было кстати: тогда, в первые дни, каждый поход на ночной пляж был сродни припадку. Марти сбрасывала шмотки, неслась в морскую пену, падала, плыла, а потом вылезала, похожая на дрожащую кошку, натягивала кое-как одежду и шла прочь, покупать себе какую-нибудь горячую и жирную уличную еду. Полотенце окутало Марти уютным коконом, а сочувственный взгляд, лишенный хотя бы тени «Вау, малышка, а ты ничего!», – теплом. Хотя… без «Вау, малышка» было, если честно, обидно. Поэтому Марти глотнула кофе, поставила термос на гальку и, шагнув Рею навстречу, поцеловала его сама. Прильнула голой кожей к искусственной, запустила в волосы пальцы, встала на носки, чтобы хоть как-то доставать… Ее подхватили под голые бедра – чтобы точно достала. Она почти задохнулась, и Рей тоже, но когда он отстранился и поставил ее на ноги, Марти поняла, что, вглядываясь в нее, он все же видит кого-то другого. А еще чуть позже, плюнув на все приличия и порывшись у Рея в комоде, поняла кого. Оказывается, он не был лишен сентиментальности, хранил фотки сорбоннских времен.

У меня все еще большие проблемы с доверием – а может, они стали только больше. Я все еще верю: никто никогда не спасет тебя в беде лучше, чем ты сам. Никто не вытащит тебя из болота за волосы, как Мюнхгаузена, не содрав твой скальп. Лучше не забывать, что единственный, кто всегда, что бы ни случилось, будет с тобой рядом, – ты. Но иногда искать союзников и держаться за них – все, что остается. Рей оказался именно таким союзником. И пусть, целуясь со мной, он, скорее всего, закрывал… как это… гештальты насчет своей бывшей, потом он как ни в чем не бывало улыбнулся и позвал меня заскочить в бургерную. Я тогда опасливо сказала:

– Только давай это… без всякого романтического дерьма, ладно? – потому что еще не понимала, с чего он вдруг ответил на мой поцелуй.

– Без всякого дерьма, – кивнул он со слабой улыбкой. – Только рубленое мясо, луковые кольца и кетчуп. А потом здоровый трехчасовой сон.

– Зато эти любимые люди с тобой не пропадут, – просто сказал Рей. Он не стал ни отрицать очевидное, ни подтверждать.

Марти не была в этом так уверена. Она снова пыталась вспомнить, откуда взяла чемодан. Точнее, понять, почему помнит мужчину с алым значком на пиджаке и его «Насладитесь вашим адом».

– Я бессимптомный носитель, – тихо сказала она. Рей вздрогнул. А ведь он, кажется, никогда не вздрагивал.

– Что?..

– Нет, ничего, – уверила она и обняла колени. – Говорю же, королева драмы. Много нас таких выросло, целое поколение. Калечных актеров, калечных клоунов, калечных снежных королев и королей.

Рей усмехнулся. Понял, что последний камень – в его огород. Обнял Марти за плечи. И они стали ждать в вязкой ночной тишине.

Мы вернулись домой и продолжаем обманывать Его Честь: «Мариночка, любовь всей моей жизни» и вот это все. Мы по-прежнему очень близки, но все те смыслы наших отношений, которые так не нравились Максу, наверное, ушли прочь. Я не заслуживаю Кирилла. А он не заслуживает меня. Но это неважно и нестрашно. Ведь главное, мы все еще нужны друг другу во множестве других смыслов.

А еще у нас есть Рей, которому всегда можно отправить шутливую SMS в духе «Ну что, как там у вас на загнивающем Западе делишки?» Благодаря которому Крыс теперь знает, каким врачом хочет стать. А я – как здорово спасать жизни и быть нужной. Наверное, будь я еще немного сильнее и умнее, я забрала бы документы из полиграфического и пошла бы в медицинский. Но я не могу.

Похоже, скоро я буду сражаться с драконом.

Ведь в Москву пришел именно дракон.

Бар «Бараний клык». Рабочий полдень

Зиновий оглядел бар и криво усмехнулся. Ну надо же… ни одного клиента и даже в допотопных кранах испуганно притихло разливное пиво. И птиц в небе нет… Ясно. В непростом офисном мирке «Мироздания» только один тип из топ-менеджмента по-прежнему любил дешевые средневековые спецэффекты: резко обезлюдить забитый зал, явиться в снопе пламени, влететь в окно на драконе или вовсе остановить время, чтобы кто-то не донес котлету до рта. Остальные давно предпочитали обычные деловые визиты, иногда даже заранее оговаривали их по телефону или присылали уведомление.

– Ну давай уже! – рявкнул Зиновий, тяжело вздохнув. – Хватит. Заходи.

Черная портьера колыхнулась – спасибо, не обуглилась. Валаар вошел, бодро помахивая дипломатом, осмотрелся с видом не то собственника, не то санитарного инспектора и, приблизившись, радостно заявил:

– О-о! Ну наконец-то тут тихо и не помоечно! Привет, привет!

Серый костюм, лиловая рубашка, белый галстук, значок – два лотоса на алой эмали. Лживый интеллигентный лоск, а ботинки-то, ботинки в пыли! Зато взгляд будто взвешивал каждую чужую мысль на сверхточных весах и бросал в сторону за ненадобностью. Убожество. Наваливаясь на стойку, Зиновий презрительно отклячил губу: его-то мыслей хлипкие весы бывшего смертного, что бы этот смертный из себя ни корчил, никогда бы не выдержали. Секунды тянулись. Его немо подначивали: «Начинай». И он начал:

– Я тебя и не ждал. Кажется, в последний раз ты мотал срок, да?

«И тебя не отпускали». Это, увы, значения не имело. У нижних тюрем много общего с тюрьмами смертных: уродливая униформа, мерзкая еда, хорошие шансы стать чьей-то сучкой. Но в главном они различаются: чтобы освободиться из тюрьмы Ада, ее не обязательно покидать физически – достаточно начать с лазеек в умах тех, кто на свободе, – хлипких, порочных, жадных до запретного и готовых самостоятельно открыть дверь в душу. Валаар с умами работал хорошо и был очень терпелив, за пять веков управился, превратившись из бестелесного духа в эту кровь с молоком. Да и Хаос, будь он неладен…

– Было дело. – На теме Валаар не задержался, тут же экзальтированно воскликнул: – Слушай, как я скучал по смертным! По святости и наивности, по цветам зла вроде гордыни и гнева и по еде, по еде, конечно! – Он приметил на краю стойки блюдо с не доеденными кем-то фисташками в васаби и мигом запустил туда лапу. – Ты, вижу, тоже, раз трешься тут и даже посуду сам моешь…

Зиновий покосился на свои мокрые покрасневшие руки.

– И почему вас, смертных, так пугает мытье посуды? Прекрасное занятие.

Его проигнорировали. Валаар, которого, к сожалению, не пронял острый японский хрен, тоже навалился на стойку и фамильярно подмигнул:

– А знал бы ты, где я сейчас тружусь…

– Где? – лениво уточнил Зиновий. Ответ он знал, ему скорее была интересна характеристика, которую Валаар даст месту своей работы.

– Готовлю отборных наркодельцов. Блестящих специалистов, сажающих людей на самую страшную дурь. С галлюцинациями на весь экран, всплесками чувств, взрывами мозгов… короче, на книги. Редакторов я учу, во как.

– Какой жаргон. – Зиновий поморщился. – «Дурь», «взрывы мозгов». Где высокий средневековый слог, где баллады и сонеты?

– Там же, где и само Средневековье, – и опять Валаар смачно хохотнул.

Зиновий кисло кивнул. Клоунада ему надоела. Даже когда Валаар был в штате, выносить его долго не получалось, его всегда было слишком много. Порой поражало, что, охотясь за душами, он каждый раз изобретал парадоксальные многоходовки с хитросплетениями манипуляций, а не просто выпрыгивал из кустов, подхватывал жертву под руку и начинал стендап-шоу.

– Что пришел-то? Зачем распугал мне клиентов? – Зиновий ухмыльнулся, погладив ладонью полированную стойку. – Я беден как церковная мышь, работаю за чаевые…

Валаар отзеркалил его ухмылку, сожрал еще фисташек и прищурился.

– Бедняга. Перед кем кривляешься?

– Перед таким же шутом. – Зиновий попробовал фисташку сам и проглотил с трудом: ядреные, заразы, конкретно ядреная партия! Похоже, его гримасу «слишком остро» приняли за проявление совершенно других чувств: Валаар аж засиял.

– О-о-о! – Глаза сверкнули. – Уже ставишь меня равным себе? Ты? Лестно, а!

Зиновий только пожал плечами: каждый слышит то, что хочет, и выворачивает, как вздумается, людишки – особенно. Желая чем-то отлакировать васаби, он прошел к полкам, пошарил там и вернулся с бокалами и коньяком – самым дешевым, конечно. Транжирить что-то французское он не собирался.

– Юноша, мальчик, деточка, – как ни в чем не бывало заговорил он, разливая алкоголь, – крутость твоя не оправдывает вольностей в мой адрес, прикуси язык. И прими бесплатный совет: «Мой дом – моя крепость». В этой крепости лучше не хамить. – Он помедлил. Один железный довод у него был, никуда не делся за несколько веков. – Да, тебя хорошо обучали там, в этих ваших монастырях. Да, ты управился с Хаосом. Но, похоже, пока не можешь носить его в кармане.

– Еще смогу. – Буркнув это, Валаар сграбастал бокал и поднес к носу. Предсказуемо скривился: – Такая же дешевка, как большинство соблазнов, которым вы подвергаете смертных?

– Еще дешевле! – просиял Зиновий. – А вообще меня всегда это поражало.

– Что? – Валаар окончательно придвинул к себе блюдо с фисташками. То ли слишком хороший аппетит, то ли не до конца восстановившиеся вкусовые рецепторы, способные пока воспринимать лишь крайне яркие вкусы.

– Ну как ты неблагодарен даже для смертного.

– Я-то?!

– Сначала… – Зиновий, не чокаясь, пригубил коньяк, – тебя, осиротевшего принца, приютили древние мудрецы, пользовавшиеся нашим огромным доверием. А ты украл из их святилища вещь, которой стараемся не касаться даже мы, и стал с ней играться. Потом… – коньяк был терпким, но Зиновий отпил еще, – тебя взяли мы, в надежде, что ты принесешь Аду пользу, ибо Зло необходимо, но вершить его должны компетентные сотрудники. А ты? Ты стал дурить нам головы, поплатился за это и вот снова вылез. Теперь же, – он плеснул себе еще, – тебя не устраивает мой коньяк! Скотина!

Его слушали с великим вниманием: Валаар подпер кулаком выбритый подбородок и расплылся в самодовольной улыбке. Бокал он крутил в широких пальцах, словно цветок.

– Не бухти, – наконец лениво изрек он. – И не обольщайся, выпивать я предпочитаю в других местах. Я тут просто кое-кого ищу.

Ага, вот и оно. Кальвера явился прощупать почву, посмотреть своими глазами на «бравых стрелков». Кальвера… а имя-то созвучное, да и образ… образ местами узнаваемый, мерзкий, блевотный. Зубы скрипнули, кулаки хрустнули: и тут, видимо, пролез в чьи-то мозги, оставил себе еще брешь.

– Их здесь нет, – отрезал Зиновий. – И даже если бы были, оставь их в покое.

Наверное, это прозвучало спешно. Возможно, даже нервно. Валаар ухмыльнулся левым уголком рта – точно как прежде.

– Ага, знаешь, кто меня зацепил? Допустим. И даже знаешь, чем?

Больше Зиновий не придавал интонации никаких оттенков.

– Догадываюсь. Но что бы ты там ни надумал, они не помогут тебе захватить мир.

– Ми-ир? – протянул Валаар и, кажется, искренне удивился. – Я что, лох? Считаешь, я буду завоевывать мир, когда столько до меня на этом прокололось? – Он сделал приличный глоток из бокала. – Фи.

– Это в твоем духе, насколько я помню. Судя по тому, как ты угробил учителя…

Просто золотого старика. Последнего смертного, с которым можно было поговорить о вечности. Последнего, кто считал, что легенда о двух братьях, сотворивших все сущее, мудрее легенды о низвергнутом зле. Он был как ось, на которой держались прочие просветленные: умер – и они посыпались кто в гордыню, кто в уныние.

Валаар не смутился, и даже что-то вроде вины мелькнуло на его холеной роже.

– Тогда я был образом и подобием: гордым и безнаказанным. Но мир… зачем мне мир? – Он зевнул и тряхнул рукой, взбалтывая остатки коньяка. – У меня есть университет, любимые студенты, деньги, в конце концов. И вечность, что не лишено приятности. Меня наконец снова знают. Помнят.

О да. Знают. Помнят. Всё помнят, вплоть до цвета первых в жизни носков. Перешитая ткань реальности ходит таким ходуном, что Швейный департамент авралит второй месяц.

– Зачем тогда ты опять собираешь доску? – прямо спросил Зиновий, вспоминая последние криминальные сводки. – Эти необычные проклятые души, эти…

– Необычные. – Валаар опять заулыбался. – Да! – Он аж подпрыгнул. – Я не выбрасываю старые игрушки и люблю новые! А если еще и живые… – Он потянулся было к орехам, но передумал, покосился украдкой, словно бы опасливо. – Постой, тебе что, жа-алко их стало?

На этот вопрос Зиновий отвечать не собирался. Но кулаки опять хрустнули.

– Кстати, удивительно… – Валаар будто призадумался. – Вы ведь векторы. Противоположности Мироздания. Лорд с семейкой по одну сторону, ты по другую… а иногда так слаженно работаете! Вон как шустро всех попрятали…

Ох уж эти смертные «демоны». Совсем не то, что слепленные из Хаоса, пламени, света и пустоты ледяного космоса – обычных материалов. Людишки, конечно, знают смертную природу изнутри, но как только речь заходит о чем-то повыше, о стратегии, а не о тактике…

– Сразу видно: у тебя никогда не было своего бизнеса, – закончил Зиновий желчную мысль. – В нем тоже нельзя все время ходить стенка на стенку.

Но это не впечатлило даже его самого. Ебаный абсурд.

– И всё же все вы облажались, – торжествующе и многозначительно заявил Валаар. – Куда раньше, чем забегали вокруг меня, как ужаленные зайцы. Всегда лажали.

– Серьезно? – Зиновий почесал живот с деланым равнодушием. Если бы эта ходячая бомба не была начинена древней энергией, он бы уже пошел за топором для мяса.

Остатки коньяка исчезли у Валаара в пасти, орехи тоже.

– Сам знаешь. Я в своем праве. Как говорили там, в джунглях? Это моя добыча.

Зиновий молчал. Ну не говорить же, что они ругались из-за этого до хрипоты, потом заливали ругань, потом искали решения, потом убеждались, что ничего не получится, точнее, получится либо несправедливо, либо неправильно…

– Каждый, кому я милостиво дал сохранить хоть что-то святое, даже когда толкал на адские деяния, – нудил Валаар. – Каждый, кого пачкал кровью вопреки святости. И пятнадцать, всего пятнадцать, но самых ярких… я их… я…

От припадка вдохновения он аж икнул. Зиновий ждал.

– Что может быть проще всех этих проклятых капитанов, благотворителей с гнильцой и прочих? – Валаар ухмылялся все шире, потому что знал, насколько прав. – Что может быть проще вообще любых проклятых душ, господь всемогущий? Отправь их в Ад, помилуй, сделай хоть что-то, что делаешь со всеми, не тяни резину! – Он всплеснул руками. – Но нет, вам – тебе тоже, это у вас общее! – вечно охота посмотреть. Что они выберут, если запереть их в неопределенности нежизни-несмерти, как будут искупать вину или, наоборот, как упадут на дно. В итоге, – Валаар заговорил горячее, – вы сами ставите их в такие условия. И вы поплатитесь. Войны не будет, друг мой, будет вскрытый нарыв, и нарыв этот – ваши игры!

Игры… его глаза опять блеснули, рот сжался, вместо того чтобы растянуться в новой шутовской ухмылке. Зиновий всмотрелся, вчитался в лицо – и натолкнулся на стену.

– Можно узнать… – тихо начал он, – почему это так тебя ебет?

Правильный вопрос: пухлая губа поползла вверх, обнажились клыки, вот только ответ оказался глупее и бесперспективнее, чем можно было надеяться по законам какого-нибудь более легкого жанра.

– Кого-то же должно, нет?

Никакого «Я скучал по своей убитой врагами маме-императрице, рос в ежовых монастырских рукавицах и мщу за это всему миру». Никакого «Меня предал мой рыцарь, с которым мы были не разлей вода, и я очень зол». Даже никакого «Вы поманили меня на хорошую работу, а потом турнули». Долбаное, конченое, никому не нужное мессианство. «Вы неправильно живете. То, что мир не рухнул за миллионы лет, – случайность. Кто-то же должен заняться вашим поведением». Должен. Должен! Хоть ты тресни.

– У вас свои шахматы, попроще, но вы ничем не лучше меня, – продолжил Валаар, убедившись, что реакции не будет. – Да еще и сами загоняете себя в ловушки… – Он подмигнул опять, явно возвращаясь из злобного настроения в придурочное. – Ну не расстраивайся. «Добавочное поколение» было неплохой попыткой предложить мне поиграть. Что ж, поиграем. – И он триумфально грохнул пустой бокал на стойку.

– Что, вот так? – сквозь зубы поинтересовался Зиновий. Горло горело, лицо, возможно, тоже – всё от фисташки. – Претендуешь на роль третьей силы?

– О нет. Нет-нет! – Валаар несолидно крутанулся на барном стуле. Тот жалобно заскрипел. – Не смей шить мне гордыню, не смей, просто мы развлечемся! Я все-таки бывшее зло, как говорят людишки, да? – Он загнул три пальца. – Демон, черт, бес, а мы шутники, да? – Он опять начал загибать пальцы, глядя в упор. – Кстати о шутках! Кого ты там полюбил? Кирилл Романов. Мартина Лукина. Ника Белорецкая. Данила Ленский. Максим Гордеев. Ася Железнякова… – Улыбка стала сальной. – Хм. Я уже работаю. Над всем этим. Хорошие детки.

– Ты серьезно веришь, что мне… нам не плевать? – вырвалось само. Зря. А финал фильма всплыл в памяти как-то сам.

– Тогда вам нечего бояться, – Валаар сощурился. Но, на удивление, не стал ерничать, даже посерьезнел. – Правда, нечего. Ты сам помнишь, моя почва – моральные парадоксы, а в твоей Восьмерке в этом плане все до убогости однобоко, они хорошие аж до рвоты, ну, может, кроме одного человека… – И снова глаза блеснули. Наглее наглого. – Неважно. Мне куда интереснее разобраться с вашей моралью.

Разобраться. С моралью высших сил. Зиновий расхохотался, хотя это был неискренний смех. Давая понять, что разговор окончен, он отступил от стойки, размял спину и вразвалку направился к полке с бутылками. По дороге обернувшись, небрежно бросил:

– Пошел вон. Иди доставай других. И только сунься сюда еще…

Но в баре и так уже никого не было, только пустое блюдце из-под фисташек сверкало бликом дневного солнца. Бокал гость прихватил с собой.

Арка 4. Хаос и его изумруды

05.11.2006. Дэн

Иногда кажется, что эта тетрадь – живое существо вроде гигантского хомяка, которого надо кормить. Мы уже два месяца этого не делали, но мы не виноваты. Детскую площадку вместе с Дубом обнесли строительным забором, чтобы починить и наставить навороченных каруселей, качелей, горок. Пробиться туда мы не смогли. Боялись даже, что Дуб срубят, но нет.

Скамейки теперь воняют краской. Песок в песочнице приобрел золотистый «пляжный» оттенок. Появилось несколько огромных лестниц, и комплекс с канатными мостиками, и даже пара домиков-крепостей, где можно играть в рыцарей. А вот Синий Дуб остался прежним, и тетрадь там же: слегка отсырела, несмотря на защитный пакет, и в ней завелись жуки, но так цела.

Может, нам всем и нужен был перерыв – чтобы не нести на страницах всякую чушь. Это я за себя, правда, у остальных с записями получше. А вот себя перечитал – ну ерунда ерундой, а главное, будто и не про меня! Не просто так отказывался что-то сюда добавлять. Даже не отписался, когда у меня совсем сорвало крышу от тревоги и я рванул за Марти и Крысом в L. И это было то еще приключение.

Во-первых, поищите неудачника, как я: деньги, заработанные заказом в баре на Тверской (я для них нарисовал натюрморт с бутылками), пришлось отдать родителям, потому что они разбили «мистическую машину». Да и все равно на билеты бы не хватило, так что пришлось импровизировать: отправиться продавать картины на Арбат, а парочку еще написать на глазах у потрясенной публики. Не помню кто, но кто-то в магазине, пока я еще там подрабатывал, объяснял: люди с большей охотой покупают вещи, в разработку которых внесли вклад или хотя бы уж за созданием которых наблюдали. Я подумал – и решил это проверить. Взял мольберт, холсты, краски, несколько баллончиков с блестками и пошел. Не могу сказать, что был успех, но… неплохо. Меня здорово выручил один довольно странный мужик.

Вокруг и правда собралась толпа. Почему-то всем было интересно следить за мазками кистей, за рождением образов, хотя рождались они не быстро. Дэн даже пожалел, что «за просмотр денег не берут»: собрал бы прилично. Оставалось только надеяться на покупки.

Настроение было отвратное, картина получилась соответствующая. Дэн рисовал серо-зеленое вечернее небо, футуристичный город, подсвеченный рыжим, и черный горизонт. Над домами парили белые длинноволосые силуэты с жуткими провалами глаз.

– Ангелы! – взвизгнула восторженно девочка в толпе.

– Феи! – заспорила другая.

«Мертвецы», – мрачно подумал Дэн, но промолчал.

Работы брали охотно, что-то людей цепляло. Но все равно выходило маловато, чтобы долететь до Франции, – а уж чтобы подкупить кого-то на кордонах и проскользнуть мимо… точно нереально. Задирать цены Дэн боялся; казалось, лучше продавать хоть как-то, чем никак. А время… время нервировало, убегало сквозь пальцы. Преследовала настырная мысль, что Марти с Крысом где-то там, в неизвестности, в шаге от смерти.

Дэн и сам, если честно, не до конца понимал себя: почему так рвется туда, куда, по слухам, еще никого не пустили, кроме пары медиков с очень громкими именами? И даже если к друзьям удастся присоединиться, чем он им, собственно, поможет? Крыс врач, уже работает на передовой. Марти помогает, но чтобы она делала это, он ее обучал, пока хоть какое-то время и силы на это были. Сейчас времени и сил, говорят, ни у кого нет. Все плохо. Как бы появление «младшего братишки», как вечно дразнила его Марти, не добавило ребятам только мороки и страха, что он заболеет.

Дэн сжал зубы и сосредоточенно принялся покрывать белые фигуры легким серебристым напылением. Нет. Не добавит. Потому что джедаи не болеют, потому что джедаи не оставляют друзей в беде, потому что джедаи…

«Люк Скайуокер», – сказал в голове невидимый Лева, и Дэн аж фыркнул. Ну… нет. А может, все-таки да. В конце концов, Люк тоже был довольно упрямым.

– Юноша, а отдадите вашу картину? – раздалось вдруг рядом. – И еще вон ту, с прекрасной сеньорой, пожалуйста. Даже странно, что никто еще не купил… мне везет.

Вскинувшись, Дэн с удивлением понял, что все зрители успели разойтись. Когда, ведь дети вроде визжали еще недавно? Это сколько он, Дэн, провел в трансе? Но да, точно, лишь один человек стоял рядом – мужчина, то ли креол, то ли на какую-то часть азиат, судя по чертам лица. Правда, речь звучала чисто, без акцента, да и кожа казалась довольно бледной, если не сказать сероватой.

– Как они называются? Люблю картины с говорящими названиями.

Мужчина был, что называется, «упакован»: брендовый костюм, ухоженные руки, один только эмалевый значок на пиджаке буквально вопил о достатке. С чего такому интересоваться уличными художниками? Если бы Дэн рисовал незнакомца, изобразил бы его сидящим на куче денег. В позе йога, со скрещенными ногами.

– «Как они называются?» – переспросил он и не сдержался. – А почему не «Сколько они стоят?»

Дэн спросил это мягко, с улыбкой типичного продавца: натренировался, за годы подработки-то и не такому научишься, как ни противно. Но все равно лучше было прикусить язык, ведь незнакомец мог счесть такую реакцию на деловое предложение грубостью и уйти, бросив: «Невоспитанный мальчишка». Мужчина не ушел.

– Хм… потому что данный вопрос меня не интересует, юноша?

Дэн моргнул, но не потому, что удивился. Просто ему вдруг почудилась невиданная дичь: фигура мужчины мерцнула, как голограмма в фантастических фильмах, пошла лиловыми полосами и точками, тихо зашумела… и снова стала нормальной. Дэн слегка всполошился: ну всё, труба? Галлюцинации? От бессонницы?

– Содержание всегда важнее цены, – как ни в чем не бывало разглагольствовал потенциальный покупатель. – И имя. Да, по сути, все в вещи важнее ее цены. Так как называются ваши работы?

Он говорил довольно высокомерно, но как раз это Дэн готов был потерпеть. Тем более пальцы гладили холст с «сеньорой» – портрет черноволосой незнакомки без лица, точнее с разрастающимися на месте лица побегами роз, – бережно, почти любовно. Дэн кивнул, взял тряпку и стал вытирать испачканные краской руки.

– Имя той, которую я только что закончил, – «Ночь за нашими спинами». Вторая… почему-то мне не придумалось название, когда я ее писал. Разве что… «Загадка»?

– Почему «Загадка»? – с любопытством спросил мужчина.

Дэн неловко усмехнулся.

– Потому что я не знаю, куда исчезло лицо этой красавицы.

На самом деле у картины был источник вдохновения. Довольно личный, одна легенда, которая наверняка понравилась бы и Асе, и Саше, и Марти… особенно Марти. Но Дэн ее прятал. Прятал как мог, потому что за ней скрывались слишком хорошие и одновременно слишком плохие воспоминания о далеком человеке.

Мужчина вдруг зычно расхохотался и захлопал в ладоши.

– Юноша, вы прекрасны! За эти названия и рассуждения я удвою любую названную вами цену! Да. Теперь мне нужна цена, ведь мы деловые люди?..

Он подал для пожатия руку. Дэн потянулся было в ответ, но заметил остатки краски на своей коже и торопливо отдернулся. Пальцы незнакомца схватили пустоту, сжались и тут же расслабились. Они были какие-то слишком гибкие, как… черви. Да, Дэну увиделась еще одна деталь возможного портрета незнакомца. Пальцы-червяки.

– Боюсь, вы об меня испачкаетесь, извините. Работы вместе я готов отдать за шесть тысяч.

Дэн ожидал, что незнакомец фыркнет и уйдет, но тот лишь усмехнулся. Пару мгновений задумчиво смотрел на свою ладонь, затем кивнул и полез за кошельком. Вскоре крупные купюры перекочевали к Дэну. Сумму действительно умножили на два.

– Плохо себя цените. Вы талантливы, и малевание на улицах явно не ваш профиль. – Взгляд стал участливым. – Что-то случилось?

Дэн, убиравший деньги, промолчал и лишь спросил:

– Вам завернуть картины или…

Опять он осекся, опять пришлось моргнуть: рябь, лиловая рябь с искрами. Дэн сглотнул. Как бы в следующий раз не пришлось зарабатывать себе на психиатра.

– Нет, спасибо, заберу так, благо машина близко, – ответил мужчина, к счастью, не заметивший ничего необычного. – И все же… что у вас произошло? Точно произошло.

Настойчивый. Слишком, даже для такой суммы. Дэн стал аккуратно закрывать краски, выигрывая время. Грубить было нельзя: еще передумает, потребует деньги назад. И не факт, что кто-то еще переварит такую цену.

– В этом городе задают многовато вопросов, – медленно произнес Дэн. – Но скидку я сделать не мог.

– Знаете… – Мужчина взял «Загадку» и неторопливо подошел к «Ночи». – Мало что может толкнуть мастера на улицу, заставить его торговать своим…

– Ну, хотя бы не «телом», – не удержался Дэн. Вообще-то покупатель начинал его нервировать. Даже больше, чем собственные глюки.

Шутку встретили новой волной смеха. Качая головой, незнакомец стал бережно снимать холст с мольберта.

– Тело, как и искусство, можно продавать и в помещении, да и неважно, как. Важно – зачем. Например, если хочется себя проверить. Или… помочь кому-то в беде?

Дэн опять промолчал. Незнакомец возился с картиной, стараясь ничего не смазать.

– Техника интересная. Поздний Боттичелли и вечный Босх одновременно, да еще и всё с таким фантастическим налетом. Поразительно. Знакомое и все же уникальное, сочетать урбанистику и лирику надо уметь… – Он потер подбородок. – Простите, знал я одного художника, с которым беседовал на искусствоведческие темы. Скажите, вы учились рисовать сами?

Воспоминания тревожно колыхнулись: «Не тронь».

– У меня был наставник, – лаконично отозвался Дэн.

– Был? – Незнакомец уже держал обе картины и явно собирался уходить, вопрос задал крайне небрежно. Ну слава богу. – Он что же, почил с миром?

Дэн слегка пожал плечами.

– Живет и здравствует, надеюсь. Работает в Наро-Фоминске, в Москве выставляется.

– А… как зовут? – все-таки спросил. Пришлось ответить. – О, ну чудесно, спасибо, честь ему и хвала за таких учеников! – Тут он даже поклонился. – Что ж, мне пора. Ваши картины будут красоваться в моем кабинете. И… – Глаза странно блеснули. – Спасибо. Вы просто молодец. У вас обязательно все будет хорошо, до свидания.

Дэн забыл о нем, едва остался один. Теперь он думал о другом: как бы скорее купить билет на самолет. Лишь позже, вспоминая этот эпизод, он осознал, что забыл все слишком быстро. И что, пока он ехал домой, ни один из попавшихся на глаза пассажиров не «глючил».

Так или иначе, скоро я сорвался в путь – благо загранник был и даже мультвиза еще не кончилась. Только вот билеты с пересадкой в Вероне меня подвели: самолет задержался, я опоздал, не попал на новый рейс и мне не успели подобрать замену. Там, в Вероне, я и куковал. И оттуда меня в конце концов забрали ребята.

– Данечка, мой Данечка, – мурлыкала Марти, когда они втроем сидели в вокзальном зале. Крыс лениво цедил кофе из стаканчика, а вот Марти вся прижалась к Дэну, положила косматую голову ему на плечо и гладила его почему-то по коленке.

– Я… эм-м… тоже соскучился, – заверил ее Дэн, и тонкая загорелая рука с непривычно обрезанными под корень, ненакрашенными ноготками полезла между его ног – к счастью, просто вниз, в стоящий на земле рюкзак. – Ты чего?

– Жить хочу, – просто сказала она и выудила на свет божий его скетчбук, положила все на то же колено, принялась листать. – Ух ты. Ух ты-ы, смотри, Крыси, смотри!

Кирилл тоже наклонился – у уха Дэн почувствовал его теплое дыхание, втянул невольно отталкивающий запах одеколона. Ребят заинтересовали веронские виды, целая серия, набросанная во время сегодняшней утренней прогулки. Ничего особенного в видах палаццо, фонтанов и укромных двориков не было – ну, может, кроме призраков Ромео и Джульетты, Тибальта и Меркуцио, которых Дэн добавил для разнообразия.

– Очень красиво, – сказал Кирилл. Его голос, точнее тон, звучал не так, как Дэн помнил. Да и вообще все в этих словах было не так.

Дело в том, что Крыс никогда его не хвалил. Он почти не хвалил вообще никого, себя в том числе. Это вряд ли было связано с зашкаливающим уровнем критического отношения, просто Кирилл стоял на позиции «Кто делает – тот делает без поглаживаний». Как-то он даже прямо это сказал, вроде Сашке, которая прискакала в бар со словами «Я закончила сказку, погладьте меня быстро!» Сашка посмотрела на него задумчиво, а потом сама погладила по голове сначала себя, потом – правда, довольно осторожно – его. «Ну, не будь злыднем», – попросила она, и Марти погладила по голове их обоих. Что показательно, после следующей сказки Крыс Сашу все-таки похвалил. И вот теперь…

– У меня есть мысль, – заявила вдруг Марти, отвлекаясь от скетчбука и поднимая голову. Дэн в который раз споткнулся взглядом о мешки под ее глазами. Так и не «выспала» их за спокойные дни, бедная. – Дань… у тебя же осталась какая-то выручка, раз билет пропал? Ты ее не всю пропил?

– Я вообще не пил, – почти удивился и почти не соврал Дэн: ну попробовал разок знаменитый апероль спритц, ядрено-рыжий и отдающий на вкус жжеными кирпичами.

– У нас тоже есть деньги, – продолжила Марти и опять положила голову ему на плечо. – И времени немного есть. Может… ретрит? Очень не хочется домой.

Я вообще не особо знаю и люблю все эти модные словечки, директор не зря меня полюбил за «продавца» вместо «менеджера по продажам». Это не потому, что почти все «модное» – иностранное, ради бога, просто оно далеко от меня. Вот и с ретритом – поездкой куда-то ради полного переключения мозгов – дела обстояли так. Да и к тому же мозги ребят уже явно переключились, так что у нас получился скорее… «Евротур» 2004 года, или как назывался тот кошмарный фильм, – то есть быстрое и полное впечатлений путешествие на автобусах и местных эл-ках, с постоянным «Давайте попробуем то», «Давайте сделаем это». Слишком мало музеев и слишком много еды, много странной шутливой болтовни и мало разговоров о том, что казалось мне правда важным. Марти и Крыс не рассказывали об L. Сейчас, после сказки о мальчике-крысе и девочке-хорьке, я примерно понимаю почему, да и история с Максом… она правда отучила нас посвящать в свои секреты «только избранных». Но несмотря на это, в том путешествии мы на какое-то время довольно сильно сблизились.

Настолько, что о некоторых деталях «Евротура» мне и сейчас вспоминать как-то неловко. А еще я ненадолго бросил пить.

Ему все еще было жарко, он лихорадочно облизывал губы, а Марти, лежа напротив, внимательно, с лукавой полуулыбкой его разглядывала. Она была такая красивая в неровном свете уличного фонаря, что ее хотелось рисовать – может, даже без каких-то фантастических деталей вроде стрекозиных крыльев за спиной. Дэн все-таки отвел взгляд от ее голой груди и закрыл лицо руками. Марти взяла его за подбородок и заставила снова приподнять голову.

– Что, правда никого не было?

Дэн не знал, куда деться, особенно когда она запустила ему в волосы пальцы. Она уже не казалась пьяной, да и собственное помутнение проходило. Господи, они что, правда…

– Да ладно, Дань, – философски заявил сзади Кирилл. – Дружбу сексом не испортишь. Будет что вспомнить в старости, внукам рассказать.

К нему Дэн поворачиваться боялся. Еще помнил, как рука легла на плечо, а губы снова, как на вокзале, почти прикоснулись к уху. Кирилл, обычно не слишком восприимчивый к спиртному, в этот раз тоже явно окосел: нес какую-то чушь про Бонни, Клайда и то ли Роя, то ли Раймонда из их банды. А потом про Маяковского и Бриков. И бонусом про вампиров.

Пальцы, скользнувшие по позвоночнику Дэна, и сейчас оставались прохладными. Скрипнула кровать – похоже, Крыс встал пройтись и надеть все то, что с него успели сдернуть. Так и оказалось.

– Что едим? – спросил он. – Спущусь в ресторан.

Дэн все же обернулся и впервые заметил странную деталь: на голых ключицах Кирилла не темнел знакомый деревянный кулон – звезда жизни.

– МЯСО! – потребовала Марти.

– Рыбу, – возразил Дэн, зевнув.

– И вино, – сам закончил Крыс, натянул рубашку и, застегивая ее на ходу, удалился.

Дэн снова повернулся к Марти – она, похоже, замерзла, успела подтянуть к себе покрывало. Больше не прикасалась, просто смотрела, но так, что хотелось стечь под кровать.

– Упс… надеюсь, восемнадцать-то тебе есть? – хохотнула она.

– Нам всем вроде есть, – рассмеялся Дэн, и напряжение почему-то немного спало.

Правда ведь, взрослые дееспособные люди. Которые просто опрометчиво взяли номер с одной кроватью и много выпили в баре. Руссо туристо облико морале, как любила говорить мама.

– Мне все-таки неловко, – подумав, он нарушил молчание опять. Бегло обернулся на дверь. – Вы что, такое практикуете или…

– Нет, – помотала головой Марти. Подалась ближе, шутливо боднула его. – Дань, полиамория лично мне не по душе, слишком нетрадиционная для моей психики штука. Я ужасно ревнива, да и Кирилл тоже. У нас нет списка жертв, затащенных в койку, и больше тебе скажу, мы… – она запнулась. Взгляд немного потускнел. – Дань… мы вообще-то расстались. Еще там, в городе, стало понятно, что нашу вазочку не склеить.

– О-о-ой… – Вот это глубокомыслие, вот это дружеская поддержка, но больше ничего у Дэна сказать не получилось.

– …А была ли вазочка? – тут Марти подмигнула, рассмеялась. – Ну сам знаешь.

Знал. Что вроде как Кирилл переехал в Москву едва ли не на перевоспитание, и что с Марти его свели, и что его отец делал на это большие ставки. Похоже, зря.

– Мне жаль, – все-таки сказал Дэн, потому что понимал: дело не только в этом.

– Мне не очень, – просто ответила Марти. – Мы оба пошли немного своим путем. Он наконец убедился, что может быть классным доктором, я – что на «девушку супергероя» не тяну, точнее, что мой супергерой будет каким-то другим.

– Каким? – глупо, но сердце кольнуло. Не надеждой, скорее даже опаской. Марти была потрясающей, а секс и дружба, по мнению Дэна, все же были куда менее сочетаемы, чем масло и каша. Не хотелось, чтобы она…

– Увидим, – только и ответила Марти, но глаза ее сказали «Даже не мечтай».

Они полежали немного в молчании, смотря на вечерний город за узким окном. Спать бы и спать, завтра довольно ранний автобус на Ниццу, но на поесть и вправду пробило после… после всего. Дэн прислушался к своим ощущениям, понял, что к щекам и шее вот-вот начнет опять приливать кровь, и едва не взвыл.

– Надеюсь, повторишь с кем-то, кто будет правда тебе нравиться, – Марти подползла чуть ближе.

– Я не уверен, что такой человек существует в природе, – осторожно заговорил Дэн о том, что уже обсуждал с Левой. Только с ним. Как странно…

– А я думаю, где-то хотя бы один найдется. – Она поцеловала его, в этот раз в щеку, и накинула покрывало на его бедра. – Хотя немного жаль, что это не я, в меня так давно никто по-настоящему не влюблялся, эх.

Дэн поцеловал ее в ответ – в кончик носа. Она засмеялась в голос и обхватила его за шею.

– Хотя черт с ними – с влюбленностями. Я тебя люблю. Это главное.

И все они живы, а ведь глупости могут творить только живые существа. Это еще главнее.

Утром в автобусе я снова рисовал, но не всякую пошлоту, нет. Мне вообще к тому времени все казалось сном, примерно как давний мужик-покупатель – галлюцинацией. Да и ребята вели себя, будто ничего не произошло. Но Кирилл спросил меня – впервые за все наше знакомство:

– Ты читал «Ветер в ивах»?

Я не читал, в детстве у меня вообще было мало «детских» книг, разве что пара сборников сказок, а в остальном я быстро пересел на старую пыль вроде «Черной стрелы» и «Пятнадцатилетнего капитана». Впрочем, «Ветер в ивах», который Кирилл скачал на свою навороченную Нокию, оказался не так чтобы детским. Под вечер я уже набрасывал в скетчбуке портреты героев, особенно двух Крысов – Сухопутного и Странника, хотя в моем переводе он был Морским. Настоящий Крыс рядом довольно улыбался.

Не знаю, зачем я все это записываю, – может, это какое-то слишком личное. Но я был правда рад увидеть ребят живыми… ну, во всех смыслах. И есть кое-что еще. Некоторые мои чувства насчет меня же, и не только, кажется, изменились. И я этому рад, потому что теперь всем нам, думаю, будет легче.

– Кофе. – Кирилл протянул ему стакан латте. Санитарная остановка обещала длиться минут десять, достаточно, чтобы взбодриться.

– Спасибо. – Их пальцы соприкоснулись, и Дэн с облегчением уверился, что не чувствует… ничего. А то мало ли. Плоховато он знает сам себя.

– Ты вообще как? – прямо спросил вдруг Кирилл и добавил более едко, более привычным тоном: – Надеюсь, не будешь от нас шарахаться из-за вчерашней дури?

– Как видишь. – Дэн отпил кофе, улыбнулся, подставляя лицо французскому солнцу. Оно было приятным. Неуловимо отличалось от российского золотом и пряностью.

– Я могу попросить Марти, чтобы точно не разбалтывала Асе. – Кирилл покосился на магазин, в котором Мартина покупала сувениры родителям.

Их взгляды встретились, и солнце перестало вдруг греть. Ася. Дэн с удивлением осознал, что не думал о ней… с момента как узнал новости. Или, может, дольше даже. Вообще не думал. Даже когда Марти сказала ту фразу «повторишь с кем-то, кто будет правда тебе нравиться». Что ж. Значит, история повторилась. С той, которую…

– Мне все равно, – просто сказал он, а перед глазами встала «Загадка». Юная сеньора, чье скрытое розовыми побегами лицо напоминало скорее кровавое месиво. Это был не его стиль, не его техника. Это была память.

Крыс тихо вздохнул.

– И так насчет всех? – спросил он, пожалуй, вкрадчиво.

«Не хочу, чтобы знал Лева», – вот что чуть не сорвалось с языка. Дэн встряхнулся, удивившись сам на себя: это еще что? Вот уж кто-то, а Лева узнает первым, когда они в очередной раз будут пить вино вдвоем и забудут про меру. Конечно, выйдет глупо. И конечно, Лева заявит что-нибудь в своем ученом духе: «А я так и знал, что тебе просто экспериментов научных не хватало!» или заржет: «Эй, Люк с Леей же были родственниками!». Лева… Отпивая кофе, Дэн подумал, что повторил бы этот ретрит. С ним. И со всеми остальными. Может, однажды получится?

– Да, – кивнул он, и Кирилл улыбнулся шире.

– Тогда скорее домой. Пока мы не натворили что-нибудь еще.

Он красноречиво прокашлялся, провел холодным пальцем по засосу у Дэна на шее и направился к возникшей на пороге магазина Марти – отбирать сумки, полные вина. Дэн улыбнулся ему вслед. Почувствовал на себе чей-то взгляд и обернулся через плечо.

Ничего необычного. Просто серый джип с русскими номерами рванул с парковки.

11.11.2006. Ника

Всю последнюю пару месяцев (а может, прямо с Максова ебланского поступка!) вспоминаю периодически кое-что из школьной жизни. Тоже ебланское, но, как говорится, девочки поймут. Мы были в девятом, и у всех одноклассниц ну буквально прорвало трубу. В плане, самым частым вопросом, который они друг другу задавали, был:

«А ты еще девственница?»

Всплывал он после каждой вписки. Все бы ничего, шестнадцать, возраст согласия, никто не нарушал закон, но какой треш, когда плюхается напротив тебя в столовке курица в короткой юбке – с курицей вы за восемь лет словом едва перекинулись – и выкатывает этот вопрос. Я, дура тупая, надо сказать, смущалась, поджимала ушки. Похвастаться было особо нечем, и я чувствовала себя ущербной. Вишенкой на торте я, кстати, обычно получала сочувственно-удивленное «Да ладно, у тебя же такие сиськи!», на которое уже вовсе не знала, что ответить. Но веду я к другому.

Короче, Марти. Ну, Марти как всегда. На нее тоже сыпались эти вопросы, но она воспринимала их иначе. На «Ты еще девственница?» она обычно щурилась, понижала голос и вкрадчиво уточняла: «В каком смысле?» Тут возникали накладки: те самые девчонки, которые радостно хвалили мои «сиськи», почему-то не могли удовлетворить любопытство Марти простым «В тебя член уже совали?» Вместо этого начинали хихикать, потуплять глазки, многозначительно лыбиться и шептать что-то вроде «Ну в том самом». Марти продолжала то ли издеваться, то ли недоумевать: «В каком?» – и беседа, как правило, увядала. Тогда, будучи, повторюсь, дурой тупой, я думала, это она тоже так юлит, хотя ей-то было что рассказать еще с последней смены на «Острове приключений». А теперь понимаю.

То, как последние месяцы ебут нас во всех чертовых смыслах, и правда… изощренно, блин. Столько дичи происходит, что мама не горюй, Марти права, девственностЕЙ мы все, независимо от пола и, как его, гендера, видимо, будем лишаться, пока не сдохнем. И ответ «нет» на вопрос любознательной одноклассницы никогда не будет полностью честным.

Это я так пытаюсь рассказать, что вышла на работу в ОВД. Плохо понимаю, как я еще жива. Спасибо, блин, папе в том числе. Охуеть, какие они иногда странные – родители. Левин отец из кожи вон лезет, чтобы сделать сына преемником… а мой всеми силами выпихивает меня из органов.

Казалось бы, ничего нового: еще в день, когда меня только зачислили и я уезжала, он пытался отнять мой чемодан. Грозил, что меня непременно грохнут. «Доня, подумай». «Доня, ты ж у меня одна». «Доня, ну давай как эта твоя Политковская, ну попробуй, а в МВД всегда успеешь!» Я, с одной стороны, понимала: он сам так от «работы на земле» устал, что давно перебрался в далекие тылы, занимается всяким снабжением и бюрократией, с другой – у меня уже тогда были для него плохие новости: независимая журналистика в России – это не сидеть красивенькой в свете софитов и не прыгать с диктофоном в радушные объятия фигурантов расследований. Не премии получать, не Нобеля. Это быть под уголовкой. Быть отравленной. Застреленной. «Журналистов тоже убивают, пап, – сказала я, глядя в его честные усталые глаза цвета… с чем там было бы красиво сравнить… ну пыльного цикория, наверно. – Там даже больше шансов». Он только сплюнул, начал всякие «Я не для того тебя растил». Я спросила: «А тебя растили? Ты вроде сын сварщика, хорошая же профессия, чем не понравилась?» Дальше здравствуй, цирк с конями: «Я мужик, я то, я это, а ты мой цветочек и я тебя сберегу». – «Ну береги», – милостиво разрешила я, выдрала чемодан из его могучей лапы и рванула по лестнице вниз под потоки ора. Конечно, мы помирились. Конечно, каждый раз, как я приезжала на выходные, он запекал для меня любимую свининку в сыре. Конечно, он перестал ебать мне мозг.

Но надежд не оставил. Это у нас семейное. Мы те еще упрямцы.

– Ну, подышала? – участливо спросил на крыльце дядя Владя – высокий, черноволосый, аккуратный и из-за крючковатого носа похожий на коршуна. Расправил плечи, выше поднял воротник, будто это у него первый день практики. – Готова, малыш?

– Да, – пропыхтела Ника, умолчав: не спала, не завтракала, вот так волнуется.

– Ну славно. – Он пустил ее в знакомый длинный коридор, полный убитых банкеток и обшарпанных дверей. – Тогда идем знакомиться. Это первым делом.

– Есть! – Ника тоже расправила плечи, чтобы ни в коем случае не привлекать внимания к своим подрагивающим коленкам. И с радостью погрузилась в пространный инструктаж: кто где сидит, чего где искать, куда не ходить.

ОВД был пока пуст: ни одного посетителя, вообще, кажется, никого, кроме дежурного – сонного, как аморфные часы на известной картине. А, нет, в одном помещении два пожилых следака пили чай из старых граненых стаканов, а еще в одном белокурая дознавательница расчесывала волосы прямо над служебными документами.

– Кыш! – шутливо шикнул дядя Владя, грозя ей пальцем. Девушка выронила расческу и полезла под стол – то ли за ней, то ли прятаться. Довольный, он захлопнул дверь. – Так не делай! Ага?

– Ага. – Ника слабо улыбнулась и поймала себя на очередной волне нежности.

Дядя Владя настолько же не походил на отца, насколько Марти не походила на саму Нику: был худым и почти хрупким, зато высоченным, жилистым и смуглым. На трезвую голову обожал трепаться о предках-цыганах, на пьяную внезапно вплетал в родословную еще и греков. Едко-метко балагурил, размашисто шагал, редко впадал в ступор. Никогда не злился так, что впору надевать каску, а вот смеялся раскатисто и с удовольствием, словно вырастая в этом смехе еще на пару голов. Казалось, ничто не может выбить его из равновесия. И казалось, он не такой, чтобы хитрить.

– Дядь Владь, – робко позвала Ника, видя, что он замедляет шаг.

Впереди маячила серая крупная дверь без опознавательных знаков, но интуиция Ники заорала благим матом: «Тут!»

– Да? – Он помедлил, чтоб она его догнала. Ника глянула глаза в глаза.

– Папа велел вам меня обижать и гнать? Ну, делать, чтоб я разочаровалась?

Несмотря на то как засмеял Нику Гусь, подозрения – что назначение шито белыми нитками – она не изжила. Даже когда напившаяся Марти, только приехав из L., сказала: «Батя тебя ждет. Ух как ждет, потому что они там все у него долбоебы, хоть ты нормальная будешь! Ик!» Дядя Владя вздохнул. Коснулся дверной ручки, но не повернул, так и замер, смотря теперь перед собой. Колебался, кого из Белорецких выбрать прямо сейчас – отца или дочь. Ну-ну.

– Я не уйду, даже если вы велите им меня… – Ника запнулась, – не знаю, бить?

– Не уйдешь, – ровно повторил дядя Владя и опять на нее взглянул. – Нет, Ник, я тебя на плечах катал и стрелять в тире учил, и я знаю: не уйдешь. Папа твой – как и папа Кирилла – с головушкой не дружит и счастье свое не ценит. Ничего, научится.

Папа Кирилла уже научился, кажется, после L… хорошо бы собственному папе все-таки не понадобилась такая проверка на прочность.

– Спасибо, – сказала она вслух, кивнула, и дядя Владя открыл дверь, тихо объявив:

– Криминальная милиция!

Помещение, куда они вошли, было странной помесью кабинета, архива и коммуналки: такое впечатление производили гудящие компьютеры, забитые стеллажи, сейф для табельного в уголке и три банки – варенье, мед, сгущенка – на подоконнике. Смущала и ваза с засохшими подсолнухами, она монолитно возвышалась на одном из шкафов. Оторопь брала: это один из лучших отделов по округу? Гнездо группы по тяжким преступлениям? Нику так и подмывало уточнить, не ошиблись ли они дверью, но, конечно, она мандражировала. Да и дядя Владя оглядывался свойски, продолжая как ни в чем не бывало вещать о графике работы и прочих рутинных вещах.

– Форму дадут, но тебе ее носить – только на смотры, совещания и выезды СОГ. В документах распишешься вечером. Если чего-то не хватает…

Ника отвлеклась, услышав чье-то протяжно-задумчивое «Бля-я-я». Поняла, что комната обитаема, вытянула шею. За столом в углу сидели четверо мужчин и женщина, все немного помятые, но бодрые. Они хлебали кофе из одинаковых металлических кружек с эмблемами и склонялись над планами города, листами с убористым текстом, фотографиями. Чертили что-то, сталкивались лбами, вдохновенно ругались:

– По старушенциям подъездно-лавочным пройдись! Старушенции – они глазастые.

– Чё-то не думаю, не выгорит, маразм один…

– Ну-ну, тебе все шлюх опрашивать!

– А Мандаринка-то что сказала по трупу?..

– Три крупных колотых, внутреннее кровотечение, кранты.

– Мальчишки, ну тогда что вы как дети? Нет намека на орудие – нет дела. Так шило это было? Спица вязальная?

– Ахаха, убийца – бабка!

– Да не, потолще там что-то…

Ника ущипнула себя за руку, чтобы не начать сразу во все это погружаться и искать смыслы. Совсем она стушевалась, когда один из пятерых – щуплый ушастый мальчишка, едва ли на пару лет старше, – уставился на нее в упор и приоткрыл рот. Ладно… не на нее, а как одноклассники: на то, что под ключицами.

– Орлы! – тем временем бодро обратился к подчиненным дядя Владя. – Смотрите, кого привел! Руками пока не трогать, но будет вам пополнение.

Бумаги шуршать перестали, все сидевшие за столом повернулись. Ника закусила губу, стараясь успокоиться. Смотрела она теперь, вот позорище, в пол, лишь изредка решалась зыркнуть украдкой в незнакомые лица. Коза! Нельзя было зацикливаться на фантомном чувстве, которое в девятом классе накрывало в ответ на вопрос «Ты еще девственница?» Ну же. Подними голову. Вот так.

– Стажерка? – интеллигентно уточнил самый высокий и худой из оперативников, лысый, как бильярдный шар. Голос у него был простуженный, взгляд – цепкий. – Как зовут, откуда взялась подобная царь-девица?

Дядя Владя кивнул и улыбнулся уголком рта, положил жесткую руку Нике на плечо. Как всегда, стало спокойнее. Почти как с Марти. Они вообще очень походили друг на друга, отец и дочь, всем, от «масти» до странных шуточек:

– Ни-ка, – дядя Владя четко артикулировал каждый слог. – Бе-ло-рец-кая. Не Беловежская, за тупые приколы про Пущу буду оставлять на лишние дежурства.

Кто-то прыснул, а еще кто-то шепнул: «А про то, что она ну вылитая негритоска, только с белой кожей, можно?» Ника, опять трусливо потупившаяся, не поняла кто.

– Нет. – Дядя Владя услышал, и тон его ощутимо заледенел. – Вынужден повторить еще раз: негритосы, хачи, хохлы, жиды и прочее – это не при мне. Расистов я бы отправлял за обезьянами в зоопарк ухаживать, да только обезьян не напасешься, а? – Тут он фамильярно подпихнул Нику в бок сухопарым локтем. Глазами хотя бы с ним пришлось встретиться. – Детсад, ей-богу, – лед растаял, дрогнул в насмешливо-добродушной улыбке рот, – что, красоты не видели? Завидуйте молча, как я!

Опера загоготали снова – казалось, они вообще готовы ржать абсолютно над всем, и не было похоже, чтобы замечание о… как там, расовой терпимости?.. их задело.

– Оке-ей, окей, шеф! – зазвучало на разные голоса. – Привет, привет!

Ника видела, что ее с головы до ног изучают, но не могла понять, какое впечатление произвела. Наконец коренастый, стриженный ежиком мужчина поскреб свой кривой, явно пару раз сломанный нос, хлопнул в ладоши и выдал:

– Так! А можно я на тебя три трупака с жд-путей перекину? Вас небось учат там розам-мимозам в этих школах… пора землю нюхать!

– Не вопрос. – Это она, она пискнула? Боже, что стало у нее с голосом? Ну хоть не промолчала. – То есть… если дядя Вла… Владимир Петрович…

«Дядя Владя???» Коза!

Кривоносый опер приторно осклабился, но ответить или передразнить не успел.

– Шпендик, не надо пугать, – примирительно пробурчал тот высокий, худой интеллигент, которого Ника про себя успела прозвать Кисой – правда же похож на Воробьянинова. – Еще понюхает. Если папенька позво…

Что ж. Вопрос «Откуда взялась царь-девица?» с повестки сняли, по лицам было ясно.

– Так это дочь того Белорец… – начал лопоухий малец.

– Нет! Это ничего не… – Ника поняла, что сделала именно то, от чего ее предостерегал Гусь. Обосралась. Крупно так. Хотя может, все было обосрано и до нее.

– Ша. – Дядя Владя кисло покосился на сотрудников, и они синхронно заткнулись: лопоухий уткнул моську в чашку, а Киса уставился в потолок. – Я, – снова заговорил дядя Владя, – сегодня присоединю ее к одному из вас. Учите. Воспитывайте. Адаптируйте. Есть желающие?

Он окинул всех новым взглядом и легонько подтащил Нику ближе. Снова повисла тишина, в которой кто-то громко сломал карандаш. Наконец Киса, теребя воротник, спросил прямо:

– А кому отвечать, если с ней что-то случится?

– С генеральской-то дочерью, – добавил кривоносый Шпендик и поморщился.

В повисшей тишине Ника оглядела двоих оставшихся – крупного белобрысого парня в дурацкой розовой рубашке и рыжую особу туманного возраста, где-то между двадцатью пятью и сорока. Они пока голосов не подавали, но новенькую разглядывали без воодушевления, хотя и без злости. Встретившись глазами, белобрысый даже слегка улыбнулся, показав сахарно-белый верхний клык, но слов «Давайте ее ко мне» не прозвучало. И пожалуй, Ника понимала. Никто, нигде, а в органах особенно, не любит блатных. Тем более блатных, за которых нужно, как правильно сказал Киса, отвечать.

– Зароете во дворе, посадите сверху елку, – глупо пошутила Ника, ободренная улыбкой белобрысого. Даже получилось посмотреть Кисе, а потом и Шпендику в глаза.

Рыжая особа хихикнула, прикрывая ладонью розовый от помады рот.

– Мне не нужна, я не командный игрок, – вяло сказала она и закинула ногу на ногу. – Но пусть остается, классная!

– Ну раз Медянка разрешила, вестимо, останется, – неожиданным тенором сказал парень в розовом. – Только я вот в отпуск скоро, трупаки мои на вас переедут…

– Я буду очень стараться! – воззвала Ника в пустоту, но тщетно. – Пожалуйста!

– Как бы чего не вышло, – хором затянули Киса, Шпендик и лопоухий. Последний даже со стула встал, явно собираясь откочевывать на свое более привычное рабочее место.

– Так, отставить цирк! – вдруг слегка повысил голос дядя Владя. Даже удивительно, как милостиво он молчал, лишь переводя темно-оливковые быстрые глаза с одного подчиненного на другого. – Какие все стали умные, мама моя… куда я попал?

Он поднял тон именно слегка, не начал орать, но Медянка села как школьница: руки на коленочках. Лопоухий замер сусликом с прижатой к груди кружкой, да и трое остальных как-то подобрались. Дядя Владя удовлетворенно сощурился и сложил пальцы шпилем – ни дать ни взять злой гений.

– Раз та-ак, – протянул он, – я просто вспомню, кто мне раскрываемость херит. Вот ему Ника и будет помогать.

– Херить дальше? – заржал Шпендик.

На него зашипели, но, судя по лицам, опера напряглись. Довеска в виде помощника, пусть симпатичного-остроумного, по-прежнему не хотел никто. Ника, кусая губы, ждала. Что-то в ней определенно отшибло: она даже не гадала, есть ли вероятность быть просто выгнанной с позорной табличкой «Ее не взяли на практику даже под дулом пистолета».

– А почему, собственно, вы так щедры именно к нам? – подал вдруг голос Киса и завертелся на стуле. – Есть же еще Алеф! Вон он!

– Да, точно, Алеф! – оживилась Медянка и ткнула наманикюренным пальцем куда-то себе за спину. Честными глазами уставилась на Нику: – К нему иди! Вот!

Ника машинально проследила за ее жестом. Вдали, в самом темном углу, за стеллажами и заваленным столом действительно сидел еще опер – крепкий темноволосый мужчина, на вид ровесник дяди Влади. Он единственный в этом дурдоме не проявил интереса к происходящему, и поэтому сразу Ника его не заметила. Он не повернулся, даже когда назвали его странное имя или прозвище; по-прежнему выстукивал что-то на клавиатуре. В зубах торчал окурок.

– Э, иноходец, новенькую подхватишь? – крикнул ему Шпендик, абсолютно не оправдывающий своего малогабаритного прозвища: голос как грохот пушки.

– Э-эй, иноходец, сколько говорить, что тут не курят? – простонал парень в розовой рубашке. – Я из-за тебя воняю!

– Извини, Цып, но ты воняешь сам по себе, у тебя ужасные духи, – тут же подколола его Медянка. – Женские?

– Да иди ты!

Они не успели начать цапаться, потому что дядя Владя, глухо рыча, подошел и просто отвесил обоим одновременно по смачному подзатыльнику. Ну совсем как профессор Снейп в каком-то из последних «Поттеров».

– С каждого спрошу, недоумки, – прошипел он на прощание и, шумно сопя, потащил Нику вперед. Неизвестный Алеф ждал, темно-зеленым свитером напоминая притаившегося крокодила. В спину неслось пакостно-радостное ржание.

Многие люди не растут. Ну вот правда, я не зря вспоминала разговоры про «Ты еще девственница? А? А?! А???» Перефразируя тупую шутку, можно вывести человека из школы, но школу из человека вывести сложно. Их таких полно – которые вымахали в здоровенных лбов и хвастают жизненным опытом. Чего-то добились в работе и завели семью. А где-то там, внутри, они так и остаются ею – школотой. Все реакции на уровне отбитых старшеклассников. Почему не придумать коллеге дебильную кличку? Почему не заржать над его ошибкой? А подшутить над тем, кто стесняется? Милое дело! И самое смешное – это ведь они даже не со зла, не самоутверждаются, не запугивают, не играют в «кто на стенку выше писает». Они просто считают это нормальным, естественным, таким аналогом обнюхивания задницы у собак. И ждут, что, попривыкнув, ты будешь делать так же.

Мои нынешние коллеги показались мне поначалу тупыми уебанами. Тупыми они не оказались, никто, хотя и звезд с неба не хватают. Шпендик с Кисой и Медянкой – мамонты-муровцы советской закалки; Лопоухий и Цыпа – задающаяся пиздливая молодежь из моей же академии, выпускники. И уже тогда я удивилась: почему все они употребляют заумное устарелое слово – «иноходец»? Тем более странно, что означает оно лошадь.

Теперь поняла. Они выучили этот набор букв специально, чтобы выделить того, кто этого заслуживал. Тем более у «иноходца» есть отлично подходящее моему наставнику значение.

Действующий не как другие. Алеф такой. Зря я переживала. Больше не буду.

У Алефа был нечитаемый взгляд: на начальника он смотрел без подобострастия, раздражения, даже интереса – будто просто анализировал, что тот сделает. Ника тоже его не заинтересовала, по ней взгляд – яркий, зеленый, почти неестественного цвета лесного мха – просто мазнул. По лицу, только по нему. Это сразу кое о ком напомнило, и ноги приросли к полу. Что тут у нас, яркие глаза + равнодушие к пышным формам? Только Крыса № 2 не хватало. Пусть лучше пялятся, чем проверяют на вшивость! Ну нет! Ника даже попыталась сама встретиться с Алефом взглядом, как-нибудь передать визуальную телеграмму в духе «Не шутите со мной» с робкой припиской «Умоляю…», но не успела: скучая, он откинулся на стуле и уставился в потолок. Весь его вид: мраморно-белая кожа, слишком крупные для казенной мебели плечи, могучая грудина и в противоположность – длинные, самые что ни на есть королевские пальцы – так и дышал чем-то древним и каменным. Уже не крокодильим.

– Ну эй, орел. – Дядя Владя приблизился, еще что-то пробубнил и пожал протянутую руку. Коротко велел: – Не дыми мне тут.

Алеф молча вынул окурок изо рта. Оглядел не без удивления – будто только заметил – и затушил в пепельнице, выполненной в виде человеческого мозга.

– Здравствуйте… – пролепетала Ника.

Молчание угнетало. То, что Алеф не среагировал на приветствие, расстроило еще больше. Да и дядя Владя не спешил начинать беседу в бодрой приказной манере, так характерной для него. Он переступил с ноги на ногу, набрал побольше воздуха. Искал выражения? Странно, за словом он, совсем как дочь, в карман обычно не лез.

– Алеф, что не штурмуешь мозг с другими орлами? – наконец поинтересовался он.

Алеф уже изволил сесть прямо, в этот раз солидно сложил руки на столе. Стол не был таким смехотворным, как стул, но все равно казался маловат для этого даже и не тучного, просто крепкого мужчины. Ника разглядывала его черные волосы, высокий ворот, широкие ногти и гадала, что же не так? Почему он производит такое впечатление?

– Я никогда этого не делаю, как вы помните. – Он вдавил окурок в пепельницу посильнее.

– М-м-м, – протянул дядя Владя. Он словно бы кружил рядом, пытаясь понять, с какого боку зайти. – Ну да, воспитывать тебя еще и воспитывать. Тогда о чем думал?

Да что за вопросы? Но Алеф с удивительной готовностью перечислил:

– О собаках, о детях, о шахматах и о том, какие интересные орудия убийства получаются иногда из шампуров… – Лицо его оставалось сонным.

– ШАМПУР! – заорал лопоухий опер на другом конце комнаты. – Точно же, это наверняка был шампур, там же была Шашлычная Ночь! Спасибо, дядь Алеф!

Ника не обернулась и потому успела заметить, как дядя Владя закатил глаза. Прокашлялся, наклонился, уперся в стол – чуть не сбил маленькую фарфоровую собачку, белого пуделя, стоящего в опасной близости от края. Ника ее едва поймала, машинально сжала в ладонях.

– Не знай я тебя, сказал бы: «Брось дешевые понты», – тихо произнес дядя Владя. Сейчас они с Алефом смотрели друг на друга в упор, и Ника буквально чувствовала, как мирность и праздность разговора улетают в ближайшую форточку. Воздух полнился молниями. – Но я тебя знаю, ценю и прошу в который раз с этими ебаными шах…

– Значит, нет.

– Значит, нет. – Плечи дяди Влади напряглись. – Поищи еще идиота. Найдешь – может, поболтаем, да и то не уверен.

Ника ничего не поняла, кроме одного: сейчас эти двое жутко недовольны друг другом. Пуделек, гладкий, крошечный, холодил ей кожу, добродушно смотря черными глазками из лодочки ладоней. Встряхнувшись, Ника хотела вернуть собачку на место, но не успела.

– Алеф, – дядя Владя распрямился и облизнул губы. – Такое дело… видишь девушку, да? – И он подтолкнул Нику вперед. Буквально заслонился ею, как щитом.

– Слепотой не отличаюсь, – спокойно откликнулся Алеф и кивнул Нике. – Здравствуйте. Спасибо, отдайте, пожалуйста.

– Здравствуйте… – повторно пролепетала та, борясь с иллюзией: глубокий голос ей знаком, где-то она его и раньше слышала. – Отдать… А! Его? – Она протянула пуделя.

– Его. – Теплая шершавая ладонь коснулась ее руки. – Французский фарфор, сороковые годы, осталось только найти черную пару. А вы…

– Я курсант Белорецкая! – поскорее выпалила Ника, решив не терять ни минуты и не надеяться больше на дядю Владю. – И может, вы могли бы…

– Курсант? – задумчиво протянул Алеф. – А имя есть у вас, курсант?

– Да. – Поняв, что сморозила глупость, она в который раз опустила глаза, но только на секунду. – Ника. Просто Ника. А пудель… пудель красивый очень, вот.

Она ничего не понимала в пуделях. И черт с ними. Он не улыбнулся, выражение лица снова было непроницаемым.

– Приятно познакомиться, просто Ника. Я Александр Федорович. Просто Алеф.

Дядя Владя хмыкнул – как показалось Нике, удовлетворенно. Видимо, знакомство проходило лучше, чем он ждал. Или хотя бы быстрее.

– Ну вот видишь, у тебя сегодня день приобретений, то пуделя, то напарники! – решительно заявил он и опять склонился над столом. – Алеф, Нику я официально закрепляю за тобой, отныне ты – ее наставник и защитник. Не обсуждается.

– У-у-у, таки попал! – заржал Цыпа на другом конце помещения.

Лицо Алефа не менялось, он только бережно взял пуделя и переставил поближе к пепельнице, провел по его голове указательным пальцем почти с нежностью.

– Вот оно что… – Ника уже подумала, что все не так плохо, робко заулыбалась, когда он вдруг холодно, как нечто очевидное, спросил: – Батюшка ее застраховал?

Опять. Только почему-то еще гаже, унизительнее. Ника, кажется, покраснела, в глазах защипало, колени свело. Конечно, он тоже знал, чья она дочь. Вот только ей уже надоедало переживать, она начинала злиться – на дядю Владю, на отца, на новых коллег и особенно – на этого, который гладит по головам фарфоровых пуделей, ласково, словно живых собак, а с ней… с ней… Да сколько можно?

– Да! – Она тоже склонилась к столу, чтобы смотреть на Алефа вровень. Глаза вблизи были еще более чудные. – Да, моя страховка – мозги и навыки. Сами увидите.

Она ожидала прямо-таки волны гиеньего смеха со спины, но там, наоборот, стало тихо. Не шептались. Не шутили. Ника покосилась на дядю Владю, спохватившись: не перегнула ли? Разве так заступают на практику? Но тот неожиданно широко, знакомо улыбнулся и потрепал ее по макушке. «Молодец», – прочла она в этой улыбке.

– Она у нас умница и лучшая ученица, – заговорил он, распрямляясь и скрещивая руки на груди. – Еще спасибо потом скажешь, Алеф, так что выкобенивайся поменьше.

– Есть, – лаконично ответил он. И только после движения его бледных губ Ника очнулась: она-то так и нависала над будущим начальником, лохматая, красная и злая. И пялилась, пялилась на него, будто готовясь не то сожрать, не то сжечь.

– Пойдем, Ника. – Дядя Владя потянул ее за локоть. – Побеседуем в кабинете, а он тут пусть с пуделями своими целуется. Алеф, сколько их там уже у тебя?..

– Недостаточно, – довольно маниакально ответил тот, и коллеги опять загоготали.

Дядя Владя тоже хмыкнул, махнул рукой и кивнул на неприметную дверь у противоположной стены. Казалось, разговор окончен, можно выдыхать. Но голос Алефа снова настиг Нику, стоило отойти лишь на несколько шагов.

– Владь, – он внезапно заговорил на «ты», да еще так фамильярно? – Дела нужно объединять в серийник, пока не поздно. Подумай об этом. И похлопочи.

Дядя Владя замер. Сжал губы, выругался, кажется, но так и не обернулся. А вот Ника через плечо глянула – и увидела, как Алеф, поднявшийся со стула, что-то клеит к стене возле рабочего места. Ника присмотрелась, даже немного вернулась. Почти сразу она узнала изображенного на фотографии мертвого человека и вздрогнула. Что?

– Зачем вам?.. – Она торопливо прикусила язык. Алеф прилеплял поверх плана округа снимок трупа, обнаруженного ею во время давнего ночного дежурства. – Это…

– Дружок, а ты нас точно ни с кем не путаешь? – ответил, в свою очередь, дядя Владя. Тишина вокруг опять повисла тяжелая, липкая, как подмерзшие гроздья винограда. Дядя Владя злился. И нервничал. А остальные, судя по оцепенению, это чуяли.

Ника все рассматривала импровизированную «выставку», совсем в духе американского кино: кнопки, нитки, стикеры. Две фотографии рядом с той знакомой изображали парня и девушку, изувеченных так же: будто кем-то растерзанных. Парень лежал, а точнее, скорчился в крошечном помещении, похожем на туалет. Девушка была еще и посиневшая, распухшая. Бросили в реку? Ника перевела взгляд ниже и наткнулась на еще один снимок, фото глубоких-глубоких рытвин на асфальте. Рядом сиротливо белел кусок бумаги с именами и датами. Алеф разгладил его и накрыл ладонью.

– Три трупа с одинаковыми повреждениями и однотипной деформацией пространства, Владь. Аномальной деформацией. Ничего не напоминает? Это говорит о…

Дядя Владя заговорил резче:

– Тебя не просили это классифицировать. Даже если это серийник! А еще подумай-ка: такие разные дислокации, люди, да там вплоть до гражданства…

– А фигуры? – Алеф показал на несколько распечаток. Там Ника увидела старинные шахматные доски. – Те пешки, которые бросили возле трупов. Я обращался к специалистам по антиквариату, они говорят, работа эксклюзивная, авторская, не поддается вменяемой атрибуции. Не русская и даже не европейская. След ведет на Восток.

– Восток… – Дядя Владя сузил глаза. А потом опять сжал Никино плечо. – Дело тонкое. Оставь, пожалуйста, эти домыслы где-то подальше от нашего порога. Вообще не понимаю, почему ты… – он не смог подобрать слов, – тебя…

– А никого не должно? – тихо, почти как эхо спросил Алеф. – Уверен? И ты уверен, что это ничего, вот совсем ничего тебе…

– Хватит! – Дядя Владя сделал какой-то хлесткий жест, будто отбил ребром ладони летящий бумеранг. Желтовато-смуглые щеки его пошли неровными красными пятнами. – Правда, Алеф, хватит. Издеваешься? Если думаешь, что у меня не свербит, то…

– Так в чем проблема, Владь? В чем? Ты довольно высоко взлетел.

Тяжелые, ослепительные, злые глаза. От них хотелось спрятаться, и явно не только Нике. Даже грозный Шпендик втянул в плечи голову.

– Пошли, – бросил дядя Владя, проигнорировав последние слова. – Работай, Алеф. С тем, что действительно касается тебя. Помоги молодежи с шампуром, например.

Дальше Нику потащили вперед, как упрямую козу на веревке. Но взгляд Алефа все еще, казалось, жег им обоим спины. Точно спасаясь от этого взгляда, дядя Владя грохнул дверью, как никогда не грохал дома. Со стены что-то посыпалось.

– Ох… – Стремительно пройдя узенький, как обувная коробка, опрятный кабинет, он буквально завалился на стул. – Не поверишь, Ник, каждый раз поговорю с ним просто, а чувствую себя как после расстрела. Смотрит, а внутри перекручивается. Подарочек…

Ника молчала. Она не решалась ни кивать, ни спорить. Между молотом и наковальней – будущим начальником и будущим наставником – оказаться не хотелось.

– Прости уж, если он сильно тебе не понравился, – продолжил дядя Владя, бесцельно выдвигая ящики стола, заглядывая в них и снова задвигая. – Но, знаешь, лучше он, хотя бы точно не будет приставать. Джентльмен, вот так! Кхм… – Взгляд робко скользнул ниже ключиц Ники. – Извини, но в твоем случае это правда важно. Нет, у меня все ребята приличные, но… но…

Ника и на это промолчала. Что тут скажешь? Дядя Владя всегда опекал ее несколько чересчур. Как вторую дочь. Если можно представить себе отца, который сочетал бы черты того самого Северуса Снейпа и гуся Бориса из любимого Левой мультика «Балто», то вот же он – дядя Владя.

– Почему этот Алеф такой нелюдимый? – чтобы не застрять в унынии и не дать себе разозлиться, спросила Ника. Она наконец отмерла настолько, чтобы пройти к свободному стулу и присесть. – И почему «Алеф»?

Дядя Владя вздохнул:

– Марти придумала. Она иногда тут трется в свободное время, всегда терлась, вот и прицепилось, а он не против. «Алеф» – буква финикийского алфавита, изображалась как бык. Алеф у нас и есть бык. Древний, как эта Финикия, но на нем еще можно бревна возить. Древний, конечно, по сравнению со Шпендиком, с Медянкой, с тобой, в конце концов. Давно начинал, был эдакой звездой сыска, похлеще киношного Жеглова… знаешь Жеглова? Знаешь, умница. – Дядя Владя устало потер глаза. – В общем, кто только этого быка не знает. Кому только не помогал. Связи отличные, и в силовых структурах, и повыше, и на периферии. Защитнички влиятельные есть. Некоторые долги, знаешь ли, не отрабатываются. Даже странно, на самом деле, что он пока не нашел на мою голову… – Дядя Владя осекся, махнул рукой, но заметно помрачнел. – Неважно, забей, Ник. Так, творятся в Москве кое-какие делишки, которые его амбиции будоражат…

– Знаю, – просто сказала Ника.

– Знаешь? – глаза дяди Влади недобро сузились. – И что же?

Она спохватилась, поняв, что не стоит говорить «Это я нашла таксиста и тоже о нем думаю». Чего доброго, останется вообще без наставника: не пустят даже к Алефу, заявив «Значит, ты будешь ему потакать». И Ника пожала плечами:

– Ну, слушки по академии ходили про труп… у реки. – Надеясь, что расспросов не будет, она скорее перепрыгнула на другое: – А что остальные пятеро ваших? Вместе сидели, столов, что ли, не хватает?

– Да нет, – рассмеялся дядя Владя, слегка расслабляясь. – Нет, малыш, это старая школа мозговых штурмов. Иногда они обсуждают сложные или тупиковые дела вместе. И ты обсуждай, быстрее станешь своей. Голова-то у тебя варит.

Ника кивнула. Эта идея показалась ей неплохой. Дядя Владя не сводил с нее глаз.

– У Алефа, как ты могла заметить, тоже, он на лету схватывает, даже если не в теме вообще. Эх… – он вздохнул, – жаль его даже. Ну никаких коммуникативных навыков.

– Никаких чего? – растерялась Ника: обычно дядя Владя выражался попроще.

Тот ухмыльнулся одновременно добродушно и хитро:

– Марти же с девчонками другими деловой этикет изучает. Вот я и нахватался.

Марти… Ника слабо улыбнулась. С подругой они в последнее время не очень много виделись, зато часто переписывались. У отца в отделе Марти и правда бывала нередко, всех тут, кстати, знала. Интересно, что скажет, узнав, кто Нике достался в наставники? И все же сердце предательски кольнула давняя мысль: «Жаль, я не там. Не с ними всеми».

– Не грусти. – Все-таки дядя Владя был чертовски проницательным. Протянул руку через стол, потрепал Нику по запястью. – Друзья разным проверяются и разными дорогами тоже. Понимаю, ты скучаешь. Но у нас тут неплохо. Иногда.

Она подняла глаза и улыбнулась снова. Опять подумала об угрюмом Алефе. Облизнула губы. Эх. Почему нельзя быть помощницей дяди Влади?

– Ладно, пойду… познакомлюсь с ними еще немного?

– Иди. – Дядя Владя улыбнулся. – А если что, забегай ко мне и лезь под стол. Как когда вы в детстве в прятки играли.

Ника рассмеялась и пошла к двери. Страх немного ее отпустил.

Когда брала тетрадку, думала: «Ну, опять попрет». Всякое дерьмо. Из моего мозга. Буду жаловаться, как было тяжело вливаться в рутину, как я оказалась не готова видеть расчлененку и особенно – слушать признательные показания тех, кто ну вот совсем, ни хера не раскаивается. Сыновей, убивающих старых родителей за квартиры. Жен, травящих мужей. Дикие совершенно штуки вроде пацана-десятилетки, который выкинул с балкона новорожденную сестренку – к маме ревновал. Были, конечно, и нетривиальные дела вроде тяжких телесных, которые нанесли друг другу два актера прям на репетиции «Трех мушкетеров» в театре и жуткий совершенно случай, когда врача-хирурга дошантажировали до убийства пациента – муниципального депутата. Но в основном семейная, бытовая, дружеская грязь. Марающая все на свете, выматывающая и заставляющая сомневаться, с хера ли я вообще пошла на эту работу. Человечество… если так, чисто посмотреть на дела, которые тащим мы с Алефом, в человечестве можно и разочароваться. Оно завистливое, мелочное, жадное, ревнивое, тупое. Пару раз я это даже высказала – когда были срывы. А срывы у меня были, серьезно, я рыдала как мразь, а Киса, Медянка и даже Шпендик меня успокаивали. Мы вообще быстро поладили, быстрее, чем я думала. Даже не знаю, как я прошла их проверку на прочность, но я прошла. Алеф… с Алефом посложнее. С другой стороны, от него я в предпоследнее свое рыдание услышала кое-что до хрена философское, но верное:

– Потерпите, Ника, – да, мы старомодно на «вы», хотя с остальными давно «тыкаем», – скоро вы сломаетесь.

– Сломаться плохо, – проныла я, решив не признаваться, что уже ощущаю себя ебаными руинами.

– Все мы однажды сломались и срослись, – тихо возразил он, и остальные вдруг закивали, как ученики буддийскому старцу, – каждый на своем деле.

Так примерно и вышло.

Вообще Алеф быстро начал казаться милым – местами. Да с первого дня, когда я влетела в кабинет с криком «Курсант Белорецкая прибыла!», а он молча вручил мне новенькую кружку с эмблемой МВД и коробку сливочной помадки. Собачки на его столе уже не было, но оказалось, что он правда коллекционер. У него две вышки, вторую он получил после тридцати – когда, как это сейчас говорится, «выгорел» в МУРе. Стал искусствоведом, специалистом как раз по декоративной керамике. Потом понял, что «дорога мента» (это шутка Шпендика) зовет назад, и вернулся, но к карьерным высотам больше не стремится, так, сидит рядовым опером и отмахивается от повышений. Ходят разные разговоры о том, где именно Алеф «выгорел», одна версия краше другой. Но пока это загадка. Мне он не открывается, хотя я хотела бы узнать его поближе. Очень.

Очень-очень.

Очень.

Блядь… ну уже ведь понятно, что я крупно так попала, правда?

Вляпалась. Как еще никогда.

Вот коза!

Сигарету она зажгла с фильтра – и тут же закашлялась от запаха, напоминающего жженый пластик. Вторую – уже правильно, но обожгла пальцы, зашипела, на глаза навернулись слезы. Раньше Ника не пробовала курить и сейчас не почувствовала облегчения. Ну разве что от мокрых соленых дорожек, побежавших наконец по щекам.

Она запретила себе реветь и продержалась несколько недель, несмотря ни на какую жесть. Втянулась, можно сказать, влилась в коллектив и ни разу не воспользовалась соблазнительным предложением дяди Влади спрятаться под стол. Пережила свое первое убийство при задержании. Переживала все матюки от следаков прокуратуры. Все угрозы друзей подозреваемых. Все «плохие дни» Алефа, когда он внезапно становился чернее тучи, переставал разговаривать с ней, зато начинал остервенело метаться по помещению, заглядывая через плечо каждому оперу по очереди и раздраженно подсказывая «очевидные» с его точки зрения рабочие ходы. Да в общем-то, все Ника пережила довольно стойко и собиралась переживать дальше. До 7 октября. Его она тоже пообещала себе пережить, но пока не могла. Не смогла за день. За два. За неделю.

Потому что все-таки оказалось, что всем плевать. В глобальном смысле – плевать.

Каждого – и Кису, и Шепендика, и Медянку, и Цыпу, и Лопоухого – устраивало его болото. А она так не могла.

Она не знала, сколько провела на скамье у здания. Что торчит здесь долго, она поняла, лишь ощутив, что руки закоченели, а по щекам бегут уже не слезы, а капли дождя. Все разошлись. Остались только дежурные, и наверняка они уже распивали чай с печеньем, вареньем и сгущенкой. Ника могла и дальше сидеть – хоть до утра. Она затянулась в последний раз, выбросила сигарету в урну и со вздохом откинулась на спинку скамьи, подняла голову к небу и дождю.

Она написала Марти, еще когда все узнала, но Марти, в общем-то, тоже оказалось плевать. «Жалко, да, пиздец, но я так и думала, что ее грохнут», – сказала она и побежала на пару. С Сашей и Асей Ника даже обсуждать ничего не стала: те не интересовались. Вот Макс… Макс бы понял. Макс бы матерился и орал, сказал бы, что это омерзительно, несправедливо и так нельзя, сказал бы, что… Но Макса и его большого сердца рядом не было. Дэн тоже сказал: «Жалко», не таким раздраженным тоном, как Марти, но еще хуже – беспомощно. А Левка с Крысом, как всегда… как они там говорят?.. рационализировали в духе «Ты же понимаешь, что расследование заглохнет, и быстро, ну или посадят – кто под руку попадется?» Ника понимала. Но почему-то оказалась не готова ни к этим словам, ни к словам коллег.

«Мы птицы не этого полета. Это все вообще не наша компетенция. Иди работай, у тебя там поножовщина на корпоративе, а с журналистами такими они сами».

И Ника пошла. Но справиться не могла до сих пор. Хотя и сама понимала про птиц.

Во внутренний двор кто-то вошел. Ника тупо наблюдала за этим высоким человеком, не узнавая его, – потому что видела сквозь пелену. Он заметил ее и вроде бы пошел навстречу. Она не шевельнулась.

– Вы?

Ника узнала Алефа, но даже промаргиваться не стала. Вяло приподняла левую руку, пошевелила пальцами в знак приветствия и почтения, на большее почтение была пока не способна. Остановившись рядом, Алеф наклонился и заглянул ей в лицо.

– Мне казалось, ваш рабочий день кончился, – звучало почти обеспокоенно. Удивительно, с чего вдруг?

– И ваш, – эхом отозвалась она, все-таки села попрямее и всмотрелась в мелкие морщины вокруг его глаз. В который раз отрешенно подумала: а ведь симпатичный, напоминает какого-то актера из-за неизменной трехдневной небритости, и синеватого отлива в черных волосах, и квадратно-мужественных черт. Инородно смотрится здесь, посреди двора ОВД, инородно смотрится рядом с другими операми, инородно… инородно живет с этой своей коллекцией фарфоровых пудельков. Интересно, знает ли он вообще, что случилось 7 октября, точнее, придал ли этому хоть какое-то значение?

– У вас нет зонта? – Алеф явно понял, что сама Ника разговор не продолжит.

– Есть.

– А почему вы плачете? – Он все-таки присел рядом.

– Так. Грустно.

Они замолчали – Ника была благодарна за это. Подняла дрожащую руку, запустила себе в волосы, пропустила пряди меж пальцев. Вспомнила школу – как пялилась на косичку-колосок Алины Остаповой. Вспомнила детские мысли: «У меня волосы намного лучше, я тоже хочу косу, нет, две, жалко, папа не умеет!» Вспомнила, как увидела ее – женщину с короткими, серыми и такими стильными волосами – и прочла первую пару хлестких статей о Чечне. И все-таки вытащила из памяти уже подростковую, наивную, жалкую мысль: «Раз мамы у меня нет и я могу выбирать… Вот бы она была моей мамой».

– И все-таки, Ника, – снова тихо заговорил Алеф. Было похоже, что он очень аккуратно, с усилием подбирает слова. – Вас обидели? Это нехорошо. Я за вас отвечаю.

– Потому что я генеральская дочь? – Она почти оскалилась. Не хотелось вот этого всего сопливого дерьма, не хотелось внезапных напоминаний о собственно блате, которых больше не позволял себе даже щепетильный Киса.

– Потому что вы мой напарник. Вас так это удивляет?

«Напарник». Не «подопечная», как говорит дядя Владя. Ника, опять испытав слабое подобие благодарности, заставила себя твердо посмотреть Алефу в лицо.

– А вы не бойтесь. Не обидели. Я просто сломалась. Вы можете мной гордиться.

Он почему-то только вздохнул и прикрыл курткой ее макушку. Ника вдруг подумала: теперь, если бы кто-то посмотрел на них со спины, он увидел бы одного очень толстого человека, ссутулившегося и спрятавшего голову в высоком воротнике. А запах одеколона от куртки чудом вернул чуть-чуть самообладания. Стало легче дышать.

– Я горжусь, Ника. Очень, правда, вы так стараетесь, и… – начал он, но она перебила, сама не понимая, кто, зачем тянет ее за язык:

– Александр Федорович… Анну убили. Вы знаете?

Быстро замолчала, стиснула зубы, готовая ко всему. К «Жалко», к «Не поймают», к «Тебя не касается» и даже к «Нечего было лезть, куда не просили» или к «Мерзкая шавка и иностранная шпионка». Ссориться с Алефом, как и с кем-либо другим, из-за этого она не собиралась, рвать рубашку на груди и искать способы приобщиться к этому расследованию – тоже. Да, да, понимала она про птиц, про столичный главк. И про остальное понимала, не ждала, что пройдет день, два, неделя, месяц, даже год – и будет суд. Она просто… не могла молчать. Хотя бы сама с собой. Наверное, так.

– Знаю, – просто сказал он и потер глаза. Вытащил из внутреннего кармана сигареты и зажигалку, закурил. Выдохнул тонкую сизую струю дыма вперед. – Отвратительно и подло. Начинаю, знаете, немного сомневаться в своем прежнем убеждении.

– Каком? – без особого интереса, но благодарная уже за искреннюю тоску в этих словах, спросила Ника. И вздрогнула, услышав:

– Что наш мир – и новый этот государственный строй в частности – довольно прогрессивен и идет к большей справедливости.

В груди екнуло раз, другой – Ника даже не сразу поняла почему. А потом дошло: она это слышала. Довольно давно слышала, в начале лета еще, когда… когда… ой.

– Мы много молчим, – только и сказала она, а в голове все прокручивала его интонации. Да точно же, точно, блин, вот откуда она знает этот голос! – А кто не молчит, те умирают. Как в каком-то сраном… вестерне. В собственных подъездах, застреленные, брошенные.

– Сраном, – Алеф слабо усмехнулся. – Киножанр чудеснейший. Но да, похоже.

– Нашей жизни не хватает этого сюжетного хода, – решившись, тихо заговорила Ника. Понимала: засмеют. И плевать. – Ну… когда в захолустье, где царят дикие беззаконные порядки, вдруг приходит он или они – законник или законники. С сияющими револьверами и четким пониманием, что и как нужно исправить. Кого собрать вокруг себя – всяких храбрых газетчиков вроде… вроде Анны… хороших священников, врачей, просто адекватных людей, умеющих сражаться… И вот они побеждают врага и выметают всю мерзость. И начинается счастливое будущее. Здорово, правда?

– Но мы живем, а законников нет. – Алеф посмотрел ей в глаза, повернув голову. Пепел с сигареты падал на мокрый асфальт. – В лучшем случае есть катарсис от гибели тех, кто хотя бы пытается.

Катарсис. Ну все. Точно.

– О черт, – только и сказала Ника, поймав себя на безумном и необъяснимом подростковом порыве – просто засосать его, так сделала бы Марти. Прямо сейчас. Вместо этого она опустила голову, закрыла лицо руками и стала тереть щеки, чтобы приливающая кровь выглядела менее внезапной. – Да. Да, точно.

– Вам нравились ее расследования? – спросил Алеф после недолгого молчания. – Мне тоже, пожалуй. Разбивали розовые очки, заставляли думать…

– А вы не похожи на человека в розовых очках, – не удержалась Ника.

– И все же перестройка на многих их нацепила, хотя вы, наверное, не совсем себе это представляете.

– Слишком юна, слишком глупа, – Ника постаралась сказать это с едкими нотками Марти, но помимо воли своей рассмеялась. Алеф посмотрел серьезно.

– Простите. – Он помедлил. – А если по теме… Ника, я вас понимаю. Очень хорошо понимаю. Это чувство беспомощности. Это осознание, что лично ты ни на что не можешь повлиять. И это… жжение. Оттого, что вмешаться очень хочется.

Ника кивнула. И они замолчали, думая каждый о своем.

Он понимал. Мне ли не знать? Все это время у нас правда было до хрена работы, но Алеф не переставал думать о делах, связанных с расчлененкой и шахматными фигурками. То добавлял что-то на свою стену, то убирал оттуда; вел досье по жертвам; плодил на столе книги по восточному антиквариату и почему-то по оккультизму. Когда он поделился некоторыми подробностями, думать стала и я. Но мне и сейчас сложнее прощупать закономерности, я не такая умная. Может, я бы и не пыталась, но эти изодранные тела, с которыми так перекликаются мои детские кошмары… уже не вестерн, а триллер. И я даже примерно понимаю, почему Алеф не может оставить это так. Ему все это кажется какой-то жестокой игрой, он боится – точнее, уверенно утверждает, – что скоро трупов станет больше. Есть в его реакции и что-то еще – на это намекал дядя Владя. Но вот туда меня точно не пускают. Интересно, пустят, если я смогу с ним замутить? С Алефом, Марти! С Алефом, не с твоим батей!

Шахматы вызывают больше всего вопросов: три старинные пешки из дорогого набора. Три человека стали фигурами на непонятной доске маньяка без лица и имени. Мне эта доска даже представляется: клетки черно-белые, буквы и цифры в золоте. Игроки расставляют фигуры – одну за другой, медленно, с паузами. Но вижу я только «черную» половину и тень «черного» игрока. «Белое» скрывает мрак. Может, и нет там ничего белого?

Первой убили Ларису Минину, довольно молодую женщину, сотрудницу цветочного магазина. Ее сначала загрызла какая-то тварь, потом тело бросили в реку. Обсидиановую пешку извлекли из горла. Что о Ларисе известно? Одинокая, ни родителей, ни мужа. Одевалась необычно, была обожаема клиентами, занималась танцами. Хозяйка сети «Имя Розы» звала ее Персефоной, убивалась из-за ее смерти: Лариса, по образованию биолог, выводила для сети какие-то до фига уникальные сорта цветов. «Ну, странненькая она была. Ну, молчаливая. Ну, с секретами. Я ничего о ней не знала, но она казалась таким солнышком, даже в своих готичных платьишках! А какой сорт роз мне подарила! Мир праху…»

Второй пешкой стал вот тот самый тип, которого мы нашли с Т.И. Петр Нагарин, таксист. Вообще неинтересная личность, ну разве что тоже одиночка, да еще коллеги по таксопарку звали его в шутку Извозчиком без головы: лихачил, но ни разу не попадался ГАИ. Хороший служащий, спортсмен – разряды по стрельбе и по плаванию. Реконструктор, каждый год принимал участие во всяких таких фестивалях, где отыгрываются русские имперские сражения: из войн с Наполеоном, с турками, со шведами. Вроде адекватный. Не привлекался, на работе был на хорошем счету, несмотря на свою тягу к скорости.

Третий убитый из этой пресной картинки выбивается – итальянский режиссер с русскими корнями, Фредерик Самойлов, снимал артхаусные драмы. Летел в Милан на фестиваль, нашли в туалете самолета с такими же ранами, с зажатой в кулаке фигуркой. Говорят, был «красавец-мужчина»: по-итальянски смуглый и темноволосый, по-русски сероглазый. Очень нравился женщинам. Единственная странность – боязнь огня и даже фотовспышек, все отмечали: фоткать он себя запрещал, мог просто броситься на папарацци и сломать технику, мог ударить. Врагов не имел, хотя не знаю, правда ли, что в мире кино все на ножах и прирезать Самойлова мог завистник? А достать точную копию первых пешек, чтобы как-то что-то подстроить? Да нет, хреномуть…

Я думаю о них не меньше, чем об Анне в последнее время, – потому что они ближе. Очень жаль, что мы пока никак не можем во все это влезть. Впрочем…

Ладно. Свои тревоги я оставлю при себе. Маленькая девочка внутри меня уже почти перестала подавать голос. Она не боится ни кровожадных собак, ни злых людей. А особенно сейчас, когда она определенно влюбилась. И нет у нее больше воображаемой мамы, на которую она могла бы оглядываться в надежде мелькнуть однажды положительным персонажем в ее репортаже.

Покойтесь с миром, Анна. Я не защитила вас, но буду защищать других.

16.11.2006. Ася

Не спится, грустно, вот я и пришла. Настроение мое меня совсем что-то в последнее время не слушается. Какая-то тряпичная дурочка. Нелепая.

Взять хоть это – вечно я о себе да о себе, а почитаешь ту же Нику – умрешь: человек преступников ловит, за Политковскую переживает, хорошо выглядит, строит отношения всякие разные, и даже с мужчинами постарше. И я подумала… Эх. Да неважно. Про отношения – точно.

А чего я хотела? Я поступала плохо, замыкаясь от друзей, поступала плохо, игнорируя эту тетрадку, – а теперь плачу, понимаю, что я и свою жизнь как-то игнорирую. Моих записей здесь мало, а Макс ведь вкладывал душу в Сокровище. Что он будет читать, когда приедет? Разве правильно, что на наших страничках совсем нет меня? Я постараюсь исправиться. Вот, например, можно все-таки записывать сны. Не новые – так старые.

Часто вспоминаю один, очень яркий. Там был лев – красивый, золотистый, с огромными лапами. Я лежала у него на спине, уткнувшись в гриву и грея в ней ладони, как Люси в «Хрониках Нарнии». Лев шел через зимнюю долину. Белый снег, белое небо, белые следы лап и золотая грива. «Держись, девочка, – говорил лев. – Только не поддавайся». А я откуда-то знала, что никого больше нет, все мертвы: мама, сестра, ребята. Осталась только я, а скоро не будет и меня: мы со Львом уйдем туда, где снег соединяется с небом. Но дойдем ли? Я провела ладонью по боку своего Льва и ощутила что-то теплое, липкое…. Пальцы были в крови. Я закричала, упала с его спины, набрала полный рот снега, который тоже был железно-соленым… ужас. А потом его покрыла сеть кровавых трещин, и он как бы взорвался изнутри. В следующий миг я была уже без Льва, лежала в зале, пол которого был расчерчен клетками. Золотые буквы у стен складывались в имена, но имена постоянно менялись.

Это летом было, незадолго до того, как мы закончили школу и Макс уехал. Тревожно стало, холодно, я проснулась, а оказывается, мой щеночек влез на меня и придавил. Наверное, поэтому сон испортился. Зато сказка из него могла бы и получиться. Но знобило меня потом весь день, я даже решила, что заболела. А теперь думаю, что, как Кай из сказки, просто начала промерзать изнутри. Может, мне в сердце что-то попало? Но откуда?

Ну вот. Опять ною. А ведь в прошлой записи обещала стать лучше. Ненавижу себя. Ну может, время такое? Ноябрь… темный-темный месяц, темнее ничего нет. Так, кстати, самые разные люди говорят: и Марти, и наш новый ректор, и Зиновий, и всякие умные дядьки и тетки по телику. Почему, интересно? Может, потому, что в самом названии есть вот это горько-вопросительное «но я…», а продолжение каждый находит сам? Глупый. Неправильный. Скучный. Жалкий. Недостаточно творческий.

Или всё и сразу.

– Холодно… – пробормотала Ася и поежилась. – Ненавижу зиму.

– Раньше ты ее, кажется, любила, – поднял голову от наброска Дэн.

Опять он рисовал любимых джедаев из «Призрачной угрозы»: грустного длинноволосого дядьку и юношу с тонкой косичкой. Сцену еще такую унылую: первый умирал у второго на руках. А сверху падали снежинки, уже обведенные серебристой ручкой. Красиво, но какой же ужас. Ася ненавидела ту сцену, а еще испытывала что-то вроде стыда, вспоминая, как Макс почти полностью утащил ее в один из брошенных романов.

– Раньше я много чего любила, Дань. – Она с усилием отвела от скорбной космической пьеты глаза. – Сейчас зима меня бесит.

Они сидели в «Бараньем клыке» и ждали остальных, собираясь запоздало (очень, недели на три) отметить день рождения Крыса. Поскольку он ненавидел этот праздник, событие окрестили «днем выпивона». Против этого Кирилл устоять не смог. Новый Кирилл вообще был в этом плане попроще старого: не усмехался и не ощетинивался, слыша что-то вроде «Мы по тебе соскучились» и тем более «Мы хотим тебя поздравить».

– Эй, – окликнул их Зиновий. – Мне бы помочь. Надо принести бухла из кладовой.

– Конечно. – Дэн вскочил и нырнул за стойку, к проходу в подсобку.

Скетчбук остался лежать раскрытым и снова приковал взгляд. Кровь на длинном одеянии Квай-Гона, или как его, была слишком реалистичная. Ася даже потрогала ее пальцем, но подушечка, конечно, осталась сухой.

Дэн не оглянулся, ныряя в маленькую темную дверку. Кажется, он рад был больше не разговаривать, почувствовал, что Ася не в духе. Она вздохнула, встала и, испытывая жуткую вину за свой тон и настрой в целом, поплелась следом. Замешкалась около полупустых полок с алкоголем и с облегчением поймала себя на живом чувстве – любопытстве. Эта обшарпанная дверка… Зиновий с его гиппопотамоподобной комплекцией проходил в нее с трудом, Дэну пришлось пригнуться, а вот для Аси проем оказался в самый раз. Забавно. Неужели заведение придумывалось под какую-нибудь миниатюрную барменшу? А из нее, Аси, вышла бы барменша? Ну-ну. Размечталась.

Ася отмахнулась от глупостей, зашла и оказалось в длинном, таком же обшарпанном коридоре. Растерялась: других дверей здесь было как-то много, с десяток, все – такие же невысокие и узкие, разноцветные, с огромными замочными скважинами. Вокзальные кладовки? Почему так много? А вот и дверь покрупнее, а вот вообще до потолка… Ася подергала ближайшую ручку, от зеленой и почти круглой двери, но безрезультатно. Подергала вторую, от угольно-черной – та поддалась. В комнате клубилась кромешная тьма, такая, что стоило протянуть через порог руку, и рука пропала. По спине почему-то побежал холодок.

– Эй? – позвала Ася в тишину.

Тишина отозвалась гулом, в черноте замерцали голубые огоньки. Ощутив, что в висках покалывает, Ася выдернула из густого мрака руку, захлопнула дверь и отступила. Видно, она чуть не забрела в какую-то комнату с сигнализацией. Или в пункт пожарной безопасности? Так или иначе, туда ей было не надо. Но как все-таки странно… Будто это не реальность, а скорее коробка, полная реальностей. «Коробка реальностей», ого. Могло бы быть хорошее название для истории о путешественниках между мирами.

Пройдя дальше, завернув за угол и перестав уже удивляться почти аномальной длине коридора, Ася не без облегчения услышала знакомые голоса, позвякивание и бульканье:

– Эту? – спрашивал Дэн.

– Та-ак, – деловито басил Зиновий. – Нежнее, салага. Этот виски дороже твоей почки!

Они стояли в паре шагов и возились в кладовой. Бармен неторопливо доставал с полок бутылки и часть выставлял на пол – видимо, чтобы потом убрать обратно, – а часть передавал Дэну. Тот уже опасно пошатывался. Ася скорее подошла и протянула руки:

– Дай мне что-нибудь!

Зиновий окинул ее взглядом и хмыкнул:

– А рожать? Иди, малышка, погуляй, сами справимся.

Ася обиделась, но Зиновий мирно ей улыбнулся и предложил:

– Потом красиво их расставишь. Сами донесем, немного надо.

Она сдалась: ей еще не удавалось переспорить Зиновия, а может, она просто не проявляла достаточно упорства. И все-таки взяла досада: во-первых, почему такое никогда не слышат Марти, Сашка и Ника, а во-вторых, зачем тогда звал-то? Или хуже, ее он вообще не звал, только Даньку? По тому оклику ведь не поймешь. Ася надулась, хотела вернуться в зал, но решила сначала прогуляться до конца коридора. Там виднелась последняя дверь – белая, сбитая из толстых досок, явно новая, почему-то манящая, как магнит. Ася прищурилась. Слепящая белизна вернула в летний сон про льва.

Деревянная поверхность оказалась шершавой, но ледяной – тоже как снег. Голоса от кладовой резко стали тише, будто у телевизора отрегулировали громкость. Ася украдкой оглянулась на Дэна и Зиновия, убедилась, что они заняты бухлом, взялась за медную ручку двери и повернула. Раздался скрип. В лицо неприветливо повеяло сквозняком.

Разочарования можно было и ожидать, а она-то думала, успела вообразить себя Алисой в Стране чудес! Нет, ничего особенного: голый двор, припорошенный снегом. С трех сторон вокзальные стены, с четвертой – бетонный забор, отгораживающий пути. Все, как и должно быть, только асфальт непонятный.

Ася сделала робкий шажок. Местами покрытие было очень светлым, местами – почти черным, и все – квадратами, квадратами, а вдоль стены намалевали каракули желтой краской. Ася подошла ближе. Буквы, цифры, имена, но стоило вглядеться, и они поплыли перед глазами, а стены загудели – как гудела запертая тьма за другой дверью. И все же Ася хотела было шагнуть на клетку…

– Эй, – услышала она грубоватый голос Зиновия за спиной. – Аська, ты только что мерзла, куда забралась? Здесь опасно гулять красивым девчулям.

Мир прояснился. Желтые буквы и цифры потеряли очертания, гул стих. Зиновий, сопя, подошел почти вплотную; Ася обернулась с неловкой улыбкой, задрала голову, чтобы видеть эту обеспокоенную родную небритую рожу, и спросила:

– Просто интересно стало. Что здесь?

На самом деле ее уже перестал занимать странный уголок, да и озноб совсем продрал. Но надо же было поддерживать разговор. Зиновий нахмурил кустистые брови и крепче прижал к себе четыре винные бутылки.

– Ничего, – наконец буркнул он. – Мусор всякий, площадку никак не перезальем. Асфальт плохой, видишь?

Ася опустила глаза. Никаких клеток, сплошные кривулины и бугры.

– Он странный, как… шахматное поле? – все же сказала она задумчиво.

– Пойдем, шахматистка. – Зиновий, грузно развернувшись, заковылял назад: – Еще простудишься или ногу подвернешь.

– Может, все-таки помочь с вином? – тихо предложила Ася, уже вернувшись в теплый коридор.

– Са-ам, – благодушно протянул Зиновий и теснее прижал бутылки к пузу.

Ася отстала и некоторое время просто смотрела на него – со спины бармен был похож на косолапого медведя. Потом она пошла следом, тихо прикрыв дверь. Оборачиваться отчего-то не хотелось. Озноб словно поселился под кожей.

Мы сели. Я грела руки, Дэн дорисовывал картинку. Я смотрела на джедаев, смотрела на его перепачканные грифелем пальцы и снова ловила себя на нехорошей печали: почему, почему я не могу вот так, минут за сорок, сделать что-то стоящее? Я ведь даже над сказками сидела часами и правила их довольно много раз, не то что Сашка – написала как на духу, раз перечитала – и все красиво. Противный голосок в голове шепнул: «Ну вот так. Одним все – другим ничего. Одним летать, другим – потеть».

– Ась, ты чего? – мягко спросил Дэн. Он поднял глаза слишком внезапно, и Ася не успела перестать кусать губы.

– Ничего, классно просто, – только и пробормотала она, неловко усмехнулась. – А еще вдруг вспомнила: ты тех же дядек рисовал, когда мы с тобой на крыше разболтались.

– «Что за… дядьки?» – Дэн сделал голос потоньше: явно передразнил.

Ася рассмеялась.

– Перестань! Ну да, была я глупой, за модой не успевала…

Она осеклась. Дэн не сводил с нее светлых ясных глаз. Каждый раз, когда он так смотрел, Ася терялась, не от смущения даже, а от странной мысли: «Я не заслуживаю, чтобы на меня – и вот так, будто я лучшая на Земле».

– Я тогда решил, что очень хочу с тобой дружить, – сказал вдруг он.

– А я – что с тобой, – просто отозвалась Ася. Это было правдой. Дэн показался ей хрупким инопланетным существом, да еще и носил он тогда жуткие потрепанные кроссовки, и эту свою падаванскую косичку завязывал простой ниткой… Родная душа, решила она. Дура.

– Guys! – громыхнуло за спиной, и Дэна сгреб в приветственные объятия Лева. Довольно рассмеялся, тут же второй рукой обнял за плечи и Асю, притиснул обоих к себе поближе. – Развлекаетесь?

Помимо привычного курева и полынно-медового одеколона, от него пахло чем-то вроде жженого пластика, но, конечно, это был очередной спасительный реактив. Часть формулы, которая никогда не поместится в Асиной голове. Рука, легшая на плечи, была в кусочках пластыря поверх «боевых» ожогов и порезов. Ася уцепилась за нее своей и засмеялась, но ей все-таки показалось, что Дэна Лева обнимает крепче.

– Все уже тут, Кирилл паркуется, chicks с ними, – пропел Лева и отпустил Асю, чтобы пожать руку Зиновию. – Пивка, старина, светлого нефильтрованного на твой вкус!

Chicks. Курочки. Когда Лева хотел снова обнять Асю, она попыталась отодвинуться, но не успела и, уже когда он ее обхватил, чуть не грохнулась с барного стула.

– Ну, осторожнее! – Она сама услышала, как упал голос, и предательски выдохнула, поняв, что Лева крепко ее держит.

– Ой, сорри. – Он, похоже, вообще не понял, что произошло, и посадил ее ровнее. А потом разумно отпустил. – Извини, Ась, я…

– Они не chicks, – Ася просто не могла этого не сказать. А смотрела упрямо в деревянную поверхность стойки. – Они курочки. Понятно?

Дэн уже вовсю пихал Левку в бок: он-то все понял. Тот кинул на Асю новый виноватый взгляд и уже совсем осторожно потрепал по плечу.

– Блин, прости, Ась. Вообще не имел в виду…

К счастью, они не успели продолжить: из-за занавески показались все остальные. К моменту как девочки и Кирилл заняли стойку, Асю отпустило. Так она думала.

Стыдно стало за то, что я так ревностно охраняю Максово слово. И от кого, от его же друзей. А они облепили меня, смеялись, пили и, казалось, сговорились все делать, чтобы окружить меня уютом. Будто ради меня и собрались, а не ради Крыса. Казалось, это будет лучший вечер за последнее время, и я воспряну, и вообще… но получилось по-другому.

В разгар вечера позвонил Макс. Оказалось, скоро у него несколько подряд долгих учебных рейдов, он не будет выходить на связь и решил заранее поздравить друзей с Новым годом – и вообще поболтать. Редкость и удача. Чрезвычайно возбужденные, все упросили Зиновия приглушить музыку, включили громкую связь и, сбившись в кучку, по очереди кричали в мобильник новости – кто что вспоминал. Точнее, кричали почти все. Ася слушала, и в горле рос противный комок.

– Я повысила отделу раскрываемость! И у меня самый охуенный на свете напарник! – провопила Ника. – Он, конечно, собирает фарфоровых собачек, но я, кажется, люблю его! Нет, не кажется! Не знаю!

У нее в последнее время было много нервов, а тут выходной, так что она позволила себе все горючее, которое давно не позволяла. Крыс с Левой уже посадили ее между собой, чтобы не дай бог не упала. Марти, когда Ника заорала про любовь, строго велела всем заткнуть уши. А все, вредные, не заткнули, интересно же. Макс в трубке, присвистнув, рассмеялся, светло и тепло, шмыгнул носом, будто вытирая скупую слезу. В общем, так обрадовался, что Ася в который раз вспомнила: она ему как младшая сестра.

– О-о, Ник, смотри там, не шали! – напутствовал он под общий гогот. – Собакены – это заразно, даже фарфоровые! Хотя у тебя и так Нэна есть…

Нэна… которую она героически спасла. Ася тоже взяла тогда щеночка, и Лева – пса, и вообще много кто брал таборных собак, но вспомнил Макс только Нику, спасительницу обиженных животных. Вроде справедливо, она же и дралась, а вроде…

«Одним все, другим ничего. Одним почти сериальную жизнь с подвигами, другим музыкалку». – Другая, злая Ася снова сказала это в голове.

Марти погладила Нику по макушке как маленькую, отняла телефон и закричала сама:

– Ма-а-аксик, я буду настоящим демоноборцем однажды! Я окончательно это решила! У нас тут творится столько странностей, вон, смотри, даже Ника опять напилась!

– Я не напилась! – пьяно взвизгнула Ника и завалилась на Леву. Тот вздохнул и стал, точно как Марти, поглаживать ее по голове.

– Не обижай мою Нику, ведьма, – отругал Марти Макс, и та прыснула. – И скажи-ка мне, ты по-прежнему рассекаешь в этих платьях-трусах?

– На мне и платье, и трусы! – поначалу не поняла Марти, но тут же возмутилась: – Ах, тебе мои шмотки не нравились? Так ты поэтому свалил?

Макс захохотал, а Марти начала нежно, но громко материться. «Ну да, и поэтому в том числе, ты что, забыла или прикалываешься?» – безотчетно вертелось в Асиной голове. Лева опять вздохнул, перестал наглаживать Нику, отнял телефон и заговорил:

– Hello, Макс. Ну, ты все слышал, даже не представляю, как до тебя дошли новости про мои препараты. Меня тут даже на конференцию в Париж зовут весной.

«И ты во всех смыслах занимаешь все больше места, осталось только разжиреть еще от этого твоего пива, но нет, у тебя же куча бабла на спорт». Злая мысль Асю уже напугала, она скорее отвернулась к Зиновию и попросила его налить еще чуть-чуть грушевого сидра. В горле было сухо и скребло, как в преддверии простуды.

– Дружище, – тем временем Макс обиделся, – думаешь, в армию только дураки идут? Ты же сам тут был. Мы тут много чем интересуемся, когда время есть. А если серьезно, я тобой очень горжусь, хотя должен-то не я! Батя тоже?

– Батя… – кто-то громче врубил музыку, и Леве пришлось повысить голос, – ну, Батя so-so… по-разному…

Ася пила молча, а думала о том, что Левка, даром, что добрый, в то же время жутко мелочный и злопамятный. Какое so-so? Сизиф – все это знали, – конечно, поскандалил, когда Лева притащил в лабораторию образцы того вируса, и конечно, пригрозил всем, чем можно, но потом не мешал и даже вроде дал денег. И животных. И нескольких старших специалистов привлек к разработкам. Но зачем Левке, одержимому дурацкими детскими обидами, про это думать? И опять Ася одернула себя: неужели это она из-за дурацкого chicks так вскипела? Да нет, конечно, причина в другом. Просто близилась, с каждой репликой, ее очередь брать трубку. А в голове царила пустота.

– А я как чую! – бодро заявил Макс Леве. – Он оттаивает, не унывай, и скоро вы будете реальными Симбой и Муфасой! Вот чую… ну не знаю, каким местом!

– Макс, об этом месте в приличном обществе не говорят! – сообщил Крыс, лениво вытягивая телефон у Левы из пальцев. – Ты как? Здоров? Доволен?

– Вряд ли доволен так, как ты, просроченный именинник! – Макс опять рассмеялся. – Вы с Марти, знаешь, просто взорвали мир! Не стал писать в эсэмэсках, но когда вас во Франции закрыли, у нас тут кое-кто из сослуживцев и офицеров даже бегал и орал: «Давайте, на хер, пошлем туда подлодку с аспирином! Наших надо вывозить!»

– О эта любовь Родины, – ухмыльнулся Кирилл. – Но мы и без аспирина обошлись.

И он тоже Асю раздражал, раздражал прямо сейчас – тем, как развалился на стуле, как покачивал в узких бледных пальцах бокал красного, как безукоризненно и сексуально сидела на нем брендовая рубашка. «Самодовольный, упертый вампирюга, приехал домой – аж светился, а вот Марти была пожухлая, грустная и сейчас вон дерганая какая. Потому что он ее затащил в вирусные блиндажи. Потому что она, Марти, не может иначе, а он не стал отговаривать, он, он…» Ася запуталась сама в себе. А Крыс прищурился и максимально равнодушно спросил Макса:

– Ну-ка признавайся, нами ты тоже гордишься или только Лариным?

Ася сделала глоток, борясь с желанием плеснуть сидр ему в лицо. И он спрашивает после той прощальной записи? После всего, в чем Макс смог ему признаться? После…

– А то! – неожиданно не стал отпираться Макс. Даже засмеялся, и это не был натянутый смех: – Во-первых, льстит, что тебе это важно, а во-вторых, я вот знал, что вы не жопы! Оба вы не жопы! Чуял…

– Да-да, мы поняли чем! – Телефоном завладела Сашка. – Макс, а ты прикинь, у нашей книжки второй тираж! Она взлетела, нравится всем! И особенно сказка про Чайку!

«Особенно. Ну конечно же! А я-то помню, это я в детстве пошутила про то, что ты превратишься в чайку, если на заброшку влезешь!» Ася уставилась на Сашу, на слишком большой, как сейчас казалось, вырез ее легкого зеленого платья, на копну блестящих – от природы блестящих, лак же не нужен, ничего не нужно! – волос…

– О моя Чаечка, – пропел Макс, и внутри у Аси все похолодело. Телефон захотелось отнять. Зачем вообще она, едва поздоровавшись, пустила его по рукам? – Поздравляю вас с Асёной! Я и не сомневался! А новое что-нибудь пишете?

– Нет пока, – Саша сморщила нос, а Ася дала себе мысленный щелбан за ревность и выдохнула. – Слишком много было нервов, да еще учеба…

– Кому сказал не отлынивать! – командно рявкнул Макс, и Саша даже подальше отвела телефон, но потом захихикала. – Писать! Кому я буду завидовать сальерической завистью? Кто меня будет мотивировать?

Он про это еще и шутил. Теперь – шутил. Ну надо же.

– Сальери не завидовал Моцарту и не убивал его, – вмешался Дэн. Ася даже не заметила, как трубку отнял он. А с трубкой – еще и возможную удачную реплику, ведь это Ася, Ася всем рассказала настоящую историю этих двоих: и про дружбу, и про поддержку вдовы и детей Моцарта, и про соавторство. Но нет. Дэн воодушевленно вещал, накручивая на палец косичку: – Мне говорил наставник в художке, когда у нас была тема «Маленькие трагедии». Привет, Макс. Ты там точно в порядке?

– Точно-точно, – уверил Макс и подначил: – А ты качаешься, рисовальщик?

– Иди ты, – беззлобно парировал Дэн и добавил: – Ну, у меня другие успехи: совмещаю забойные пары по инженерному дизайну в МАИ и рисование. И даже картины иногда продаю. Ребята из универа сделали мне сайт-портфолио.

Ася все смотрела на него. Как… ну как так получается? Она отпила еще немного сидра, который вдруг показался невкусным.

– А… нарисуешь мне море, Дэн? – попросил вдруг Макс. – Ну что-нибудь в стиле Айвазовского, можно даже без этих твоих фантазий. Я, чувствую, буду по нему скучать.

– Конечно. – Дэн улыбнулся, обменявшись странным, будто только-для-двоих взглядом с Марти, но тут же мстительно уточнил: – После того как бицепсы накачаю.

Макс опять засмеялся, и все тоже засмеялись. Под этот смех Ася наконец завладела телефоном, посмотрела на выжидательно горящий экранчик и…

– Асёна, – нежно позвал Макс. – Ну, а у тебя там как дела? Я слышу, как ты дышишь. Это точно ты дышишь!

Не мог он этого различить в барном гаме, нет, никак не мог. «Awww»! – протянула Марти, а Ася не могла открыть рот. Мир перед глазами начал расплываться.

– Я люблю тебя, – проговорила она с усилием и сглотнула. – Макс, я тебя очень люблю и скучаю. Постоянно думаю о тебе.

– И я, и я! – весело отозвался он. – Что нового-то? Что поделываешь?

И снова Ася замолчала, потому что… да потому что сказать было нечего. Даже единственное, что могла бы, – про книгу – Сашка уже доложила. Ася, хотя и дала себе обещание ожить, не сочинила ни одной мелодии, не вернулась в секцию, не писала…

– Я тебя жду, – сказала она, а все, сволочи, теперь тактично молчали. – Мне… нравится мой вуз, а еще я стала больше читать, ну мне так кажется, у нас очень хорошая преподавательница зарубежки, такая харизматичная бабуля, мне бы такой быть…

– Умница! – подбодрил Макс. – Но жду каких-нибудь шедевров от тебя! Музыкальных, например!

Он говорил, а Ася гадала: ему тоже кажется, что что-то не так? Ему грустно? Он так же хочет протянуть руку через расстояния и погладить ее по лицу? Это оказалось невыносимее, чем кажется. Не выдержав, Ася всхлипнула и протянула телефон в пустоту, забыла, что все уже всё сказали. Нет. Нет. Она не будет. К счастью, ее быстро спасли:

– Аллё, Макс? – гаркнул Зиновий, материализуясь за стойкой как по волшебству и сграбастывая мобильный в потную лапу. – А я тут пивной ассортимент подновляю! Все твои любимые темные хочу в линейку! И вообще облагородиться, а то что я как совок? Слышал про монастырские пивася? Вот их добуду! Стены покрашу… камин куплю!

Даже у него были новости. И планы. Ася слушала все это сквозь вату, ревела, а Саша и пьяная Ника уже ворковали вокруг. Обе говорили про то, что ждать недолго, Макс скоро вернется, вообще не надо унывать, они рядом…

– Ты не совок! – смеясь, уверял Макс. – И ты там смотри, заботься о моей Асёне! А то что-то она грустит! Асёна, слышишь? Я люблю тебя!

– И я, – но сил кричать уже не было. Зиновий крикнул за нее:

– Она тоже! Заканчивай уже бултыхаться в этом своем Лимбе юношеских метаний, качай бицуху и подваливай! Ждем!

Макс больше не мог говорить и быстро попрощался. Я перестала всхлипывать и просто сидела, обняв девочек, нет, впившись в них как утопающая и ругая себя на чем свет стоит. За плохие мысли. За обидки. За слабость. Я чувствовала, что парням неловко: в компании редко кто-то ревет, но сделать я ничего не могла. Заболела голова, перед глазами зарябило, там почему-то замерцали опять шахматные клетки. Но Зиновий налил мне водички, а Крыс, поняв, что все совсем плохо, встал сзади и аккуратно помассировал мою голову. И я вдруг сказала ему:

– Ты настоящий друг. Извини.

Я не видела, улыбнулся ли он. Но поняла, что мне стоило сказать это давно.

Остаток вечера прошел хорошо, но сейчас мне снова стыдно и плохо. Почему я… такая? Нет, правда, почему? Не дура вроде, не уродка, не одна. Неужели так многое правда зависит от того, где ты родился, кто тебя окружал, все вот это? Может, и да. Ведь пара ответов у меня есть.

А может, я просто стараюсь недостаточно хорошо. Так же, как Макс.

20.11.2006. Саша

Привет, тетрадка! У нас, как всегда, творится что-то странное. Мы, конечно, не охотимся на преступников и демонов, как Ника или герои сериалов, но этот универ сводит меня с ума и рано или поздно сведет. Друзья тоже. Не знаю уже, что делать… хорошее тоже, конечно есть, но, наверное, проще начать с плохого. И голову заодно растрясти.

В пятницу звезды сошлись и странности зашкалили, хотя вроде безобидно все началось: мы с Асей и Марти, как обычно, приехали утром к корпусу универа – не тому, что в старых конюшнях на Сухаревской, а к тому, что на пруду у кинотеатра «Байкал», – и увидели, что все ползут в противоположном направлении: к воротам, на выход, а дальше растекаются по кафешкам и дворам, где явно собираются тусоваться. Притом до пар оставалось минут пять! У нас, конечно, многие прогуливают, но чтобы так… Я домашку вообще-то приготовила, семинар по истории печатных станков, вот это все, кому я буду рассказывать про Франциска Скорину-то?

Догадок было много: от приезда каких-нибудь деловых шишек до учебной эвакуации. Но ничего, кроме туманного «Первых пар точно не будет», сопровождаемого ржанием, мы от встречных ребят не услышали и решили-таки зайти в здание сами. Раз нам никто не мешает, заявила Марти, значит, внутри нас, скорее всего, не убьют. Ну или хотя бы не сразу.

Она оказалась не совсем права.

– Ой, тут как в замке Снежной Королевы! – выпалила Ася. А потом поскользнулась, и Саше пришлось ее ловить.

– Ого! – Они вцепились друг в друга: ноги предательски разъезжались. Марти в своих шипованных берцах предательски отошла в стороночку.

Весь пол вокруг сковал настоящий лед – тянулся до центральной лестницы и даже заползал на нее. Ступени ослепительно сверкали голубым в электрическом свете, Саша даже глаза потерла: нет, серьезно? Лед был еще и на стенах и свисал витыми сосульками с дореволюционных люстр – зрелище волшебное, но дикое. А пар, вылетавший изо рта густыми облаками, намекал, что скоро у девочек посинеют носы.

– Интересно… – Саша осторожно ступила вперед. – Так и надо? Прикол какой-то?

Марти оглядела холл, откуда исчез даже охранник. Она была явно встревожена. Топнула, проверяя, треснет ли покрытие, – не треснуло. Села на корточки, потрогала пол ладонями с видом Скалли из «Секретных материалов», разве что музычка соответствующая не заиграла. Саша опять поскользнулась. В этот раз выпрямившаяся подруга поймала ее под мышки и поставила обратно в вертикальное положение.

– Все уже разбежались… может, тоже свалим? – Она зябко потерла руки. – Фон энергетический… ну очень мерзкий. Господин ректор что-то наконец устроил.

Саша и Ася переглянулись. Слова «господин ректор» прозвенели для них куда более нехорошим колокольчиком, чем почти привычный «энергетический фон». Необъяснимая нелюбовь Марти к Володарскому приняла за несколько месяцев учебы поистине угрожающий масштаб, переросла в какую-то паранойю. Ася сжала Сашину ладонь, точно подумывая спрятаться ей за спину, лишь бы не провоцировать спор. Саша глубоко вздохнула, прокашлялась и осторожно начала первой:

– Думаешь, ректор? Могло просто накрыться отопление.

– И были проблемы с кранами в туалетах, на той неделе верхний этаж затопило, помнишь? – подхватила Ася. Она старательно блуждала глазами по сосулькам на люстрах.

Марти закусила губу и всмотрелась в их лица.

– Прорвало все краны разом, одновременно накрылось отопление, а наши тоненькие стены насквозь промерзли за ночь? – Она махнула вверх. – И вот это…

Саша кивнула и стукнула зубами: начала замерзать. Сама покрепче схватила за руки уже обеих подруг и осторожно повела в сторонку: а ну как грохнутся сосуленции с люстры, да прямо на башку?

– Это же МГУП, – попыталась пошутить она. – Тут может случиться что угодно. Демонический ректор… – Она не сдержалась и все-таки прыснула. – Конечно, тоже, но это менее вероятно, чем плохие трубы!

Ася кивнула и ухватила Марти за локоть. Та напряглась еще больше, но ничего не сказала. Саша покосилась на ее колечко-коготь, подмечая занятную деталь: красный камень мерцал слишком ярко. Так бывало, Марти звала это тревожной сигнализацией. Что она там вещала про фон?.. Так, стоп. Саша опять уставилась на сосульки.

– Пойдемте в «Пиццу Хат», а? – миролюбиво предложила Ася. – Я тут все время поскальзываюсь. Да и… – Она помедлила, снова посмотрела под ноги. – Этот лед… я вспомнила кое-что, не хочу…

У нее тревожно упал голос, но закончить она не успела.

– Девушки! – прогремело на весь холл. – Что вы тут делаете? Опасно! А ну брысь, жить студенческой жизнью, то есть косить от знаний!

В дальнем конце коридора появилась шаткая фигура и, оскальзываясь, устремилась к ним. Саша быстро узнала ректора: по лиловой рубашке, дорогущему костюму и неизменно пыльным ботинкам. Он нес под мышкой портфель и балансировал второй рукой. Волосы растрепались, вообще вид был взмыленный. Красная физиономия, синие губы – видно, давно тут бегал, выясняя, что стряслось, и разгоняя сотрудников.

– Здравствуйте, Арсений Викторович! – сказала Саша хором с Асей.

– Замерзли? – сочувственно спросила последняя.

– Что это? – мрачно поинтересовалась Марти, кивая на холл.

Володарский громко чихнул, а потом развел руками.

– Внештатная ситуация. Трубы прорвало. А с нашими-то хлипкими стенами…

– И прямо вот так накрылось отопление? – Марти скрестила у груди руки и возвела глаза к сверкающим люстрам. – Зима ранняя, холодно, но все не могло так обледенеть.

Саша пихнула ее, Ася смущенно заерзала. Но ректор, ничуть не впечатленный резким тоном, лишь смахнул волосы со лба и многозначительно подмигнул:

– Ладно, раскусили. Я люблю сеять хаос, вот и заколдовал собственный университет, чтобы вас, именно вас позлить! – Он прыснул, но тут же посерьезнел и уже нормально объяснил: – Прокладывают новые коммуникации, кое-что попортили и вовремя не перекрыли, случился казус. Занятия отменены, чинимся. Ух… как я замерз.

Все сходилось, теперь-то Марти должна была успокоиться. Саша улыбнулась, взяла подруг за руки покрепче и спросила:

– Тогда мы пока пойдем? Посидим где-то?

Володарский величественно кивнул:

– Считайте себя свободными людьми, до обеда точно, ну или езжайте сразу на Сухари, если следующие пары у вас там. Я вот рисковал жизнью, перетаскивая кое-какие печатные раритеты и добывая папку из кабинета! – Он осекся, пристальнее в них вгляделся. – Асенька, а что же вы грустите? Тоже заледенели, да?

Он так и ел глазами задумавшуюся Асю. Та ковыряла лед носком сапога. Она нехотя подняла глаза и потеребила красный широкий шарфик.

– Я просто вспомнила кое-что. Мой… один человек… неважно.

Тут и я сообразила, чего она так расстроилась. Они с Максом всегда ходили на каток зимой, могли кружить часами. Еще один спорт, который Ася полюбила не сама, еще один спорт, потерявший для нее смысл с отъездом Макса. При мне она швырнула коньки на антресоль и сейчас, когда выпал снег, отказалась доставать. На каток я хожу без нее. Вот и в разговоре с ректором лицо у нее стало такое потерянное, будто она вот-вот заревет. Еще ведь и Макс, дурень такой, не пишет и не звонит уже месяц – похоже, далековато уплыл. Предстоящие праздники будут для нас первыми без него. Не знаю, что вообще получится с этим Новым годом. Наказание какое-то.

– Саш, а вы замерзли? – спросил Володарский, когда они покинули здание и направились к воротам. Там уже парковалось несколько авариек.

– Ну… немного, – ответила та, поправляя меховые наушники. – Настоящая зима.

– «Крестьянин, торжествуя…» – начал было ректор напыщенно.

– Арсений Викторович, а вы что, не заняты? – бесцеремонно перебила Марти. Она сунула руки в карманы и двигалась на некотором расстоянии, точно боясь запачкаться. – Куда вы за нами идете? Мы на трамвай вообще-то.

Саше стало стыдно, но она промолчала, а для пинка Марти была недосягаема. Володарский – вот же терпение! – непринужденно рассмеялся.

– Да просто вдруг возникла мысль пригласить вас в симпатичную кофейню вон за тем домом, – он махнул на большую кирпичную новостройку. – Выпить чего горячего. А то я сегодня и не завтракал, так спешил, и, как уже сказал, закоченел как цуцик…

Тут Саша все-таки насторожилась: не чересчур ли? Ей не хотелось хамить, как Марти, но все же она осторожно, как можно более мирно уточнила:

– А вы со всеми студентками в кафе ходите?

Арсений Викторович только улыбнулся еще шире, не похоже, что обиделся:

– Если это лучшие силы института, полиграфии и вообще мира, почему не пойти-то? – Он рассмеялся, но спустя мгновение, оглядев лица «лучших сил», нахмурился: – Ну конечно, если устав университета запрещает ректору пить кофе со студентами и относит это к рангу асоциальных отношений, я абсолютно не хотел бы показаться навязчивым. Хотя опять же, поймите правильно: у меня дочь – ваша ровесница.

– То есть вы женаты? – напрямую поинтересовалась Марти. Не тем тоном, которым обычно спрашивала это у красивых мужиков.

– Нет, я один в этом мире, – скорбно произнес Володарский, закатывая глаза. – И дочь выдумал, чтобы вы потеряли бдительность. У меня только собака есть. Вшивая.

Саша прыснула: достойный ответ! Даже Ася засмеялась. А вот губы Марти нервно скривились. Она явно не собиралась сменять гнев на милость, с надеждой уставилась на громко звенящий в отдалении 27-й трамвай… Но ничего сделать не успела.

– Раз вы такой честный, мы можем составить вам компанию, – за всех сказала Ася. Лицо ее перестало быть таким грустным, и только это не дало Саше ее треснуть. – Ненадолго. Нам правда скоро ехать на СРЯ.

– Насря… – явно хотел как-то подростково-филологически сострить ректор, но покосился на Марти и благоразумно осекся.

Подмерзнув, все они прибавили шагу, болтать перестали. Пиная перед собой обледенелый комок земли, Саша сосредоточенно покусывала губы. Было… странно. Все выглядело мило, но ни фига она что-то не горела желанием пить кофе с ректором. Да и Марти продолжала тихонько психовать. Саша не понимала бреда, который Марти иногда несла – что ректор плохой, что он вообще не ректор, что это едва ли не сам Мефистофиль-Воланд-Борис Баденов из мультика про лося и белку. В голове роились тревожные мысли: как, откуда это? Травма после L., где ее напугал похожий мужик? Может, Марти там заболела или чем-то не тем привилась и это дало осложнение на мозг? А может, наследственное? Все-таки целая семья не то колдунов, не то… Шарлатанов с расшатанной психикой, вот тех самых, которые искренне верят в свою одаренность? О, как удобно было бы так думать. Но Саша не знала ни маму Марти, ни тем более ее старших родственников близко. Слишком любила подругу. И предпочитала не думать о ведьмовстве вообще. Даже не помнила, когда устранилась от этой стороны ее жизни – может, после истории с заброшкой, а может, и после давнего разговора в зоопарке.

«Макса тебе не видать».

А правда ведь. Неужели это так прищемило ей хвост?

– О капитан, мой капитан!..

Саша отвлеклась и покосилась на ректора, шепотом читающего Асе какие-то там стихи про мореходов, – вот же козел, нашел что читать! Но он так забавно округлял глаза, так заразительно изображал актера-трагика, так произнес «На палубе мой капитан погибший распростерт», что Ася слушала с явно искренним интересом, кивала иногда в такт. Не счастливая, но воодушевленная – неплохо. Как не хотелось, чтобы она снова загрустила, чтобы думала о катке! Саша попыталась взять за руку Марти. Та ненавязчиво отступила. Гадюка! Саша вздохнула, нахохлилась, но тут же, к своему облегчению, увидела золотисто-ореховую дверь с ранним, но очень симпатичным остролистовым венком. Прямо как из какого-то западного фильма.

Вообще-то Саша не любила кофейни с подобными венками, красными занавесочками и маленькими столиками, за которые не усядешься большой компанией. От них веяло для нее левым налетом элитарности и ненашести. «Смотрите, я веду светскую жизнь, пью кофе не как у всех и ем пирожные не как у всех!» Будто в Макдак – тоже «не наш», но родной и без выпендрежа! – только бомжи ходят. Было что-то искусственное в этих заведениях. Они напоминали кукольные домики, а официантки – Барби. Один плюс: внутри всегда сногсшибательно пахло вкуснятиной. Не подвела и эта кофейня.

Они сели – столик оказался вполне просторный, а на нем симпатичная ваза с ядрено-фиолетовыми крашеными розами. Володарский заказал пирожные и горячий шоколад – сразу четыре чашки, отказался брать деньги и заверил, что «все в счет будущих успехов, которые прославят институт». Какое-то время все молчали: Саша с Асей неловко, Марти – настороженно, а ректор с явным ожиданием. Вел он себя сейчас, кстати, вполне по-джентльменски. Не как когда жрал вонючие сухарики на зачислении.

– Ну, что скажете о потоке? Нравится учиться? – наконец поинтересовался Арсений Викторович, откидываясь на спинку стула. Не придумал лучшего способа начать светскую беседу.

– Очень, – честно ответила Саша. – Столько интересного изучаем!

Ася закивала, но в мирном русле утвердиться не вышло.

– Арсений Викторович, а вы все-таки со всеми студентами в кафе ходите? – не унималась Марти. – И всех угощаете? Вот прям так?

Она сидела напротив ректора, скрестив на груди руки, и с непроницаемым видом глядела в потолок. Саша не сомневалась: подруга и есть откажется, будет высматривать крупицы яда в каждой пироженке. Молчание не повисло снова только благодаря тому, что появилась официантка с заказом – чашками и блюдищем разных миниатюрных корзиночек, эклеров, безешек, картошек. Саша даже заколебалась в своем отношении к кофейням: ну красота же, каждое хоть фоткай и описывай потом в историях про принцесс.

– Ладно, опять раскусили. Кормлю я лишь тех, от кого мне что-то нужно, – произнес ректор, стоило девушке удалиться. Он хищно, как голодная птица, навис над десертами. – Это ведь в человеческой природе, – прикармливать потенциальных союзников… нет? – он без церемоний схватил синюю безешку в виде бабочки и слопал. – М-м-м.

Саша чуть не подавилась. Володарский повернулся к ней и хохотнул:

– Не бойтесь, мне нужны лишь ваши таланты. Вы – наша гордость. Ешьте, ешьте!

– Не замечала, – отрезала Марти. – Про гордость и прикармливание.

Саша попыталась лягнуть ее под столом.

– Так, Марин… – начал Володарский. Он заметил Сашино движение и даже погрозил ей пальцем. – Я прекрасно понимаю причины вашей замкнутости, и…

Марти грубо его перебила:

– О да. Вы понимаете. Вы сами все видели, вы чуть нам все не испортили.

Саша, ухватившая было пахнущий лавандой эклер, едва не раздавила его в пальцах. Это что? Почему Марти подняла тему, почему опять понесла это? Обычно ее вообще было не вывести на L., а сейчас она так и уставилась на ректора, прожигая в нем дыру. И тот тоже оторопел – да кто бы не оторопел? Взял нож – Саша даже опасалась, что захотел заколоть Марти, – но просто начал отрезать кусочек длинного полосатого бисквита, украшенного грецкими орехами. Видимо, думал, как себя вести. Саша с Асей, переглядываясь, молчали – не знали, как успокоить подругу. И успокаивать ли.

– Нет, Марина, – наконец ответил ректор, попробовав отрезанный кусочек и брезгливо сняв с него орех. – Как бы я смог? Вы что-то путаете. Летом я отслеживаю работу приемной комиссии. Почему вы решили, будто я там был и тем более…

– У вас аллергия? – Саша неловко, глупо, сама не зная зачем, попыталась перевести тему. – На грецкие орехи? И у меня!

Он кивнул. Смотрел по-прежнему только на Марти. Ожидаемо: все-таки не может у него быть бесконечное терпение. Только бы не наехал или хуже – не взял на карандаш, чтобы потом исключить. Или, может, сдать куда следует?

– Тем более я ничего никому не порчу, никогда, – продолжил ректор с мягкой улыбкой. – Я очень доброе, мирное, справедливое существо. Если меня не злить. Присмотритесь.

И он улыбнулся левым уголком рта, подпер ухоженной рукой гладкий подбородок. Саша хотела попробовать опять влезть, но отвлеклась на еще более тревожную часть всей этой тупой сцены. Ася пялилась на ректора. Пялилась, приоткрыв губы, как кошка на молоко. И ее Саша все-таки с силой лягнула: с ума, что ли, сошла???

– Так вы точно меня видели, Марин? – тем временем спросил Арсений Викторович. – Точно-точно? А при каких именно обстоятельствах? Может, я лекарства ваши крал? – Он тихо фыркнул.

– Так… показалось, может быть, не знаю… – почти не шевеля губами, ответила Марти и потупила глаза. Побледнела. Ректор, спохватившись, тут же принял самый сочувственный, понимающий вид:

– Обознались – это возможно. Случается. Особенно с вашими травмами.

Травмами. Так и сказал, а Ася кивнула. Саша захотела стечь под стол. Марти вздрогнула, но промолчала. Марти из одиннадцатого класса вряд ли бы так сделала. Ох… Отвлекаясь, Саша попробовала шоколад, приторный и острый одновременно. Глаза полезли на лоб, пришлось хватать разумно принесенный с заказом стаканчик воды.

– Арсений Викторович, а что означает этот символ? – Ася наконец проснулась, включилась в Сашины отчаянные попытки не дать никому взорваться и указала на значок у ректора на пиджаке. Саша мысленно ее поблагодарила. – Красивые какие цветы!

– О! – Володарский отвел взгляд от Марти, заулыбался Асе, любовно погладил белые эмалевые бутончики. – Не безделушка, кстати, а герб моего рода. Володарские прошли всю Европу, за это время фамилия наша претерпевала значительные изменения…

– Изначально она звучала случайно не «Walaar»? – полюбопытствовала Марти. Ее голос звучал уже дружелюбнее. Она по-прежнему не прикоснулась к десертам, но в целом, казалось, расслабилась или затаилась. Ректор радостно кивнул:

– Да, именно! Я, что называется, иноземец, наш род возник в Средневековье, на территории одного из небольших варварских государств. Мои предки еще и не были европейцами, они с предгорий Гималаев, о чем говорят эти лотосы. Знаете ли… – Лиричное выражение появилось на его моложавом лице. – Много интересного можно узнать, роясь в прошлом, своем и чужом. Все накладывает отпечаток, каждая капелька крови. Вот вы! – Он вдруг пытливо посмотрел на Сашу, таки начавшую жевать вкусный эклер. – Среди ваших предков были казаки, не так ли?

Саша удивилась. О родне с Запорожской Сечи она действительно слышала от дедушки, но не распространялась. Да и странные у нее были ассоциации с казаками: представлялись только три персонажа советской серии мультиков, усатые и удалые. Саше казалось, у нее с такими ничего общего.

– Откуда вы знаете? – Она лукаво улыбнулась и помешала шоколад. – Может, я действительно всего лишь родственница Александра Сергеевича?

Ректор опять пытливо ее оглядел.

– Ваша осанка, форма пальцев, гордая посадка головы… В вас сквозит эта особая дикая грация, которой не встретишь во всяких «москвичах в тринадцатом колене». И вообще, чудесные мои создания. – Он улыбнулся теперь всем трем. – Самые красивые дети – всегда полукровки. Не замечали, как чудесны креолы, метисы, мулаты?..

А ведь польстил, козел. Но ничего не скажешь, красиво завернул. Может, все-таки клеится? Но определиться с догадкой Саша не успела.

– А я как раз русская в десятом поколении, – заявила Ася, уплетающая лимонное пирожное со вполне бодрым видом. – У меня все предки русские. И что я, некрасивая?

Она… она еще и кокетничала? А ведь похоже, даже плечиком повела так, что Саша захлюпала шоколадом: не смогла определиться, готова ли к глотку, и сделала губами какое-то неловкое движение. Закашлялась. Ректор шутливо перепугался и из-за этого, и из-за вопроса, похлопал Сашу по спине и одновременно замотал головой:

– Вы, Асенька? Вы прекрасны, но вы – исключение, которое лишь подтверждает правило!

Саша не была уверена, что согласна, да вдобавок побили ее чересчур, спина даже начала словно бы… гореть? Поколебавшись, она все-таки сказала:

– Красота не зависит от того, что намешано в кровеносных сосудах. А тот, кто придумал, что исключения могут подтверждать правила, – дурак!

– Саша! – возмутилась Ася, но Володарский снова рассмеялся.

– Готов согласиться, ведь придумал это не я. – Он помедлил. Вид его резко стал из праздного деловым, и он снова откинулся на спинку, затем бегло глянул на свои дорогие серебряные часы. – Ладно. Цигель-цигель, так что теперь я все-таки расскажу, почему воспользовался инцидентом и пригласил вас сюда. Неспроста же.

Он сделал театральную паузу, в которой ухватил и слопал еще пирожное. Саша, довольная, что спор о красоте, исключениях и дураках не начался, поспешила спросить:

– И почему?

Его челюсти, кажется, перемололи десерт очень быстро. Даже жутковато.

– Асенька и Сашенька! – Ректор набрал в грудь побольше воздуха и засиял. – Хочу официально сказать, что вы написали шедевр и к тому же бестселлер. Поэтому мои друзья, ваши издатели, просили вас задобрить. Так сказать… намекнуть, чтобы вы продолжили. Во-от!

Саша не особо удивилась. Ей тоже писали из «Аргуса»: и Наталья Петровна, которая была ведущим редактором «Сказок заблудших душ», и даже Павел Викторович, хозяин всей художки. Надо же, как заинтересованы, еще и такой способ мозги прокипятить нашли? Хотя она не удивлялась: в книжном мире, довольно тесном, почти все друг друга знали. У половины преподов были либо свои издательства, либо должности в них, либо хотя бы уж магазинчики.

– Продолжили что? – уточнила Ася, подперев кулаком подбородок.

А вот она удивилась и опять напряглась. Марти, наоборот, прикидывалась, будто не слушает: взяла салфетку и сосредоточенно разрывала ее на тонкие полоски. Саша заерзала. Она не обсуждала с Асей письма от издателей, боясь болезненной реакции. Ася все еще переживала, что Макса разрывало надвое из-за ее удач. И хотя саму Сашу это желание быть удобной девушкой все больше раздражало, она не могла его осуждать. Ведь сама она вообще ничьей девушкой не была. Может, как раз из-за такого подхода?

– Писать истории, – пояснил ректор. – На основе снов, ну или нет, как захочется. Хорошие писатели не валяются на дороге. Ваша книга получила высокую оценку, в том числе у педагогов и библиотекарей. Ее используют в сказкотерапии, чтобы на ваших метафорах прорабатывать травмы. Редактор мечтает о продолжении, может, о серии… Ну и что-то независимое, новое тоже возьмут с радостью. Как на это смотрите?

Ася молчала, Саша тоже чувствовала себя не очень. «Прорабатывать травмы» на основе вещей, которые авторы написали из-за травм собственных? Вроде несчастной любви? Да что за ужас? Сейчас Саша травм за собой не замечала. И не собиралась ими обзаводиться в угоду литературному успеху.

– Вы забываете одну вещь, – начала она, поняв, что говорить больше некому. – Мы с Асей пока не особо писатели и точно не конвейер. Книга получилась случайно.

– Случайности иногда рождают настоящие победы! – возразил ректор и уже открыл было рот, чтобы что-то добавить, когда Ася все же подала голос:

– Арсений Викторович. Я не записываю снов уже полгода. Они… изменились. Они мне не нравятся. Мне… мне не нравится многое, в себе и вокруг. Извините.

Повисла пауза. Саша закусила губы, мысленно ругая себя: надо было что-то прибавить, надо было как-то сделать, чтобы разговор просто прекратился. Но она не успела. Опустив голову, Ася теребила хвостик и продолжала бесцветно оправдываться:

– Когда мы писали книгу, мы были другими. Когда мы писали книгу, в этом был смысл. Теперь, – она посмотрела на Марти, изучающую потолок, – все поменялось.

Все. Это уж точно. Кто-то наконец должен был это сказать, разве нет? Почему тогда прозвучало как пощечина? И все же Саша механически кивнула. А вот ректор, слушавший молча и бездвижно, всплеснул руками. Он едва не вскочил: явно не ожидал ничего такого.

– Барышни, вы расстраиваете меня! – выпалил он, округлив глаза. – Что изменилось? Выросли за полгода? С ума сошли? А вот Клайв Льюис говорил…

Голос звучал дружелюбно, но от Саши не укрылось: интонация звенела насмешкой, взрослым снисходительным «Что-то возомнили о себе, малявки?» Конечно, Марти выдумала ужасы о нем, но кое-чего было не отнять – вот этого высокомерия и неготовности к чьему-то «Нет», неважно, в ответ на что. Саше это не понравилось, и она снова заговорила за Асю:

– Не знаю, можно ли это назвать «выросли». Но все и правда стало не так. Да, мы достаточно взрослые, чтобы читать сказки, но вот писать их что-то пока не тянет. Да и с несказками не все ладно.

Она встретилась с ректором глазами и попыталась понять, что выражает его лицо. Теперь он точно должен был обидеться, скиснуть. Но в нем, видимо, включилась профессиональная педагогическая корректность: Арсений Викторович выдохнул, сел удобнее, лениво допил шоколад и, вытерев салфеткой губы, всего лишь посетовал:

– Ой-вей. Впрочем, неизвестно, может, передумаете еще? О эти кризисы авторов…

– Вряд ли, – почти прошептала Ася.

Володарский подался вперед, сцепил руки в замок и таинственно понизил голос:

– Мало ли как повернется судьба? Вы же верите в судьбу? Интересная она штука. Так похожа на игру, никогда не знаешь, куда забросит… – Углы губ поднялись. – Примите от старика совет: в делах судьбы всегда лучше просчитать несколько комбинаций ходов.

– Как в шахматах, – встряла Марти. Салфетка лежала перед ней ровными полосками. – Любите шахматы, Арсений Викторович?

Он оживленно закивал:

– Люблю, в школе играл на всех турнирах! А вы?

– Ненавижу, – процедила Марти сквозь зубы. Шоколад в ее чашке уже покрылся пленочкой и напоминал застывшую грязь. Глаза горели.

– Часто проигрываете? – поддразнил ректор. Марти молчала. Он, красноречиво заглянув в ее чашку и цокнув языком, предложил: – Хотите сыграть? Можно будет устроить интересную партию… однажды. А может, она уже играется?

Марти дернулась, словно ее ударили. Определенно ей пора было лечить нервы. Саша знала, что подруга садится иногда на какие-то травяные чаи и сиропчики… интересно, будет невежливо подарить ей пачку и флакончик?

– Я не играю. – Марти резко отвернулась, позвала официантку и кивнула на свою чашку: – Унесите это.

Девушка, зыркнув не без удивления, все же подчинилась, подобрав заодно и салфетку.

– А я играю в шахматы с папой, – торопливо подала голос Саша. Она видела, что Марти готовится сказать очередную гадость. – Это интересно – учиться просчитывать. В жизни мне не хватает этого умения, так почему бы не попрактиковаться?

Ректор подарил ей новую улыбку. Невозможно было понять, обижают ли его поведение Марти и угрюмость Аси. С одной стороны, все шло так себе, с другой… чего он только не видел, раз давно работает? Саша успокаивала себя только этим. Но неожиданно для нее Марти не стала больше грубить, лишь процитировала:

– Только истинно холодный разум может победить в шахматной партии.

Ректор одобрительно кивнул.

– Да-да, именно. И я всегда считал, что лучше, так сказать, двигать фигуры, чем стать отыгранной пешкой. Не правда ли?

У меня осталось двоякое впечатление от этой шоколадной беседы, она сама была похожа на шахматы. Вот только кто играл? Ректор, который обворожительно улыбался, философствуя о ерунде? Или Марти, которую почему-то трясет в его присутствии? Или кто-то еще? Так, стоп. Какой «кто-то еще»? У меня нет паранойи. Ректор нормальный, и Марти нормальная, просто они не уживаются. Он бы, может, и ужился, а она… даже удивительно. Все время шипит. А ведь у них похожее мрачноватое чувство юмора, оба все из себя такие умные, оба интересуются историей. Это Марти может весь семинар спорить с профессором, а был ли Федор Басманов любовником Ивана Грозного и являются ли египетские воины-маджаи предками цыган и первых казаков, не один ли это этнос. Я уверена: Володарский видит ее мозги. Иначе, может, и с нами бы не позвал. К счастью, вскоре разговор кончился: мы с Асей все сожрали, выпили, рассыпались в благодарностях и заговорили о следующей паре. Ректор прочел нам еще пару стихотворений, в этот раз не морских. Асе они понравились, особенно одно, про черта, качающего качели, она даже опять заулыбалась. А вот Марти распсиховалась уже окончательно: резко поднялась.

– Просто сдохну, если не съем обычную столовскую сосиску в тесте перед парой, – заявила она и пошла за пальто.

Уходя с подругами к трамвайной остановке, Саша чувствовала пристальный провожающий взгляд. Когда Марти нервно прошипела «Не оборачивайся, он таращится», Саша хотела, как сразу после зачисления, попытаться допросить ее с пристрастием, мол, чего ты до него докапываешься, он переживает, хороший мужик, перестань…. Не успела.

– Спина болит, Саш? – тихо спросила вдруг Марти. – Ну, жжется?

Спина болела. И именно, что жглась, будто кочергой приложили. Но Саша только сердито сжала зубы и поинтересовалась сквозь них:

– Да с чего бы?

Марти мрачно улыбнулась и не ответила.

Не разговаривали почти всю дорогу – необычно для нас. Ася-то в последнее время часто молчала, а вот мы с Марти вечно трещали на разные университетские темы, обходя одну – ректора. Трамвай от «Байкала» до Дмитровской вообще располагает к болтовне, мы его полюбили. Поэтому неуютно было сидеть рядком на задних местах, но молчать. Я в середине, девчонки – справа и слева. Обе пялились в окна, но по-разному: Марти мрачнее тучи, а вот Аська…

Ой.

Аська.

– Чего улыбаешься? – тихо спросила Саша, поняв, что больше так не может: лопнет сейчас от этого молчания. Поэтому положила голову Асе на плечо.

– Не знаю, – задумчиво отозвалась та. – Настроение поднялось…

– О капитан, мой капитан, – продекламировала слева Марти и едко усмехнулась. – Прям правда поднялось, да, Ась?

– Правда, – ответила та ровно.

– А что не так? – спросила Саша, хотя все внутри вопило: «Не надо!» Она прекрасно понимала, что именно не так, но одновременно так устала от Асиной печали, что радовалась самому факту: подруга-то ожила! А Марти будто ей пеняет этим.

– Ничего, – лаконично отозвалась Марти, полезла в карман куртки, достала наушники и вставила в телефон. – Ладно, я музыку послушаю.

– Эй, – попыталась дозваться до нее Саша и не смогла. Вздохнула, снова пристроила голову Асе на плечо. – Я очень за тебя рада.

Она не лукавила, а домыслы – что Ася прониклась к ректору – уже казались глупостью. Ну ерунда… он-то точно не педофил! Стоп, при чем тут вообще педофилы? На праве объясняли, что УК написан криво, что всякое там «растление» вообще заканчивается даже не после восемнадцати, а после шестнадцати лет, дальше – только гадость вроде сексуальных домогательств… ну так ректор и не домогался, так, общался, а насчет флирта, так Марти сама вечно флиртует с кем попало. Саша с неудовольствием поерзала, Асин хвостик защекотал ей щеку. Подруга сжала ее ладонь своей.

– Знаешь, а спасибо тебе большое.

– За что? – растерялась Саша. Ася слабо улыбнулась.

– Да за все. Я такая глупая была летом, ужас, но сейчас смотрю вокруг… и правда ведь жизнь пока не кончилась.

Саша кивнула. Слышать это было тепло.

– Ась, а я могу тебе помочь как-то? – спросила она, но Ася покачала головой.

– Думаю, меня легче в покое оставить, – прозвучало резковато, но тут же Ася добавила мягче. – Нет, это я не такая гордая. Это я просто никак не… оттаю, вот.

– Может, на каток сходим? – робко предложила Саша. Скосила глаза и увидела уголок Асиной улыбки.

– Подумаю.

Они помолчали, обе уставились на пролетающий мимо заснеженный лесопарк. Красиво: зеленые веточки сосен в легком снежном сахаре. Саша прислушалась к себе: не шевельнется ли внутри какой текст? Нет пока, молчал, но все-таки она чувствовала себя пободрее, чем еще вчера, например. Вспомнила Аськин странный, но очень цепляющий образ из недавней записи: ноябрь и прячущееся в самом его имени «но я…». И слова про самый темный месяц.

– Тебя ректор правда прям так взбодрил? – спросила она шепотом, чтобы Ася услышала, а Марти нет.

– Да, наверное, он славный, – отозвалась Ася. – Вдумчивый. И справедливый.

– Ты там только смотри, не… – начала Саша, но прикусила язык: куда вообще лезет, по отношению к Максу нехорошо даже намекать Асе на такое, – не давай ему лишних литературных надежд. Он правда хороший мужик и все понимает, а не понимает до конца сейчас – так поймет. Не можешь писать – не надо.

– Может, смогу еще, – Ася сказала это неожиданно прохладно. – Почему ты так уверена, что нет?

– Да я и не уверена, – опешила Саша. – Я повторяю только то, что ты сама ему…

– Не будем ничего загадывать, – оборвала Ася, и это явно значило «Давай закроем тему». Саша послушно замолчала.

Сидеть стало неуютно, она выпрямилась – и наткнулась на острый насмешливый взгляд. Марти не вынула наушники, но, скорее всего, там просто не играла никакая музыка. Она пялилась в упор ведьминскими глазищами и улыбалась темными, похожими на запекшуюся рану губами. Будто проклятье насылала. Или?

– Что? – спросила Саша.

– Приехали. – Подруга махнула на надвигающуюся станцию метро и первая вскочила.

Почти не разговаривая, они доехали и до Сухаревской. Прошли сквер и пару красивых, уже родных купеческих домов – к старым грустным конюшням, где располагался издательский корпус. Отсидели пару, выпили чаю в столовой и, слопав по сосиске, разошлись по факультативам: Ася отправилась на культурологию, а Саша с Марти – на русскую философию.

На самом деле обе уже жалели, что выбрали ее, опрометчиво решив, будто «культуры» будет достаточно и так. Русская философия оказалась тягучей и монолитной; обаятельный бородатый старик, который вел философию классическую, на этом предмете будто перевоплощался в Морфея: изумительно усыплял. На его предмете Саша с Марти бессовестно резались в морской бой или делали домашки по другим предметам. Но сегодня – он затирал про корни западничества и славянофильства – Марти сидела прямая как палка и делала вид, что слушает. Только вряд ли.

– Все нормально? – шепнула Саша, подаваясь к ней и машинально потирая спину.

– Все еще болит? – не ответила на вопрос подруга.

– Ну да… – Саша забыла, что в первый раз соврала, но Марти и бровью не повела.

– Не бойся, клейма не будет. Они остаются только у таких, как я.

– Клейм… – Саша спохватилась и хлопнула себя по лбу. – Марти!

Преподаватель сердито на нее посмотрел. Саша поморщилась, придвинула к себе лист и следующую реплику написала:

«Ты выдумываешь. А он вон как на Асю хорошо влияет, видишь?»

Марти зыркнула на лист, потом на Сашу и сухо, но с недобрым блеском в глазах кивнула. Видит. Стала писать сама. Резко отложила ручку, а когда Саша, склонившись, прочла текст, из ушей разве что пар не пошел.

«Мне казалось, ты доверяешь мне».

– Да при чем тут доверие? – она опять зашептала. Слишком долго отмахивалась, теперь прорвало: – Марти, это на шизу похоже, понимаешь? Мне тоже не понравилось с ним близко общаться, я таких мужиков ненавижу, в кафе больше не пойду, лучше сделаю вид, что у меня понос от столовского «цезаря»… – Марти прыснула, но тут же поджала губы.

– Де-евушки! – протянул преподаватель, грозно профланировав мимо их ряда.

Саша вздохнула, склонилась и опять стала писать.

«Даже если он козел похотливый, ты не можешь так себя вести, пока он себя не выдал. Он РЕКТОР! Может тебя на хрен выпереть, а заодно и еще кого-то, не подумала? Асю спихнуть с бюджета? Вот если полезет…»

Марти глянула свысока, очень надменно и, отняв ручку, быстро перечеркала ее слова. Написала рядом свои, отрывисто:

«Да. Понимаю. Необычные друзья хороши, только пока от них нет проблем. Извини».

– Ма-арти… – простонала Саша, но Марти даже не отодвинулась, не вскочила, не спихнула на пол ее вещи – просто устало прикрыла руками лицо. И будто постарела.

– Вы в порядке? – спросил профессор вроде бы даже сочувственно.

В порядке ничего уже не было, но Марти кивнула. Когда пара кончилась, домой с девочками она не поехала, а отправилась в ближайшую церковь. Они не стали ей мешать.

Я возвращалась под вечер и впервые с лета решила не ехать до дома на автобусе, а пройти часть пути через парк. Когда хочешь навести в голове порядок, как-то не тянет в забитый салон. А в парке у нас тихо, даже, я бы сказала, мертвенно тихо. Из-за тишины я вообще-то не люблю его и стараюсь там не бывать. Один раз только потянуло – когда с Левкой ехали и он тоже немножко закоптил мои мозги. И вот теперь опять.

Я ведь помню это место другим.

Когда-то наш парк был как маленькие «Сокольники»: на мерцающих каруселях катались дети, всюду продавались вкусности вроде пончиков и вафель, в центре работал фонтан с фигуркой оленя. Вода била из его ветвистых рогов десятком сплетающихся струй, и пару раз я видела над фонтаном радугу. Парк был полон волшебства, тех чудес, которые замечают только дети. А потом волшебство ушло в один день.

Я гуляла там тогда – прыгала со скакалкой и ставила рекорд: двести прыжков без запинки. Но все, что встает перед глазами, когда я пытаюсь вспомнить, – воющая скорая, красно-синяя милицейская мигалка и испуганные взрослые, сгрудившиеся кучками. Шепотки – тихие-тихие, страшные-страшные. И серолицие люди в форме, много. Мама увела меня быстро. Но пока мы летели к северному выходу, пока несмотанная скакалка ползла за мной в пыли, как змея, я успела кое-что заметить на одной из площадок, между горкой и домиком-крепостью. Брезентовый мешок. Вокруг суетились милиция и врач. Когда они перекладывали мешок на носилки, рука с порезами на запястье все-таки выпала – отдельно от остального. Детская, с торчащей поломанной косточкой. Мама сильнее потянула меня вперед и уволокла.

Больше меня в парк не пускали, долго. Став старше, я увидела, как все поменялось: деревья посерели, аттракционы заржавели, работает лишь несколько. Народу мало, если не считать компаний, пьющих пиво. Перегорела половина фонарей, из цветов стали сажать почему-то только лиловые и розовые люпины, похожие на сигнальные ракеты. А фонтан… Бедный. В детстве я часто подходила и осторожно, чтобы не попасть под струю воды, гладила оленью голову. Сейчас она так потемнела, что кажется, будто оленю выжгли глаза.

Саша всмотрелась в фигуру – тонкую, гордую, длинноногую. Рога напоминали деревца, ни одна «веточка» даже не отломилась. Олень все еще был красивым, но его покрыл тусклый слой зеленовато-ржавого налета. А округлая чаша бассейна, некогда заполнявшаяся водой, вся была в мерзлой грязи, окурках, фантиках и презервативах.

– Ну привет… – Саша вытянула ладонь и провела по холодному носу оленя. Слепые глаза смотрели в глубину парка. Искали виновника того, что никто больше не приходит гладить оленя по голове? – Вижу, и тебя жизнь потрепала, да?

Ей правда захотелось вдруг выговориться статуе, вот же бред. Рассказать про Макса, который теперь неизвестно когда позвонит и вообще кажется далеким-далеким, и про Нику, у которой на шее такой шрамище, что смотреть страшно, – задержание одно было сложным. Про Крыса со странными новыми улыбками кого-то уверенного, цельного и взрослого; про Марти с яростно-грустными глазами; про ректора со странными шуточками и про погасшую Аську. Может, и про то, как задели вот те слова про необычных друзей. Ведь задели. И не просто так. Но Саша ничего, конечно же, не рассказала, а только постояла немного, почти прижавшись лбом к каменному лбу оленя, погладила еще раз – и зашагала по аллее вперед.

Дальше она с удивлением обнаружила: фонари горят без перебоя. Была по пути еще гирлянда огоньков – тянулась от столба к столбу, заворачивала на боковую аллею. Там огоньки мерцали и в ветвях деревьев, тепло и призывно. Парк украсили иллюминацией? По какому поводу? Для новогодних декораций рановато, хотя, конечно, некоторые вешают их уже в сентябре, будто опасаясь, что потом руки не дойдут.

Саша свернула – все равно не спешила – и, пройдя пару десятков метров, с удивлением обнаружила на аллее новенькое здание. Вспомнила: силуэт, обнесенный лесами, она и прежде замечала из окна, но достроили, видимо, недавно. Стало интересно, что это, выглядело необычно: три башенки с острыми крышами, округлый общий низ с широким крыльцом, большие окна. Наверху центральной башенки виднелась площадка, обнесенная перилами, нижние окна светились. Саша различала в холле людей, и довольно много. Клуб? Кафе? Церковь сектантская? Она осмотрелась, но если указатели и были, то от взгляда ускользнули. Странно… Саша оглядела здание еще раз и поняла: архитектура напоминает те странные шпили, которыми встречает гостей Московский зоопарк. И что-то еще, что-то, что долго украшало заставку компа Марти, когда Сашка приходила делать рефераты…

Замок Флупа. Злого – или доброго? – гения из дурацких «Детей шпионов». Сюжет отпечатался в Сашиной памяти только образом кудрявого мальчишки-нытика, у которого вечно потели руки, а вот Флупа она запомнила: чудной такой, высокий, с тонким лицом и вечно в ярких вещах. «Мужчина мечты», – хихикала Марти, а Саша только дергала плечами: ну такая себе мечта. Марти… Саша поморщилась: думать о подруге и ее заскоках, свежих и старых, не хотелось.

– Сашка! – позвал вдруг кто-то. – Эй, привет, ты к нам?!

На крыльцо загадочного здания взбежала Линка Железнякова. Она была в желтом пальто, волосы собрала в хвосты – как у Аси, только высокие, а лицо сияло. Да вся она светилась, а еще прыгала, ничего нового. Саша вообще не помнила Линку унылой.

– Привет, Лин! А родители где? Аська?.. – Удивленная Саша подошла ближе и поставила ногу на первую ступеньку лестницы.

– Я сама пришла, одна! – гордо ответила Лина. – Так пошли???

– Куда? – Саша зависла снова, а Линка оживилась еще больше и хитро уточнила:

– Так ты не знаешь, что это?!

«Детский садик», – нашла еще одну догадку Саша и зябко повела плечами.

– Нет. Я вообще домой иду, дубовенько на улице. И я не уверена, что тебе…

– Это новый планетарий! – перебила Лина, новым энергичным прыжком пресекая все попытки увести себя домой. – Его президент придумал!

Саша решила не комментировать второе заявление и только улыбнулась.

– Планетарий? Там можно посмотреть на звезды? А дорогой билет?

Лина раздраженно сморщила нос.

– Говорю же, президент сделал, бесплатно! Пошли со мной?

Саша совсем растерялась. Она не относила себя к тем самым «борцам с системой», но все-таки слабо верила во что-то бесплатное – и так дорого выглядящее! – в Москве. Но тут же она подумала, что, наверное, это ход: первый месяц «за так», а дальше гони деньги. С мыслью пришло и решение: так почему не заглянуть, пока халява?

– Ну давай, – осторожно согласилась Саша и поднялась на крыльцо. Снова вспомнила Флупа, в том числе неприятную деталь: он вроде похищал людей и делал из них пластилиновых монстриков. А впрочем… «Став монстриком, я хотя бы Марти смогу усмирить», – мелькнула мрачная мысль, и Саша нырнула в широкую добротную дверь.

Сначала Линка провела ее в холл, увешанный портретами астрономов и звездными картами. Чисто и аккуратно, ничего особенного, разве что на полу был выложен мозаикой зодиакальный круг. В другом конце помещения ютились раздевалка и закуток с сувенирами; их – чашки и магниты со звездами, фигурки Коперника, мини-телескопы – Сашка и стала бездумно рассматривать, когда услышала:

– Линочка, ты здесь! Привела кого-то?

– Друга! – важно сообщила Лина.

Саша развернулась, быстро натянув на лицо улыбку. Лина пока не заметила ее плохого настроения, не стоило его выдавать и другим. Собеседницей Аськиной сестры оказалась немолодая женщина, в которой самым примечательным были фиолетовые губы и фиолетовая же шляпка, расшитая звездами. Остальное: седина, серый костюм, туфли на низком каблуке и бейджик – выдавало администратора.

– Здравствуйте, – сказала Саша. Ей тепло кивнули:

– Добро пожаловать. Проходите-проходите, скоро лекция! Вон в ту дверь! – Женщина указала себе за спину. За дверью был темный коридор, потом – еще дверь.

Линка поскакала туда, Саша за ней, с ними – еще человека три. Мелкая первой ухватила ручку, толкнула и прошептала:

– Готовься к волшебству, Сашка!

Саша не знала, к чему готовиться, но кивнула. Волшебство, как известно, на дороге не валяется. При условии, конечно, что ты не дружишь с Марти. Будь она неладна.

В помещении было темно и тихо – лишь шептались посетители, пришедшие раньше. Кое-что сразу показалось необычным: под ногами ощущался не паркет, а что-то, похожее на… траву? Саша глубоко вдохнула. Даже в воздухе пахло свежей травой, запах был настолько неожиданным для ноября, что вскружил голову. Саша присела на корточки, вытянула руку и впрямь нащупала живой газон. О-хре-неть.

– Садись удобнее! – продолжала распоряжаться Линка. Она тоже уже опустилась на траву. – Или даже ляг!

– А точно можно? – В темноте Саша пока различала ее только по желтому пальто, которое та расстегнула, но не сняла.

– Для того и растет! – раздался рядом веселый голос администратора. – Можете ее даже пожевать!

– Здорово! А кто придумал? Президент? – не удержалась Саша.

Женщина хихикнула:

– Ой-ой. Проектировщик такую травку живучую заказал, какой-то его приятель-ботаник вывел. Но это не главное. Вверх, вверх посмотрите прямо… – Она вдруг подмигнула Лине. Та щелкнула пальчиками. – Сейчас!

Саша задрала голову. Над ней расцветало небо – синее, переливающееся. Потолок едва ли мог быть выше десяти-пятнадцати метров, но казалось, небо бесконечно далеко. Звездный свет выхватил силуэты посетителей, рассевшихся на траве. Их правда оказалось много, полсотни точно. Парочки, компашки, семьи.

– Это программа специальная, – объясняла администратор. – Всегда новая галактика, новые звезды… смотря о чем рассказывают.

– А кто рассказывает? – спросила Саша.

Ответить администратор не успела. Из динамиков раздался тихий низковатый голос:

– Добрый вечер, дамы и господа, звездочеты и звездные чародеи. Рад снова встретить вас, а также рад новым лицам, хотя не могу видеть их и не знаю, есть ли они. Сегодня мы отправляемся в Южное Колесо. Смотрите – сейчас там рождается новая звезда. – Небо словно бы пришло в движение, надвинулось, еще надвинулось, вспыхнуло. – Смотрите, смотрите, но не ослепните. Рождаться бывает очень больно.

Под продолжающуюся речь: о том, сколько, предположительно, галактика существует и кто ее открыл, Саша увидела спираль, переливающуюся лиловым, алым и золотым. На фоне темного неба и россыпи звезд она горела как ослепительное северное сияние. От нее захватывало дух, сжималось сердце и пустела голова. Оттуда уходило кислое лицо Аси, приторная мина Володарского, злые глаза Марти. Саша облизнула губы и поругала себя: надо не гнать их, не прятаться от проблем вот так, а… а…

– …А на другом конце галактики звезда умирает: окуталась облаком газа и плазмы, изливает последние кванты света, – умиротворенно журчал невидимый незнакомец, а небо послушно показывало все, что он говорил. – Знаете, что в этом самое интересное, звездочеты и звездные чародеи? Если бы этот свет хоть немного грел и если бы наша умирающая звезда не находилась так далеко, ее прощальные кванты растопили бы все наши ледники и мигом случилось бы все то, чем пугают нас новости. Да, что и говорить, прощальные подарки часто меняют жизнь…. Да?

Он говорил, говорил и говорил; за час Саша узнала больше, чем за год астрономии в школе: как звезды рождаются, как умирают, как обращаются в черные дыры. В классе объясняли такое терминами, цифрами и формулами, и почти никто, разумеется, ничего не понимал. После первых уроков бэшки начали считать астрономию самой нудной наукой в программе. Звезды, конечно, штуки красивые, но изучать их скучно. Теперь все перевернулось. Темная материя? Легко! Коллапсирующие звезды? Элементарно! Световые кванты? И того проще. И голос у лектора был приятный. Слушая, Саша поначалу пыталась понять, сколько ему лет, но увлеклась и забыла об этом. Старичок он, или принц, или какая-нибудь зеленая инопланетная собака? Неважно! Он умник! А главное… к концу лекции Саша перестала сердиться на себя. Более того, пообещала себе спрятаться в этом месте еще разок. Или даже не один.

– А кто он все-таки? – Саша спросила это у администратора, когда они с Линкой и другими слушателями вышли в холл. Женщина остановилась, пропуская всех и внимательно наблюдая. Только когда люди откочевали к раздевалке, она ответила:

– Наш гений, пожалуй, скажу так, – прозвучало гордо.

«Ну точно Флуп новоявленный». – Потирая отвыкшие от света глаза, Саша мысленно усмехнулась, но слегка оторопела, услышав:

– Вот только я его еще ни разу не видела. Руководство говорит, он нас стесняется.

– Как не видели-то? – Саша перевела недоуменный взгляд на дверь. Мерцала надежда, что лектор сейчас тоже оттуда выйдет, но выходила только пестрая стайка детей. – Вы разве тут не самая главная?

Женщина – Саша прочла на бейджике «Мария Федоровна» – рассмеялась:

– Я здесь недавно, и у меня есть сменщица. Кроме нас – только несколько техников, уборщица, которая и за травой ухаживает, гардеробщик и лектор. «Самым главным» был Штольц. В минкультуры работал, слышали, наверное, о нем.

– Штольц? – повторила Саша. Ассоциация у нее была одна – с персонажем книги про ленивого барина и его диван.

– Дмитрий Федорович, – энергично закивала администратор, но лицо ее стало уже не таким бодрым. – Он основатель проекта, получил грант и воплотил все, как видите, отлично. Процветаем, много людей, рассчитываем стать культурно-научным центром и дополнить бесплатную программу платной, но, конечно, не совсем на коммерческие рельсы… – Она поймала скептичный Сашин взгляд и твердо покачала головой. – Никакой полной коммерции, нет, Дмитрий Федорович не хотел.

Саша наконец обратила внимание: все, что говорится о неизвестном Штольце – похоже, депутате или еще какой-то шишке, – говорится в прошедшем времени.

– Он что, умер? – осторожно спросила она.

Женщина со вздохом кивнула. Украдкой покосилась на Линку, но та встретила знакомых ребят и трещала с ними в сторонке.

– Долгая история, не очень приятная, сердце по итогу не выдержало, и вот. – Новая улыбка получилась вымученной. – Но у него сын добрый, славный. Занимается нами. Связи отца и наследство вроде пока помогают, да и сам он… – Она спохватилась. Посмотрела иначе. В глазах читалось: «Это наш сор, наша изба, давайте больше не будем». И она перевела тему: – Вам нравится? Скажите честно, хочется стороннего взгляда. С новенькими посетителями не всегда словом перекинешься.

– Да, – без колебаний кивнула Саша, но опять покосилась на дверь. Голос, голос, загадочный голос… прогоняющий все заботы. Вот бы правда познакомиться. Может, спросить у богатого мужика, который Штольц-младший? Хотя поди еще поймай таких олигархов. Часто ли он сюда ездит и станет ли отвечать?

– Придете еще? – спросила администратор и добавила с надеждой: – Приходите, друзей приводите, у нас здорово…

«Друзей». Как странно отозвалось в груди слово, чем-то непривычным. Саша подумала о странном: все время, бог знает сколько, она, словно та Чайка в клюве, несла ребятам новости и открытия из своей и чужой жизни. Кидала к ногам, как пойманную рыбу. Готова была обсуждать, разделять, помогать или, наоборот, просить помощи…

Нет. Этим убежищем она не поделится. Ни с кем. Одним не до того, другим плевать.

– Обязательно приду, – улыбнулась она и стала прощаться. На сердце было легко.

Бар «Бараний клык». Файф-о-клок

Свежий ветерок обдул бритый череп. Зиновий поднял голову, посмотрел в потолок, улыбнулся. Время словно зазвенело. Звезды в фигурном окне стали ярче. Вместо Баха в колонках задрожала одна из сонат Моцарта, ну кого же еще? Зиновий кивнул в пустоту. Взял с полки лучший ром, затем текилу, потом еще пару бутылок. Он ждал.

«Ну же. Загляни. Соскучился же».

Его услышали.

Лорд бесшумно отодвинул портьеру, прошел вдоль столов и сел у стойки, точно напротив. Привычно мотнул головой, убирая хиппарские волосы со лба. Джинсовка была запачкана краской на воротнике. Похоже, опять снимал стресс живописью, писал какой-нибудь там Иерусалим, Шир или Марс. Познакомить бы его с Дэном.

– Лонг-Айленд, – сам сказал Зиновий и поставил перед ним высокий бокал, полный искристого льда. – Ты верен привычкам? Или, может, в следующий раз смешаю тебе что-нибудь такое синенькое, с блю кюрасао?

Лорд улыбнулся и сделал глоток, не отводя глубоких серо-синих глаз, то ли ледяных, то ли теплых. Никогда с ним не поймешь. На словах о блю кюрасао он счел нужным подурачиться: высунул язык, показал на него пальцем. «Синий будет». Да, точно, покрасится. Не комильфо.

– Комплимента не дождусь. Ждешь, что сам что-то скажу? – Зиновий поднял брови, пряча улыбку. Опять чересчур нежную. – А может, я обижен, что ты не приходишь? Совсем вы там заработались и вдобавок немного охренели.

Лорд усмехнулся, но снова промолчал. Устало потер лоб. Может, это и не была игра в загадки; порой ему, чтобы заговорить, нужно было серьезно собраться.

– Да что на тебя обижаться… – махнул рукой Зиновий. – Я всего лишь относительно добрый и относительно бывший бандит. Но… зато я очень рад тебя видеть. Привет.

– Привет. Рад тоже относительно? – наконец мягко спросил Лорд.

Зиновий сильнее расплылся в улыбке, но, спохватившись, нахмурился:

– Искренне. В отличие от многих, ты не бываешь предсказуемым – Лонг-Айленд я не считаю – и болтливым. Молчание – золото. Ангелы ведь презирают золото, да?

Лорд лукаво сощурился: наверняка догадывался, какой парадокс последует за вопросом. Голова у него всегда варила быстро.

– Поэтому они так редко молчат: все поучают, поучают, вытягивают из всякого там экзистенциального дерьмишка…

– А ты? – Лорд склонил голову. Вот же… как сейчас говорят, тролль.

Зиновий фыркнул:

– Я лишь делаю коктейли в привокзальной забегаловке. Хотя и со вкусом. Они не особо душеспасительные, но ты подумай-таки насчет блю кюрасао. Могу добавить туда блесток, чтобы было как звездный свет.

Лорд кивнул, сейчас его глаза улыбались. Неужели искренне радовался, что ему предлагают блестки? Зиновий тихо рассмеялся, подумал чего-нибудь плеснуть и себе, но не стал. Он догадывался: визит все-таки не праздный. А разговор, возможно, частично распланирован вперед, у брата это семейное. Хватит затягивать.

– Знаешь… – он все же помедлил, – Валаар был здесь недавно. И угрожал, скажем так, ну или намекал. Он не успокоился. Он вернулся не просто так.

Лорд не удивился. И раздражения на его лице не отразилось, только усталость. Было все более жаль о таком говорить: у него же тоже авралы. Мальчик вообще выстроил себе совершенно ненормированный график, упахивается как не в себя. А отцу хоть бы хны.

– Он все понял, – сказал Лорд, прокрутив трубочку в пальцах и погрузив назад в коктейль. – Знает, что мы все видим. И не случайно оставил нам белые фигуры. Он правда хочет играть, я чувствую магию той доски, она крепнет. И нам придется попробовать, когда тянуть станет невозможно.

Вот оно что. Уже готовятся, и только он ни сном ни духом.

– Можно что-то сделать? – Зиновий отвернулся и начал расставлять бутылки на полке. – Чтобы хоть кишки в стороны не летели?

– Волнуешься за этих? – от ответа Лорд уклонился. Значит, что-то делал. Сам. А вот местоимение прозвучало настороженно. – И… правда не будешь мешать?

– Да какое мешать? – Зиновий глянул через плечо и снова переключился на бутылки. – Загнанных лошадей, как известно, пристреливают, это еще Мартина говорила недавно. Очень хочу убить ублюдка, он ведь больше мне не нужен. Жаль, не могу.

– Не можешь, – жестко, намного жестче, чем говорил прежде, подтвердил Лорд. – Мы не лишаем шансов смертных. А он когда-то был добавочным… совсем как они, твои новые друзья. Грустно, правда? И вот он снова почти смертный.

О да, грустно – не то слово. «Хуево», сказал бы Зиновий, но при Лорде он старался не материться. Хотя стоило. Сами ведь загнали себя в ловушку. Сами, со своими вечными правилами и принципами. Валаар был прав. Зиновий раздраженно скривил угол рта и заставил себя не оборачиваться.

– Эти ребята… – не дождавшись ответа, снова заговорил Лорд, – часто бывают здесь, и это, возможно, что-то значит. Неплохой потенциал. Ты можешь их…

Зиновий вскинулся как ужаленный. Услышать он хотел точно не это. Хватило и одного раза, когда обсуждали вестерны.

– Ты ли это? – все-таки тихо спросил он.

Лорд глаз не отвел.

– Я. Понимаю, ты, наверное, слегка разочарован, но все очень серьезно. И потом, лично я никогда не видел смысла отнимать револьвер у того, кто рожден стрелять.

Про кого он? Про Никушу с ее новой профессией? Про Маринку, которая знает больше, чем нужно? Про Дэна, готового всюду расточать добро и свет, или… Нет. Хватит. Если и так, он, хозяин этого бара, к такому дерьму отношения иметь не будет.

– Так, послушай, это все не значит, что у нас опять общие интересы! – быстро огрызнулся он. – Запомни, пожалуйста, они отличные, но я им – и вам – не нянька, грудью на амбразуру – мимо, агитировать – тоже! Я зло, понял, ты, племяшка? Исчадье ада, я радоваться должен, что так вам поднасрал! И знаешь, насчет Валаара мне достаточно, что он в прошлый раз сожрал целую миску моих острых фисташек!

Он безбожно противоречил себе и осознавал это; он отвлекал внимание от главного – и прокалывался; он, мать его, волновался – и выдавал это. Лорд рассмеялся. Его смех был тоже похож на прохладный ветер, от него затрепетала бахрома светильников.

– Что у тебя на заднем дворе?

Зиновий едва не сплюнул в раздражении, но спохватился: недавно ведь мыли пол.

– Это ведь один из них сказал? Про нервный узел. Узел, где все, возможно, решится чуть лучше, чем в любом другом…

Да твою же мать.

– Не надо иллюзий, – сердито перебил Зиновий. – Я не дам собой вертеть ни ему, ни тебе, ни твоему бате. Понял? И пачкаться не стану. Еще раз повторю, я…

Он стоял спиной. И все равно запнулся, услышав все такое же мягкое, тихое:

– Ты сам все знаешь, не мне тебя учить. Прости. Мне пора.

Ему всегда становилось «пора» именно в такие минуты. Когда он понимал, что победил. Или что победить сможет.

– Спасибо за коктейль. Еще поговорим насчет блесток, если доживем.

Зиновий торопливо обернулся, но увидел уже лишь пустой стакан. И старый серебряник на его дне. Семнадцатый по счету за всю долгую Лордову жизнь после жизни.

– Ненавижу, когда ты так делаешь, – пробормотал он и начал яростно протирать стойку. – Ненавижу детей. Никогда не женюсь. Никогда!

Исчадье ада. Почему же у него тогда вечно столько проблем?

Арка 5. Кошачье фортепиано

30.11.2006. Лева

Декабрь только на подходе, а все уже белое. Мог бы пошутить, что мир припудрился кокаином, но кажется, это не юмор успешного ученого, да? Ла-адно, неважно, но как же давно меня тут не было. Опять забыл, как складывать слова в предложения.

Что поменялось? Я стал еще больше работать, мы стали еще меньше видеться с ребятами (damn!), но не со всеми! Кое-что меня мощно так радует, и кажется, мне давно была нужна такая встряска.

Я про тебя, женщина моей жизни, моя принцесса Лея. Ты же обидишься, если я это не упомяну?

Каждое утро Марти вскакивала раньше, готовила завтрак, заставляла Леву его съесть. Они суматошно собирались: она докрашивала левый глаз, Лева искал галстук, а вокруг носился Обломов или летал, хлопая крыльями, Штольц. Периодически кто-нибудь спотыкался о кошек, а радио дурным голосом сообщало погоду, как правило, плохую. Атмосфера дурдома. Но это был Левин дурдом, который он всего за десять последних дней ноября сильно полюбил.

Когда Марти впорхнула в квартиру впервые и осталась ночевать – залегла на матрасе на лоджии, в подобии Левиного зимнего сада, среди драцен, лимонов, авокадо и фикусов, – она все объяснила одной фразой: «Мне нужно побыть с кем-то, кто ничего от меня не хочет и кто знает, что делает». Лева понял-принял, он помнил похожее чувство в ее, да и в более позднем возрасте. Особенно насчет первого – про «ничего не хочет».

Лева знал, что у Марти подпортились отношения с Сашей и Асей, хотя не до конца понимал причину: что-то в универе. Когда он осторожно спросил Сашку, та ответила уклончиво: «Разошлись по поводу препода». Потом Лева прочел пару записей в Сокровище, и у него глаза полезли на лоб. Демоны, разве что не дворецкие… черт. «Ты не веришь?» – Марти, конечно, об этом узнала. Лева не представлял, что ответить, и сказал попсовое: «Я агностик, relax, baby». Она расслабилась.

Его отношения с мистикой – особенно в жизни Марти – всегда были компромиссными, иначе не скажешь. Как ученый он ничего не отрицал безоговорочно, а как друг разрывался: с одной стороны, понимал, что настоящая волшебница вряд ли бы вернулась из L. такой поломанной, а с другой – у неволшебницы были бы не очень высокие шансы там выжить. И Крыс писал какой-то бред про Смерть, топтавшуюся на пороге… Fuck. Лева не знал, что думать. Предпочитал уже думать, что намешал в препарате что-то лишнее и друзья хором заглючили. Хотя Марти-то не кололась вроде… Да плевать! Если так, во всем случившемся есть и его, Левина, вина. И пустить в квартиру подругу – меньшее, что он может сделать. Тем более с ней весело. Да и привычкой завтракать давно стоило обзавестись.

– Залипаешь? – Марти налила ему кофе и села напротив. Вместо того чтобы приняться за тосты, начала наконец застегивать свою черную рубашку, пуговица за пуговицей, отчего-то сверху вниз. Раньше она такого не носила, а ведь строгий стиль ей шел. Лева, украдкой наблюдая за ней, не удержался:

– Ты удивительно непредсказуема.

– Только сейчас заметил? Ешь. – Она перегнулась через стол и, взяв его за запястье, глянула на часы. – Сегодня мы рано, можем потормозить. На, мой зайка!

Последняя фраза, а с ней кусочек тоста предназначались Обломову, положившему голову Марти на колени. Лева тоже взял хлеб, стал мазать маслом, потом медом.

– А вообще, – она застегнула нижнюю пуговицу, – не переношу однообразие. Сама себя не удивлю – день прожит зря. У нас с Крысом это общее.

– Он, кстати, тебя сегодня подвезет? – Лева надкусил тост.

– Не-а. С утра в морге, предпочел мне свежий труп. Кстати о трупах… видел это? – Она помрачнела и, пошарив на угловом диване возле себя, протянула Леве лист с эмблемой крупного новостного портала. – Даже распечатала, потом внимательнее прочту. Не к столу будет сказано, но это… нечто, так их жалко. Ты не любишь фолк, но правда, «Онегины» пели классно. Слышал же?

Ага, видимо, новость из мира звезд. Лева рассеянно кивнул. Из русских музыкантов он любил культовых Цоя, Горшенёва, Васильева и Лагутенко; Марти же слушала уйму непонятных групп. Визгливо-театральные «ДетиДетей», сладкая парочка из «Тату», компашка, которая звалась то ли «Жернова», то ли «Мукомолы» и пела про фэнтези… Но «Онегиных» Лева знал: последний альбом сестринского дуэта, «Игры в классику», завирусился. Песни были крутые: и «Простите, Сальери», и «Комната с пауками», и «Молитва Денисова», и «Собака выходит из воды», а особенно «Цепь великая», за которую сестер чуть не засудили, усмотрев там призывы к смене власти. Она отдавала «Кино» и была актуальной. Лева часто ставил этот альбом в машине. А еще он помнил, что сестры симпатичные: шатенки; одна повыше, вторая пониже; одна резкая, как Ника, другая девочка-припевочка, как Аська.

– А что с ними? – спросил он и сразу заметил, как Марти напряглась. – Сели?

Она покачала головой и пробормотала:

– Как будто Политковской было мало.

Лева вздохнул. Ника из-за того убийства была страшно расстроена, более-менее отошла только пару недель спустя. Лева ее понимал, сам отлично помнил бессильное бешенство, которое пришлось скрывать, и увидев, как Марти сжала губы, напрягся.

– Да ладно? Тоже?.. Блин, ну они даже не журналисты!

Марти молча взяла чашку и уткнулась в нее. Пересказывать то, что было в распечатке, ей явно не хотелось. Лева стал читать сам:

«Ольга и Татьяна Шапиро убиты в собственной гримерной. На теле Татьяны обнаружены следы когтей и зубов, однако версия о нападении собаки была отброшена…»

Дальше журналист с подобающим автору криминальной колонки смаком расписал подробности. Татьяну «пришпилили» к стене; когда ее нашли, из груди девушки торчала металлическая роза. («Знал ли поклонник, приславший этот подарок пару дней назад, как послужит прекрасный цветок?») На теле же Ольги следов насилия не обнаружили, за исключением легких порезов на внутренней стороне обоих запястий. («Была ли это попытка суицида?») Лева скривился. Он терпеть не мог такие сводки и не понимал людей, читающих их по утрам. Начинать день с расчлененки вместо душа? Марти, заметив его недовольство, попросила:

– Дочитай. Я не просто так тебе это дала. Про политику там нет, но есть другое.

– «Эксперт констатировал смерть Ольги от разрыва сердца, – с неохотой продолжил Лева. – Информация о том, что в гримерной обнаружена обсидиановая шахматная пешка, пока не проверена. Поклонники творчества сестер организуют траурное шествие 2-го декабря. Напоминаем, что две талантливые восемнадцатилетние певицы успели произвести фурор своей фолк-музыкой. Их оправданно ставили в ряд с такими исполнителями, как Хелависа (наст. имя Наталья Андреевна О’Шей), Фред Адра и др. Песни Ольги и Татьяны, выступавших в дуэте „Онегины“, наверняка останутся…» Дальше неинтересно. – Лева отложил лист. – Мда. Мутненько. А Ника это…

Марти кивнула, угадав с полуслова:

– Конечно, они это не расследуют, но она в курсе, мы уже списались. Ее наставник ведь помешался на Шахматном Маньяке.

– Say what? – Лева потер подбородок.

Марти пожала плечами:

– Ну, Ника так этого придурка называет. Если, конечно, это все один придурок. Уже пять трупов…

– А ты будто тоже заинтересована, или мне кажется? – Лева допил кофе и потянулся за сигаретой. – Марти, слушай, не лезь к маньякам, а? Супергероиня хренова.

Она не обиделась, а последнее явно приняла за комплимент. Хихикнула, тоже закурила, вытянула под столом ноги и закинула их Леве на колени.

– Я не лезу. Просто порезы на запястьях мне кое о чем напомнили, они фигурируют, кстати, во всех протоколах. Посмотреть бы на трупы, да только допуска у меня нет. Жаль Никусика… – Она отхлебнула чаю и затянулась сигаретой. – Ладно, не гружу. Поговорим лучше о птичках и рыбках, медведях и зайках.

Но говорить о птичках и прочем вычитанном у Кинга она не стала, просто отвернулась к окну и уставилась на снег. Он кружил и кружил, поблескивал в рассеянном солнце. Лева тоже молчал, разглядывая узоры сигаретного дыма. Вдруг подумал, что Марти похожа на кошку, когда вот так сидит, чуть наклонив голову и прищурившись. Маленькая, черная, загадочная. Вроде своя-родная, а вроде ничья. «Хожу где вздумается. Гуляю сама по себе».

– Ася грустит, – сказала Марти, не глядя на него. – И станет еще грустнее.

– Почему?.. – Лева напрягся. Ответ он, конечно, знал, Асин отчаянный плач в баре помнил, спросил машинально.

– Первые праздники без Макса. Он даже не пишет. Мерзнет невесть где…

– Точно не приедет? – безнадежно уточнил он.

Марти покачала головой. Лева пощекотал ей пятку, она слегка его лягнула.

– Не получится. – Она помедлила. – Да и мы с Кириллом будем далеко, наверное.

– Франция? – без труда догадался он. Марти с Крысом же завели себе в L. приятеля-доктора, с которым регулярно списывались. Наверняка к нему и рванут. Неправильно, но от этого брала досада.

– Да. – Марти села прямо. – Хотя я пока думаю, ехать ли. Нельзя бросать Асю. Не хочу, чтобы она одна оставалась, а еще она нам персиковый пирог обещала. Да, может, и не поеду… – Она подмигнула. – Буду дарить вам тепло, уют и безумие.

Лева некоторое время разглядывал ее, и вдруг с языка само сорвалось:

– По-моему, тебе надо замуж.

– Возьмешь? – просто спросила Марти и сразу расхохоталась. – Не-ет. Даже и не думай! Замуж я пойду только от безысходности. «За мужем» – совершенно не мое место. Даже если муж – ты, Роберт де Ниро или президент большой процветающей страны.

– Обидно, – заметил Лева.

Марти странно зыркнула на него и что-то пробормотала. Очень похожее на «Потом сам спасибо скажешь».

Порой я не знаю, что ей отвечать и как вообще относиться к тому, что мы внезапно, без повода, сблизились. Уже просто махнул рукой и наслаждаюсь. А еще побуду лириком, но есть на свете такой особый вид людей – те, из-за которых все упорядочивается. Таких я зову «хаос». So weird yet so true[20]. Похоже, хаос был мне нужен, чтобы выйти на какой-то новый уровень.

Странные они – люди-хаос. Могут ничего для тебя не делать, даже не давать советов, но от самого их появления жизнь будто сдвигается. Поначалу движение броуновское: все улетает с привычных мест и путается. А потом вдруг появляется смысл. Каждая летящая частица, каждая случайность ведет к правильному. Разрозненные элементы твоей жизни состыкуются, в этот раз – как нужно. Теперь я верю: чтобы настал порядок, просто необходимо немного побыть в хаосе. Хаос и порождает порядок. И Марти – мой личный хаос. Главное доказательство этого – пожалуй… папа?

Сизиф заглянул к Леве несколько дней назад – внезапно, вечерком. Позвонил в дверь, а открыла ему Марти – в расстегнутой до пуза рубашке, с тарелкой горячих бутербродов в одной руке и бутылкой пива под мышкой. Они с Левой собрались пересматривать «На гребне волны», а вдогонку сразу «Час пик». Серфинг, полицейские, стрельба и Джеки – что может быть лучше? Только все то же, но с кучей еды. Марти готовила божественные бутерброды в духовке: с ветчиной, сыром, томатной пастой, кольцами ярко-красного перца и свежим луком. Она звала это «нищая брускетта». Хотя такой брускетте, по мнению Левы, позавидовал бы принц.

Отца Лева узнал сразу по требовательному треньканью звонка, и поэтому быстро выскочил в коридор. Марти – само очарование – уже любезничала:

– Здравствуйте, Самуил Иванович! – Она поставила пиво на подзеркальный столик и вытащила изо рта сигарету. – У нас тут киномарафон. Присоединитесь?

Отец молча метался по ней взглядом сверху вниз, снизу вверх. Картинка в его голове не складывалась: ему случалось заставать у Левы девушек, но таких еще нет. Его чувства Лева понимал: будто вы купили кому-то барби, а в коробке внезапно оказалась… ну, какая-то другая кукла, черненькая, когтистая, с фигурой мальчишки и неуловимо напоминающая исчадье ада.

– Здравствуй, пап! – Он изобразил улыбку. – Это Марти. Она живет со мной.

– Я понял… – выдохнул наконец Сизиф, продолжая пялиться. – Очень… приятно.

Марти протянула руку. Сизиф пожал ее, задержал в своей, прищурился, что-то вспоминая, и вдруг спросил:

– Так вы – та самая? Приметные перстни и ноготочки.

Она сразу напряглась, Лева это заметил и подошел поближе.

– Какая – та?

– Девушка-героиня? Ваше имя, оно редкое. Сын говорил…

– Я просто девушка, – холодно ответила Марти. – И всё. Герои вымерли.

Сизиф перевел на Леву вопросительный взгляд. Тот предостерегающе покачал головой, и отец, удивительно быстро смекнув, что сказал что-то не так, пожал плечами.

– А я так. Заскочил проверить, не спалил ли Лев квартиру.

Он не врал: такое «заскочить» было для него в порядке вещей. В любой вечер он мог просто проявиться без предупреждения, позвонить, поговорить через порог о какой-нибудь фигне и отчалить. Фигня бывала разной: от «Ты точно купил корм всему своему зверью? Я тут лишнее взял» до «Может, съездишь вот на эту бизнес-конференцию? Мне только что позвонили, а я был рядом». И закончиться фигня могла как угодно: вялым трепом или ссорой в хлам. А вот порог отец обычно не переступал. Точно что-то ему мешало. Впрочем, Лева понимал, что.

– Не буду мешать, дела-дела… – и теперь пропел Сизиф. Не было похоже, что какие-то его планы сорвались. – Развлекайтесь, молодежь.

– Бутерброд? – Марти слегка качнула тарелкой. Получилось угрожающе, а значило намного больше, чем казалось. Лева невольно напрягся.

– Не откажусь. – К его облегчению, отец ухватил «нищую брускетту» и еще раз обменялся взглядом с Левой. – Проводи старика-родителя, а? У вас выбило пробки, и лифт не работает.

– Только что все горело и ездило, – удивился Лева.

На лбу отца отчетливо прочиталось три простых нежных слова: «Ах ты дебил».

– А я говорю: выбило и не работает.

Отец надкусил бутерброд и, махнув рукой, пошел прочь; Лева – следом. На площадке между седьмым и восьмым этажом Сизиф остановился и хлопнул его по плечу:

– Ну слава богу! Давно ты что-то никого не заводил, я думал, что не так.

Лева невольно поморщился.

– Пес, две кошки и попугай не считаются?

– Звучит не очень. – Отец на удивление мирно усмехнулся. – Я про то, что ты светишься, сын. Светишься и лоснишься, ха-ха. Впрочем, знаешь… – лицо его изменилось, стало задумчивым. – Я начинаю понимать, что давить и советовать – методы, неприменимые к тебе. Уже давно. И похоже, это не только работы касается.

Разговор встал на паузу: отец вгрызся в бутерброд с явным удовольствием. Лева же внимательнее оглядел его – как всегда дорогущий серый костюм, как всегда белоснежные манжеты с кричаще-золотыми запонками. Это был любимый облик Сизифа. Больше он любил только, небрежно накинув на плечи белый халат или облачившись во что-нибудь плотное-защитное, обходить дозором лаборатории.

– Тебя не трогай – и все выправится, – наконец продолжил он. – Неважно, о чем речь. Умница. Моя порода. Не сгибаешься.

Лева, вздохнув, промолчал. Он впервые за много лет общения с отцом ощутил смущение, которое… не было неприятным. Не стояло на тонкой грани с унижением. Хотя нет, не совсем впервые. Многое сдвинулось уже летом. Пока он спасал свой хаос.

– Я стараюсь, – тихо уверил он. – Очень.

Он опять вспомнил, что отец так и не похвалил его за препарат для L., хотя компания получила за инициативу солидные бонусы: жирный пиар в мировых СМИ, пару крупных иностранных инвесторов, доступ к конференциям и форумам, куда раньше не приглашали. Обида по этому поводу грызла его с лета, несмотря на то что работал он, конечно, не ради каких-то похвал. И все-таки…

– Больше не Симба. – Это не был вопрос.

– Балто.

«Умница». Чего бы это ни касалось, от отца звучало почти невероятно. И может, он давно порывался это сказать.

– Кстати, бутерброды она готовит мастерски, а так и не скажешь, – Сизиф улыбнулся, а потом все-таки спросил прямо: – Нравится тебе? Вы правда спите?

– Не в том смысле, – заявил Лева как можно резче. – Пока. А что?

– Ничего, – Сизиф сощурился. Они добрались уже до третьего этажа, а в пальцах с короткими отполированными ногтями осталась только корочка. – Чего ты сразу бычишь, я же так. Тоже, между прочим, над собой работаю, не ты один могёшь! Знаешь, послушаешь современных родителей, которые все дрочат на эту вашу осознанность… начнешь философски относиться ко многим вещам.

– К каким? – Лева опять немного напрягся: это что, папа к психологу пошел? Или в умную литературу упоролся? Сизиф только хохотнул и энергично мотнул лохматой головой:

– Да к разным. Даже к платоническим отношениям, когда не помешали бы внуки, эх-х. – Он знакомо щелкнул пальцами: «Не спорь, замолчи, мне не до того, так, к слову пришлось». – Ладно… До встречи, сын, не заставляй даму ждать. Платонические отношения тоже еще поди удержи, особенно с такой бестией.

Лева попытался настоять, но дальше вниз папа пошел один. Лева проводил его взглядом до следующей лестничной площадки, хотел уже подниматься, но тот задрал голову, приложил ладонь рупором ко рту и все-таки рявкнул, смачно так:

– Парня тоже прощу, наверное! Хотя, может, и башку оторву, и в мешок, и в Клязьму, подумаю еще!

– Иди ты! – рявкнул Лева, но в следующую же секунду они с отцом расхохотались. А когда дверь закрылась, Лева тихо сказал: – Я тоже тебя люблю.

Нам все еще сложно, очень, до фига. Мы мало говорили вне работы с того лета, разве что спорили – и потом вместе давали интервью. Он клал мне на плечо руку, тяжелую, жесткую, а потом прямо под запись камер щелкал пальцами перед моим лицом: «Заткнись, я скажу, я главный, а ты работаешь на меня». Я молчал. Потому что это больше не было важным. Я все еще держал в голове правду: когда мне, моим друзьям и совершенно чужому – западному – городу была нужна помощь, отец меня поддержал. Это стоило слишком дорого. Без этого могло не быть и Марти в моей квартире.

Я вдруг понял важное: мы все стоим друг друга. Стоим с ним, стоим с ней, и пожалуй, это не так плохо. Я ученый. Я должен знать, что противоположные заряды притягиваются сами, а вот чтобы притянуть что-то родственное, близкое, похожее, нужно потрудиться. Может… у меня получится?

05.12.2006. Ася

Это снова я, и мне снова нечего рассказать – неожиданно, да? Все, в принципе, кисло: мы учимся, Марти сбежала из дома и часто на нас дуется, Ника ловит преступников, и все ждут не дождутся каникул. На улице холодно. Всё заледенело. Достать бы коньки, но без Макса не хочется. Без Макса вообще ничего не хочется, с Сашкой будет не то.

Читала отзывы на книгу; думала, может, вдохновят, но не особо. Зато теперь, когда отзывов много, я стала замечать интересную вещь, от которой не знаю, радоваться или грустить. Хотя у нас с Сашкой похожий стиль, люди различают наши сказки. Мы их не подписали в содержании, чтоб было интереснее, но многие все равно понимают, что ее, а что мое. «Две разные души одной Линдгрен: жизнеутверждающе-приключенческая вопреки всей наползающей тьме и полная мрачных предчувствий, надломленных образов, старых обид и страхов, таящихся в простых вещах». Старых обид и страхов… но да, мои сны всегда были мрачнее Сашиных. У нее даже в сказке про Чайку мрачнота не мрачная. Сашка… быть бы как Сашка. Она вон и отзывы не читает, и ногти из-за них не грызет.

Ладно, опять я ною, хватит. Напишу о другом, повторю кое-что вот как раз за ней. Сказку сюда напишу, сегодня вспомнилась. Она особенная для меня: написана почти начисто, я ее не правила. Зато она с настолько плохой концовкой, что в сборник включать я ее не стала, даже никому не показала. Ну… не судите строго, как говорится. И не отправляйте меня в психушку, хорошо? Я обязательно научусь писать лучше, правда. Лучше и светлее.

ПРИНЦ ИЗ КОЛОДЦА

Мальчик жил с мамой и папой; папа его был рыбаком, а мама – знахаркой. Красивая мама, и сын красивый: темные кудри мягче шелковой нити, глаза ярче лучшего заморского жадеита, нежные голоса, и оба стройные, статные – не тростник, дикие розы. Невозможно было не очароваться ими, и даже соседские мальчишки звали рыбацкого сына Принцем, хотя Принц, как и они, носил рваные штаны, рубашки с чужого плеча и дырявые башмаки. А дрался Принц лучше всех, потому что болезненнее всех оберегал свою гордость. Он сам словно чувствовал, что не принадлежит миру обносков, требухи и соли. А больше всего переживал, что не может вытащить отсюда мать, день за днем резавшую руки осокой в поисках целебных травок.

Однажды отец его ушел в море, попал в шторм и не вернулся – только обломки лодки выплюнул под утро прибой. Мама с Принцем остались одни. Городок был мал, здесь все про всех быстро узнавали и все про всех злословили. Красоте знахарки и прежде завидовали женщины – те, кого она лечила, у кого принимала роды, кому готовила снадобья, делающие кожу нежной и молодой. Завидовали, что дом беден, но уютен, завидовали, какой красавец и силач муж. «Милли у нас чаровница, Милли не такой жизни хочет, Милли прижила ублюдка не от мужа, а от барона де Крудо…» Так шептались за ее спиной. И вот она осталась вдовой. Семья заголодала, дом стал тихим, и одну за другой Милли стала продавать те жемчужины, что выловил ей муж. Это тоже навлекло на нее брань: «Ну вот, она и от подарков избавляется!»

Принц и моргнуть не успел – расцвел слух, будто мама не просто травница, но ведьма. Вызвала бурю на море, чтобы мужа извести. Из-за нее в прошлом году случился падеж скота. Из-за нее луна на полнолуние была бордовой, как драконий глаз. Много было бед у городка, и все вдруг легко оказалось повесить на шею одинокой вдовы. Соседи отвернулись от Милли. Друзья перестали играть с Принцем. «Не нравится нам твой задранный нос! – говорили они и кидали в него камни. – С такой матерью сидел бы дома, ведьменыш!»

– Мама, вдруг тебя сожгут? – каждый раз спрашивал мальчик, ловя злые взгляды в церкви или на рынке. – Давай убежим, ничего ведь у нас не осталось.

Но она лишь смеялась, и гладила его волосы, и успокаивала:

– Доброму человеку никто не сделает дурного в этом мире. А если всякий раз дом становится не мил тебе, стоит туда прийти разорению и горю… так заслуживаешь ли ты вообще дома?

Мальчик верил в ее умное сердце и не спорил. А мама ставила в вазу фиалки, раскладывала там и тут красивые ракушки, чисто мыла окна и пол. За помощью к ней все еще шли и ехали из соседних деревень, деньги начали водиться снова, и казалось, жизнь может и наладиться… но однажды ее все-таки забрала Инквизиция. А Крудо, тот самый, в связи с которым ее обвиняли, – не вступился, хотя был добрым человеком и вступался за всех горожан. Но когда Принц прибежал к нему за защитой, он сказал прямо и просто:

– Я звал ее к себе. С тобой звал, ведь, как ты знаешь, ныне нет у меня жены. Но она не пошла.

– И за это вы ее им отдали? – Принц сжал кулаки, сердце его заныло.

– Нет, – барон покачал головой. – Это не дало мне ее защитить. В каждом городе есть ненавидимая им баронесса, но ненавидимой городом знахарке покоя в нем не будет. Такова жизнь. Лучше бы вы уехали.

Ничего не ответил Принц. Три ночи держали его маму в страшных казематах Инквизиции, в гнили и темноте. Трижды прибегал Принц к решеткам, трижды мама тянула руки навстречу – все в синяках, в ссадинах, обожжены, да вырваны ногти: два в первую ночь, пять во вторую, все – в третью. Мальчик сжимал зубы, только бы не обидеть ее, не спросить: «Зачем же ты отказала барону?» И он не говорил. На третью ночь мама держала его руки особенно нежно, долго. На прощание шепнула:

– Малыш, слушай. Не ходи завтра на главную площадь, спрячься дома да зажми ушки. Или вовсе беги прочь, никому тут несдобровать.

Принц не понял ее последних слов – и, конечно, ослушался наказа. На следующий день он пришел на площадь и видел: маму его сожгли за ведовство, а глазела на это толпа тех, кого она излечивала да приукрашала, глазел и барон, добрый человек, сжимая тонкие бледные губы. Мама горела без криков, мама горела, не корчась в огне, будто была уже мертвая. Но Принц знал: всё ангелы. Добрые ангелы избавили ее от боли, но почему, почему тогда не спасли? Разве не проще это?

Когда мама сгорела, в небо взметнулась вспышка, зеленая, как ее глаза и как глаза мальчика, который смотрел из темного проулка и лил слезы. Казнь кончилась, и Принц вышел к людям, тут же зло загомонившим. Он прошел всю площадь, не опуская глаз, упал на колени рядом с кострищем и не пролил больше ни слезинки. Мама… милая мама. К нему подошел барон, положил руку на плечо, ласково спросил что-то, но мальчик не услышал.

– Проклинаю… проклинаю, – только и шептал он, качая в ладонях обугленный череп. – Всем отомщу. Не успокоюсь, не уйду, не умру, не зажму ушей, мама, мама…

– Малыш…

– Отомстит он! Ха!

Сначала люди засмеялись, но потом, когда Принц взял горсть праха и швырнул прямо в лицо благородному барону, перепугались. Слишком злым был его взгляд, слишком прямой, даже сейчас, осанка. Барон уставился на него с ужасом, вытер глаза, перекрестился и шепнул:

– А правда… не ведьменыш ли ты, раз в твоем сердце нет смирения?

– Как нет милосердия в твоем, – отозвался Принц. – Ты не любил ее и никого не любишь, раз дал этому случиться…

Барон покачал головой.

– Ты не знаешь меня. Я так люблю свою дочь, и она так нуждалась в ласковой мачехе, а я бы так хотел иметь еще сына…

Казалось, он искренне скорбит, но Принцу было все равно. И он сказал:

– То, что не может быть вашим, не обязательно швырять в огонь.

И то была дерзость, всколыхнувшая зависть. О, сколько женщин в этой толпе мечтали о роли даже не жены, а хотя бы любовницы барона. О, сколько оборванных детей мечтали быть его детьми!

– Пропади пропадом, маленький ублюдок! – завопил кто-то, и вдруг, остервенелые, все бросились на мальчика, обступили, стали бить по голове и ребрам. Барона, попытавшегося было вступиться, оттеснили, толпа скрыла его, мольба «Перестаньте!» стихла, а Принц все шептал:

– Проклинаю… проклинаю…

– Выродок! – отвечали ему.

– Ведьменыш! – кричали, ломая хребет.

– И его в костер! – голосили, хватая под руки. – В костер, пока горит!

– Нет, нет, не жгите Принца! – придумали мальчишки, бывшие его друзья. – Туда, туда! – и показали пальцами.

А был на площади старый, давно заброшенный колодец.

– Принца – в колодец! Принца – в колодец! – закричали мальчишки пуще прежнего.

Избитого Принца бросили на дно и завалили камнями. Вытирая кровь с рук, ушли в храм молиться, лишь бы только злое детское проклятье не коснулось их. Один барон остался на площади – подбежал к колодцу, склонился, вгляделся в темную глубину, позвал безнадежно:

– Малыш…

Ветер шепнул ему: «Я вернусь черной карой, беги, пока можешь, на тебя я обижен сильнее, чем на прочих». Но барон не побежал. Ведь он верил, что ни в чем не виновен. Что он, маленький человечек, пусть с золотом в подземельях, отрядом рыцарей и большим замком, против гнева целого города, против Святой Инквизиции, против слишком гордого сердца беднячки и ее сына?

А вскоре началась чума. Она, уродливый смердящий скелет, была тогда частой гостьей во всяком уголке. Пылала она сильнее инквизиторского костра и вскоре никого не оставила, кроме барона и его маленькой дочери. Девочка была им бесконечно любима, тут он не соврал. Давно умерла ее мать, и несколько лет барон не женился, все надеясь однажды привести в замок прекрасную и добрую знахарку Милли. А вместо этого остался единственным живым взрослым в городе мертвецов.

Но однажды, когда он целовал дочь на ночь, она взяла его за руку и шепнула:

– Отец, город оживает, да?

– С чего ты решила? – удивился он.

– Я сегодня видела здесь, на площади неподалеку, мальчика. И вчера видела, мы с ним играли.

– Мальчика? – удивился барон и покачал головой. – Нет, милая, последнее дитя тут умерло два дня назад. Откуда взялся твой мальчик?

Дочь ответила смущенно:

– Из колодца вылез. Такой красивый… как принц!

Вот тогда-то барон испугался наконец и вспомнил тот шепот ветерка. Сначала хотел броситься к заваленному колодцу и просить прощения или пощады, потом все-таки не решился – и просто бежал из города, с дочерью вместе. Надеялся так избежать обиды и злости мертвого Принца. Да только месть его оказалась страшнее.

В каждый город, куда приезжал бедный барон, он нес чуму. В каждом городе умирали сотни и тысячи, и след этот тянулся за мужчиной и девочкой черным склизким шлейфом. Наконец барон добрался до последнего города своей страны, затворился там в крошечной часовенке, слывшей чудотворным местом, и молился, молился, молился о своем прощении да об упокоении Принца. Горько сожалел, что не помог, не вступился, не сделал ничего, пока мог еще сражаться с живыми, а не с мертвецом. Поздно.

– Папа! – закричали далеко-далеко.

Пока молился он, его дочь загрызли полчища крыс, что вылезли из церковных подземелий. Только косточки оставили.

Такая сказочка, и наверное, какого-нибудь психолога она бы напугала. А мне нравится – например, тем, что там есть ребенок и что он, пока еще счастливый и живой, такой же непоседа, как Линка. Лина, кстати, любит мои истории, хотя маловата для них. Но мне кажется, сейчас растет уже другое поколение, у которого все в головах происходит быстрее, чем у нас. И не стоит так переживать, когда они тянут руки к взрослым книгам и задают взрослые вопросы. Лине скоро девять. И я совсем не ругалась, увидев у нее «Сказки заблудших душ», а вот мама в ужас пришла, велела немедленно вернуть на полку «этот мрачный кошмар».

Наверное… пора сказать об этом? Ведь она вообще считает, что друзья не очень хорошо на меня повлияли, раз я написала такое. Но половину от гонорара, которую я решила вложить в новый кухонный гарнитур, взяла, поблагодарила, сказала издаваться еще. Сейчас тяжело из-за этого, она часто спрашивает, сочинила ли я что-нибудь, дала ли редактору, не забыли ли меня. Мне не объяснить ей, что без Макса не получается. Она сразу заявит, что на других людях свет клином не сошелся. Это ее любимые слова – свет, по ее мнению, не сошелся клином вообще ни на чем, что не переводится в рубли.

Иногда от этого грустно. А иногда я ее понимаю. Мама всю жизнь мечтала перебраться в Москву, сама нам все это организовала: папа инертный, ему все равно, где работать, водители нужны везде. И вот она нашла, как получше разменять и перепродать нашу квартиру, выбила долю наследства от тетки, продала почти всю мебель… и мы поехали. И не куда попало: хороший район, почти центр. Это тоже мамина мечта, точнее что-то вроде шапки сливок на клубничном муссе мечты. И есть ее она хотела большой ложкой. Так и получилось, правда, на ложку хватило только пластмассовую, и я ее ненавижу.

Ложку. Не маму, конечно же.

– Ась, а ты уже купила новогодние подарки друзьям?..

Собираясь в ночную смену, мама крутилась перед зеркалом и примеряла серый берет – сдвигала то вправо, то влево, склоняла голову, поднимала брови, зачем-то дула щеки. Худенькая и угловатая, в сером же платье и черных шерстяных колготках, она почему-то напоминала Асе галчонка. Того самого, из Простоквашино, как же его звали?..

– Ну… – Ася, как всегда, смутилась. – Вот сейчас придут отчисления за книгу – и буду думать, что купить. Времени-то еще много.

– А много ждешь денег-то? – Мама передвинула берет еще раз, на ухо. Никак не могла удовлетвориться результатом.

Ася покачала головой.

– Это уже второй тираж. Расходится медленнее.

– А-а-а.

Повисла тишина. Мама теперь аккуратно рисовала стрелки. Ее глаза были такие же, как у Аси, – большие, бледно-серые и с длинными, но почти бесцветными ресницами. И если Ася свои глаза не трогала, то мама с бесцветностью воевала, как Кутузов с французами: подводка-тени-тушь. Ася этого не понимала. Зачем быть красивой, когда ты… ну… товаровед на складе маркетплейса? И замужем, никого себе не ищешь. И еще работаешь в ночь, когда всем коллегам, наверное, хочется поспать в больших свободных коробках, а не любоваться тобой? Но мама думала иначе.

Мама говорила: «Это Москва, тут надо быть красивой всегда». Еще год назад Ася чуть не плакала от этих слов, потому что помнила свои розовые резинки, которые – уже растянутыми – отдала Лине. Как раз в день, когда это случилось, Ася не выдержала и спросила маму: «А разве это красиво?», но мама мирно отмахнулась: «Лина маленькая, ей все равно. А ты молодая и симпатичная, тебе все идет. Сейчас детский стиль в моде». И Ася сдалась. «Красивой в Москве» нужно было быть маме. А остальные и так проживут.

– Хочешь, я тебе что-нибудь возвратное проверну и утараканю?.. – раздался вдруг подзуживающий мамин голосок. Ася, опустившая глаза к «Вассе Железновой», которую рассеянно и поверхностно перечитывала, даже вздрогнула.

– В смысле?

– Ну, со складов… трубку там курительную, вазу какую, зажигалку, сережки…

– Зачем? – Ася потерла кулаком веки.

– Ась! – Мама вытаращила в зеркале глаз, который красила. – Ну ты чего? Новый год, подарки, только что же говорили…

Ася сделала вдох. Могла бы и догадаться.

– Почему я должна дарить бракованные подарки своим друзьям?..

– А что сразу «бракованные»? Ну, люди иногда возвращают вещи и просто так, мало ли что в голову взбредет.

Ася криво усмехнулась. Ну да, ну да, у «возвратных» вещей, которые приносила домой мама, обычно были серьезные дефекты: на одежде дырки, в книгах мятые страницы, посуда со сколами… у ажурной позолоченной бабочки, например, – той, которую мама прицепила на берет, – не хватало усика.

– Я куплю друзьям нормальные подарки, – сказала Ася, но, чтобы не ссориться, добавила: – Спасибо, мам, это правда мило, но, боюсь, они…

«…Все слишком при деньгах, чтобы это не выглядело как позорище». Но этого точно лучше было не говорить, и Ася сказала другую правду:

– Слишком мне дороги, чтобы я на них экономила.

Мама покивала и еще немного покрутилась. Наконец отошла от зеркала, приблизилась к Асе. Она правда хорошо выглядела: бережно починила дырку на колготках, подшила разошедшуюся юбку, а отсутствие усика у бабочки можно было и не заметить. Мама улыбнулась и сказала:

– Ты мой зайчик. А мне подаришь «Суперобъем»? Французскую, я тебе покажу…

Ася ненавидела то, что должна была ответить, но она ответила:

– Тушь, которая по телевизору? Из новой рекламы? Это… наверное, все мои роялти. Но я постараюсь, конечно!

Она еще больше ненавидела то, как к середине реплики зачастила, как у нее упал голос. Она, конечно, могла и просто сказать «Давай хотя бы ко дню рождения». Могла – и даже не услышала бы ничего про «Мне не надо от тебя ни копейки» и про «Это я привезла тебя сюда». Не услышала бы – но прочла бы в маминых глазах, угольно очерченных дешевой подводкой. Поэтому она повторила, что постарается, и добавила:

– Буду смотреть, где праздничные скидки…

Мама поцеловала ее в макушку и шутливо предложила:

– А друзьям, кстати, можешь подарить самый замечательный подарок! И бесплатно! Музыку им сочини!

Ох… Ася почувствовала в горле комок. У нее даже вспотела спина.

– Что?..

– Ну, ты же умеешь, – оживленно продолжила мама. – И здорово. Я слышала, всякие композиторы вроде Моцарта дарили друзьям – и друг другу – сонаты, арии…

– Дарили. – Ася натянуто улыбнулась. – Но я не Моцарт.

– Ну-у… – философски протянула мама, шаря глазами по комнате: ища сумку, – надо же когда-то начинать. Я бы предложила написать каждому по сказке, но это как-то совсем…

– Как-то совсем, – повторила Ася, поняла, что тон колючий, и торопливо перевела все в шутку: – Мам, ты чего, я же умру столько сочинять! И никто тебе не подарит тушь.

– Хорошие писатели, – назидательно подняла палец мама, – выдают по роману в месяц-два. Учись!

Хорошими писателями в ее понимании были те, кто хорошо зарабатывает. Это расхождение во взглядах Ася тоже принимала. А еще она думала о Вассе – матери семейства из горьковской пьесы. Тоже сильной. Тоже с очень… своеобразными принципами. И одинокой, несмотря на вроде как множество людей вокруг. Асе не хотелось, чтобы мама превратилась во что-то такое. Поэтому она в который раз пообещала:

– Постараюсь.

– Ась, кстати… – Мама уже шуршала в сумочке, проверяя, все ли на месте. – Про этого твоего фармацевта, ну, Левочку Ларина, опять в газете писали. Хорошо у него идут все эти лекарственные дела. Может, он нам по знакомству какие препараты новые от ОРВИ притараканит? Весна скоро, сопли у всех пойдут… Разоримся!

Весна ожидалась не скоро. А большинство Левиных новых препаратов еще официально не зарегистрировали. Не говоря уже о том, что Ася не представляла, как просить что-то «по знакомству», ничего не давая взамен. Что она могла дать? Даже будь она Моцартом, Лева не оценил бы музыку.

– Это не раньше марта, – сказала Ася, надеясь, что к марту все забудется. – Испытания не кончились, там же все серьезно…

Одновременно она наконец вспомнила, как звали галчонка из Простоквашино. Хватайкой.

– Ладно, ребенок! – К счастью, мама уже опаздывала. – Если что будет, спасибо Левочке заранее! Все, побежала. Пока!

И Хватайка выпорхнула за дверь, оставив Асю одну.

– Хорошо, мам, – сказала она в пустоту непонятно про что и сжала книгу до хруста корешка.

В комнату неуверенно сунул черную мордочку Рублик. Поскреб дверной косяк лапой, деликатно так, по-человечески, мол, «Хозяйка, можно зайду?» Ася ему кивнула, тоже как человеку. Какой все-таки умный песик. И ведь… не появился бы, если бы мама не дала взять со словами «Ну ладно, он маленький, наверное, мало ест. Может, и не вырастет?»

Щенок вприпрыжку промчался по комнате и сам запрыгнул Асе на колени. Потоптался прямо по книге, встал на толстые задние лапки, лизнул Асю в нос, упершись передними ей в грудь. Будто все понимал. Будто жалел, как она когда-то пожалела его, найденного в парке вместе с другими «таборными», кое-как подлеченного после стрельбы.

Ася улыбнулась. Обняла его и уткнула нос в мягкую макушку. Вот почему. Вот почему надо помогать другим в беде, даже если у тебя у самого совсем мало сил. Вместе вы друг другу еще поможете.

Мама странная: вся из противоречий. Например, несмотря на вечные денежные ужасы, она совсем не хочет, чтобы я искала богатого жениха. Она вообще боится богатых: говорит, что они всех рано или поздно выбрасывают на помойку – и только из вежливости не обещает, что и меня выкинут.

Нет, она никогда не возражала против наших отношений с Максом, но и не подталкивала меня к нему с призывом хватать. То же касалось и других: ей нравилось, что у меня в друзьях теперь «и менты, и сын судьи, и спец по лекарствам», но она никогда, например, не спрашивала, не хочу ли я встречаться с Левой или с Кириллом. Зато идеи, как их использовать, сыплются из нее часто. Иногда это злит меня, но чаще мне ее жалко. Я ведь все понимаю. И благодарна. И за то, что мама привезла меня сюда, и за то, что, в принципе, она со мной, а не сидит в казематах Инквизиции за колдовство. Лучше иметь маму, похожую на маленького галчонка – но живую.

Может, однажды я и накоплю ей на серебряную ложку. Хотя для этого нужно перестать быть таким комочком грусти. А пока… хотя бы подарю ей тушь. Ребята, извините, но, возможно, в этом году вы опять останетесь без подарков. Зато обещаю быть кухонной рабой и резать все салаты, а еще правда-правда испеку пирог, который будет не с лимоном, а с консервированными персиками, ну, тот самый! Если, конечно, у нас вообще будут силы и желание собираться вместе.

Ведь без Макса это не то…

11.12.2006. Крыс

Сегодня снова сон; они меня достали. Во всех кашляют и плачут, хватают за халат, воздух воняет хлоргексидином, а лицо болит от всех этих масок и респираторов. Говорят, в снах не бывает больно. Что ж, я и здесь урод. Считаю дни до отъезда из грязного московского морозильника. Может, мне просто нужно увидеть, что L. в порядке, живет как жил, и все пройдет. Рей пишет, что тоже видит такие сны. И даже хуже.

Кристин замотала головой, дернулась с койки и кого-то хрипло позвала, но тут же закашлялась, прикрыв рот. Между дрожащих пальцев проступила кровь. Она ее испуганно оглядела, вытерла об коленку и позвала снова. Крыс прочел по губам:

– Мама… мама! – Она все-таки села назад. Ноги, наверное, не держали.

Когда больно, дети всегда зовут маму или папу, реже – ангелов. Не зовут доктора, хотя спасти может только он. А самому ему кого звать? Крыс все чаще задавался этим вопросом, особенно по вечерам – когда они с Марти лежали рядом на отельной кровати, остолбенело курили, держались за руки и глядели в потолок.

Рей присел рядом с девочкой и заговорил. По глазам – единственному, что не было закрыто, – казалось, что он общается с родной, любимой сестрой. Он всегда находил одну-две улыбки для пациентов, пустоту оставлял другим. Рей отлично расходовал эмоциональные ресурсы, может, поэтому почти не «перегорал» или делал это незаметно. С Кристин он пробыл, пока та не успокоилась, не задышала чуть ровнее, не легла и не прикрыла глаза. Тогда подозвал готовившую шприц медсестру, встал и вышел к Кириллу.

– На каком мы этапе? – тихо спросил тот. – Есть шансы?

Рей молчал. Кирилл наблюдал, как мертвеют над респиратором его золотисто-карие глаза. Теперь, когда ребенок на него не смотрел, было можно.

– Четвертый день. Всё не разрешали ее забирать. В бедных кварталах многие еще не понимают опасности. Ничего. Поборемся. Дети умирают реже взрослых.

«И дольше», – мелькнула мысль. Взрослый организм инфекция убивала иногда за пару суток. Дети могли сгорать по неделе.

– Поборемся, – механически повторил Крыс и наткнулся на острый взгляд.

– Что говорит ваше чутье на смертников, Кирилл?

Крыс облизнул губы. Ему не нравилось это выражение, но у него правда часто получалось: просто посмотреть на пациента, неважно, тяжелого или нет, сказать «встанет»/«не встанет» и угадать. Одна ошибка на десять попаданий. Все чаще хотелось начать про каждого говорить «встанет», надеясь, что это работает как программирование. Рей, слыша, как Крыс шепчет Марти прогноз, обычно с видом мрачной тучи отворачивался, а пару раз делал замечания. Но сейчас он смотрел и ждал.

– Оно… – Кирилл запнулся, – молчит, Рейнальд. Извините.

Он солгал. Но солгать иначе, сказав «встанет», он не мог.

Наверное, какая-то травма, а может, тот самый «суровый жизненный опыт», который, по мнению Его Чести, должен был рано или поздно сделать из меня человека. Сделал ли – вопрос, но определенно я чувствую себя странно: меня много кидает между паршивостью и эйфорией. Что-то встает на место, только когда я так или иначе возвращаюсь на Ривьеру. Листаю наши с Марти отпускные фотки, захожу на сайт больницы Рея, даже старые новости открываю и письма от МИДа. Самый стремный «синдром утенка», который я мог бы вообразить, но правда: я словно оставил там, в том лете, кусок себя. Себя-человека. Себя-врача. Себя-друга.

Ладно, не будем о грустном, будем о скучном: о Новом годе. Не то чтобы я ненавидел этот праздник, наоборот, помешательство на елках и красных шапках очаровательно. Все готовятся, стараются, и всё только чтобы 1 января бежать за таблетками от диареи, проклинать весь алкоголь мира и лечить обмороженные конечности. А еще – может, от желания подвести итоги и понять, на что, собственно, угроблен еще год жизни, – поведение некоторых людей начинает отдавать мощной придурью.

Слышишь, Абалкин? Это про тебя. Но я любя.

Марти была одной из немногих, кого Крыс любил одаривать, чаще всего украшениями: их она принимала с особой благодарностью, тут же нацепляла. Если, конечно, правильно подобрать: ничего золотого, никакого янтаря, жемчуга и, упаси боже, шпинели. Кирилл знал, какой ювелирный удовлетворит его нужды; сделал ради визита солидный крюк с учебы.

Тут было светло из-за излишка ламп и пусто – из-за довольно солидных цен. Кирилл вошел, привычно поморгал от ослепительной россыпи дорогущих сокровищ и уже приготовился к мукам выбора, как вдруг, к своему удивлению, обнаружил, что все-таки находится в магазине не один. У сверкающих витрин переминалась знакомая фигура.

Лева ерошил свою гриву и глубокомысленно созерцал бриллиантово-жемчужное колье в виде тонкого снежного кружева – просто предсмертный вопль Снегурочки. Две продавщицы, шушукаясь и приглаживая прически, созерцали Леву и, вероятно, строили догадки на тему «Кто та счастливица?» Цирк.

Какое-то время Крыс молча наблюдал со стороны, испытывая смешанные чувства. В последнее время он сильно «выпал» из жизни Восьмерки – больше переписывался с ними, чем виделся, потому что навалилась учеба. Не только поэтому, если честнее: вечерами они часто созванивались с Реем – поговорить, посмотреть замороченный исторический фильм, погонять дурацкую игрушку с эльфами-рыцарями и черными драконами. Крыс никогда не любил ни исторические фильмы, ни, в частности, Средневековье – обожаемую эпоху Рея. И в вопросе онлайн-игрушек был, в принципе, единодушен с отцом: долго считал, что это отупляет. Но произошло то, что произошло: в режиссерской версии «Царство небесное» оказалось намного лучше, чем в прокатной, которую показала Марти, а отупляться после тяжелого рабоче-учебного дня, да еще в компании, было чертовски приятно. Орда или Альянс – вот и весь вопрос. Между походом в бар и созвоном в скайпе Кирилл все чаще выбирал второе. И не особо удивился, очнувшись и узнав, например, головокружительный факт, что Марти переехала к Левке. Удивился он другому – заметив, как друг теперь иногда на нее смотрит. До станции «вляпался» было явно недалеко. «Не издевайся, съезжай», – вот что он однажды ей сказал по этому поводу, но попал на неудачный момент, в ответ услышал: «Ревнуешь?» В последнее время Марти вообще была дерганой. В том числе поэтому так хотелось чем-то ее порадовать.

Глубоко вздохнув, Крыс расправил плечи, подошел и бодро хлопнул Левку по плечу.

– Салют почтенному представителю династии. Какими судьбами?

– Du-ude… – Лева обернулся с удивлением, и довольно безрадостным. Кирилл поначалу озадачился: давно же не встречались. Но определенно Лева напрягся и с ответом помедлил. – Да так…

– Кошек одеваешь? – не отставал Кирилл, мысленно уже пробивая лицо ладонью. – Или Обломова?

Лева смутился так, будто собирался сунуть колье в карман и попался. Рассеянно смахнул волосы с лица.

– Зашел… – Он вздохнул. Посмотреть подарок для Марти, Новый год же скоро.

Ну хотя бы не тихушничает. Уже хорошо.

– Какое совпадение, – оценил Крыс не без иронии. – Я тоже.

– Что она любит, кстати? – Теперь Лева разглядывал коробку колец. Золотые – все как одно; все как одно – с шестизначными ценниками. Ну хоть камни настоящие.

– Разное. Но у тебя не возьмет ничего, – произнес Кирилл.

Лева повернулся к нему – чуть недовольно, чуть насмешливо, чуть нервно. «Поясни», – говорили его темные глаза криминального авторитета, самая яркая, помимо волос, черта, унаследованная от Сизифа. Что тут было пояснять? «Dude, ты знаешь девушку довольно долго, а сейчас она с тобой еще и живет, то есть ты каждый день видишь, что она на себя нацепляет. И ты не можешь врубиться, что ей купить?» Но вслух Кирилл сказал другое, как можно проще и холоднее.

– Нет-нет, я ничего не имею в виду. Просто она не принимает подарки мужчин, от которых ей ничего не надо. Особенно дорогие. Такие вещи дарят любовники.

Левино лицо не изменилось, он даже кулаки не сжал. Отвернулся, продолжил сосредоточенно оглядывать кольца. Одно, с россыпью черных бриллиантов, было ничего, золото белое. Кирилл усмехнулся: ладно, хоть что-то Лева о Марти знает. На троечку. Но вообще от всей ситуации брали досада и оторопь. Может, надо было просто выйти, не выдавая себя, и покупал бы Левка что захочет? Марти потом это загонит в ломбарде, к подаркам она не щепетильна. И всем окей. Но нет.

– Она говорила тебе про меня что-нибудь? – спросил Лева так небрежно, что Кирилл почти увидел беленький заснеженный полустанок с табличкой «Вляпался».

«Ох, приятель. Не с тем ты консультируешься. Не с тем».

– Да, – все же ответил он. – Что ей неудобно тебя стеснять, что ты душка и прочие бредни. Ничего. Если переберусь на съемную квартиру, заберу ее, чтоб не мешалась.

Он загнул: до Марти еще нужно было донести простое человеческое «Не хочешь с ним встречаться? Отвали, пока хоть дружба не развалилась». Но с того «Ревнуешь?» прошло несколько дней, Марти вроде смягчилась, и более того, сама начала напрягаться из-за того, какой эффект вызывает. Значит, скоро согласится переехать. Или вернется домой. Жестоко, но прямо сейчас Кирилл Леву откровенно провоцировал. Хотел точно поставить диагноз, убедиться, насколько все хреново.

– Так говоришь, будто она вещь, – пробормотал тот.

Ну, вот и диагноз. Но надо проверить контрольно.

– Еще скажи, что ты мне эту вещь не отдашь, – бросил Крыс с тем самым апломбом надменного мудака, за который сам сломал бы себе челюсть.

Лева скрипнул зубами. Ну всё. Быстро меняя тон, Крыс осторожно поинтересовался:

– Да что такое? Лёв, проснись. Только не говори, что ты…

В ту минуту он внезапно почувствовал себя беспомощным – сложно сказать почему. И виноватым – уже по понятным причинам. В конце концов, кому на хрен нужна его суровая хирургия? Может, надо вообще действовать наоборот, правдами и неправдами подпихивать Марти к Ларину, а еще лучше взять скотч и примотать? Ха. Кирилл закусил губу. «Ревнуешь?» – прозвенело в голове, но тут он мог только вздохнуть. Мальчик-крыса очень любил девочку-хорька и несомненно хотел, чтобы она была с кем-то, кто лучше всех на Земле. Но проблема в том, что он слишком хорошо знал: у девочки-хорька и правда что-то получится только с Барсуком. А вот Золотому Льву она рано или поздно сделает очень, очень больно.

– Я… – Лева осекся, его глаза сверкнули. Он все-таки сорвался: – Not your business[21], или как?!

Ну ни дать ни взять лев рыкает. Только ничего не сделает: в клетке сидит. Надежная такая клетка, прутья из металла «хорошие манеры», а дверца из металла «держи лицо».

– Not my, угу. А спорим… – Кирилл, содрогаясь от внутренней тошноты, наклонился, всмотрелся в подвеску с крупными рубинами. – Ты купишь ей что-то по цене нефтяной вышки? Папины методы, деньги – тяжелая артиллерия? Ты же вроде не дурак.

Лева напряженно молчал.

– Вон те красотки, – Кирилл понизил голос и кивнул на продавщиц, – сейчас мысленно кислотой капают на ту, для кого ты что-то выбираешь. От тебя деньгами пасет за версту, в витрину-то посмотрись. Но это так не работает, Лёв, не с ней. Сын Сизифа, что, навсегда останется сыном Сизифа?..

Он не успел договорить. Лева в бешенстве схватил его за ворот.

– Заткнись. – Он подался ближе. – Заткнись. Ты ничего не понимаешь, и про отца тоже, да ты… ты… ведешь себя насчет нее как Макс.

Он запнулся. Девочки за стойкой напряглись, одна ойкнула, но Кирилл успокаивающе приподнял руку: «Окей, нормально, это мы так дружим». Левино открытое, заросшее лицо было сейчас очень близко; умилительной рыцарской яростью сверкали глаза. Одно портило – оскал. Эту полуухмылку Крыс видел в каком-то из судебных архивов отца. А вот замечание получилось чертовски метким. Ученый, мать его. Исследователь.

– У тебя даже рожа сейчас папина, – сообщил он и заговорил ровнее: – Ну давай. Еще поссоримся из-за девушки, которая не любит ни меня, ни тебя. Пусти, сейчас охранник вмешается.

Лева разжал руки. Косясь на тонкого-звонкого мальчика, в котором от охранника были только бейджик и кобура, Крыс глубоко вздохнул. А затем дал себе мысленную оплеуху и свернул спектакль.

– Прости, – сказал как можно мягче. – Что ты имеешь в виду? Мне казалось…

– Кир, – Максово слово. Как удар под дых. – Ты про маму мою что знаешь? Про нашу семью до нулевых? Про то, каким папа был и почему крышей поехал?

Ах вот оно что.

– Ничего. – Помимо воли Кирилл отвел глаза. – Не вникал, а ты не говорил.

– И не надо. – Лева сказал это ровно. Но тишина между ними повисла тяжелая.

Охранник навернул рядом предупреждающий круг и опять отошел. Кирилл решился все-таки заговорить опять:

– Ну правда, Лёв. Все вот это, – он кивнул на золото, – не для Марти. Купи ей хороший коньяк. Дорогую горькую шоколадку. Колечко с черепом или пауком, тут такие есть, в соседней витрине. Их цена четырехзначная, но она будет счастлива.

Лева тяжело дышал, тер висок, широко раздувал ноздри. С профессиональной отстраненностью Крыс присмотрелся к теперь уже не белому, а покрасневшему лицу и поставил второй диагноз: гипертония прогрессирует. Все шансы на криз в преклонном возрасте, а то и пораньше. Пора бы начать за собой следить.

– Спасибо. Выберу из них. – Лева по-звериному тряхнул головой. Он выглядел очень грустным.

– Эй… – позвал Крыс и взял его за плечо. – Еще раз, старина. Прости. Пойми правильно, пожалуйста: я не против, если вы попробуете. Но только подумай дважды.

Подцепил где-то эмпатию? Пора делать прививку. Ах да… прививкой не обойдешься, это же Лева спас ему жизнь. Лева торчал в лаборатории и рисковал шкурой, работая с вирусным штаммом. И Лева, если копать глубже, остановил заразу в L. Вот кто герой, какой бы гнильцой ни тащило от слова. Некоторые герои сидят в кабинетах.

– Ларин, – окликнул он снова, настойчивее.

Лева устало глянул ему в глаза.

– В чем еще меня просветишь? Go on.

И он пошел к витрине, где украшения были готические: тоненькие, мрачные, все больше паутинки, летучие мышки, птицы и черепушки. Как в магазине для неформалов, при условии, что неформалы зарабатывают как кинозвезды. Лева наклонился.

– Хочешь, раскрою тебе секрет мозгов Марти? – спросил Кирилл. – И вообще всех девочек, похожих на нее? Я раскрою, а тебе решать, как с этим жить.

– Ну попробуй. – Лева глядел на серебряный вороний череп. Череп приветливо таращился черными глазницами в ответ.

– Она вроде как ветер, непостоянная… – нежно сказал Кирилл. – Но ищет единственного. Хуже, чем Ассоль, потому что той подошел первый клоун, прицепивший на свои мачты красные тряпки. А этой нужен… черт ее знает, кто. Нечто далекое и инопланетное, уж точно не я. И я, конечно, не знаю тебя достаточно, но вряд ли ей нужен ты. Она тебя сожрет. Ты уже из-за нее на людей кидаешься. А она, спорю на что хочешь, ведет себя с тобой примерно как с твоим сенбернаром. Это у нее сигнал «дохлый номер».

Лева неопределенно хмыкнул, но не заспорил. Крыс продолжил:

– Ей подошел бы такой злодейский злодей с искалеченной душой. С ним она будет жить долго и счастливо, не заморачиваясь перевоспитанием его дурной натуры. Когда натура дурная – в ней нечего портить. И есть огромная сцена для игры.

– Игры?..

Крыс посмотрел на их отражения в стенке витрины, усмехнулся и произнес:

– Да, это главное. Марти. Нужен. Театр. А вам, девушки, бесплатный цирк?

Последняя фраза предназначалась подошедшим поближе продавщицам. Те смущенно попятились, и Лева, явно спеша сгладить неловкость, указал на вороний череп:

– Запакуйте, пожалуйста.

– А мне вот это. – Кирилл показал на витые сережки в виде ветвей плюща.

Продавщицы торопливо полезли одна в витрину за украшениями, вторая под прилавок за подарочными коробками. Крыс глянул Леве в глаза и нерешительно улыбнулся.

– Не злись. Я тебя понимаю. И вовсе не собираюсь разлучать вас против вашей воли.

Сами разлучитесь. Скоро. Никому не удержать Марти – Кирилл знал. Когда захочет, тогда и уйдет; Лева ведь сам недавно цитировал: «Хожу где вздумается, гуляю сама по себе». Так быстро забыл?.. Хотя все тут понятно. Всегда хочется надеяться на лучшее. Что кот останется с тобой, а не ускользнет на улицу под проливной дождь.

– Берешь что-то еще? – спросил Лева. Он косился на милый кулончик в виде скрипичного ключа. – Я Аську, наверное, порадую. И тогда уж Нику. – Он уставился на серьги-револьверы с золотыми инкрустациями. – И Сашку, она астрономией увлеклась. – Палец ткнул в колечко со стильной сферой, полной искорок и похожей на маленькую галактику. – Девушка, мне вот это все! В разные коробки!

– И да, девушка, – позвал Крыс. Его взгляд тоже кое за что зацепился. – Еще это. Коробку не надо.

Он указал на тяжелый перстень – рыцарский крест из темно-зеленой эмали в оплетении тернового венца. Может, идея не очень, но вещь будто говорила, что она его. Продавщица шустро подхватила ее и сунула в простой прозрачный мешочек.

– Ого, – присвистнул Лева. – Допускаю, что не знаю Марти, но чтоб настолько…

– Это не ей.

– Кажется, – Лева скользнул по перстню еще одним взглядом, – это кому-то очень необычному. Оно же мужское?

Кирилл кивнул, не углубляясь в подробности. Он надеялся, что Лева не проведет параллелей: все-таки не каждый такое знает, не тамплиеры, не попса. Но Лева кончил МГУ и вырос на классических приключениях. И параллели он провел:

– Рыцари-лазариты. Это ведь они лечили проказу в Иерусалимском королевстве?

Кирилл кивнул снова и увидел, как пристально Лева на него смотрит.

– А я-то думал, с кем ты там вечно пропадаешь, – звучало задумчиво.

– Это не связано, – вполне честно ответил Кирилл. – И это… сложнее, наверное.

– А скажи, – Лева прищурился, помедлил. – Well… ну ты знаешь, я бываю на международных конференциях, много с иностранными коллегами общаюсь, а вот чтобы с кем-то прям сойтись, это нет. Так вот. Этот ваш Флэйшар сильно не похож на нас?

– Кого нас? – осторожно уточнил Крыс.

– Русских, – Лева вздохнул. – Знаешь, когда по телику у тебя регулярно какие-то клоуны орут, что американцы тупые, а европейцы лицемерные, ты как-то….

– Он сложный, – ответил Кирилл. Другого слова не подобралось. – Закрытый. Даже более закрытый, чем Дэн. И более резкий, чем мы с тобой. Но с ним классно. И нет, не скажу, что моя «русская душа» в чем-то шире и лучше его души.

Лева слабо усмехнулся. А в его глазах мелькнуло неприкрытое торжество.

– Так и думал, на самом деле: вы с кем попало не дружите. А ты никогда и не искал ничего легкого, ни путей, ни людей. – Он помедлил. – Но знаешь, здорово. Что мы вообще можем так жить. Что нам снова мир открыт. Что возможно завести друзей и близких по всему миру и все такое…

Сложно сказать, почему, но Кирилл вспомнил Нику и ее отчаяние. Ее горький, полный страха и злости голос утром в начале октября, какое там число было? Потом вспомнил другое – слова, которые Левка передал ему, когда они впервые увиделись после L. «Мне батя знаешь, что говорил? Ну, когда я только на все это решился? Мол, давай, горбаться на этот Запад, а потом он тебя еще и на хуй пошлет, потому что все они там другие. Или просто спиздит твою формулу». Левку не послали. Его разработку никто не присвоил. А несколько дней назад на почту Кирилла пришло письмо, доказывающее: добро не забыли.

– Аминь, – просто отозвался он и мирно предложил: – Заскочим в бар напротив? Теперь-то можно и по кофе с бухлишком.

По пути он вспоминал день, когда застал Рея в морге при больнице. Когда увидел, спускаясь по лестнице, как тот ходит вдоль металлических створок медленными, нервными, какими-то пьяными кругами, а потом, тронув одну ладонью, просто сползает по стене в углу, сжимается, закрывает лицо руками. Когда подошел и просто сел рядом, а потом они вцепились друг в друга и сидели в этом смертном холоде несколько минут, без слов, обнявшись, спрятавшись.

Рей был рыцарем. Кирилл тоже хотел стать им. Но сказать этого Леве, Марти или даже себе он пока не мог. И не понимал, что может для этого сделать.

14.12.2006. Марти

Скоро Новый год, а у меня, как у Аськи, никакого настроения. Не то что в детстве. Раньше 31 декабря мое ныне дряхлое сэрденько всегда начинало биться чаще в ожидании чуда. Чудеса случались: папа дарил игрушечный пистолет, мама покупала любимый «Черный лес», по телику показывали «Эльвиру – повелительницу тьмы». А потом я выросла, и мои требования к чудесам взлетели за облака. Обидевшись, они перестали случаться, а ожидание и бьющееся сердце остались. И вот ищу я, ищу себе чудеса… и не нахожу. И вдобавок, кажется, порчу их другим.

Я, наверное, зря свалила из дома. И по девчонкам я скучаю.

Девчонки, слышите?

Лёв, а ты прости. У меня плохое предчувствие насчет всего этого.

– Вернешься к ночи? – поинтересовался Лева, провожая ее до лифта.

– Не знаю, посмотрим. – Марти зевнула и запахнула куртку: то ли знобило от недосыпа, то ли на площадке правда сквозило. – Можешь меня как обычно не ждать, и я явлюсь внезапно, как Черный Плащ! – Она многозначительно подвигала бровями, подражая мультяшной утке. – Ну-ка, от винта!

И она нажала кнопку вызова. Лева мягко удержал ее за руку и заглянул в лицо.

– Можно что-нибудь более определенное? – Его голос звучал тихо. И над шуткой он не смеялся. – Ple-ease!

– Не-а. – Она удивленно заметила, что Лева хмурится. Его тут же захотелось подколоть: – А что, задумал вечеринку со шлюхами? Ну тогда позвони, я тоже приду!

И она потрепала его по взъерошенным патлам, для чего пришлось встать на цыпочки. Ух, здоровенный… каланча, как Дэн. Лева увернулся и хмыкнул:

– Sure. Потому и выясняю, а вовсе не оттого, что отвык ужинать без тебя.

Стало неловко. Приехал лифт, и Марти с облегчением юркнула туда. Повернулась к зеркалу, начала поправлять челку. Леву в отражении она все равно видела.

– Слушай, я правда не знаю. – Слова сорвались сами: – Пора и… папу навестить?

Папу. Который весь в работе и очень нервничает из-за Ники и того, куда тащит ее Алеф. И маму, которая по-прежнему ничего не помнит, кроме «Ха-ха, у меня вроде были карты таро и шар, в котором проступали голограммы». Всего этого Лева не знал, ему Марти сказала только про универ. А записи читать ему было, похоже, некогда, или он делал это по диагонали, или… тоже не верил? Агностик, мать его. Поди пойми.

– Тебе решать. – Он все еще хмурился. – А то можем вина купить, стейки приготовить. Тут еще новый фильм Смита вышел, я диск купил. Вторые «Клерки». Джей, Молчаливый Боб. Я ведь помню, ты любишь…

Марти пожала плечами и надавила на кнопку первого этажа. Она сама пока не до конца понимала, почему ее начинает подташнивать. И почему домой хочется все сильнее.

– Посмотрим, звучит заманчиво! – Снова она подвигала бровями. – Ух, ты умеешь соблазнять, с тобой опасно иметь дело.

Он широко ухмыльнулся. Но почему-то Марти казалось, что, едва створки лифта разделят их, лицо Левы снова станет угрюмым.

У меня паранойя самого мерзкого вида: я превышаю свою значимость в глазах других. Всем-то от меня что-то нужно, все без меня пропадут да опечалятся. Но ведь это не так, скорее наоборот, без меня все только выдохнут. Пора бы выбить это у себя на лбу и не выдумывать невесть что, тем более когда вокруг полно других проблем.

К слову, о паранойе, странностях, проблемах. Недавно опять виделась с В., носила ему документы из деканата. Почему только методистка послала именно меня? Хотя ожидаемо, сейчас все разворачивается по его прихоти. Он прямо весь расцвел, как я вошла. Пропел: «И не надеялся вас узреть!» Он ничего даже не скрывает. Это бесит.

Не оставляет дикое ощущение, будто он знает какую-то мою грязную тайну, о которой я не подозреваю сама. И что самое плохое… будто тайна не только моя. Ублюдок. Ненавижу. Интересно, можно подставить его, что он типа берет взятки? Или проще организовать домогательства? Вокруг Аськи-то так и вьется, здоровается всегда, лыбится во весь рот… Жуть берет. А со мной забавляется, просто забавляется. Вот только забавы все страшнее.

– Может, вы все-таки демон? – Она помедлила у двери. Это была борьба с собой: удирать, теряя туфли, или все-таки стоять и смотреть в глаза.

– Демоничнее не бывает. – Ректор усмехнулся, начиная изучать бумаги. Как всегда опрятен, как всегда обаятелен. – А вы все – души, которые я мечтаю получить. – Он поднял глаза и резко посерьезнел. – Людям нравится загонять себя в такие рамки, Марина, и сакрализировать их до неприличия. Хотя, в общем-то, владение чужими душами – именно то, что необходимо хорошему преподавателю. И руководителю.

Марти скривилась: треп, полный больших и маленьких ловушек. А фиолетовая аура, здоровая, плотная, без всяких феноменов, кроме звездочек над головой, слепила глаза.

– И все-таки кто же вы? – Она расправила плечи. – Вам меня не обмануть.

– Тот… – Его улыбка стала лишь шире. – Кто шепчет вам самые страшные истории. Не потому ли они намного интереснее сопливой чуши из «Сказок заблудших душ»?

Спина вспотела, желудок сжался, захотелось рычать. И он так нахваливал эту книгу, требовал продолжения! Да что за… Марти передернулась, но смогла промолчать. Взгляд бездумно остановился на висящей над столом картине: ночь, город, темный горизонт и летучие фигурки каких-то инопланетян. Рядом была и другая – портрет незнакомки с тяжелыми черными локонами и чем-то вроде розового куста вместо лица.

– Запоминающиеся работы, – пробормотала она. Техника казалась знакомой, но не хотелось накручивать себя лишний раз. – Откуда они у вас?

Ректор лениво махнул рукой.

– Да купил у уличного художника. Хотел чем-то себя порадовать, пока… болел.

– И сколько такое стоило? – Марти облизнула губы.

– Несколько спасенных жизней и подсказка. Пока всё. – Ректор сцепил руки в замок и устроил на них подбородок. Маска на его лице не отражала ничего.

– Да что же вы такое… – бессильно пробормотала Марти.

– А вы рветесь понять? – засиял он.

Ответить Марти не успела: щелкнуло что-то вроде челюстей, зычно и резко. Она подпрыгнула, но из-под рабочего стола всего лишь вылезла, зевая, огромная псина, похожая на волка, правда, лапы были короткие, а туловище – длинное. Волкотакса, иначе не скажешь. Пушистый хвост волочился по полу, сметая пыль. Пыль… а ведь ее много было в кабинете: она стелилась по поверхностям, плясала в солнечном воздухе, резала глаза. Марти на миг заглючило: будто она в давно необитаемом помещении, углы которого затянула паутина. И мебель тут старая, заплесневелая, гнилая… Потом собака подошла, благодушно понюхала Марти ногу, и наваждение исчезло.

– Фу, – сказал ректор. – Отстань от девушки, я тебя скоро покормлю. Как тебе итальянский корм? В тот раз вроде понравилось.

«С собакой разговаривает. Вот же псих…» – с ненавистью подумала Марти, пятясь.

– Кстати, а дайте мобильный Анастасии, пожалуйста, – окончательно вернул ее к реальности ректор, почесывая голову питомцу. – Мне нужно обсудить с ней музыкальный номер на новогоднем празднике. Уверен, японские гости оценят ее талант.

– Лично почему не попросите? – набычилась Марти.

– Не хотел бы ее обременять лишний раз, если уж вы здесь. Вы ведь дадите?

И пришлось подчиниться. Она помнила: Ася ректора любит, возражать не станет, да и про музыкальный номер уже все уши прожужжала. Небрежно набросав цифры на клочке бумаги, Марти ретировалась. Весь путь до аудитории ее не переставало трясти.

А я ведь хотела этого еще пару дней назад – поверить, что свихнулась. Пошла бы к психологу, а то и к психиатру, села на таблетки. Сходила бы в церковь, как хотела уже несколько раз. Я приняла бы даже факт, что мама все выдумала про нашу семью, что только сейчас начала говорить правду, а я сопротивляюсь, не желая из «особенной» превращаться в шарлатанку. Все шло к этому. Теперь ведь и папа утверждает, что, когда мама помогала ему молодому с расследованиями, ей просто «везло угадывать». Никто не помнит, кроме меня.

Да, я была готова. Но нет. На шахматной доске, вокруг которой строят криминальные теории Ника и мистер Зануда, недавно появилась новая фигура. И кажется, уже никто в органах не понимает, как с этим быть.

«Странный какой. Будто не из нашего времени».

Марти ждала, пока Крыс снимет деньги, и от скуки наблюдала за примечательным посетителем банка – смуглым мужчиной с аккуратно зализанной прической и подкрученными усиками. Даже пыталась выстроить ему альтернативную биографию.

«Да. Итальянец-эмигрант времен сухого закона или чуть попозже».

Одет этот тип, читавший надписи над стеклянными окошками, был стильно и прилично: пальто цвета кофе с молоком, брюки в тон, черные начищенные ботинки – они сочетались уже с рубашкой. Красавчик. Ухоженный. Без галстука, зато с золотым перстнем-печаткой на правой руке. Да еще в шляпе старомодной…

– Крыс, – захихикала Марти.

Кирилл был поглощен экраном банкомата, что-то у него там не получалось. Он только шикнул, Марти обиделась и продолжила скучать. Объект ее наблюдения уже выбрал себе подходящее банковское окно и неспешно, спрятав в карманах руки, пошел туда. Такая прямая спина, такая уверенная поступь, такая, блин, задница и походка. Марти облизнулась и тут же принялась себя ругать: лучше бы она так Левку разглядывала, чью квартиру оккупировала. Ему было бы приятно. В конце концов, он тоже симпатичный, прелесть… но мысли, как непослушные щенки, все рвались к левому мужику:

«О-о! Гангстер из фильмов про Чикаго. Ему только ствол! Как у Дилинджера! Или…»

История почти сложилась. А потом мужчина в костюме и шляпе улыбнулся, поднял пистолет и звучно, бархатисто, будто сообщая лучшую на земле новость, произнес:

– Это ограбление, лягте, пожалуйста, на пол.

То ли крики быстро стихли, то ли их не было – а только пронизывающий лед от кончиков пальцев ног до макушки. Тошнота. Ступор. Какой бред, это что, стеб, пранк? Мир обесцветился. Марти все стояла и пялилась, стояла и пялилась, даже когда на нее навели дуло и рявкнули:

– Синьорина, эй! Чем вам прочистить уши? На пол!

Мужчина смотрел. Правый его глаз то ли косил, то ли просто не двигался. Марти поверила, лишь когда Кирилл резко дернул ее вниз и она уткнулась носом в холодную плитку. Пожалуйста. Он сказал «пожалуйста». Нет, серьезно?.. Крыс прижался щекой к полу и смотрел на нее потемневшими вишневыми глазами. Там не читалось ничего.

Подручный – охранник – уже тоже держал всех на мушке. Кроме Марти и Крыса в отделении была пожилая пенсионерская парочка, клиентка помоложе с ребенком и всего три служащих. Последние даже не визжали, не говоря о разумных действиях – нажатии каких-то там тревожных кнопок. Девушки по-кроличьи окаменели, лишь переводя взгляды с одного вооруженного мужчины на другого.

– Леди, – подмигнул самой юной «гангстер», – покажете хранилище?

Та сдавленно всхлипнула и махнула рукой себе за спину, на бронированную дверь.

– Нет, так не пойдет. Мне не помешает компания…

Девушка всхлипнула еще раз, громче, и замотала мелированной головой.

– М-меня уволят, п-потому что я вам помогала! Я только устроилась! У меня мама…

«Во дура. Тебе сейчас мозги вышибут, а ты про стаж думаешь…» – мысленно поразилась Марти, наблюдая за реакцией мужчины и окончательно убеждаясь: с правым глазом у него что-то не то. Была уверена: застрелит, как пить дать, или потащит силой. Но неожиданно, пару секунд подумав, тот сжалился:

– Ладно, сиди… – Он, прищурившись, глянул на ее бейдж. – Алена Витальевна. И все сидите. Но с теми, кто будет шалить, добрый дядя охранник поиграет в утиную охоту… – он бегло обернулся на сообщника. – Да?

«Добрый дядя» кивнул. «Гангстер» ужом скользнул за стойку и направился к двери. Юная, похожая на фотомодель Алена Витальевна отдала ему какие-то электронные ключи, дрожащим голосом продиктовала код, и мужчина скрылся. Подручный так и стоял, переводя взгляд с одного заложника на другого. Марти всмотрелась в его узкое веснушчатое лицо, совершенно небандитское, чем-то похожее на лицо Рона Уизли. Кирилл, все так же лежавший рядом, вдруг подался чуть-чуть ближе и прошептал:

– Давай пневмат.

Они были почти вплотную, и он уже незаметно тянул руку к ее бедру.

– Не надо… – одними губами испуганно возразила Марти.

Она знала: Кирилл, натасканный Его Честью, отлично стреляет. Знала, что выдержки и реакции ему не занимать. Догадывалась, что теоретически мирные гражданские действительно могут задержать парочку бандитов, если будут действовать разумно и в нужный момент и особенно пока второй бандит отлучился. Но все же…

– Не надейся, что они никого не застрелят, – прошипел Кирилл. – Или, что, уезжая, не возьмут кого-то с собой, чтобы прикрыться.

Кого-то из пенсионерской парочки, прижавшейся друг к другу и тихо всхлипывающей? Мальчишку лет шести, которого накрыла собой мама? Или, черт возьми, самого Кирилла. Который вызовется идти сам. Марти закусила губу. Все как с… Луи, мать его. «Режь, или он умрет». «Дай оружие, или будет плохо». «Я все уже решил за тебя». Как же… как она устала.

Марти полезла себе под куртку, нащупала пистолет и сжала рукоять, выжидая и успокаиваясь. Только без резких движений. Без шума. Без паники. Интересно, как там в аду?

«Пиздец, пиздец», – так я думала. А потом перестала думать вообще, решив: да ебись оно конем! Я с лета в таком подобии депрессивного эпизода, что стоит ли бояться красивой, пусть идиотской гибели? Да, на моей могиле напишут «Здесь покоится Марти, она насмотрелась сериалов про Дукалиса и Рекса и не дождалась милицию». Ну и пусть.

Дуракам везет. Мы сработали почти как опергруппа, быстро и четко: Крыс выстрелил «охраннику» в плечо, тот уронил пистолет, и вдвоем мы его вырубили. За полминуты, в тишине, гордись, Никусик. Кстати, люди-то молодцы. Никто не заорал и даже не побежал к двери. Сообразили, испугались «утиной охоты», сначала лежали, потом помогли.

Пока банковские девчонки тихонько вызывали наряд и вязали вырубленного «Уизли» скотчем и чем придется, мы с Крысом прошли к двери в хранилище. Да, наш выстрел был «пуком» в сравнении с грохотом настоящего оружия без глушака, но все же показалось странно: почему «итальянец»-то не выскочил? Там так глубоко? Такая изоляция? Тем более странно, отделение не громадное…

– Он мог затаиться, – напугал меня Крыс.

– Давай его запрем! – предложила я, собираясь хорошенько навалиться на тяжеленную дверь.

По ту сторону кто-то закричал. И раздался звериный рык.

Вопль боли, еще один, снова что-то вроде рыка. Лязг, словно когтями по металлу. Что там, внизу, делал «гангстер»? Убивал кого-то? Местную охрану? Она что, могла там быть, да еще с собакой? Марти с Крысом переглянулись и, напрочь забыв об осторожности, ринулись вперед. Вот теперь они испугались, испугались синхронно, хотя Марти пока даже не понимала, чего именно. Лестничный спуск – довольно короткий – был еле различим в густом мраке. Но внизу, в углу, что-то светлело, и еще, кажется, рядом мелькнула тень. Марти сощурилась: человек? Нет, вряд ли.

Кирилл прижал к губам палец и первым сделал несколько шагов, не опуская отнятого у «охранника» оружия. Марти придержала его за локоть и пошла рядом, сжимая пневмат. Колени тряслись. Да что такое?.. Взгляд не отрывался от светлого пятна, становилось все яснее: это человеческая фигура. Пятнышко поменьше маячило рядом. Шляпа.

– Он же с лестницы свалился, да? – шепотом спросила Марти в пустоту и повысила голос: – Руки вверх! Милиция!

Тишину нарушил хриплый булькающий стон, еще один, – и Крыс окаменел, шикнув: «Стоп!» Тут вспыхнул свет – видно, кто-то наверху догадался дернуть наружный рубильник. Осветилось все помещение, тусклые блики заплясали на железных дверцах стенных ячеек. И Марти остолбенела.

Пистолет тяжелым ртутно-черным пятном блестел на нижней ступени. «Гангстер» скрючился у блока ячеек в другом конце помещения; лежал сжавшись, словно пытался от чего-то закрыться. Он весь постепенно становился большим пятном крови – ею густо пропитались кофейный перед пальто, и подкладка, и брюки. Кровь была на руках. На горле. На лице. На стенах, ячейках и на испещренном рытвинами полу.

– Н-не-е-ет… – Он попытался приподняться. На пол начала еще быстрее натекать красная лужа. – Пожа-алуйста…

Он сплюнул кровь, перевалился на спину и положил руку поверх живота. Пытался зажать укушенную рану – там кто-то словно выдрал кусок мяса, кто-то очень голодный и яростный. Марти и Кирилл, переглянувшись, побежали снова. Крыс опустился рядом на корточки первым. Начал осторожно, едва прикасаясь, оценивать раны.

– Держитесь, – он заговорил мягко, точно раненым был вовсе не бандит, пару минут назад угрожавший ему пистолетом. – Оставайтесь в сознании. Марти, скорую…

– Не н-надо… – прервали его. – Поздно…

Марти помнила такие частые булькающие паузы – в L. они обрывали просьбы, ругань и прощания и подсказывали: эта койка сегодня освободится. Поврежденные легкие мужчины заполнялись кровью. Скоро он захлебнется. Но, может, повезет, умрет раньше?

– Как вас зовут? – тихо спросил Кирилл и повторил: – Не теряйте сознания.

Мутнеющий взгляд пытался уцепиться за его лицо, но не мог.

– Тони… – выдавил мужчина. – Я был Тони, парень. Другие имена неважны.

Глаза закрылись, речь сменилась бормотанием. Марти поняла: незнакомец молится. Хрипло взывает к защите на итальянском языке.

«Sancta Maria, Mater Dei, ora pro nobis peccatoribus, nunc et in hora mortis nostrae»[22].

Лицо осталось красивым и «нездешним», даже залитое кровью и искаженное. Веки дрогнули и опять приподнялись. Темные глаза встретились с глазами Марти.

– Кто здесь был? – спросила она с дрожью.

«Как тебе итальянский корм?» – отстучало в голове. Корм. Корм…

– КТО? – она почти закричала это и наткнулась на ледяной взгляд Крыса.

– Это что за истерики? – вкрадчиво спросил он.

Словно оплеуха. Как там. В L.

– Истерики… – шепнула Марти, но закончить не успела.

Мужчина беспокойно дернулся, полез за подкладку пальто, зашарил там, заговорил:

– Вытащите ее… не хочу… Доска… он же перебьет их… нас… вас…

Снова булькающий хрип. Пальцы потянулись к Марти, оставили на щеке несколько кровавых росчерков. Окончательно сорвавшись, она отпрянула, завалилась на ледяной пол, ушибла локоть. Но еще только хватая широкое смуглое запястье и отталкивая его, она отчетливо различила длинный косой порез на внутренней стороне запястья. Точно руку зачеркнули.

Мужчина горестно улыбнулся:

– И вас… заберет.

Он умер уже через минуту или около того. В кармане мы обнаружили черную обсидиановую фигурку – коня. После этого Кирилл наконец посмотрел на меня так, как раньше. До того как мы победили наше первое чудовище. До того, как я полюбила море той извращенной любовью вечно утопающей. И спросил:

– Марти, ты ничего не хочешь мне рассказать подробнее? Про этого твоего… убийцу?

Грабителя звали Антон Навин, и он был известен под кличкой «Дон». Не от мира сего, «пересмотрел кино» – это мне потом рассказала Ника, цитировала его задержанного подельника. «Воображал себя гангстером. Но ниче не скажешь, красиво». Просто воображал. Этим и славился, вечно вел себя киношно, хотя убивал при необходимости без особых церемоний. Антон. Русский, то ли бывший детдомовец, то ли беспризорник: в документах ни отца, ни матери. Все просто. Ясно. Но дело в том, что, когда я коснулась его руки, мне снова привиделась чушь. Времена полосатых костюмов, Чикаго, итальянские кварталы… И он. Тот, кто молился Непорочной Деве.

Еще одна история, которую я никогда не напишу по-настоящему, но сохраню здесь. Кажется, эта тетрадь многое может защитить от стирания.

Он был частным детективом, дорожил делом, добротой и честью. А потом, идя по следу похищенного ребенка, перешел дорогу большому политику. Мальчик вернулся домой, политик лишился всего. Но лишился всего и детектив, чью команду убили люди побежденного врага. Дядю. Лучшего друга. Невесту. Маленькую жизнь в ее животе. Говорили, он сошел с ума прямо у своего агентства – и там же был арестован по обвинению в тройном убийстве. Но из тюрьмы он исчез, а вскоре вернулся уже другим. Никто не знал, где он пропадал, но там он заключил сделку. «Ты отомстишь, – обещали ему, – но отдашь мне свой глаз и свою душу». Тони правда вырвали глаз и заменили золотым яблоком.

Теперь он видел все скрытые в человеке преступления – прошлые и будущие. Он нашел и убил всех, кто сломал ему жизнь, но понял: этого мало. Он шел по улицам – и видел похоть, насилие, воровство во всех временах разом. Это знание дало ему право вершить суд. Грабить тех, кто ограбил или ограбит. Убивать тех, кто убил или убьет. Глаз видел все помыслы и обращал их для Тони в деяния. Скоро Клан Золотого Глаза стал сильнейшим в Чикаго. Потому что его глава всё знал наперед, кроме одного: помыслы иногда отвергаются.

В остальном он снова был как прежде: брал в банду угнетенных, защищал чистых сердцем. Вот только сердца ему казались всё грязнее. Своему Клану, забавы ради, Тони рассказывал после кровавых дел байки: о выдуманной стране, где мафия бессмертна, но справедлива, сердца чисты, а с неба всегда льет дождь. В Клане его из-за этого считали сумасшедшим, но любили. Так убивались, когда другая Семья подорвала Тони Золотой Глаз в автомобиле… этого он не предугадал, а может, надеялся так избежать расплаты душой.

Теперь его нашли даже в другой жизни. Нашли и забрали.

Я догадываюсь, с кем была сделка. А может, я действительно схожу с ума?

17.12.2006. Дэн

Он говорил: «Рисуй – и лучше поймешь мир».

Он говорил: «Рисуй, чтобы показать другим дорогу».

Он говорил: «Искусство – янтарь, в котором застынет любая, самая древняя тварь или травинка».

Однажды прямо перед Его уроком я подрался с одноклассниками и получил в глаз, и тогда Он, обрабатывая мой фонарь и ссадину на лбу, еще сказал: «Когда рисуешь, перестаешь бояться и грустить. Когда рисуешь, становишься немного другим, возможно, лучше». А потом на обрывке старой квитанции Он нарисовал меня в виде панды – с пятном вокруг глаза, круглым, как мой синяк. И я засмеялся впервые за день.

Я Его забыл. Ему пришлось умереть, чтобы я вспомнил.

Теперь-то я понимаю, почему раз за разом рисовал Квай-Гона Джинна и Оби-Вана Кеноби. И всегда, в разных вариантах, одну и ту же сцену. Пьету.

Марти, может, у меня тоже есть дар?

В класс пробивалось солнце – пока лишь сыпалось по полу желтыми квадратами, но Даня знал: скоро оно расползется, запляшет на мольбертах. Будет красиво.

Учитель был высокий, с длинными волосами, собранными в хвост. Он сидел против дальнего мольберта, в углу, и рисовал широкими мазками листья в банке. Переминаясь в дверях, не подавая голоса, Даня ждал – наблюдал. Пятна солнца двигались и на картине, и на настоящей банке, стоявшей на окне. Казалось, с каждым мазком листья на подоконнике блекли, а на картине – оживали. Казалось…

Нет, не казалось. Глаза различали: в банке листья гниют, наливаются болезненной патиной. Зато на холсте стали почти осязаемыми. А если присмотреться, листья ли это были? Дане подмигивали фиолетово-черные шевелящиеся глазищи. Бабочки? Павлиний глаз? Или все-таки последние колокольчики затерялись в букете клена, каштана и липы? И колышет их, колышет ветер. Вот. Дохнул прело-пряным запахом, в котором земля, кора, мох и яблочная кислинка.

Даня моргнул. В банке на подоконнике все снова поменялось. Скукоженные листья распрямились, обрели прежний рыже-алый цвет; по прожилкам заструилось солнце. Но в банке все равно не было так волшебно, как на холсте. Тут жил целый мир, а может, два мира: один с бабочками, второй с листьями. Даня восхищенно вздохнул. Ему было восемь. Он еще не умел ничего скрывать.

– Здорово…

Сказать бы еще что-то, но слова не шли. Учитель удивленно обернулся. Глаза – темно-серые, широко расставленные, на бледном, будто фарфоровом лице, которому быть бы не в настоящем, а на музейных портретах, – встретились с глазами Дани.

– Привет. Подойди. – Учитель встал, отложил кисть, вытер тряпкой руки.

Просто – без формального «пожалуйста», без снисходительного «малыш» – без ничего, потому что знал: подойдет, подбежит. В голосе не было красок, все достались картине. Какой-то там худенький белобрысый мальчик красок не стоил.

Даня подошел. Взгляд скользнул по нему строго, но в глубине все-таки пряталась последняя краска, единственная улыбка – как бабочки или цветы среди листвы. Учитель молча протянул руку, и Даня отдал папку со своими неуверенными работами. Так гласило объявление о наборе в студию: «Не забудьте портфолио. У вашего ребенка должен быть потенциал». Даня точно не знал, что это – портфолио; слово казалось «важным», не из его мира, вообще не из Наро-Фоминска. Едва ли его рисункам такое подойдет. С бешено бьющимся сердцем он смотрел, как длинные бледные пальцы перебирают листы. Пытаются его поймать. Ну, не его самого, а потенциал.

– Сколько тебе лет?

– Восемь. Скоро девять!

– Как ты придумал это? – Учитель задержал взгляд на одной из работ, где на скалистом островке посреди моря дремал дракон.

Даня гордился этим рисунком, пусть не раскрашенным, а только заштрихованным. Да и у дракона получились большеватая голова и кривой хвост. А еще дракон проспал слишком долго: чайки свили гнезда на его спине, бока обросли раковинами.

– Я видел его во сне. В конце он превратился в… в волшебника, но я пока не умею рисовать людей. Вы научите?

Учитель нахмурился. Даня что-то сказал не так. Что?..

– Совет на всю жизнь. Бойся людей, в которых живут драконы. – Длинная прядь упала на лоб от резкого поворота головы. Ее как углем чиркнули, углем по фарфору. Учитель ее смахнул.

– Я буду стараться, – прошептал Даня и посмотрел на своего дракона с ненавистью: столько было надежд, а он подвел! – Возьмите меня, пожалуйста. Я… я больше никаких драконов не…

– Да я ведь не об этом.

Учитель снова улыбался, по-прежнему не выпускал «портфолио» из рук. Вид был сейчас спокойный. Дружелюбный. И заинтересованный. Он все листал и листал работы: акварельные пейзажи с заброшенными деревенскими домиками, пастельные пиратские корабли, карандашные соседские портреты и угольные товарные поезда.

– Ты хорошо рисуешь. А для такого возраста вообще вундеркинд.

Еще одно слово сложное… хорошее? Или плохое? Ладно, можно разобраться потом.

– Так возьмете? – пискнул Даня. – Научите, как стать художником, как вы?

Губы дрогнули в новой улыбке, в уголках обозначились морщины.

– Чтобы стать художником, нужно не только учиться. Нужно видеть. И знать, что пока ты рисуешь этот мир, ты его и защищаешь, не даешь ему исчезнуть.

Выходило сложновато. Дане всегда казалось, что защищают мир полицейские и супергерои. А что может художник? Побить плохого человека кисточкой? Некрасиво нарисовать его? Но учитель казался таким печальным, что Даня, лишь бы не огорчать его, поспешно кивнул:

– Да-да, понимаю! И буду стараться!

Вошла мама, и они с учителем заговорили о неинтересном: о расписаниях и деньгах. Скучая, Даня приблизился к окну, к тому самому, возле которого должна была остаться…

– Ой!..

Банка вся была в пыли. По стеклу змеилась трещина, листья раскрошились, стоило потрогать. Три мертвые бабочки лежали в стороне. Гадость какая!.. Зато завершенный натюрморт жил на холсте, светясь и согревая осенними красками.

Натюр-морт. Мертвая природа. Все нормально. Природу дорисовали – она умерла.

Даня отвернулся от окна и улыбнулся. Ему было восемь. Он все еще не разделял чудеса на прекрасные и ужасные. И не боялся драконов.

Я занимался восемь лет. Поначалу старался стать на Него похожим: перенять мощные мазки и штрихи, потрясающее чувство цвета и столь же потрясающее чувство бесцветности, злые тени и блики. Не получалось. Не просто не получалось, а точно что-то сопротивлялось, подсказывало: не то, не так, не тебе, не тебя. Я переживал. Потом сдался. И не я один, у всех нас, Его учеников, выработался свой стиль, каждого Он по-своему выделял. Кто-то был силен в графике, кто-то в пастели, кому-то давалось все. А все же никто и вполовину не стал как Он. Он каждое занятие работал с нами, выполнял те же задания, которые давал нам. Ну… почти, но я не хочу об этом.

Казалось, Он это намеренно. Казалось, Ему нравилось, что уходили мы от Него иногда с чувством мучительной зависти, девочки – едва не в слезах. Позже я понял: Он и этим нас по-своему учил, и ведь выучил… Завидовать – не преступление. Просто завидовать нужно правильно: видя, что кто-то лучше, стремиться его догнать и перегнать. Без злости на себя или на него.

«Бойся людей, в которых живут драконы». Маленьких злобных драконяток, плюющихся ядовитым огнем, Он в нас во всех убил.

На занятиях мы разговаривали. Учитель рассказывал о путешествиях: Он много где бывал по России, особенно любил Карелию. Он расспрашивал о наших школьных и личных делах, мог при случае дать совет, от скуки – решить задачку из домашки. Рекомендовал нам книги и фильмы, приносил альбомы с репродукциями художников, о которых мы даже не слышали, – современных и старых. С Ним было интересно. Он был потрясающе развитым, даже слишком для нашей дыры. Такие становятся профессорами в престижных вузах. В крайнем случае – водят экскурсии по галереям в Европе. А Он был здесь. С нами.

Убивал наших драконов.

У Него была любимая тема – легенды. Он знал множество, и они были одна страшнее другой. Он не терпел приглаженных версий со счастливыми концами и справедливыми наказаниями; Он в них не верил. Белая Дама, «Летучий Голландец», Гамельнский Крысолов… По Его заданиям мы нарисовали их всех – невероятно уродливыми, злыми и измученными. Но одна история запомнилась мне даже ярче.

Сейчас, когда всё случилось, она пугает меня. Сейчас, когда его тело в брезентовом мешке, и милиция, и разговоры – она пугает меня так же, как треснутая банка, лежащие в пыли бабочки и прекрасный натюрморт.

Мертвая природа.

Она умерла после того, как ее нарисовали.

Она умерла из-за того, что ее нарисовали.

Он рассказывал так:

Во Флоренции жил мастер. Его картинами восхищались не только весь город, но и полмира. В Париж возили его полотна. В Ватикане желали, чтобы он расписал капеллу или подарил очередному папе его портрет. Но мастер никогда не покидал свой город. Слишком его любил.

Однажды к нему пришла незнакомка. Вошла как хозяйка, осмотрела завершенные картины, окинула взглядом с ног до головы самого художника и бросила на стол кошель с золотом.

– Напиши мой портрет, славный мастер.

Лицо ее скрывал капюшон тонкой темной накидки. Художник не видел ничего, кроме сверкающих глаз и поблескивающих в улыбке жемчужинок зубов.

– Покажитесь мне, – попросил он, но незнакомка рассмеялась.

– Не могу. Не хочу. Так неправильно. Рисуй что видишь. Так, как видишь.

Художник не хотел делать работу зря. А ну как не понравится портрет? Он мрачно задумался, но незнакомка, видя его сомнения, сказала:

– Не бойся, славный мастер. Угадаешь – озолочу тебя. Промахнешься – оставлю то, что уже дала. А теперь налей мне вина. В этом году, я слышала, у вас в Тоскане уродился отличный белый виноград.

Художник послушался, налил ей молодого вина и взялся за кисти. За что бы зацепиться? Он вспоминал голос незнакомки, пробовал ее себе вообразить. Молода она? Звонкий смех. Стара? Размеренные интонации. Бедна? Как износилась накидка… Богата? Как ухоженны руки… Грустна она или весела, влюблена или вдовствует? И из каких она краев? Он ничего не мог понять, ни на чем остановиться. И когда все же начал, увиделось вдруг страшное и странное: женщина, но с расколотым надвое лицом. Одна половина – юная донна. Вторая – уродливая старуха с желтым глазом, зрачок которого – треугольный, как у змеи. Что же это, как?

Художник не мог решиться. Кого рисовать? Старуху? Донну? Но внутри что-то вкрадчиво шепнуло: «Если окажется она донной, а ты нарисуешь старуху, да еще ведьму, она оскорбится. А если наоборот, скажешь, что увидел и изобразил ее бессмертную, безгрешную душу. Рисуй красавицу. Все любят красоту».

Он подумал, подумал и послушал этот голос. Он нарисовал красавицу – юную, но величественную итальянку с тяжелыми черными косами, глазами, подобными древним монетам, и нежным алым ртом. Но не давал ему покоя второй образ, старушечий. И все же он позвал гостью и сказал:

– Я завершил ваш портрет.

Незнакомка долго смотрела на холст, ничего не говоря. А потом она медленно откинула капюшон… и посмотрела на художника женщина, расколотая надвое: половина лица – донна с портрета, половина – уродливая старуха, седая, сморщенная, вся в бородавках и с желтым глазом – желтым драконьим глазом! Художник отшатнулся. Он испугался настолько, что думал рухнуть на колени, перекреститься, но не сделал ни того ни другого. Он не ждал защиты от Того, чей дом не пожелал расписать и чьим служителям отказал в портретах.

– Что ж, – только и сказал он, – я ошибся. Прости, кем бы ты ни была.

– За то, что не верен был своему сердцу, – ответила незнакомка страшным, не тем, что ранее, голосом, – я тебя накажу. Но за то, что услышал его, пусть не внял… – Она коснулась холодными пальцами лба художника. – Покажу тебе кое-что. Покажу, как двулика жизнь. Покажу, как двулика смерть. А золото… золото, как и обещала, оставь себе. Там, где я дремлю меж человечьими веками, его много. Знай, что оно все могло бы быть твоим.

Она исчезла. И исчез прекрасный портрет.

С того дня страшен стал дар художника: все, что переносилось им на полотно, в реальности гибло – растения, и звери, и люди, и даже здания. Он перестал соглашаться на портреты, затем – вовсе рисовать с натуры. Все им творимое было теперь лишь из головы, но иногда так не получалось, лики случайно совпадали с реальными. И случались по всей Италии смерти, и рушились храмы, и падали с деревьев гнилые плоды. Он выбрасывал краски, выбрасывал холсты – но раз за разом, как одержимый, шел покупать их. Он обезумел: все искал способ рисовать, никого не губя, и все губил. Рушились дома. Исчезали люди. Художник не мог остановиться.

Однажды – когда, сам того не осознав, нарисовал и убил лучшего друга, – он вырезал себе глаза, чтобы не видеть мира, холста и цветов. Но даже так безумие не оставило его. Точно каким-то чародейством он различал краски не глядя, знал, как их смешать, чтобы получить в точности нужный цвет. И он рисовал, и рисовал, и рисовал, и все вокруг умирало, умирало, умирало, а дом полнился полотнами. Ночью люди с полотен стонали. Их души томились там.

Наконец он понял, что сделать, чтобы избавить всех от мучений. Он написал собственный портрет. С того дня его никто не видел. В хрониках Флоренции сказано: дом его сгорел в страшном пожаре, после которого даже камни стали пеплом. В одной хронике, которой верить не принято, уточняется: в ту самую ночь над Флоренцией летало крылатое чудовище, которое позже умчалось куда-то в сторону Кракова…

Не зря тех, в ком скрываются драконы, стоит бояться.

И ни в коем случае не нужно им льстить и лгать.

Учитель знал десятки историй о художниках: о Гойе и Босхе, Дали, Уотерхаусе, Репине и Уолте Диснее. «Страшилка» о Лоренцо да Вессано, от которого даже картин не осталось, могла бы затеряться за отрезанными ушами, «черной живописью» и любовными приключениями с испанскими поэтами, но именно после нее Данила – ему исполнилось уже тринадцать – впервые заметил: при группе учитель не рисует никого живого. На «портретных» заданиях его азартное сотворчество-соревнование с учениками сходило на нет. Он только наблюдал, помогал, поправлял и комментировал.

Иногда он приглашал натурщиков, но пока все работали, писал что-то свое. Он придумывал мультяшных персонажей: людей и фурри, набрасывал в блокноте успеваемости, но прятал. При этом Данила знал: в подсобном помещении у него пылятся красивые портреты и уличные зарисовки, полотна с людьми украшают мэрию и краеведческий музей, их с гордостью возят в Москву. Но учитель не любил про все это говорить, злился, когда у него допытывались. Это было немногое, на что он злился, и в какой-то момент все в группе просто заткнулись. У всех художников свои странности. Данила, например, точно знал, что никогда не возьмется рисовать батальную сцену. Он чувствовал: это не его. А вот учитель один раз нарисовал потрясающую вещь по «Войне и миру». То самое небо князя Андрея. Неба на картине было больше, чем мертвецов и пушечных ядер. Может, поэтому мертвецы и пушечные ядра были так страшны.

– Все-таки у вас невероятный талант… ни у кого такого нет.

Они остались тогда наедине, остальные разошлись. Данила друзей в студии так и не завел, его никто не ждал. Кому он был нужен – любимчик великолепного Учителя? Любимчик. Правда.

Учитель поднялся и привычными уже движениями стал вытирать тряпкой руки – каждый бледный «фарфоровый» палец. Его лицо устало скривилось, и Данила с досадой вспомнил: он не любил это слово. Которое на «т». Ни в свой, ни в чужой адрес.

– Талантом звалась денежная мера в древнем мире, – сказал он. – А сейчас это слово стало разменной монетой, оправдывающей безделье. Нет никакого таланта. Есть движение вперед и зоркое сердце. Ты же знаешь.

– Согласен… – кивнул Данила. – Знаете, у меня часто с кем-то случаются диалоги в духе «Рисуешь? – Рисую. – Эх, я бы тоже хотел рисовать, но таланта нет…»

Учитель несколько секунд помолчал, внимательно на него глядя… а потом расхохотался, чуть откинув голову. И снова длинные пряди-росчерки по бледному лицу. Данила подумал вдруг, что хотел бы написать его портрет, но еще лучше – просто сделать фотографию вот в такой момент. Учитель нечасто смеялся.

– В общем, красивая работа по «Войне и миру», – добавил Данила и подхватил сумку. – Ну… я пойду.

– Пока, Дэн. – Он звал его так, на иностранный манер, уже тогда.

Данила пошел к двери.

– Дэн… правда, что у вас пропала учительница? В газете видел информацию.

Данила помедлил и вздохнул.

– Да. Мария Викторовна. Она музыку у маленьких преподавала. Вроде ушла из школы… а домой не вернулась. Неделю уже ищут.

– Мне очень жаль.

– Страшно за нее, что с ней могли сделать… красивая. Очень похожа на вашу Беатриче. Ну, которую вы рисовали, когда нашей темой была «Божественная комедия».

Он обернулся. Учитель смотрел в окно. Его руки словно пытались разорвать перепачканную красками тряпку.

Со всеми странностями Учитель восхищал меня. Я никогда не мог Его понять, хотя очень хотел; мне казалось, тогда изменится что-то важное. Но «что-то важное» изменилось раньше: я пошел работать, стал ездить в Москву, и у меня появились друзья. Время превратилось в самую дорогую на свете валюту, его нужно было экономить. Скоро мне пришлось оставить студию. Родители убедили: «Ну смотри, ты уже всему ведь научился. И так дольше других там занимаешься».

Может, это был правильный выбор. Может, все произошло именно тогда, когда должно было. Может, все рано или поздно должно заканчиваться.

Но почему теперь мне кажется, что я где-то очень сильно ошибся?

И что это я во всем виноват.

Учитель был молчалив, отстранен и, казалось, даже не заметил, что Дэн еще в классе. Плечистая фигура, склонившаяся к мольберту, напоминала древнюю гору, медленно осыпающуюся в море. Дэн не мог понять, отчего такое гнетущее, непривычное ощущение. Молча, в нерешительности он стоял в дверях. Как когда-то много лет назад.

– Значит, уходишь? – раздался наконец голос, ровный и мягкий. – Поздравляю, Дэн. Ты правда многого добился, работать с тобой было в радость.

– Я буду возвращаться. Я сжился с этим местом. – Дэн улыбнулся. – И с вами…

Но его оборвали с мягкой, горькой, очень задевающей насмешкой «Я знаю лучше»:

– Ты больше не придешь. Впрочем, и правильно.

Учитель прямо глянул на Дэна. Тот открыл рот, собираясь спорить, но не посмел. Только тихо ответил:

– Вы правильно сердитесь. Я не могу ничего обещать даже себе, не то что вам.

И вдруг стало мучительно стыдно. Что-то внутри завопило: он спешит. Может, не идти легким путем? Выкраивать время на занятия, много ли в мире таких педагогов? Как бросить это место, этого человека, эти разговоры? Но учитель улыбнулся – совсем как в детстве, когда солнце освещало все вокруг, а мир казался огромным, добрым и простым.

– Верно. Никогда не давай пустых обещаний и не рисуй пустых стен. Обещания причиняют боль, а стены слишком легко превратить в тюремные решетки. Вот так.

И Он нанес несколько серых и белых вертикальных мазков по черному холсту. Не нужно было даже бликов. Получилось тюремное окно, за которым стелилась пустота.

– Пока, Дэн. И пусть у тебя все будет хорошо.

Но хорошо не было. И никогда уже не будет.

Его нашли сегодня – на крыльце того центра творчества, где он преподавал. При нем – картину, которую он, видимо, нес из дома. Странный натюрморт: много красных лепестков и одинокая шахматная фигурка. Черный слон.

Дэн тогда шел домой и увидел у центра милицейский автомобиль, а рядом – и скорую, и труповозку. Все приехали разом, машины бестолково теснились на узкой площадке, люди толпились и шептались, а кто-то так рвано взвизгивал и причитал, что становилось жутко. Дэн встревожился. Пробился сквозь растущую толпу. Сначала увидел забрызганную грязью картину, потом – кровь и то, что она так густо покрывала. Кровь не отличалась от лепестков на холсте. Учитель лежал на спине и смотрел в небо: половина лица фарфорово-белая и как прежде прекрасная, половина – красное месиво.

У человека из органов, которого Дэн встретил рядом, были спокойные глаза необычного мшистого оттенка. Даже когда закончили осмотр и тело унесли, когда новые люди начали замывать ступени, он остался на крыльце. Дэн, которого отогнали с другими «уважаемыми гражданами», хотел приблизиться, даже не отдавая отчета зачем. Спросить что-то? В чем-то упрекнуть? «Да, упрекнуть, – надрывалось что-то внутри, – упрекнуть, они же должны защищать!» Ведь он же главный? Да?

Дэн сделал нетвердый шаг, мутно глянув на куривших в стороне крепких, одинаково стриженных ежиком парней. Видно, тоже из органов: разгоняя людей, совали в лица корочки и гаркали. А вот сейчас они не проявляли к происходящему никакого интереса, мужчина же все стоял, разглядывал шахматную фигуру на своей широкой ладони.

– Все-таки поражаюсь, Алеф, откуда вы все так быстро узнаете? – вдруг услышал Дэн знакомый голос. – Чутье?

К лестнице шла Ника – подтянутая, мрачная и чужая, без формы, но в темной одежде и раздолбанных кроссовках того, кто много бегает. Волосы у нее были собраны крабом на затылке, вид озадаченный, мятый. Смотрела она сквозь толпу так же отстраненно-цепко, как курившие парни, как человек на крыльце. Но тут она заметила Дэна. Узнала, встрепенулась, разом очнулась и подскочила.

– Дань? А ты что тут делаешь, с трупом рядом?

Он молчал.

– Здесь нельзя быть посторонним, – строго, как маленькому, стала втолковывать Ника. – И так вон бесятся, что приехали из Москвы, что труп столько продержали для нас. Вон, видишь? – Она показала на куривших парней. Те теперь действительно зыркали злобно, то на нее, то на мужчину на крыльце. – Труп пролежал несколько часов. Все пришлось перекрыть. Алеф попросил какого-то знакомого из главка…

Труп, труп, труп, сколько можно?! У учителя было имя. Дэн сжал кулаки, борясь с тошнотой и желанием просто молча отойти в сторону, а Ника смотрела на него и говорила, говорила с бодрым рабочим энтузиазмом, лихорадочно поблескивая глазами.

– Этот человек… – запинаясь, выдавил Дэн, перебивая ее на очередной бессмысленной фразе. – Он учил меня рисовать. С детства. И до прошлого года.

Ее глаза мгновенно погасли, плечи опустились. Вся она, стремительная и готовая лететь, сжалась и замерла. Теперь это была его Ника. Знакомая, жестковатая, но понимающая. Живая, не робокоп.

– Ох, Дэн. – Она закусила губу, стала краснеть. – Извини, я… я не знала, блин! Послушай, мы… мы обязательно его поймаем, мы выясним все, и…

– Как это случилось? – снова тихо перебил Дэн.

Ника дернула плечами и оскалилась.

– Да будто собака напала, пиздец какой-то. Много крови, брюшная полость в мясо… блядь… прости, прости, дыши, ладно?!

Она замолчала и взяла Дэна за плечо: видимо, он побледнел. Не стал отвечать, только кивнул, спрятал в карманы мерзнущие руки. Ника, переминаясь с ноги на ногу, жевала губы и явно искала слова сочувствия. Ничего нового она не придумала, стала заученно повторять то, что такие, как она, говорили в каждом втором сериале:

– Мы его найдем, слышишь? Алеф хочет разобраться с этим Шахматным Маньяком! Алеф! – Возвысив голос, она окликнула мужчину на крыльце. Тот ее то ли не услышал, то ли проигнорировал. Зато стриженые слов без внимания не оставили.

– Слышь, коза московская, ехали бы вы. – Подошел широкоплечий конопатый парень, старший из троих. – И так времени до хера отожрали. Это как бы наше дело, нет? Следак уже посмотрел и все сказал. – Он зыркнул на Алефа. – За вами кто вообще?

Ника, которую он не без удовольствия ткнул пальцем в грудь, почему-то растерялась, и парень это заметил.

– У вас какие полномочия, бомбовоз сисястый? – спросил он грубее, и Дэн с усилием сбросил оцепенение: вышел вперед, становясь между подругой и этим уродом. Урод сощурился:

– Гражданский? В туман свалил. Быстро.

Нужно было включить гопника, но гопник ведь никогда не включался. Как, впрочем, и джедай. В лицо бросилась краска, Дэн сжал кулаки уже до боли в ладонях и сделал единственное, что мог, не навлекая ни на кого последствий: пристально посмотрел сверху вниз. Он был выше этого накачанного… опера? Да, похоже, это оперативники, что-то такое Марти с Никой объясняли. Без формы, сердитые, стриженые – почти всегда опера.

– Дань, расслабься, это рабочие моменты. – Ника хлопнула его по плечу и встала рядом, тоже посмотрела на парня. – Это с нами. И да, мы – тоже оперативники, но…

– ОПЕРА? – рявкнул парень. – Оба?! Да вы офонарели!

Казалось, он готов ринуться на Нику и на Дэна заодно, но человек с крыльца, привлеченный назревающим скандалом, наконец подошел. Он двигался сквозь пустоту, без толпы, но все равно словно рассекал невидимый лед каждым тяжелым шагом.

– Ну и что у нас тут? – Он плавно сдвинул подальше и Нику, и Дэна. Несмотря на холод, на плечи его была небрежно накинута лишь старая темная штормовка.

Конопатый окинул его злым взглядом и кивнул на шахматную фигурку:

– Правильно понял, что это наш вещдок? Отдавайте.

Мужчина, не реагируя на вызывающий тон, тихо произнес:

– Да, мы как раз уезжаем. Пожалуйста, не забудьте отослать копию всех материалов по адресу, который пришлют вам факсом. Лично мне. Левицкий Александр Федорович. Ничего не упустите. Время сейчас очень дорого.

– Сатанистами попахивает, кишки всюду… – прищурился опер, а Дэн поймал Никин встревоженный взгляд. – Чего вцепились? Своих мало?

– Обстоятельства разные. А вцепиться могут и на другом уровне, – прозвучало мягко, но с неприкрытой угрозой. – Скоро. Обещаю.

– Испугал ежа… – Опер скривился. – Вот понтами трясет москаль… Фамилия!

– Левиц… – начал мужчина.

– Да следака твоего! – огрызнулся опер. – Твою услышал.

– Следователя, за которым был бы закреплен особый контроль над этим делом, пока нет, как нет и дела, – все так же ровно отозвался мужчина. – Но молодой человек, мою просьбу игнорировать не советую.

На нем был поношенный грязно-зеленый свитер, махрящийся по краям шарф, старые брюки и перчатки без пальцев. Он вообще не повышал голоса, а с опером был одного роста. Но даже не возвышаясь, он ухитрялся выглядеть и глядеть… нет, не грозно. Величественно. Надменно. Опасно. И опер это почувствовал.

– Да знаешь ли, советчик…

– Ваш вещдок. – Мужчина передал шахматную фигуру и вежливо улыбнулся. – Знаю. И вы знайте. Не передадите копию – жопой не отделаетесь, господин Еж.

С этими словами он развернулся и направился прочь, небрежно махнув рукой:

– Идемте, Ника. И вы, юноша, идите-ка куда шли.

Он бегло обернулся, в волосах блеснула седина. Зеленые глаза встретились с глазами Дэна, уже не жестко, почти даже ласково. И понимающе. Тот, дрожа от озноба, не оглядываясь, не слушая окликов Ники, побрел прочь.

Его все еще трясло и тошнило. В висках пульсировало одно слово. Труп. Голосом подруги, которая, как собачка, побежала наконец за странным зеленоглазым незнакомцем.

* * *

Дэн спрятал тетрадь, прошел по площадке, сел на качели и крепко, до режущей боли, впился в цепи. Зажмурился, опустил голову. Он не понимал, зачем понаписал все это. Кому это нужно, в чем вообще был смысл нестись сюда и хватать Сокровище трясущимися пальцами. Будто поговорить не с кем. Будто нельзя было рассказать родителям, или Восьмерке, или хотя бы более предметно обсудить с одной только Никой, которая наверняка теперь на ушах стоит и переживает, или…

Да нет. Нет. Первым делом он подумал, конечно, не о Нике.

Дэн качнулся. Кто-то насмешливо каркнул над головой, оказалось, что здоровенный раскормленный ворон плюхнулся на ветку Синего Дуба и уставился золотисто-рубиновым глазом. Кар-р. Отвратительный голос. Дэн отвернулся.

Он хотел написать Леве – а может, даже заехать к нему. Не написал, не заехал: в последнее время Лева был в своих делах, и задумчивый, и задавал много странных вопросов. Про Марти. Как они познакомились. Что ей нравится. Как у нее с семьей. Дэн терялся: он ведь появился в компании не так чтобы сильно раньше. В основном ему нечего было ответить, а когда он уточнял «Тебе зачем?», Лева отводил глаза. Потом запись Крыса многое объяснила. В запись самого Левы Дэн заглянуть почему-то не решился, сам не знал, чего боится. И скорее умер бы, чем сказал бы: «Лёв, она тебе не очень подходит». А когда вспоминал «евротур», вообще хотел провалиться сквозь землю.

Так или иначе, он не хотел вываливать на кого-то, а особенно на Леву, горе. И все не мог, как ни пытался, вынуть странную занозу из мозгов. Занозу вины. Не за то, что бросил уроки, не за то, что не навещал и даже на выставках старался подгадывать часы, когда учителя там нет. За другое. За… что?

– Кар-р-р, – опять зашлась птица на ветке.

«Дань, а ты картины никому в последнее время не продавал особенному?» – несколько дней назад написала Марти. Почему вдруг вспомнилось? Дэн встряхнул головой. Марти… она вроде тоже в теме мутных убийств, может, поговорить с ней? Нет, не сейчас, сейчас нет сил ни у него, выпотрошенного морально, ни у нее, недавно немыслимым образом задержавшей грабителя в банке и еле-еле вместе с Крысом отцепившейся наконец от дачи показаний и прочего.

Дэн вынул из кармана телефон, открыл контакты, и рука сама пролистала до номера Левы. Мир расплылся, губу пронзила боль: Дэн ее прокусил. Нет, он не будет звонить, он сейчас просто встанет, поедет домой и ляжет спать. Утром будет легче. И…

– Дэн?

Вот черт. Это как называется, «вспомнишь солнце»? Он торопливо выпрямился, обернулся, часто моргая. Лева в простом черном пальто, похожем на наряд бродяги и стоившем дороже всех вещей Дэна, стоял у Синего Дуба, тяжело опираясь на него рукой. Бросил машину? Пришел пешком? Или Дэн просто не заметил мощного рева знакомого «хаммера»? Все ведь как в тумане.

– Привет. – Дэн прокашлялся и повторил это громче.

Лева все так же молча, внимательно смотрел на него, явно не обманутый, а потом просительно пробормотал:

– May I?..

Дэн, как всегда, понял по интонации и после промедления кивнул. Пусть.

Лева вытащил тетрадь из дупла, пересек площадку и опустился на соседние качели. Перелистнул страницы, стал читать. Дэн снова опустил голову, глядя под ноги. Он пытался собраться, ведь вскоре Лева что-нибудь спросит. Например…

– Как его звали?

– Что?.. – Дэн вздрогнул.

Снова зашелестели листы. Лева закрыл тетрадь.

– Ты не упоминаешь его имя. Только «Учитель», всегда «Учитель».

– Да?

Сдавило в груди, начало щипать в глазах. Дэн крепче сжал цепи. Боль не отрезвила, как не отрезвило воспоминание: летом возле этих качелей они все бросили Асю, тоже оставили с горем. Мрази. И он был мразью, когда правда перестал приходить не то что в художественный класс, а вообще к центру. Когда начал обходить его по другим улицам. Когда заворачивал за угол, видя учителя и почему-то боясь любого разговора с ним.

– Эй. – Лева подался ближе. Теплая рука легла поверх его заледеневшей ладони. – Ну что ты? Не хочешь говорить? Мне уйти?

А теперь учителя больше не было. И оттого, что Дэн произнесет имя, он не станет ни живее, ни мертвее.

– Я… – Горло перехватило.

– Знаешь, я наконец лучше понял, почему ты такой необычный. – Лева убрал руку, встал, слабо улыбнулся. – Тебя учил правильный человек. Правильным вещам. А меня вот всю жизнь кормили только правилами Золотого Тельца.

Лева дошел до Синего Дуба, убрал тетрадь и вернулся, остановился напротив Дэна.

– Сергей Викторович, – выдавил тот. – Флорентийский. Странная фамилия, да?

Лева кивнул. Он молчал, задумавшись. Дэн уставился вниз. Носы его драных белых кроссовок почти упирались в носы Левиных начищенных черных ботинок. Нелепое, абсурдное зрелище. Нелепым и абсурдным было все вокруг, все в этом дне.

– Кар-р-р, – заявила птица.

– Это несправедливо, – прошептал Дэн, сам того не осознав. – Он был таким добрым. Таким сильным. И умер. Так мучительно. И кто после этого будет говорить, будто ты не умрешь, пока нужен этому миру?

– Почти расизм, – Лева нервно улыбнулся. – Точнее, утилитаризм. Думаешь, правда нужно оставить жить только тех, кто этого заслуживает? Вроде мы все заслуживаем – права на «долго и счастливо» или хотя бы просто «счастливо». И все в любой момент можем это право потерять.

Филосовски. Довольно жестоко. Дэн закусил губу снова, сам на себя удивляясь. Это же вроде он за тотальный гуманизм. Люк Скайуокер. Добро и свет. А тут…

– Не знаю, – прошептал он, и чтобы только больше себя этим не мучить, перевел разговор: – Давно видел Нику? Она такая… другая.

– Злая, но в хорошем смысле, – откликнулся Лева. – Думаю, из-за этого ее мужика.

– Все-таки ее, она не по пьяни это кричала в баре? – Дэн вяло удивился.

Никины записи ему давались тяжеловато, там всегда так звенело железо, что его кидало в дрожь. Железо и розы с острыми шипами – вот с чем у него всегда ассоциировалась Ника. Он даже один раз как-то так ее нарисовал, без лица, с кустом роз вместо него… куда, кстати, потом работа делась? Дэн тряхнул головой, но не вспомнил.

– Да нет пока, но в перспективе она его завалит, это же Ника, – тем временем отозвался Лева почти мечтательно. – Что-то все сейчас влюбляются, заметил? Ася в этого своего ректора, Сашка в какой-то там планетарий, Крыс в своего приятеля-врача, Макс в море, я в работу и… – Он осекся. Вздохнул. Ладони снова накрыли руки Дэна. – Какие у тебя руки холодные.

– И? – тихо спросил Дэн. Не хотелось, чтобы Лева юлил. – Ты на Марти запал, да?

– О боже, – Лева натянуто рассмеялся. – Боже, Дэн, like… damn! Ну и слово, откуда-то из девяностых. Но знаешь, наверное, оно и подходит тому, что я чувствую, лучше всего. Она как хорошие духи. Которые невозможно не вдыхать. Даже если ты духи не любишь. – Он помедлил, помрачнел. – Неважно. Забудь, это правда уже ерунда, мне кажется, многие друзья рано или поздно хоть ненадолго влюбляются друг в друга. – Он переступил с ноги на ногу. Дэн знал, что его сейчас спросят, но готов все равно не был. – И в обожаемых преподавателей. Да? Спорим на что хочешь, ты и остальные твои – все были в него влюблены в каком-то смысле.

Дэн зажмурился. Из груди вырвался какой-то болезненный вой. Влюблен? Не в том смысле, наверное, с «тем смыслом» у него уже в школе были проблемы, но господи, каково это – все время находиться рядом с неземной скульптурой, любоваться ею, бежать от нее, а потом увидеть, как ее разбили в обломки? Почти как с духами. Больнее, потому что флакон-то цел. Или хотя бы кажется целым, если вспомнить, как Марти себя ведет.

– Дань… – Лева наклонился и притянул его к себе. – Дань, ты что, плачешь? Ебать-копать. – Ладонь потрепала волосы на затылке. – Ну все. Едем ко мне. Тебя надо напоить. А я тебе расскажу, как был влюблен в МГУ-шную химичку, и…

Дэн впился в него под оглушительное карканье птицы на ветке и все-таки встал. Не спорил, не соглашался – просто брел на негнущихся ногах. Сейчас ему хотелось бежать. Хотя бы отсюда. Как можно дальше.

Сфера рандома

Когда площадка опустела, с детской горки спрыгнул взъерошенный брюнет, в котором из интересного были только черная рубашка в белую подкову и начес Элвиса.

– Проваливай отсюда, – произнес он. – Подобру-поздорову.

Слова предназначались сидящему на ветке Синего Дуба ворону. Тот только раззявил клюв, хохотнул и нагло перелетел на гравий у детской «паутинки». Жирный. Похожий на пятно копоти. Просто крылатое чудовище. Но хотя бы более не способное обращаться в человекоподобную тварь.

– Не хочешь… – Парень сузил глаза. Темные провалы с красными точками в глубине. – Как хочешь.

Нога, обутая в высокий «камелот», легонько топнула. Площадка содрогнулась, «паутинка», как башенка из спичек, развалилась и грохнулась набок. Это произошло так нечеловечески быстро, что даже птичка улететь не успела. Какая незадача. Досада.

Парень приблизился к трупу и ткнул его подобранной веточкой. Дохлятина как дохлятина, завтра выкинут в мусорку, удивившись лишь размеру. И не скажешь, что древняя тварь, дружок самого Жеводанского Пса, веками нашептывавший гадости несчастным душам, а кое-кого вовсе доведший до ручки одним словом – «Nevermore!» Утрись, Валаар. Жаль, конечно, что долго птица дохлой не пробудет. Ну хоть праздники людишкам не испортит.

Вполне довольный, парень извлек из воздуха ярко-розовый зонт, раскрыл его и направился в сторону песочницы. Оттолкнувшись от ее бортика и прыгнув, он взлетел.

18.12.2006. 00:01. Лева

Вообще забыл, о чем собрался писать. Уходящий год really решил проверить нас на прочность. Как-то я заявил тут, что, может, ученым положены ангелы? А теперь вот думаю, что быть ангелами нужно взаимно. Друг для друга. По очереди. Иначе получается неблагодарная скотская игра в одни ворота.

Дэн так и уснул на диване в гостиной, коньяком от него пахло за несколько метров. Лева отрешенно смотрел в окно, а в голове его омерзительными жирными слизнями ворочались мысли. Да что же за дерьмо? Да как же так? Он, Ника, Крыс с его французским приятелем, да просто куча людей горбатятся как проклятые, пытаясь сделать мир чуть лучше и спасти хоть парочку жизней… а потом происходит вот это. Судя по описанию Дэна, его препода изувечили так, будто личную обиду затаили, а может, и затаили? Да нет, раз рядом тут же объявилась она. Ника. Со своим мутным мужиком. А значит, все эти смерти – тетка из цветочного, оппозиционные девчонки, тип, пытавшийся ограбить банк, Флорентийский – реально часть цепочки. И там кто-то еще был…

– Твою же мать, – пробормотал Лева, потирая лоб. Он всегда считал свою жизнь насыщенной, но маньяков там все-таки прежде не водилось. Еще Марти… Марти с этими сумасшедшими разговорами.

Чтобы отвлечься, он стал смотреть на Дэна – лицо тонуло в тени, но волосы слабо золотились в мерцании маленького углового ночника. Бедняга… сложно представить, что творится в его голове. Хм. А ведь он, Лева, тоже давно не навещал старых преподов, не звонил никому, не писал. Они поздравили его с летним успехом, с кем-то он поймался на конференции в Пекине, кто-то оставил рецензии на его статью. Но это все не то. Таких значимых взрослых вообще надо беречь. Они же с каждым годом чувствуют себя все более потерянными в мире, перекраиваемом под молодых, видно даже по отцу.

– Привет.

Он не услышал ни как повернулся ключ, ни как открылась дверь. Марти сняла сапоги и двинулась по коридору мягкими кошачьими шагами. Ее черный силуэт вырос на пороге.

– Ну hi, блудница, – прошептал Лева из своего глубокого кресла тоном заправского злодея.

– Думала, спишь, – отозвалась Марти. – О… – Она заметила Дэна, повела носом. – Не помешала? А где стриптиз? Вы оба просто благоухаете. По какому поводу бухали?

– А что ты вдруг вернулась? – парировал Лева с усмешкой. Скрывая радость.

Марти нагло напомнила:

– Кто-то же обещал мне кино каждый вечер. Так что вот.

Лева снова посмотрел на Дэна. Тот даже не пошевелился. Марти прокралась в комнату, остановилась рядом и принялась гладить «младшего братишку» по волосам.

– Сегодня не получится кино, – вздохнул Лева.

Марти нахмурилась. Пальцами с длинными черными ногтями она продолжала рассеянно зарываться в густые светлые волосы Дэна. Тот довольно замычал во сне.

– Перестань, разбудишь, – попросил Лева. – Пойдем на кухню. Поговорим. Может, даже домохозяйкой мне побудешь? Есть охота…

Марти хмыкнула, поцеловала Дэна в щеку и вышла – так же бесшумно, как вошла. Лева взял тетрадь, поднялся, у дивана тоже склонился над Дэном. Того сморило окончательно, зато лицо наконец снова стало спокойным. На бледной скуле живописно темнел след помады. Лева улыбнулся. Подумал, как же давно Дэн у него не ночевал. Место было, но, кажется, он стеснялся Марти, даже смотрел на нее как-то зашуганно. И с чего бы?

– Good night, – пробормотал он, накрыл Дэна пледом и, вырубив ночник, вышел.

На кухне Марти уже разделывала мясо, зверски орудуя длинным ножом; лезвие так и летало. Услышав шаги, она обернулась и бросила взгляд на тетрадь.

– Хм, думала, показалось. Правила нарушаешь? Мы же договаривались ее не выносить, – пожурила она, простерла вперед руку и затянула: – Гре-ешник.

– Я такой не один, – оправдался Лева, пристраиваясь за столом. – Уверен, ее и другие забирали.

Марти подняла брови, но промолчала. Закончила с мясом, обваляла его в травах и перцах, бросила на раскаленную сковородку – и кухня быстро начала заполняться приятными запахами. Сама жизнь, не то что всякие химикаты. Лева улыбнулся. Он не особо часто готовил сам, для него это – особенно соусы, маринады и выпечка – было отдельной, сложной наукой. Держать в морозилке пару пицц или стейков – другое дело.

– Зачем Даньку споил? – спросила Марти, переворачивая шкворчащие куски.

– Он сам, – вздохнул Лева.

– И зачем он спился сам?

Лева помедлил. Вот сейчас он понял, что не хочет сообщать ей о новом «шахматном» убийстве. Даже мысленно хлопнул себя по лбу: ненавидел и особо не умел врать. Марти выжидательно смотрела на него, поигрывая шумовкой. А потом просто бросила:

– Слушай, львы не мычат. Это просто смешно. Ника мне написала, пока ты там мурлыкал над ним… Уснуть не может, переживает.

– Так мурлыкал или мычал? – натянуто хохотнул Лева.

Ему не нравился вот этот взгляд, взгляд «Уж поверь, я поумнее тебя». Марти часто так смотрела, на большую часть человечества, но именно сейчас это почему-то не выходило игнорировать. Как сказал Кирилл? «Она обращается с тобой как с твоим сенбернаром?»

Она опять перевернула мясо, залила его вчерашним пивом и накрыла крышкой. Подошла и уселась напротив Левы, поставив локти на стол.

– Бедный Данька, он много рассказывал про этого учителя. – Лицо ожесточилось, она даже оскалилась. – Как я хочу убить эту мразь.

– Слушай, Марти, – опасливо начал Лева: погибать, так с песней. – Я, знаешь, примерно в теме, и насчет того, как героически вы с Крысом опять поступили в банке, и насчет твоих подозрений по поводу Никиного дела. И я согласен: это все, с фигурами, уже выглядит складно, но…

– Не надо, – отрезала она, безошибочно угадав окончание. – Ты ведь в таком случае помнишь, почему я к тебе убежала. Понимаю, ты хочешь все, как у вас в тусе сумасшедшей профессуры говорят, «рационализировать», вот только это тут…

– Не получится? Ну а заявление подать? – просто предложил Лева. – А напрямую с Никой обсудить? По мне так вполне себе рационализация. И даже если ты не права, глючишь, whatever, – он потрепал ее по руке, – помощь следствию.

Марти нервно усмехнулась, зачем-то повторив сквозь зубы последнее слово. А потом отдернулась и опять посмотрела на Леву как на сенбернара. Который описался.

– Ты прелесть. Но Ника и Алеф – опера. – Она сцепила пальцы в замок и хрустнула ими. – Похоже, ты не видишь главную проблему: они вообще не имеют права на самостоятельные следственные действия и получают доступ к местам преступления только потому, что у Алефа куча блата с совковых времен. Опера по особо тяжким, да не обманут тебя сериалы, Лёв, работают не как их левая нога захочет, а на следаков прокуратуры, которые дают соответствующие запросы. А ни один следак – потому что, прости, прокуратура ненавидит лишнюю работу – не горит пока ловлей маньяка. Там не хотят объединять дела, несмотря на фигурки. Ну и потому что некоторые убийства всем вообще на руку. – Ее голос немного дрогнул. – Подумаешь, бандюга. Оппозиционные девочки. Режиссер, который загнивающему Западу продался. Некому мне заяву писать, Лёв. Да и доказательств нет. Только и остается каждый день видеть ту мерзкую рожу.

– Да, fuck, – в который раз за сегодня простонал Лева, вспомнив деталь из записи Дэна: как жирно наехали на Нику, обозвали еще… Вот почему. У нее нет прав.

– Ладно. – Марти отмахнулась. – Забей, это вообще не твоя проблема, давай лучше выпьем. Есть что-нибудь?

– Есть вино, – буркнул Лева. Слова «не твоя проблема» отдавались в голове усталым голосом Крыса. – Бутылка на подоконнике, вчера принес.

Марти поднялась и пошла к окну знакомой, слегка плывущей грациозной походкой, точно внутри у нее играла какая-то своя пластинка и точно не было только что длинной, злой, отчаянной отповеди о чужой безнаказанности. Лева украдкой наблюдал. Марти взяла бутылку, выудила из ящика штопор: давно знала, что где на этой кухне лежит. Наконец вытащила из шкафчика бокалы и нежно ухватила за тонкие стеклянные ножки.

– Не боишься понизить градус? – спросила она, останавливаясь у стола. – Вы явно квасили что-то посерьезнее, пока меня не было.

Лева приподнял брови. Она усмехнулась и, шустро вскрыв бутылку, разлила вино.

– Чего бояться, правда. У тебя хорошее бухло, а от хорошего бухла плохого не жди.

Они чокнулись. Марти сделала несколько глотков.

– Вкусное. Напоминает то, которое мы пили в L., когда были хоть какие-то силы.

– Французское.

– Знал?

– Случайно.

На этот раз Лева соврал легко, а Марти явно не была заинтересована в выяснении подробностей. Ее взгляд остекленел, пальцы затеребили кулон на шее – в виде венецианской маски. Некоторое время над кухней висело молчание, затем Лева спросил:

– Что решила? Поедешь с Кириллом?

– Нет, наверное. – Выбравшись из водоворота размышлений, Марти снова взяла бокал и повертела его в руках. – Не уверена, что правда рвусь к тем воспоминаниям.

– А Крыс? – удивился Лева. – И у вас же там общий друг.

– У него все по-другому. – Марти пошла к плите проверить мясо. – Сам знаешь. – Тут она усмехнулась не без желчи. – Ох, поражаюсь порой на вас, мужиков: вы с Киром и Максом такие разные, а себя ищете с одинаковой упертостью.

– А Дэн? – попытался поймать ее Лева. Шутливо посетовал: – Вот так и думал, что он нравится тебе больше, чем мы трое, вместе взятые.

– Ничего не попутал? – Марти подмигнула через плечо, но тут же поникла. – А впрочем, ты прав. У него путь джедая. От человеческого он отличается тем, что ты хотя бы примерно знаешь, что ищешь и где лучше точно не искать.

Она еще немного обжарила мясо без крышки, накрыла сырными шапками, а затем разложила по тарелкам. Порубила по краям несколько помидоров и желтых колечек сладкого перца, буркнув строго: «Никаких тяжелых гарниров, ночь!» Подошла, поставила тарелки на стол и села на свое место. Чтобы слезть с непростых тем, Лева сказал:

– М-м-м, пахнет как в раю. Только на такой рай я и согласен.

Она засмеялась, казалось, вполне искренне.

– Убери тетрадь подальше. Если она будет в жире, Макс нас убьет.

Лева подчинился. Они помолчали, стуча приборами. Марти не поднимала головы. Лева тоже старался все-таки не слишком на нее пялиться. Он чувствовал себя… странно, не так, как еще вчера или даже сегодня утром в ее присутствии. Не до конца понимал, с чем это связано. Хотя, может, как раз с тем, что он сказал Дэну. Про духи.

– К чему вот это было, про «нравится»? – спросила она, прожевав очередной кусок мяса. – Знаешь, странненько прозвучало.

От ее взгляда снова было никуда не деться. «Так, к слову пришлось» – спасительные слова крутились на языке, но Лева просто не мог их произнести и смотрел в ответ. «Ты мне нравишься», – вот что еще он мог бы сказать. Наверное, мог бы даже сейчас. Но в глубине глаз Марти горело что-то. Что-то, подсказывающее: услышав это, она может вонзить нож ему в руку. Или себе.

– К тому, что ты классная, – все-таки сказал он. – И думаю, сама это знаешь.

– Уже не уверена, – напряженно отозвалась она. – Какая-то избалованная идиотка, завернутая в подарочную упаковку в цветочек, да еще кочую из рук в руки… разве это классно? Особенно если бумага пропитана ядом.

– Ма-арти, – простонал Лева. Он увидел, как побелели ее пальцы, сжимающие столовые приборы. Да что ж такое, надо было точно врать. – О чем ты? Какое «из рук в руки»? И какой на хрен яд?

Она вымученно улыбнулась и снова махнула рукой с вилкой.

– И еще раз. Забей, Лёв. Но завтра я, наверное, съезжаю. Пока еще и у тебя кого-нибудь не угрохали в угоду великой шахматной партии.

– Ты что думаешь, это с тобой связано? – Вот тут у него холодок побежал по спине. Это уже не «рационализируешь», это похоже на настоящую шизу. Сейчас еще заявит, что на самом деле загадочный маньяк идет по ее следу. Но Марти сказала другое:

– Нет. Вряд ли в большей степени, чем с кем-то другим, но кое-чего я точно не хочу. Мешать в это тебя. И чтобы ты в меня еще и влюблялся.

Он не успел ответить. Марти глотнула вина, перегнулась через стол и поцеловала его в губы, коснувшись ладонью щеки. В поцелуе вместо нежности чувствовались кориандр, базилик и виноградная лоза, но как-то так Лева себе это и представлял. Горячо, остро и все-таки… по-дружески? По-родственному? Все равно что целовать сестру, если бы у него была сестра и если бы эта сестра была испорченной девчонкой, божественно жарящей мясо.

– В Восьмерке есть психи, Лёв. – Погладив его снова, Марти быстро отстранилась. – И мы оба знаем, кто это. Это не ты, но это может быть заразно. Как помнишь… – Она подумала. – У мушкетеров? «Один за всех, все за одного». Мило, но, по сути, тяга лезть во всякие стремные делишки у них у всех началась с Арамиса. Только с него. А в конце они все сдохли. Кроме него.

Она была белая как полотно, а ее пальцы дрожали. Она верила себе, не прикалывалась и не предлагала завуалированную вариацию на тему «Дело не в тебе, милый, дело во мне». И руки опускались. Сами.

– Слушай. – Лева не отводил глаз. – Давай начистоту хотя бы о главном: я очень сильно не хочу, чтобы вы пострадали. Ника при исполнении. Или вы с Крысом, возомнившие себя героями. Или… – Он помедлил. – Кто у нас четвертый псих?

Марти молча взяла бутылку и снова разлила вино по бокалам. Ее глаза стали пустыми и совсем чужими.

– Боюсь, придется выяснять. Но сейчас давай прикончим выпивку?

«Только не Дэн, – забилось в голове, но Марти не разжимала губ. – Нет, нет, с него точно хватит. Я этого не допущу». Бокалы звякнули. И Лева, вспомнив, как на детской площадке Дэн с воем уткнулся ему в грудь, вдруг подумал, что даже сам поможет подруге собрать вещи.

Перекресток. Корпоративные новости

– We all gonna die[23]. Улыбаемся и машем! Однако здравствуйте.

Я как ужаленный подскочил на камне, где сидел: давно не слышал этого мерзенького голоса, похожего на скребущихся под твоей кожей муравьев. А вот Гонерилья, не поведя и бровью, спокойно отозвалась:

– Привет. – Она выдохнула дым и встала. – Как сегодня с незадачами?

– Оки.

Он спрыгнул со скалы и спланировал, раскрыв розовый зонт. Совсем не изменился – улыбочка, острый нос, а волосы торчат так, что любая галка отвалила бы за такое гнездо не меньше сотни птичьих долларов. Приземлившись, Нейтрино принялся поигрывать висящей на шее боевой трубкой. Через нее он плюется иголками. Нужны, чтобы прокалывать шины и сбивать с орбит космические спутники.

Этот тип – редкий гость на Перекрестке, и я смутно понимаю, чем он занимается. У него скользкая, туманная должность – специалист по Закону Подлости. Для меня это «мелкий пакостник, из-за которого шнурки развязываются, а наушники запутываются», но, видно, я не прав. Нейтрино в любимчиках Ада, и охренеть, но Лорд тоже неплохо к нему относится. «Мелкие гадости ведут иногда к большим удачам», – так Лорд говорит. У Нейтрино это вызывает улыбку во всю смуглую рожу. Он обожает, когда его хвалят.

Он мельком оглядел меня, будто просто проверял, не выросла ли на мне плесень за время разлуки. Потом он уставился на Гонерилью: изучал с удовольствием, куда дольше, начиная с ног, задерживаясь где-то посередине и заканчивая лицом. Она молча – так, будто ее это совсем не бесит, – продолжала курить.

– Чмоки в знак приветствия, беби? – Он поиграл бровями.

– Пошел ты. – Гонни вынула сигарету изо рта, и та разом сгорела.

– Не изменилась. – Нейтрино рассмеялся. – Привет.

Гонни в узком кругу тех, над кем он не издевается. В отличие от меня. Но где я и где всеобщий краш на таких девиц-демониц, как моя коллега?

– Ну рассказывай. – Она уселась обратно на камень, положив ногу на ногу. – Что случилось, почему мы до сих пор не в курсе? Ты ведь здесь для этого, у других времени нет? – В голосе звякнула обида. Конечно, она предпочла бы новости от Лорда. Которого мы не видели с прошлой земной весны.

– Его и у меня нет, – хихикнул Нейтрино. – Заскочил случайно. Такая незадача, споткнулся, упал…

Незадача – его любимое слово. Но случайно? Ага! Пусть Закон Подлости – в какой-то степени сфера рандома, но Нейтрино как раз случайностям не подвержен. Он всегда все знает, четко планирует и вовремя оказывается в нужных местах. Пожалуй, это самый организованный тип во всей нашей конторе.

– Что-то происходит из-за проклятых душ? – Гонни не дала ему удариться в треп. – Я чувствовала… недавно вспоминала одну.

Допустим, вспоминала она это лет двадцать назад – когда говорила о потрясающих парнях и в частности о каком-то проклятом капитане. Но у нас бывают проблемы со временем, особенно в авральные периоды. Нейтрино подмигнул:

– Прекрасна и проницательна. Hope, you’ll survive[24].

– Что за французский с нижегородским? – поморщился я.

Нейтрино расхохотался.

– Подцепил от одного смертного симпатяги… – Он помедлил. Какое-то время бесстыдно разглядывал икры Гонни, а потом без какого-либо перехода продолжил: – Короче. Детки, слушайте сказочку. Жил на свете, говоря земными словечками, демон.

На драматичной паузе Нейтрино потянулся, откинул голову, и я привычно услышал свист ветра в его полых, совершенно полых костях. Самое легкое существо в нашей корпорации, подумать только. А летает только на зонтах.

– Звали его Валаар, и он был сначала человеком, но вырос в необычных местах, среди надсмертных. В тех местах он украл вещицу, Великую Шахматную Доску, вместилище Хаоса. – Нейтрино внимательно посмотрел на нас, проверяя, в теме ли мы вообще. Спасибо, на курсы для мирозданческих новичков отходили. – С доской он стал королем вшивой страны. На тот момент у него было простое человеческое желание – править Землей. Для такого ему достаточно было собрать пятнадцать сильных союзников, заполнив одну из игровых сторон; приняв этих людей, Хаос наделил бы их сверхсилой. С ними было бы сложно справиться.

Мы вздрогнули. Нет, на нашем участке такого еще не случалось, все люди, наделенные магическими способностями, даже довольно мощными, в целом вели себя прилично. Кто-то мог в какой-то момент зарваться и начать, например, сколачивать тайное общество себе подобных, но таким, как правило, хватало пары тревожных снов-знамений, подстроенного явления «ангела» или хотя бы своевременного вмешательства ближайшего короля. Но по Вселенной случалось разное, особенно там, где в магию умели, любили, не знали меры. Там даже мелким местным богам, ставленникам Лорда, порой не хватало сил, чтобы удержать смертных в узде.

– Но те, кого Валаар обокрал, вмешались и смогли его остановить. Не просто остановить – низвергнуть к нам со всей конурой. Думаю, догадываешься… – Нейтрино подмигнул Гонни. – Что босс кадра не пропустил. Валаар стал демоном, а самое тупое, что юридически он так и не умер, и сейчас это аукается всем. Работал он успешно, смертные с его подачи натворили дури. Инквизиция в начальном виде, например, – его проект, он хотел прошерстить бывших воспитателей. Он был изобретателен: не всегда заключал тухлые договоры на душу, иногда просто манипулировал обстоятельствами или подсылал к кому-то нечисть. Любил и просто кроваво порезвиться. И все бы хорошо, но затем его поперли со скандалом и посадили. Он был тем еще обманщиком.

– Какая незадача, – подколол его я. – Вы разве не все обманщики?

– И я? – прошипела Гонни, и мне пришлось заткнуться.

– Понимаешь, ангелочек, – Нейтрино посмотрел на меня как на щенка, счастливо поймавшего собственный хвост, – как и у вас, у нас есть правила. Например, не дурить босса и, главное, не плодить моральных парадоксов. А в последнем Валаар был мастер. Среди кучи его очевидно злых дел затерялось несколько крайне спорных.

– Спорно злых? – переспросила Гонни. Но судя по ее нервному виду, она начала понимать, в чем суть. Да и я догадался.

– Взять одно из последних, провернутых уже во время отсидки, – продолжал Нейтрино брезгливо. – Интересный такой тип, Джордан Морриган, в прессе он вроде остался как мистер М., потому что приходился родней кому-то из Сената США. Он создал огромный фонд, помогавший сиротам по всей Америке: тяжелобольных лечили; кого возможно, пристраивали в хорошие семьи; подающим надежды подросткам оплачивали учебу. Среди тех, кто встал на ноги благодаря фонду, были и отличные врачи, и правозащитники, и ученые, и меценаты, и шерифы, и космонавты… осчастливленных сопляков, двинувших человечество вперед, было сотни. Но вот незадача… – Я передернулся, предчувствуя что-то мерзкое. – Девятерых из тех детишек, в разные годы, Морриган изнасиловал и убил, была у него такая тяга, которую Валаар бережно раздул до неконтролируемой. Ангелочек, – Нейтрино уставился на меня с кислой улыбкой, – как думаешь, вашим или нашим положена эта душа?

Я пялился на него молча. Не мог устаканить в голове сухие данные, за которыми стояли люди. Зверски убитые. И спасенные-спасшие.

– Правильно зависаешь. – Нейтрино щелкнул пальцами. – Твои зависали так же. И наш. И таких зависаний в истории вашей очаровательной планеты не одна штука. Там и добрые детки, которых предали, и умники-первооткрыватели, которые откусили слишком много, и сыщики, слетевшие с катушек от несправедливости. Именно такие души…

– Становятся проклятыми, – тихо закончила Гонни. – И «ничьими», пока и Верх, и Низ ждут, чья сторона перевесит. Их не берут даже в Город Мертвецов, потому что проступки слишком страшны, а жизни ярки. И перерождать без вердикта обычно тоже запрещено.

Обычно. Кроме, похоже, одного нюанса… Мы снова переглянулись.

– Да только не совсем ничьими, – поправил Нейтрино. – Беспризорные, они ведь отходят тому, из чего все и всё, – Хаосу или тому, кто с Хаосом дружит. Валаар отбирал их для себя, с целью, которую раскусили легко. Заполнить Доску. Но уже на другом уровне. Ее не нашли после низвержения… но он-то знал, где она. Надсмертным она не досталась. Вероятно, он отдал ее Зверю, который тогда еще был полон сил и мог иногда становиться получеловеком. Ну а теперь он свободен и сам.

– Какого вы его… – вскипел я. Нейтрино кинул на меня колючий взгляд.

– А сам как думаешь? Это ваше «добавочное поколение». Среди всяких гениев и героев на Землю вернулись и потомки чародеев. В них дремала память о Валааре – в старые времена о нем предупреждали всех. И вот, сидя в тюрячке, Валаар нашептывал о себе всем, до кого мог дотянуться… каждое воспоминание делало его сильнее. Пару раз ему везло крупнее: дурачье устраивало ритуалы призыва, конечно, дохлые, чтобы его освободить, но подпитывавшие его. Раз – и он начал обретать тело. Раз – и смог ненадолго воплощаться и влиять на людей уже лично. Освободил своего дружка-Пса, а дальше дело за малым. Одна девчонка рассказала его историю целиком. И сорвала последнюю печать. У людей слова – сила сильная. Ненавижу, когда они болтают, ну, или книги пишут. Бегали бы с палками, ели бы мамонтов…

Я вздрогнул. Теперь-то ясно, какие старые долги и проблемы имел в виду Лорд.

– Р-р-р… – Нейтрино скрипнул зубами. – Валаар уже плотно вплел себя назад в ткань мира, будто и не низвергался. Потер много важных воспоминаний важным людям, стежки местами грубые, но крепкие. Привычка босса нанимать смертных бесит. Смертные – ничтожества, какими бы злыми и гениальными они ни были. Им место…

– Да-да-да, в пыточных, давай не будем об этом дискутировать, – оборвала Гонни. Она грызла ноготь. Никогда за ней такого не замечал. – Чем нам грозят шахматы?

– Дерьмом, – выплюнул Нейтрино. – Если куча Хаосных соберется в одном месте и в одном времени, ремонтом не отделаться. Это дикая энергия, ребята. И рванет она дальше вашей планеты. Ну а ей полная хана.

– А почему просто не избавиться от него? – резонно предложил я. – Ведь на какую-то часть он уже не человек. И нарушил ваши правила…

Нейтрино раздраженно на меня покосился.

– Есть проблема: Хаос правда за него. Он немало хлебнул из Бесконечных Вод.

– Хлебнул… чего?

Гонерилья закатила глаза, а я пихнул ее. Блин. Ну были у меня проблемы на зачете по Мирозданию. Ну содрал у кого-то. И что?

– Понимаешь, ангелочек, – неожиданно терпеливо заговорил Нейтрино, – давай-ка исходить из всем (кроме тебя?) известной истины, что в каждом создании – смертном, бессмертном, чародее – есть немного Хаоса. Он – первоэнергия, основа и горючее. Но ключевое слово – «немного». Чтобы мы развивались или деградировали, не суть, главное – чтобы могли меняться. Так вот, Валаар – не капля Хаоса. Сейчас это чистый Хаос в оболочке из мяса. Его можно убить, это плюс. Но Доска уже приняла его как хозяина, а его жертв – как фигуры. Если прервать процесс, энергия не рассеется. Она просто взорвется и, поскольку парадоксам способствовало бездействие и ваших и наших, сильно навредит сразу многим мирам. Наплодит аномалий, изуродует много судеб, угробит сотенку мелких богов, возможно, сделает что-то с ходом времени. Так что это крайний вариант. Нам не позволено трогать Валаара.

– Не позволено? – Гонерилья прищурилась. – Кем?

Судя по тухлому виду Нейтрино, вопрос был правильным, а ответ – неоднозначным.

– Никем, – отрезал он, и мы легко его поняли.

Вот что Лорд мутит. Устроил весь этот дурдом, скорее всего, прекрасно знал, что психованному типу с шахматной доской повезет. Кого он отправил на Землю? Кого, блин? А что, если…

– Нейтрино, он уже нашел всех? – Гонерилья оторвала меня от безрадостных мыслей. – Все души?

Он кивнул:

– Часть – в годы работы. А многих дособрал уже из тюрьмы; двадцатый век был на тему нечерных-небелых богат. По нашим сведениям, остался ферзь. Королева. И забрать тех, кто попался ранее, все-таки «добавочный период» подпортил ему игру. Лорд хорошо защитил старых проклятых, вопреки правилам подарив каждому чистый лист. Но в большинстве своем они этим не воспользовались. – Губы презрительно дрогнули, по ним я прочел «глупые смертные». Но тут же уголки рта Нейтрино опустились в искренней досаде. – Их истории повторяются. Чуть иначе, но повторяются. Поэтому ему довольно просто найти их. Многих уже нашел. Гангстера. Художника. Принца. И педофила-мецената прибрал, и почти всех неперерожденных новичков. Поскольку он работал с ними уже без адских контрактов, мы не можем даже их отследить и… прости Дьявол, защитить.

Мы уныло замолчали. Мысли роились в голове. Шестнадцать душ. Доска, на которой никто никогда не играл. Как же я заблуждался, думая, что Земля, бешено мчащаяся вокруг своей звезды, лишилась секретов. Секреты просто затаились, а теперь лезли отовсюду.

– А все-таки что будет, когда он всех их найдет? – спросил я.

Нейтрино неожиданно улыбнулся. И в этот раз его безумная улыбка приободрила.

– Он не просто собирает свою половину. Он игрок и хочет, чтобы кто-то собрал вторую. Так что… думаю, попробуем поиграть. Выиграем – создадим перевес энергий.

– А кто-то ее уже собирает? – уточнила Гонни. – Вторую половину? Из кого она должна состоять?

– Да, где записаться? – полюбопытствовал я. После истории про педофила Валаар мне особенно не нравился. Я бы ему врезал.

Нейтрино вытаращился на меня, даже, кажется, потеряв дар речи. А потом заржал.

Когда я запустил в него полупустым кофейным стаканчиком, он уже исчез.

Арка 6. Неблагие знамения

25.12.2006. Ника

Веселого Рождества. Знаю, оно католическое, но с Марти мы в детстве праздновали оба. Рождества много не бывает, так мы думали, вешая красные носки на елку или зовя тетю Веронику печь печенье. Теперь никакого нет.

Неделю не было записей. Всем не до того. Кирилл улетел, Дэн и Ася унылые, Сашка бросила дневник с тех пор, как начала шляться в загадочный планетарий. А мне вот стало тоскливо. Может, потому что затея Макса постепенно остается единственным, что нас связывает. Может, потому что я разбита. А может, потому что мы в говне. Уже шесть фигур. Семь мертвецов. И это все из просто страшного-несправедливого становится личным. Очень.

Ольга и Татьяна Шапиро (почему-то одна фигурка на двоих?). Петр Нагарин. Фредерик Самойлов. Лариса Минина. Пешки. Антон Навин. Конь. Сергей Флорентийский. Слон. Жутких фото над рабочим местом Алефа все больше. Он недоволен. Работает ведь не он, а те, за кем крепятся разрозненные дела. И кто правда может проебать что-то важное. А если принять на веру странное предположение Марти о том, что маньяк собирает шестнадцать фигур, то где-то ходят еще девять человек, которые ничего не подозревают. Как их найти? Как предупредить?

– Или эти люди уже убиты, а ты не знаешь, – вздохнула Марти.

Они сидели в самом милом месте, где только можно встретиться лучшим подругам, – в кафе близ морга, куда Нике потребовалось заехать. Соседство не располагало к уюту, но кофе и расстегаи с рыбой были неплохими за свою цену. Если в начале работы Нику воротило от мысли есть здесь, то теперь она уже полюбила безымянную забегаловку с оранжевой мебелью и кучей фикусов. Сюда ее водили то Алеф, то Мандаринка – судмедэксперт, с которым дядя Владя чаще всего сотрудничал. Мандаринка, восхитительная женщина с неизменно ярким макияжем, холодным разумом и фанатской любовью к кошкам, с первых дней взяла Нику под покровительство. Вот и сегодня тоном озабоченной матери велела: «С подружками-то встреться, грустная ты».

– Мне кажется, все происходит давно, – задумчиво продолжала Марти. – Дольше, чем вам… – она помедлила и сделала странную поправку, – тебе кажется.

– Откуда дровишки? – поинтересовалась Ника, некстати вспомнив что-то из школьной программы.

– От папы, вестимо, – уклончиво отозвалась Марти.

Ника отвела глаза. Ей не нравилось внимание подруги к «шахматному» делу и чувство, будто Марти что-то знает, но не говорит. Впрочем, недавно, когда Ника озвучила подозрение, подруга понесла чушь о древнем демоне, якобы объявившемся в городе и причастном к убийствам. Ника быстро перевела тему и больше ее не поднимала. Марти она доверяла, но глубоко лезть в ее мистическое видение мира сейчас не хотела. Выросла. Странностей и без демонов хватало. Спасибо хоть, на подругу и Кирилла не повесили убийство того грабителя. Не будь они детьми своих отцов, вряд ли бы отделались статьей в районной газете про «удивительное гражданское мужество».

– Думаю, ты узнаешь много интересного, если поворошишь материалы за последние лет десять-пятнадцать, – продолжила Марти, и Нике пришлось поднять глаза. Вопрос рвался с языка, но тут Марти ухватила ее за руку и всмотрелась в лицо. – Ты сегодня не просто затраханная, ты тухлая что-то. Папа обижает? Твой или мой? Короче, наш?

Невольно обе тут засмеялись, зафыркали, и Нике даже стало легче. Марти продолжила ворчать:

– С таким ебалом тебе не стоит идти к девчонкам. Они и так тебя боятся в последнее время, меня, впрочем, тоже немного… о славные летние дети.

Ника улыбнулась, и Марти одобрила:

– Так-то лучше.

Дело в Алефе и его… секретах. И да, ее папа сыграл в моем убитом состоянии роль. Просто ему таки прилетела жалоба из Наро-Фоминска от местного следака – что левые московские опера не хотели отдавать вещдоки (пиздеж!) и угрожали его оперу (гон!). Дядя Владя взбесился и вызвал нас на ковер. Я никогда не была на ковре, это пиздец унизительно, а Киса с остальными не вступились: пересрали так, что как только дядя Владя начал орать, выветрились из помещения.

– Я тебя зачем брал? – вопил дядя Владя мне. Сейчас он точно был Снейпом, а не гусем Борисом. – Ты какого хуя пудришь девочке мозги?! – Уже Алефу. – Что с вами сделать? Удвоить объем работы? Утроить? Выгнать ее? – Он опять махнул на меня, и я предательски зашмыгала носом. – Слушай сюда: про-ку-ра-ту-ра! Только она! Больше никаких отлучек, ни по каким связям, никакие твои бумагомаратели из министерств…

– Владь, – перебил Алеф. Он сильно побледнел, но смотрел спокойно. И даже положил руку мне на плечо. – Очнись, ты сам не видишь? Теперь это точно не совпадение. И это принимает огромные масштабы.

Мы сидели на стульях у его стола, а он встал и метался по кабинету. Сверкал глазами, рычал, сжимал кулаки. Я не узнавала его и была уверена: Марти бы тоже не узнала. Дядя Владя, когда не раздает подзатыльники, такой добродушный… а тут в него будто кто-то вселился. Алеф тоже встал. Они оба замерли у окна и стали шептаться, нет, шипеть что-то, чего я не могла разобрать, как ни старалась. Они все время повторяли имя какого-то коллеги, которого я не знала. Разным тоном, но словно в коллеге все дело и было. Я сидела, сжав кулаки. Кусала губы и сорвалась, только когда снова услышала про «пудрить мозги молодому сотруднику». Вот тогда я встала тоже и сказала:

– Дядя Владя, хватит. Хватит меня отпихивать. Я хочу помогать Александру Федоровичу и считаю неправильным, что «шахматные» убийства…

– Да тебе дай волю – ты и в дело Политковской попытаешься сунуть морду, – осадил он меня. «Морду». Вот так. Он и сам спохватился. – Малыш, слушай, вот с тобой мне все ясно, у тебя юношеский максимализм играет и все такое, но он…

– Дядя Владь, – снова позвала я. – Одна из жертв – учитель нашего Данилы. Его… довольно близкий человек.

– Елки-палки! – Дядя Владя Дэна знал и теперь смотрел так, будто я воткнула ему нож в спину. А потом перевел беспомощный взгляд на Алефа. – Елки… у нас «Санта-Барбара» или «Комиссар Рекс»? Что за кипа идиотских совпадений? Почему вы оба оказались вымазаны этим по самые уши?

– Ты тоже, – странно сказал Алеф, и дядя Владя зарычал громче.

На секунду мне даже показалось, что они вот-вот подерутся, но нет. Дядя Владя вернулся за стол, сел и начал делать то, что и всегда, когда психовал, – бессмысленно выдвигать и задвигать ящики.

– Свободны, – сказал он примерно через десять секунд. А когда мы, пробормотав положенное прощание, побрели к двери, добавил: – Алеф, Добрынина своего ты так не вернешь. И я даже не знаю, что тут сейчас хуже – убийца, который рвет людей как тряпки, или факт, что в этом бою у тебя нет союзников, кроме… – он бегло кивнул на меня, – нее. Пожалуйста, шатай лодку потише. Хотя бы так. Накличешь проверки на всех нас, мол, откуда это у кадров Лукина столько свободного времени.

– Так точно, – отозвался Алеф и открыл мне дверь. Больше в тот день дядя Владя с нами не разговаривал. И Алеф со мной – тоже.

Как и обычно, на месте мы, к счастью, особо больше не сидели. Выслеживали, ловили, выводили на разговоры. Обменивались информацией. Провели следственный эксперимент. Я страшно устала, но то и дело взгляд останавливался на Алефе, работавшем сегодня как робот: без полуулыбок, без той маленькой доли самолюбования, которая мне в нем так нравилась. Наконец я начала догадываться, что он скрывает. И уже почти сложила два и два.

Добрынин. Эту-то фамилию они и повторяли, то с грустью, то с яростью.

Фарфоровые пудели, второе образование… господи, какой кошмар. Хотелось сказать ему что-то доброе, позвать к вечеру на кофе, может… хотя бы собачку подарить? Но я не знала, что из этого могу себе позволить.

Ведь в некоторых вещах смелее я так и не стала.

– Ты встречаешься с ним? – прямо спросила Марти, когда они, держась под руку, наматывали круги возле катка. – И как он?

Ника всполошилась. Алеф был запретной темой – точнее, все разговоры, не касающиеся работы. Ей казалось, Марти понимает это, иначе почему не лезла с двусмысленными вопросами, почему проявляла такой разительный такт? Оказалось, просто караулила момент. Вот же пошлячка. Ника потерла краснеющую щеку и сказала:

– Вообще он даже не знает ничего. Ну… мне так кажется. И слава богу.

– Не зна-ает…

Цепкие пальцы Марти сжали ее локоть. Чтобы не видеть эту ехидную физиономию, Ника торопливо уставилась на каток. Саша выписывала довольно сложные фигуры, Ася, пусть тоже на коньках, просто стояла и напоминала печального ослика Иа. Выманить ее из дома было делом сложным, к тому же оказалось бессмысленным. Оставалось надеяться, что Сашка все же расшевелит подругу. А потом они будут шевелиться уже вчетвером: пойдут куда-нибудь пить вкусный глинтвейн.

– Не знает, – жестко повторила Ника. – И думаю, так все и останется.

Марти разочарованно засопела, но почти сразу сопение сменилось многозначительным мурлыканьем:

– Никусь, он не женат, детей нет… я у папы спросила. Одни фарфоровые пудели.

Ника аж подскочила.

– ЗАЧЕМ?!

– Для тебя, – бесхитростно отозвалась Марти и опять расплылась в улыбке. – Но я, конечно, сказала, что просто так, а папа спросил: «Не староват для тебя?» И добавил: «Уши оборву!»

Ника невольно рассмеялась.

– Тебе или ему? Мне нравятся его уши! Такие маленькие, аккуратные…

– А мои?! – обиделась Марти, но тут же засмеялась. И как же это было хорошо. Как давно они так не гуляли, не смеялись, не обсуждали… «парней», как еще это назвать? И неважно, сколько парням лет.

Они еще немного прошли вдоль катка, а потом Ника, собравшись, все-таки сказала:

– Сложно все. Он такой умный. Сдержанный. Интеллигентный. А я…

– А ты смогла его растрясти, – серьезно, уже без улыбки произнесла Марти. – Знаешь, с ним никто никогда не уживался. Ты его первый постоянный напарник. Первый после одной ситуации. Давно это было; тогда один его друг, капитан…

Не Добрынин ли?

– Не надо, – отозвалась Ника, прежде чем даже осознала бы это.

Она заметила, как Марти мнется, значит, папа, вероятно, не велел ей болтать про ту историю. Да и вообще о секретах Алефа она предпочла бы услышать от самого Алефа. И на каток бы однажды сходить с ним. Или еще куда… да господи, хоть в театр или оперу, хотя она ненавидит театр и оперу. Марти склонила голову к плечу. Все поняла.

– Сам расскажет. Я уверена. И вообще, Ник, он нудноват, но хороший. Я вижу.

– Я тоже… – Ника уставилась на свои сапоги.

Хороший. Очень хороший. Был бы еще чуть поближе. Марти неожиданно хихикнула и толкнула ее локтем.

– А вообще хорошо я тебя в детстве покусала, да? Ух, как хорошо! И не думала, что ты полюбишь мужиков за сорок, ты же всегда была не по этой части!

Ника бросила в нее горсть снега, и они опять захохотали. В голове крутилось: «Не мужиков, а только одного!» Но, в конце концов, Марти и сама это понимала. Просто, как обычно, не выбирала выражения. И даже от этой глупой болтовни Нике становилось уютнее. А на катке Ася наконец улыбнулась и поехала за Сашкой крутить восьмерку.

Когда Макс упал в книжки и начал изучать литературную теорию, он часто говорил нам с девчонками про путь героя. Это такая заёбистая и дурацкая, по-моему, штука вроде Lego для писателей. Ты из этих цветных квадратиков с впуклостями и выпуклостями собираешь сомнительную конструкцию must have, как сказал бы Лева, событий. Ну, которые должен в книжке прожить твой условный Гарри Поттер, чтобы… а чтобы что? Вот это я у Макса обычно и спрашивала, а он таращился и не понимал: «В смысле что? Чтобы поменяться!» «Ну а если я ни хера не хочу меняться и не хочу, чтобы герой менялся?» – допытывалась я. «Тогда у тебя истории не получится», – уверял он, а Марти тыкала меня локтем в бок, мол, не учи ученого, хочет – пусть надрачивает. «Джек Воробей не так чтобы меняется, – напоминала я. – Или, не знаю, Холмс, Атос, даже Глеб Жеглов, там изменения совсем по мелочи». Макс только пожимал плечами. А вот в его глазах я уже тогда палила ее – странную зависть к тем, кому не нужно меняться, чтобы стать историей. Кто, например, уже поменялся достаточно, но за кадром.

Как Алеф, видимо. И насчет себя я думала что-то похожее.

А теперь кое-что еще поняла. Некоторым вещам, которые хотят изменить во мне работа и жизнь, нужно мешать. Всеми силами. Упираться ногами в землю и материться. Не давать пути героя волочь тебя силком.

– С чего вдруг портрет? – поинтересовался Дэн.

Ника неловко одернула плюшевое синее платье. Утром она позвонила Дэну и, включив в себе девушку, кокетливо пригласила на вечер в гости. Мол, хочет, чтобы он ее нарисовал, вот прямо сейчас, в подарок. Теперь он стоял в дверях и выжидательно на нее смотрел, переминаясь с ноги на ногу. Глаза были потухшими, Нике это очень не нравилось. Переживает… кто бы не переживал? Она отошла, пропуская его в квартиру.

– Папы нет, в командировке. А я вот печенье испекла. Пойдем чаю попьем?

Печенье было шоколадное, не подгорело, и втайне Ника им гордилась. Нужно будет и Алефу испечь, вдруг оценит? Дэн все с тем же пустым выражением лица снял куртку, повесил. Убрал со лба длинные пряди, откинул за спину тонкую косичку. На волосах таял снег.

– Мне казалось, ты хотела, чтобы я тебя нарисовал. – Он начал рыться в сумке, видимо, в поисках каких-то материалов. Ника вздохнула и выдала:

– Вот только у тебя нет настроения рисовать. Я же знаю.

Дэн замер, поднял взгляд и впервые улыбнулся. Кажется, он не злился.

– А тебе не нужен портрет. Об этом я тоже догадываюсь.

Улыбка тут же исчезла; Дэн продолжил механически рыться в вещах, хмуря брови. А Ника мялась рядом, ведь она понятия не имела, что делают в таких случаях, что, например, сделали бы Сашка, Лева, даже скромная Ася? Она действительно позвала Дэна не ради рисунка. Просто беспокоилась. Просто хотела увидеть, справился ли он, пережил ли и… не стал ли как-то иначе воспринимать ее. Может, и справился. Может, и пережил по-своему – закрывшись в раковине. А вот насчет восприятия?

– Дэн, – Ника вздохнула. – Ну Дэн… – дернула его за рукав.

С ним она общалась меньше, чем с остальными в Восьмерке. Если общалась, получалось душевно: Дэн ей нравился, лет пять назад она, скорее всего, просто втрескалась бы в него по самые уши и бегала бы хвостом, защищала бы от хулиганов (а к нему точно приставали бы хулиганы!), хвасталась бы синяками из драк, даже, возможно, предложила бы носить его сумку. Как и все существа, умеющие что-то недоступное, Дэн ее восхищал. Но увы… его мир располагался от Ники дальше всех прочих. Дальше циничной, пропахшей лекарствами планеты Крыса. Дальше Лысой Горы, где колдовала Марти. Дальше сказочного астероида, где оживали герои Сашки. Дальше летучего острова, на котором Левка искал спасение человечества, и дальше солнечных пиков, где играла джаз Ася и писал плохую прозу Макс.

В итоге Ника не придумала ничего лучше, чем просто отнять у Дэна сумку, схватить его за ворот свитера и целеустремленно потянуть за собой на кухню, ворча:

– Ну что ты такой вредный? Нарисуешь в другой раз. Я соскучилась и хотела поболтать. Давай! Пойдем, попробуешь печенье! Что, зря я у плиты плясала? Между прочим, ради тебя выходной взяла, пизды получила.

Это было не совсем так. Дядя Владя со стоном «Глаза б мои тебя не видели!» велел ей не приходить до понедельника. Наверное, наказал Алефа за то, что тот опять что-то рыл по шахматам. В другой раз Ника стала бы скандалить, но увидеться с Данилой ей хотелось очень. Чтобы отлегло от сердца.

– Ну пойдем, – согласился он и снова чуть заулыбался. – Я тоже скучал, Ник.

Он сказал это так, что правда отлегло. Не церемонясь, Ника сгребла его за плечи и обняла, уткнувшись носом в волосы. Так они простояли почти полминуты. Из коридора вышла Нэна, посмотрела на Дэна и зевнула, распахнув пасть. Медленно, степенно переваливаясь, пошла на кухню первой, мол, «Чего встали-то?»

– Помнишь, что сегодня канун Рождества? – поинтересовалась Ника, снимая с плиты кипящий чайник. Она в последнее время часто пользовалась этим традиционным толстопузом, бока которого были в цветочках, а носик загибался, как хобот слона.

Нэна тяжело запрыгнула на угловой диван, застонавший под ее весом, и разлеглась, подставив Дэну голову. Она любила, когда ей чесали холку, вот и сейчас, сопя, прикрыла глаза и пару раз требовательно вдарила хвостом. Гладя ее, Дэн ответил:

– Да, помню. Время чудес, как врут на рекламных плакатах. И слабоумных духов.

– Чай или кофе? – Ника положила себе кофе и налила чашку до трети. – А хочешь, приготовлю чинтаку? Это шоколад такой.

– Обойдусь чаем, – отказался он. – Не напрягайся, ты и так много работаешь.

Вскоре Ника поставила перед ним дымящуюся, пахнущую мятой кружку. Потом переложила печенье с противня на тарелку и наконец села напротив. Дэн устало вздохнул. Ника всмотрелась в его лицо и, кое о чем вспомнив, с удивлением произнесла:

– Дежавю.

– Что?

– Ну… – Ника задумалась, ища слова. – Как-то так получается, что у меня много важных разговоров происходит на этой кухне.

– Например? – заинтересовался Дэн. Он уже взял печенье и делал совершенно непотребное: мазал его сливочным маслом.

В сознание Ники тут же вернулись запах спирта, миска с пулей, окровавленные кроссовки и руки Кирилла с длинными бледными пальцами.

– Например, с Крысом, больше года назад.

Дэн надкусил шоколадный прямоугольничек с бледно-желтым слоем сверху.

– Ты вела важные разговоры с Крысом? Я думал, это привилегия Марти.

– Важным этот разговор был только для меня, – вздохнула Ника, вспомнив, в каких чувствах та встреча началась и в каких кончилась. – И только потому, что я убедилась: он не такой уж мудак. Скорее я мудачка. Ну, как тебе печенье? И почему с маслом?

– Нет, он не плохой… – начал Дэн, но словно бы смутился, не стал развивать мысль. – Вкусно. Определенно ты готовишь лучше, чем моя мать, а насчет масла… так еще вкуснее, попробуй. Обычно мы так все делаем с «Юбилейным», но с самодельным лучше.

Он взял чашку и поднес к губам. Такой милый, такой домашний и открытый и так старается держаться. Просто держаться. Ника, вытянув руку, нежно пригладила его светлые вихры и дернула падаванскую косичку. Вздохнула:

– Знаешь, а ты совсем не поменялся за последний год.

– Это плохо? – Он ненадолго прикрыл лицо руками. Еще больше смутился.

– Посмотри на меня и поймешь, что это круто, – усмехнулась Ника и поправила заколку, с трудом удерживающую волосы.

Дэн взял с тарелки еще одно печенье.

– Ты тоже не поменялась. По крайней мере, в худшую сторону. Наоборот, стала вся такая важная, серьезная…

– Знаешь, мы с Алефом не отступились, несмотря на то что ты видел и слышал, – выпалила Ника. – И не отступимся.

Она понимала, что спешит, но ходить вокруг да около больше не могла. Лицо Дэна не дрогнуло; он медленно положил печенье и снова взял кружку. Пальцы чуть сжались.

– Я рад.

– Ты должен это знать, Дэн. Семь человек убито одинаково. У всех фигурки. Это нельзя спускать. А ты… – Она поколебалась, но решила попытать удачу. – Ты не знаешь никого, кто мог питать неприязнь к твоему преподавателю? Ну мало ли?

Дэн поставил чашку.

– Допросов с печеньем мне еще не проводили.

Сарказм в его голосе хлестнул Нику по щеке. Она опустила взгляд и даже не сказала очевидного: «допрашивают» подозреваемых, а возможных свидетелей опрашивают.

– Извини, я просто…

– Я понимаю. – Дэн чуть склонил голову, глядя на нее. – И нет. Не знаю. Он был одинок. Кажется, не женат, детей не было. Уже есть подозреваемые?

– У нас пока даже информации полной нет. Не дают.

– А… – только и сказал он. – Ясно. Спасибо, Ник. Все равно спасибо, что тебе не плевать.

Ника хотела пообещать то, что обещала на месте преступления. Что обязательно найдет, посадит. Но тут же она поняла: это бесполезные слова. Именно те бесполезные слова, за которые милицию многие не любят. Надо не обещать. Надо делать. Некоторое время они сидели молча. Ника посмотрела в окно, за которым все валил снег, потом снова перевела взгляд на Дэна. Хотелось извиняться, непонятно за что.

– Не смотри так, – вдруг попросил он.

– Как? Ты… не сердись, я не собираюсь тебя допрашивать, я… – опять стушевалась Ника, нервно начиная разламывать печенье.

Но Дэн покачал головой.

– Я не об этом. У тебя не может быть такого встревоженного взгляда.

Ника потупилась.

– …По крайней мере, из-за меня. Ты ни в чем не виновата.

Слова явно давались Дэну с трудом. Тему нужно было срочно закрывать.

– Сделай мне такую же вкусную печеньку, – попросила Ника.

И Дэн пододвинул к себе масло и нож.

27.12.2006. Марти

Ебать мой лысый череп. Ну как же фигово быть мной. Почему?

28.12.2006. Саша

– И давайте представим, как пространство и время танцуют танго в глубине черной дыры. Странное окончание научной лекции? Но сегодня у меня романтичное настроение, в конце концов, скоро Новый год. Черная дыра – да-да, вон она, в середине потолка – может поглощать любые объекты, а также световые и звуковые волны. Рядом с ней все удивительным образом закручивается в воронку, а внутри находится граница, за которой время и пространство распадаются. Кстати, еще немного философии: каждый человек носит в голове черную дыру, поглощающую все ценное и не очень из окружающего мира. Если процесс остановить, если закрыться от мира и тех прекрасно-ужасных вещей, которые он нам ежедневно дарит, дыра начнет сжирать человека изнутри. Печально, правда? Впрочем, не думаю, что кому-то из нас это грозит. Так что всех с наступающим!

Так закончил лекцию таинственный Голос. Кажется, у Голоса было хорошее настроение. Да и у меня ничего. Правда, продержалось оно недолго. Просто не понимаю, тетрадка. Никак. Я что, правда родилась, чтобы все портить?

– …Рыцари Святого Лазаря были отличными врачевателями. Но и сами они рано или поздно заражались проказой, даже если вступали в орден здоровыми. Неудивительно: они много сил тратили на уход за больными и сражались бок о бок с прокаженными. Обратите внимание на цвет их символики – зеленый. Надежда, жизнь и обновление.

Саша вгляделась в мерцающий на проекторе герб: крест, щит, корона и черный меховой плащ. Так же смотрела, подперев кулаком голову, Ася. Тема лекции оказалась сегодня удивительно занятной, не то что все эти бесконечные игры в казаки-разбойники, охватившие средневековый мир. Хоть где-то люди просто занимались своим делом.

– Классные рыцари… – прошептала Саша. – Правда, Марти? Эй!

Она слегка пихнула подругу в бок. Та тоже не отрывала взгляда от экрана, но, казалось, не видела его: лицо было пустое, сонное, под глазами огромные тени.

– Эй! – повторила Саша. – Спишь что ли? Ты же никогда на истории не спишь!

Марти не реагировала. Вряд ли это был игнор: дуться из-за дурацкого похода в кафе Марти давно перестала. Пожив с Левой, она явно глотнула воздуха, да и, как ни жутко это звучало, в ней, похоже, взыграл адреналин после чокнутой выходки в банке. Все, казалось, пошло на лад: подруга начала чаще звонить и писать, реже надевать наушники по пути из корпуса в корпус, а пару дней назад они отлично погуляли вчетвером, поймав еще Нику. В общем, Саша расслабилась. Хотя, возможно, стоило больше прислушиваться, что «чернушки» обсуждают между собой, пока «хохлатки» катаются на коньках?

– Мар-рти! – Шутливо рыча, Саша ухватила ее за предплечье, попыталась подергать и случайно сбила к локтю широкий рукав черной кофточки. – Ой, прости. – Она хотела его поправить и… вот тогда-то увидела это. Лиловые синяки с еле заметными темными точечками. Они покрывали почти весь сгиб. – Блин!

Саша ойкнула. Марти повернулась и перехватила ее взгляд. В глазах полыхнули молнии, и Сашкина иллюзия сокрушительно рухнула. Нет, похоже, мало что изменилось. А может, и стало хуже. Но сдаваться она не собиралась. Нет, это уже перебор.

– Так, это что? – Саша слегка отодвинулась. Отвлеклась и Ася: успела увидеть пятна до того, как Марти спешно опустила рукав, и остолбенела. Зажала рот рукой.

– Ничего, – пробормотала подруга и прижала палец к губам. – Прекратите, ну.

Но Саша знала такое «ничего». Видела у пары парней из подъезда.

– Нам прекратить? Ты… ты ширяешься? – шепнула она с ужасом. – Господи…

– Нет! – возразила Марти. Но что-то в ее лице было не так, и Ася тоже это заметила.

– Так ты… – пролепетала она, – тебе что, поэтому мерещатся глупости про ректора? Когда ты начала?

Вот тут Саше захотелось ее треснуть, но не за сами слова, а за то, что она могла быть права. Дальше пришла тревога: а… ректор? Что, если поймет? Если правда начнет устраивать проблемы? В целом Марти вроде избегала его, а если видела, то реагировала сдержанно – только провожала тяжелыми взглядами. И не обсуждала, хотя неделю назад покрыла разок трехэтажным матом. После того как Даниного бывшего учителя… ох. Саша добралась почитать записи друзей, после чего несколько дней решалась позвонить Дэну и как-то посочувствовать. Не позвонила, только вытащила в один из вечеров в планетарий. Не сказать, чтобы удачно: Дэн, видимо, плохо спавший ночами, просто вырубился на траве посреди лекции, а потом долго, печально извинялся, уверяя, что все было очень интересно, просто сложный день, сложная жизнь и так далее.

Саша лягнула Асю под партой, но поздно. Марти молча поглядела сначала на одну, потом на вторую, так, будто вообще едва понимает, не спит ли и не видит ли какой-нибудь кошмар. Потом она вздохнула и… снова закатала рукав. Темные пятна на смуглой коже напоминали жуткие цветы. Ткнув пальцем в первое, Марти тихо сказала:

– Вот это – плохо сделанная предохранительная прививка от «приморской птички». И рядом тоже. Я колола их сама, у нас все болели. Это не была вакцина от нее, что-то другое, страховочное, Крысу вот не помогло, и… – Она запнулась. В глазах проступило знакомое «неважно, не поймете». – А это… – Она указала на несколько пятен помельче, зло глянула прямо в глаза Саше, потом Асе. – Да, девочки. Это дозы. Стимуляторы. Чтобы я могла сутками стоять над чьей-то койкой и не падать рядом. Я ширялась. И еще ширнусь, если что-то такое случится в Москве. Чтоб вы не сдохли.

Саша закусила губу. Вот есть люди – сплошное минное поле. Никогда не знаешь, где у них рванет: какая тема взбесит, расстроит или вызовет неадекватную реакцию. Марти стала таким «полем». Но… неадекватной реакция не была. Саша поняла, что в очередной раз сокрушительно «подорвалась». Нет. Не в минных полях дело, а в плохих саперах.

– Прости, – пробормотала она и, не зная, что добавить и куда деться, беспомощно спросила: – А когда пройдут?

– Должны были раньше, почти сразу. – Марти снова глянула на зеленый крест. – Я пойду, девочки. Пока. Что-то надоело это все.

– Ма-арти! – проскулила Ася.

Но подруга уже закинула вещи в сумку, встала и направилась к выходу. Ася и Саша переглянулись, и их тут же одернул преподаватель, не успевший остановить Марти. Дверь в аудиторию уже захлопнулась. Под гневную тираду профессора Саша осталась наедине с мыслью «Какие же мы гадины», а Ася, спрятав лицо за блочной тетрадью, тихо заревела. Саша ее не утешала, больше грызла себя: почему подумала такое про подругу, почему вот так сразу? Да, Марти штормило в последнее время. Но ничего наркоманистого в ней не было. В конце концов, у нее папа милиционер. Он бы заметил, будь что.

Саша и Ася закидали подругу грустными эсэмэсками. Она ответила только к ночи и сказала, что улетает в L. Оставалось надеяться, что там она хорошо отдохнет. И попытаться хоть как-то отдохнуть самим, не чувствуя себя сволочами.

Прошлый НГ мы вместе отмечали на Никиной даче. Было здорово, никогда я не ощущала себя настолько на своем месте. Будто мы – что-то даже больше, чем семья, даром что разные и что некоторые не так давно знакомы. А теперь все порознь. Мне даже кажется, я с большей охотой провела бы Новый год в планетарии, где Голос рассказывает про звезды.

Но может, все еще изменится? Все-таки Новый год – время, когда собираются близкие. Просто будет грустно, если окажется, что близких больше нет. Точнее, для всех близким стал кто-то другой. Жизнь наполняется странными новыми людьми, а ты ничего не можешь тут сделать.

– Девушки, здравствуйте. Вы мне случайно не поможете? Мне нужна Маша.

Незнакомый мужчина – высокий, широкоплечий, рыжий – поймал Сашу и Асю на выходе, после пар. Он говорил вежливо, приветливо и явно верил, что именно те, к кому он обратился, отыщут таинственную Машу. Хорошие джинсы, белая куртка, гладко выбритое лицо, возраст… примерно как у пап. В первый миг в памяти у Саши что-то смутно зашевелилось, и она остановилась, остановила Асю, пригляделась.

– Маша, – повторил мужчина просительно. – Она не с вами? Должна быть.

Слишком уверенно он это утверждал, но вспомнить его Саша не могла. А Маш на потоке вроде как не было.

– Нет, – наконец ответила она. Настроение оставалось на нуле, трепаться не хотелось, и она сообщила: – Нам надо домой. Вы, видимо, обознались.

Ася поддержала ее кивком и прибавила:

– Не знаем мы никакую Машу. Она преподаватель? Студентка? Спросите у охраны.

Она потянула Сашу вперед, взяв замерзшей ладошкой за руку. Их ждал «Макдоналдс», где сегодня предлагали кофе и пирожки по акции. Уже не тянуло идти туда – без Марти, для которой вишневая начинка в пирожках была, пожалуй, единственным наркотиком на свете… с другой стороны, дух хоть себе стоило поднять.

– Ох, что же это я! – Мужчина хлопнул себя по лбу, но не дал девочкам пройти. Вновь он уставился на Сашу светлым, острым взглядом. – Вы Александра, да? А вы Анастасия? Подруги Маши, она так и описывала: два ангела, один с хвостиками, другой с зеленой лентой. Маша…

– Мартина? – догадалась Ася и сжала Сашину ладонь крепче. – Ой!

Саша тоже вспомнила, что в школе Марти иногда звали так, хотя «Марина» и «Мария» – два разных имени. Мужчина просиял и кивнул:

– Да. Да, Марина, Мартина, она самая. А вы…

– Да, – решилась Саша. – Мы Саша и Ася. – Они с тревогой переглянулись. – А вы все-таки кто?

– И зачем вам Марти? Откуда вы ее знаете? – Ася нахмурилась.

Мужчина слегка поклонился.

– Вячеслав Александрович Дорохов, врач, из Челябинска. Мы вместе работали летом. Я хотел увидеть ее перед тем, как лететь в L., меня туда пригласил пресс-секретарь мэра. Ну, вдруг ее тоже? А если нет, сорвал бы ее с собой, у нее должна быть виза, насколько я помню. Час уже стою тут, как идиот, мерзну…

Звучало правдоподобно. И память смилостивилась: да, про интересного рыжего медика из породы «вот тех самых классных дядек за сорок» Марти рассказывала. Тем несвоевременнее казался ее побег: может, такой импозантный приятель, да еще с таким предложением, стряхнул бы с нее хандру. Саша, подумав, все же призналась:

– Мы не знаем, где она. Она сбежала с занятий. У нее…

– Она была грустная, да? – вдруг спросил он. – И неприкаянная?

Саша и Ася снова переглянулись. Слово «грустная» не отражало и половины того, что было у Марти на лице, когда она вылетела с пары, а вот «неприкаянная» – еще как. Дорохов смотрел на Сашу все так же мягко, но она опять ощутила отвратительный стыд за «ширяешься?», вспомнила, как Дэн спал на травке под чарующую болтовню Голоса, подумала о Нике и… ей стало тошно. Какой на фиг кофе, какие пирожки? Глотая спонтанную злость неясно на кого, она сдалась и повыше подняла ворот. Пусть Марти сама разбирается со своими мужиками. И немужиками, плевать.

– Вам, наверное, лучше идти. Опоздаете на самолет, здесь Марти все равно нет.

– Вот как? – Доктор грустно покивал. – Нехорошо получилось. Может…

Он не выказывал враждебности, не мог, по логике, о чем-то догадаться, но в его стальных глазах Саше мерещился упрек. Тот родительский упрек, за который хотелось двинуть. «Эх, молодежь, не цените вы друг друга и не бережете».

К счастью, на реплике доктора перебил звонок мобильного – какая-то тяжелая классическая музыка, где грозные трубы рушились на нежные струнные и флейты. Саша слышала эту композицию в огромном количестве фильмов о войне, но так и не запомнила название. Дорохов сказал по телефону пару быстрых фраз, выслушал пару таких же быстрых ответов и отсоединился. Ася с явным одобрением улыбнулась:

– Ух ты, у вас «Полет валькирий»?

– Да, почему-то очень люблю Вагнера, хотя вообще равнодушен к классике, – добродушно отозвался мужчина и посерьезнел. – Что ж, честь имею, девушки. Дадите Машин номер? Она не будет возражать, я уверен. Просто скажу ей, куда лечу.

Решив, что от мобильника Марти точно не убудет и лучше этим двоим все же найтись, Саша продиктовала номер. Одновременно она внимательнее рассматривала доктора: волосы в живописном беспорядке, подвижные узловатые пальцы, прямой взгляд и тяжелая челюсть. Правда, симпатичный, приятный, и видно, что любит заботиться обо всех на свете. Даже набирая цифры в мобильном, он то пританцовывал, то подпрыгивал: или замерз, или не привык стоять на месте. Записав номер, Дорохов улыбнулся и, поймав Сашину руку, пожал ее – шутливо и дружелюбно, точно знал ее уже много лет.

– Благодарю. – Он убрал телефон. – Красные Ворота – прямо?

– Да.

– Девушки, – вдруг заговорил он снова и немного наклонился: из-за высоченного роста не мог просто так смотреть вровень. – А с вами-то все хорошо?

Проницательный, козел. Или вот-вот влепит прямой вопрос: «А вы не обижали мою Машу?» Ой-ой-ой. Саша мотнула головой. Как же она устала быть в чужих историях либо лишней, либо виноватой. Примерно то же она читала, кстати, и в глазах Аси, с которой они по-прежнему держались за руки. Крепко, как маленькие сестренки перед внезапно выскочившим из кустов разбойником.

– Если увидите Марти, – наконец с усилием сказала Саша, – передайте, пожалуйста, что я ее убью. И…

– И что мы беспокоимся, – тихо добавила Ася. – И нам очень стыдно за… за всё.

Саша закусила щеку. А ведь одно совсем не противоречило другому. Не в их дружбе.

Дорохов кивнул, не став ничего выспрашивать. Быстро пошел прочь, прямой и похожий на снежную скульптуру с пылающей головой. Саша проводила его глазами, а потом обернулась на здание универа. На крыльце, к ее удивлению, прохлаждался ректор. Он приветливо помахал рукой, но не подошел. Слава богу. Делать ради него вид, будто все в порядке, никаких сил не было.

– Саш, – тихо позвала вдруг Ася. Саша опять тряхнула головой, начавшей болеть.

– Чего?

– Все будет хорошо, ты пожалуйста, не смотри так, будет, правда, – зачастила Ася и, шмыгнув замерзшим носом, поцеловала ее в щеку. – Знаю, фиговый день. Но, по большому счету, все к лучшему. Хаос же не вечен, да?

Саша вгляделась в нее и подумала странное: может, наркоманка в их компании есть, просто ее неправильно вычислили? Что это вообще, Ася всю историю проревела из-за ссоры, весь разговор с Дороховым цеплялась за чужую руку, а теперь вздумала заделаться в утешители? И все после того как поблизости мелькнул…

– Спасибо, подруга, – растерянно сказала она и опять покосилась на крыльцо. Там никого не было. – Пойдем все-таки по пирогу съедим?

«Всем врагам назло», – чуть не добавила она, пока не спохватилась. Что за бред? Никаких врагов у них нет.

30.12.2006. Ася

У меня на удивление неплохое настроение, может, праздничное? Ни на кого не злюсь даже, не обижаюсь. Начинаю думать, что все, что ни делается, к лучшему. Неужели я наконец восстановила мир с собой? Или откуда чувство, будто кто-то мудрый и понимающий галантно ведет меня правильной дорогой? Может, дело еще в музыке: все ведь пишут, будто творчество помогает взбодриться, а я в последнее время снова много занимаюсь, исполняю то, что люблю, и пробую новенькое. При институте есть оркестр. Им не хватало саксофонистки, и я туда пошла, Арсений Викторович посоветовал. Понравилось. Все, правда, почему-то удивляются, откуда в моих легких столько воздуха, но мы с ребятами вполне сработались.

Я определенно хочу быть хоть чуточку музыкантом – раз уж мама когда-то запретила мне просто пойти в музыкальный вуз, пригрозив, что играть я буду в переходе и умру нищей. Может, она даже и права, но любовь-то никуда не делась. Я правда хочу стать хорошей саксофонисткой, и научиться сочинять, и перестать сравнивать себя с другими. Избавиться от комплекса отличницы, который во мне сидит, как в Лизе Симпсон. И просто играть, играть, играть… Не потому, что музыкантами восхищаются, а потому, что музыка всегда что-то несет людям.

Я, кстати, часто думаю о Лизе, хотя «Симпсоны» мне даже не нравятся: юмор грубоват, персонажи мерзкие. В детстве я его и не понимала, отнестись к нему по-новому смогла, только когда подружилась с Марти, Никой и Максом. Они-то смотрели много мультиков, а Марти заявляла, что мультипликация давно перестала быть детским жанром, мол, «на одних детях не проживешь, а красивые картинки любят все». Я не очень верила, пока однажды, придя к Марти в выходной, не увидела, с каким жадным любопытством ее папа смотрит моего любимого «Бэтмена».

Истории про семейку Симпсонов точно не детские. Возможно, поэтому мне и было сложно ими проникнуться, они вызывали примерно те же ощущения, что и тексты Хармса. Хотя вроде ничего прямо ужасного там не происходило… и все-таки Лиза крепко поселилась у меня в голове. Мы обе хорошо учились, нас обеих родители считали слишком умными, и нам обеим было немного одиноко. У Лизы еще и нормальных подруг не было, мне в этом смысле повезло… но дома-то все похоже. Мой папа – так точно Гомер, один в один, разве что вместо пончиков любит чебуреки и работает за рулем. Но главное, меня не оставляло ощущение, что в Лизе… чего-то нет. У нее столько замечательных качеств, способностей и знаний, а другого чего-то нет. Постепенно я начала понимать, чего именно, – смелости их использовать. По крайней мере, самой. И… я такая же. Я не нашла бы свой спорт без Макса и сейчас не занимаюсь. И книгу бы не написала без Сашки, даже не попробовала бы. Да даже краситься я бы не начала без Марти и Ники, но это давняя история.

В общем, у меня все время две мысли: либо что ничего не получится, либо что это никому не надо. Иногда мысли сливаются в одну. Так жить ужасно, и, я знаю, так живут многие. Но сегодня Лиза Симпсон во мне немного отступила. Или порадовалась.

Ректор назвал это дипломатическим раутом, но не забыл пригласить «любимчиков» с первого по пятый курс. Не то чтобы тяжелую артиллерию, скорее легкую пехоту: девушки в красивых платьях, нескладные молодые люди в папиных пиджаках. И разумеется, гвоздь программы – приветствующий оркестр. Японцы, с которыми обсуждалось что-то по теме культурного обмена и типографских станков, не могли устоять.

Да и обстановка в старинном Шаляпинском зале была достойная: его помыли до блеска, вместо парт у стены взгромоздили длинные столы, там разместили бутылки, рюмки и огромные вазы с фруктами, орехами, закусками. Гости тихо гудели: помещение заполняла смесь русского, английского и японского. Многие воодушевленно обсуждали игру оркестра. Глава какой-то из токийских полиграфических компаний сам подошел к помосту и подал Асе руку, помогая спуститься. Это было так учтиво и внезапно, по-европейски, что Ася широко улыбнулась. Темные глаза азиата сузились еще больше от ответной улыбки.

– Анастасия, я покорен! – Рядом моментально вырулил довольный ректор с двумя бокалами шампанского. Один он протянул Асе, другой всучил гостю и ловко цапнул для себя с подноса третий. – Вы прекрасны. – И быстро добавил шепотом: – Сто процентов наше сотрудничество будет долгосрочным.

– I’m glad you like it[25],- сказала Ася, обращаясь к японцу.

Тот кивнул и отчалил поздравлять Свету, симпатичную скрипачку, игравшую с Асей вместе. Ректор проводил его глазами и отпил из бокала.

– Ну и где «закрытый чопорный менталитет»? Розы мои не для него цветут!

– Он очень сдержанный, – возразила Ася. – Все они. У них строгие традиции, воспитание, они даже рук обычно не дают…

Арсений Викторович продолжал кисло наблюдать за гостем. Ася даже захихикала:

– Да бросьте, он милый. И обижать русских девушек он вовсе не собирается.

– Но я всегда буду волноваться за вас. – Ректор наконец оставил японца в покое, поправил воротник рубашки и цепко взглянул Асе в лицо: – А вы бледная какая-то. Что, плохо спали? Волновались?

– Нет, что вы, – нахмурилась Ася. – То есть спала я плоховато, но не поэтому.

В который раз ловлю себя на мысли, что ректор все-таки неординарный и нам с ним очень повезло. Поначалу он меня настораживал этой своей развязностью, но я вообще недоверчива к громким людям, если это не мои друзья. Арсений Викторович громкий. Но хороший. Я вывела бы целый список его классных качеств. Он маниакально заботится о студентах, при этом стараясь быть на равных. Вежливый. Душка, и у него вроде никаких грязных мыслей. И еще он наблюдателен. Сразу понял, что я плохо спала, хотя я час красилась для выступления. А дело в том, что мне опять снился кошмар.

Вообще не хотела жаловаться, но они снятся давно, с лета примерно. Странные сны: незнакомые места, люди, и все всегда черно-белое. Где только я не бывала: в Штатах, в дореволюционной России, один раз – в средневековой Италии. История про колодец ведь тоже из такого кошмара.

Каждый сон примерно одно и то же: я – какая-то путешественница-монашка в длинном плаще, и меня всюду сопровождает серая собака. Я ищу людей. Отдаю им что-то из рук в руки, не знаю что, эта часть снов стирается из памяти. Потом начинаются разные события. Те, кому я что-то дала, как правило, умирают. А потом у меня раскалывается голова, и я просыпаюсь, хватаю моего бедного щеночка и тискаю до умопомрачения, пока сердце не успокоится. Он, бедный, терпит, облизывает меня, утешает. Я что, Смерть какая-то? Один мальчик во сне из-за меня даже плакал.

Глупости, конечно. Все, во-первых, из-за Ники и ее криминала, а во-вторых, из-за того, что я скучаю по Максу. Он вернется, Ника поймает своего убийцу, и сны пропадут. Просто они жуткие! И всякий раз не оставляет мысль: я не должна ходить к этим людям. Но я ничего не могу поделать. Будто мной… управляют. А кто? Только если мой собственный больной мозг, которому нечем себя занять. Интересно, у Лизы Симпсон были похожие проблемы?

– В вашем возрасте частые дурные сны – это странно, – мягко сказал Арсений Викторович. – По логике они должны быть разве что от перевозбуждения и, ха-ха, переедания острого-сладкого-тяжелого на ночь.

– Знаю. – Она постаралась улыбнуться. – Просто… я замерзла. Очень замерзла.

И почему это вырвалось? Не поймут же. Так и вышло: ректор окинул взглядом ее длинное, но достаточно открытое платье и не нашел ничего лучше, чем посоветовать:

– Выпейте еще шампанского. Оно согреет. Или вон попросите кого-нибудь из сокурсников одолжить пиджак. Свой не дам! – Он подмигнул. – Не комильфо мне без пиджака разгуливать, я хозяин вечера.

– Да нет, – Ася, досадуя на себя, потупилась. – Тут тепло. Внутри я замерзла. Как большая льдина.

Она знала, что это похоже на нытье, которым не надо грузить взрослого человека, тем более своего ректора. Но, наверное, просто выпитые полбокала шампанского взяли ее под свое пузырьковое покровительство и развязали язык.

– Асенька…

Она подняла голову. Арсений Викторович ласково ей улыбался.

– Льды прекрасны, когда река несет их по течению. Величественны, даже когда разбиваются на осколки. Ну а в конечном счете всё: лед, и река, и слезы – лишь вода.

Изрекая эту истину, ректор покосился куда-то за спину Аси и вдруг расцвел:

– Вон мадемуазель Пушкина идет! Не скучайте! Мне пора занимать гостей!

И он устремился к кучке японцев в белых костюмах. Почти столкнувшись по пути с Сашей, он отечески похлопал ее по плечу, затем обернулся к Асе и подмигнул:

– Не мерзните. Жизнь не льдина, она бежит. Скоро станет жарче.

Так хочется, чтобы он был прав. Чтобы в новом году все мы оттаяли и воссоединились. Чтобы взрослая жизнь нас не съела. И чтобы я написала какую-нибудь новую классную историю, которая меня… освободит?

От себя. И от всего, что меня сдерживает и ворует мои краски.

31.12.2006 (Вложенный лист бумаги в клетку, в левом верхнем углу – эмблема ВМФ)

Ну, привет, Восьмерка-без-Пэтуха! Большой морской привет!

Что, удивились? Да нет, не научился я летать как супермен, увы. Так и стою на носу «Авроры-27», и сейчас у меня, скорее всего, ночная вахта. Смотрю на море, считаю звезды, жду, может, самолет мелькнет в небе. Так я отсчитываю время. Самолетами. В августе считал падающими звездами, но август кончился.

Вы спросите, как сюда попало письмо? А вот не скажу. Связи у меня хорошие, вот и все, а вы что думали? Что я в команде со всеми переругался или вообще меня, вопреки всем нашим бодрым созвонам, там на самом деле бьют, насилуют, ну или какие ужасы пишут в газетах об армии? Не, ни фига. Я душа компании, а некоторым ребятам даже истории на ночь затираю! Ну всякие разные, то свои старые задумки, то – когда тоска возьмет – нагло тырю у вас, Асёна и Сашка, про чайку вон уже рассказал, они с нее тащатся. Народ тут в целом простой, еще спрашивают все время: «А че ты в писатели-то не пошел с такой фантазией?» Что я тут могу? Нервно смеяться и говорить, что не дорос, никогда не думал, у-у-у, хватит, пацаны, в наши времена это женское дело, и вот это все.

«Аврора-27» была совсем небольшим военным кораблем, и Макс успел не на шутку к ней привязаться. Она стала для него чем-то вроде любимой собаки – красивой русской борзой, которую он иногда гладил по холке, то есть по борту. Любимая борзая, но никак не тюрьма, так он ее и воспринимал. А думать о том, что если корабль – собака, то он – блоха, было вдвойне забавно. Он даже в новую задумку – короткий морской рассказ о Петре I, подружившемся с парочкой пиратов, – это стащил.

Вот и теперь он с удовольствием вдыхал бриз, поеживаясь от утреннего холода. Остальная часть экипажа преспокойно спала, а его вахта только начиналась. Макс зевнул и посмотрел на лысый, точнее, чистый горизонт. Мелькнула в воздухе чайка, спикировала на воду и выхватила серебристую рыбешку. Ничего, скоро и у него завтрак. Макароны. Тьфу, наверное, каша. Из вчерашних макарон. Хотя мысль не вдохновляла. Эх, а как готовит мама! Может, надо было попросить кого-то из Восьмерки передать пирогов, ну, фруктовых, чтоб не испортились? С вишенкой, с яблоком… Хотя нет, правильно не попросил, это не то, что курочки хотели бы прочесть в тетрадке. Да и Крыс засмеет.

Чайка с рыбкой рванула вверх, высоко-высоко, и Макс слабо улыбнулся, прикрывая глаза. Асёна… Сашка. Их лица появлялись перед внутренним взором всегда первыми, затем подваливали и остальные. Мушкетеры или все же ковбои? Вот в чем вопрос. Чем больше Макс думал об этом, тем больше зависал. Если так, без соплей… они ведь никогда не были братством в том смысле, в каком стали д’Артаньян и остальные. А вот стрелки Дикого Запада – тут да, простора, чтобы быть случайными, но неразлучными товарищами по несчастью и счастью, было полно. Не было общего врага, но кому в современном классном мире вообще нужны враги? Время войн, кажется, прошло, что бы там иногда ни скрипели по телику. Послужить в армии все равно неплохо, но скорее так, для опыта, впечатлений и самого осознания: прямо здесь, сейчас ты при деле. При деле, которое хоть мозги вправляет. Да и ребята правда ничего, есть с кем дружить.

Так он размышлял, борясь с дремотой, и прикидывал, когда отправляющийся в Москву старший приятель, Сёма, кинет письмо в дупло. Хорошо бы до Нового года все-таки. Сёма сам был душой компании и единственным, кому Макс рассказал о себе некоторые тухлые штуки. «Прикинь, я им всем завидовал, даже девушке своей, вот и решил: свалю-ка». «Прикинь, у меня старшие брат с сестрой уже не офицеры – офицерища. А я свой карт-бланш, выданный батей, просирал как не в себя. В смысле че такое карт-бланш? Ну… ну в моем случае это типа свобода действий. Хоть книги пиши, хоть в Африку уезжай обезьян изучать». Сёма вроде понял. Хлопнул по плечу на прощание, заявил: «Они там небось без тебя подыхают, ты ж клевый». Клевый. Макс даже не думал, что нужно пойти в армию, чтобы кто-то хоть раз назвал тебя клевым. Друзья его так не называли. Не в обиду им, они и друг про друга так не говорили. Но все же.

Макс увлекся, по очереди представил себе каждого из них. Опять ухнул в довольно черные мысли: а… за что, собственно, называть? Чего он добился? Да что ж такое, вечное нытье, вечное самокопание, пора завязывать. Раздраженный, Макс махнул рукой сам на себя и опять стал наглаживать борт «Авроры-27» – его это успокаивало. Он не заметил, как впереди, словно из ниоткуда, проступил огромный силуэт.

Вот, решил проверить, не разучился ли я складывать слова в предложения, а заодно поинтересоваться, все ли у вас хорошо. Звонки – это классно, но, во-первых, с ними не угадаешь, а во-вторых, бумага, письма – все-таки другое. Мне этого не хватает. Сокровища не хватает. Вы там хоть пишете???

Служба идет, правда, я почти ничего и не делаю. Все бои – учебные, хотя иногда мы принимаем липовые корабли противника за чистую монету. Так веселее. А вообще я соскучился дико. Мне вас не хватает. И… я, наверное, жалею о том, чем именно с вами попрощался. Может, зря.

Черт. Аж глаза щиплет, сейчас начну рыдать, а я что, не матрос? В общем, Ника, не убивай всех подряд. Левка, иди только вперед (в том числе на все свои конференции, по бизнесу и по лекарствам, на все иди!). Дэн, ты замечательный. Вы там без меня мир-то не переворачивайте. Пусть Асёна и Саша за вами присмотрят – они, наверное, единственные, кто с этим справится. Мои курочки-хохлатки. Тьфу. Разнежничался. Должен был ведь просто отдать вам приказы в армейском тоне и сказать, что у меня все хорошо. Ну и с Новым годом поздравить, конечно. Пора.

Кстати. У меня идея для романа! Напишу юмор о том, как гномы вылезли из пещер и стали пиратами. Как грабят эльфийские корабли, едят макароны по-флотски и спасают принцесс. На сей радостной ноте ухожу завтракать. Или ужинать. Как посмотреть, все относительно, все равно макароны.

И выпейте за меня у Радонского, передайте ему привет. Берегите себя.

Когда Макс вскинулся, расстояние уже было совсем маленьким, а тень – глубокой как ночь, и это не предвещало ничего хорошего. На несколько секунд Макс обмер, а силуэт становился все четче. Вскоре Макс понял: это что-то необычное. Не встречный крейсер. Не заблудившийся консервный заводик. Не вражеская подлодка (Макс их не видел в жизни, но не сомневался: иногда всплывают). Скорее…

– Эй! – Макс ущипнул себя за руку. Тщетно. Глюк не уходил.

На «Аврору-27» надвигался старый деревянный фрегат с рваными парусами. Бока настолько заросли моллюсками, что прочесть название не было никакой возможности. Флаг отсутствовал. Каждая мачта натужно поскрипывала. Да что за…

Макс уже собирался дать сигнал в рубку, но тут заметил носовую фигуру – горгулью с отбитыми крыльями. Горгулья держала в скрюченных лапах фонарь – тяжелый, окованный металлом, напоминающий гнутую клетку. В «клетке» теплился желтый огонек, и почему-то это слабое биение света заставило замереть на месте. Макс все всматривался в горгулью. Она слепо таращилась в ответ.

«Ты тоже потерял себя?» – прошептало что-то в голове.

– Н-нет… – Макс и сам не понял, как сказал это вслух.

Но сразу понял, что врет.

Кажется, на корабле уже не различали часов и дней. Кажется, корабль был давно и безоговорочно мертв. Задрав голову, Макс увидел стоящего у штурвала длинноволосого человека в потрепанном кителе. Капитан?.. В горле встал ком при одной мысли бросить что-нибудь вроде: «Эй, на палубе!» Нет, Макс не окликнул незнакомца, а тот, кажется, вовсе его не заметил. Силуэт корабля покачивался. Макс снова опустил взгляд ниже мужчины, сначала поглядел на свет фонаря, потом – в глаза носовой фигуре.

Горгулья оскалилась. И прянула вперед, раскрывая обломки крыльев, отделяясь от деревянной обшивки. Палуба заходила ходуном. Макс зажмурился…

Ему в горло никто не впился. Когда он открыл глаза, море было пустым. Макс мягко провел ладонью по борту «Авроры-27», проворковал даже: «Успокойся, дево…»

На ладони остался рыжий ржавый след. Металл начал крошиться прямо под пальцами, а под ногами что-то затрещало.

Вода оказалась ледяной и прозрачной, как воздух. В ней невозможно было плыть.

Искренне ваш.

С большой любовью.

Я обязательно вернусь.

Перекресток. Силовые структуры

Первым, что я увидел, проснувшись, были волосы – море густых платиновых волос, раскинувшихся по плато. Странно, что у нее до сих пор нет вшей с такими лохмами… и странно, что их никто ей не обкарнал. Фу.

– Привет, придурок! – Знакомый голос оторвал меня от созерцания белой шелковистой массы. – На посту спишь? Ай-ай. Где твоя подружка?

Проклятье. Это действительно была она: сидя рядом, причесывалась и глядела на меня глазищами цвета селедки. Поблескивала синим пламенем боевая коса на костяной ручке. Лезвие искрило в опасной близости от моей ноги, и на всякий случай я отполз.

– Привет… Наташа?

Каждый раз, прежде чем окликнуть ее, я некоторое время туплю, ведь постоянного имени у нее нет, как и у всех них. Они – Шестой отдел «Мироздания», белогвардейцы, или, как презрительно отзывается Гонни, «тайная полиция света».

– Не бойся, – почти промурлыкала она, улыбаясь ярко накрашенным ртом. – Не по душеньку явилась, так, пообщаться.

И то хорошо. Дела Гвардии ведь разнообразны: контроль над магией, защита порталов, ликвидация проблем из-за путешествий во времени и, конечно, охота – на нечисть, которой не положено вылезать, на инфернальные кошмары и… на нарушающих правила коллег. Нет вещей, в которые гвардейцы не уполномочены сунуть нос. Их методы не всегда гуманны, оружие мощное. Одна эта синяя коса – ею плевое дело кого-нибудь убить. Меня, например. Бр-р.

– Что тебе надо? – вяло спросил я. – Ты разве не… в командировке?

– Ага. – Она перестала причесываться и начала быстро заплетать косу. – Просто вот вспомнила о тебе. В хорошем ключе.

И вознеслась, угу, вот это честь. Многие гвардейцы ведь живут со смертными, на нашем участке в том числе. Там часть их памяти стерта, а способности ослаблены, впрочем, ровно настолько, чтобы справляться с некоторыми проблемами, не дергая начальство. Наташа, например, – бесценный кадр. Девочка (а по настроению мальчик) без тормозов. Вот только, общаясь с ней, – а она любит подразнить перекресточных, – я чувствую себя Арнольдом в обществе Хельги Патаки. Репоголовой земной мультяшкой.

Она кокетливо взмахнула ресницами. Тушь «Максфактор», кажется, земная. От настолько топорного подката я фыркнул: Наташа и кокетство – вещи несовместимые. Тем более я для нее слишком ничтожество, чтобы флиртовать всерьез.

– Тронут. А почему ты не на Земле? Заметят же.

– Нет. – Она усмехнулась. – Родители уверены, что я давно сплю с моим плюшевым утенком. А мне нужно было к Лорду, по важным делам.

Ага. Вот это уже интересно.

– Зачем? – недовольно пробормотал я. Значит, с ней он пересекся, а с нами…

Она совсем по-человечески вздернула нос:

– Секретное дело, – тут же хмыкнула: – Шутка, конечно. Он передал мне кое-что, а я должна буду отдать это кое-кому там, на Земле.

– Неопределенные местоимения. Темнишь, – убедился я. – Ну и черт с тобой.

Я надеялся, что ее заденет мое показное равнодушие, но она только невозмутимо покачала головой:

– Руби, попахивает драмой. Я вообще-то сама не в курсе, что в мешке, на ощупь – какая-то мелочь. Доплети мне косоньку, а? Что-то я устала.

И тут она с самым наглым видом уселась передо мной. С чего вообще она решила, что я умею заплетать девчачьи косички? С другой стороны… Лорд правда нас визитами не почитал, а засранец Нейтрино слился на самом важном месте. Наташка точно должна что-то знать о чокнутом Валааре. И ее дело может быть связано с ним. Надо пользоваться.

– А заглянуть внутрь? – Я все-таки взялся за пряди. Дело выглядело несложным, правда, волосы оказались холодными, как лед.

– Пока нельзя, – отрезала она. – Он не велел. Не дергай!

Я скептически изогнул бровь и подначил:

– Серьезно? А ты вся такая правильная девочка-ангелок? Что-то не узнаю тебя.

Знал, что сработает: ее вечно разрывает между служебным долгом и личной независимостью. Она та еще карьеристка, но с трудом выносит недомолвки начальства. Особенно – Лорда. По тем же, кстати, причинам, что и Гонни. Ох уж эти девки, вот так и разделяй «ангелов» и «демонов». Стоит в чат войти интересному типу, все переворачивается с ног на голову.

Наташа сняла с пояса тканый мешочек и потрясла им. Внутри действительно что-то брякнуло, по звуку это напоминало кубики лото. Я насторожился, подался ближе, склоняясь над ее плечом. Мои руки продолжали машинально плести косу.

– Вообще-то ты прав. – Наташа начала медленно развязывать тесемку, стягивающую горловину мешка. Она явно уговаривала сама себя. – Раз мне это разносить, все равно узнаю. Никогда не была почтальоном, этим другой отдел обычно занимается. – Тесьма скользнула на камни. – Ой. Да что за…

Мир содрогнулся и пару раз мигнул. Виски пронзила боль, я выпустил Наташины волосы и замер. Белые фигуры. В мешке лежало четырнадцать фигур из алебастра: пешки, слоны, кони, ладьи. Короля и королевы не было. Стоило ткани ослабнуть, как шахматы вырвались и взлетели к самым нашим лицам. Мы с Наташей молча рассматривали фигурки; они медленно вращались, стукались, но не разлетались, будто намагниченные. В сверкающей поверхности камня искрил сине-лиловый свет. Наташины глаза округлились.

– Это…

Над фигурами сгущалось что-то тяжелое, вязкое. У меня сильнее заболела голова, и я поморщился, щелчком отправив одну из пешек подальше от своего носа. От касания моего пальца где-то вдалеке прогремел гром.

– Твою мать…

Я осекся. Вспомнил безумную улыбку. И слова. «Попробуем поиграть»?

– Небесная почта. – Наташа медленно достала из кармана ферзя и показала мне. – Небесную почту разносит королева, так Лорд сказал и велел пока это спрятать. Я решила, это подарок, я… Руби, а кто разносит Нижнюю? Вы знаете?

Опаньки. Вот тебе и «Тайная полиция знает все». Бедная девчонка.

– Знаем, – медленно откликнулся я. – Один скользкий тип… ну, демон. Бывший демон.

Наташа спохватилась и принялась ловить парящие фигуры. Одну за другой она заталкивала их в мешок подрагивающими руками. Я тупо наблюдал, постепенно осознавая: спрошу. Не удержусь, спрошу, хотя не должен.

– Наташа, а что Лорд велел тебе сделать с теми, кто получит эти фигуры?

Но она уже очнулась. Завязала тесьму и резко поднялась. Волосы взметнулись по ветру, взгляд остекленел. Говорила она тоже отчужденно:

– Мне пора, Руби. Кажется, время очень дорого.

Глаз она не отводила, но губы поджимала. И мне очень не нравился ее вид.

– Пока! – Она отступила.

– Стой! – Я снова схватил ее за волосы. Да, черт возьми, я «ангел», но нервы и у меня не железные! Что они там все, спятили? Что творят с моей планетой? Что…

ШШШШШШШШШ…

Охнув, я отдернул руку. Ледяные волосы обжигали теперь синим пламенем, как и смертоносная коса. На моей ладони один за другим расцветали багровые ожоги.

– Не суйся в это, – прошипела Наташа так же, как шипел огонь. – Я поняла. Теперь я все поняла, мне пора работать, а вот тебе лучше…

– Работать? – Я встряхнул все еще гудящей головой. Это слово она произносила только в одном контексте. – Не смей ничего выдумывать, если у тебя нет точных инструкций! Их ведь нет? Лорд так не поступит, он…

Наташа вздернула подбородок и начала оборачивать косу вокруг головы. Ее внутренняя Хельга Патаки была сейчас в ярости, и объектом ее ярости был я. Окинув меня максимально уничижительным взглядом, Наташа бросила:

– Лорд поступит так, как лучше всем. Да и что ты вообще можешь знать о Лорде?

Ничего. Тут она была права. И когда она вместе с шахматами исчезла, «ничего» чернело и внутри меня.

Валаар собрался играть мертвецами. А мы?

Безвременье. Проклятые воды

В серых тучах проглянул осколок голубой муранской глубины. Ласковой сегодня была и вода: не схлестывались потоки, умчалась буря с пенистыми воронками волн. Корабль устало нежился на хрупких гребнях. Здесь забыли о ходе времени, но умели ценить покой.

Просоленные снасти окостенели, паруса обвисли. Горгулья дремала, прижав к себе фонарь; над океаном раскатывался ее мерный рычащий храп. Гомонили матросы и офицеры: почти все, кроме судового доктора и священника, высыпали на нижнюю палубу – посмотреть на полузабытую, обычно схороненную за серостью лазурь.

Капитан не был с ними – стоя у штурвала, жадно вдыхал промозглый воздух. Спрятал руки в карманы, стараясь отогреть мертвые пальцы, которые все равно постоянно саднили. Ветер трепал отросшие до неприличия волосы и старый китель – настолько привычно, что не замечалась ленивая игра погоды. В голове не было мыслей, зато сердце с утра шалило, шепча: «Сегодня». Он не верил. Что «сегодня», чем оно отличается от «вчера»? Но он вновь вышел к штурвалу ждать. Мирная погода и вправду казалась каким-то предзнаменованием. Добрым ли?

Она была почти такой же в недавний странный день, когда «Летучий голландец» – впервые за много лет – наскочил на современное суденышко. Когда молодой моряк посмотрел капитану в лицо. Как он – тот парень в форме – сумел его увидеть, если странствие проклятых – странствие незримое? На беду. На…

Да что же это такое. Века идут, а от него и его людей постоянно одни неприятности.

– Чудесный бриз, не правда ли?

Капитан медленно повернулся. Человек с пронзительными серо-голубыми глазами появился рядом, одарил ускользающей улыбкой, довольно зажмурился от солнца. Капитан молчал. На язык просился лишь один колкий ответ, который безошибочно угадали:

– Да. Так начинают беседы англичане. А мы далеко от Англии. Здравствуй, скиталец.

– Здравствуйте, милорд.

Он улыбнулся, открыл глаза, завел за ухо русую прядь – тоже длинную и неухоженную. В тот миг улеглись последние волны. И капитан понял, как мучительно хотел увидеть его. Просто так, ради пары фраз.

– Да, чудесная погода, – хрипло прошептал он. – Спасибо за нее, если благодарить стоит вас, конечно же.

Кого еще? Он не смог долго смотреть Лорду в глаза и уставился на море. Хотелось запомнить мирную синеву, неизвестно, когда она проглянет вновь.

– Примерно так было, – прокашлявшись, снова заговорил он, – когда вы попытались найти мне приют там, у вас. Что теперь?

Лорд молчал. Капитан мимолетно на него глянул, усмехнулся и пожал плечами.

– Ничего не поменялось. Я все тот же. И я не нашел даму сердца, как…

– Ты помнишь, что советовала тебе Гонерилья? – Милорд оживился, он явно был удивлен. – Ей будет приятно. Она тоже не может тебя забыть.

Красивая, странно одетая белокурая леди, которая держалась как духовник: вроде бы прохладно и церемонно, а вроде бы сочувственно, будто не видя за хозяином «Летучего голландца» особых прегрешений или считая их лишь досадным недоразумением. Да, она была приятным воспоминанием, которое он хранил: о том, что где-то за пределами его холодного темного шторма есть хорошие – хорошие, иначе и не скажешь – живые или не очень живые существа. Существа, чье время не застыло. А вот прочее – к примеру, брезгливые и настороженные взгляды тех, кому леди подчинялась, – хотелось стереть из памяти. Хотелось, вот только права он не имел.

«Это очень плохая идея, Ваше Высочество».

«Ты зря притащил его сюда, почему именно его?»

«Он этого не заслужил».

«Пусть катится обратно к своей команде. Пока не докажет, что что-то понял».

Он попросил тогда: «Отпустите хотя бы их». И услышал: «Забавно, что вы не вспомнили о матросах, когда вам, вам одному предложили идти дальше». И вот тогда-то он понял, что все они правы, а милорд и белокурая леди оба отвели глаза.

Какое-то время они молчали. Волны за бортом шептались, лазурь в клочьях туч ширилась. Капитан смотрел, как истончаются серые ненастные пласты, и чувствовал пытливый взгляд на себе.

– Всегда хотел спросить, простите за дерзость. Как вас зовут? На самом деле?..

– Неважно, – прошелестел он.

– У вас вообще есть истинное имя? Что-то, что знают люди, истинно?

Он сам дивился своей смелости. Даже когда бороздил воды, он не помышлял проверять на прочность догматы, теперь же – от близости, от реальности – любопытство закипало. Пересиливало мысли о роке, о том, что, если милорд рассердится, то сможет сделать реальностью что угодно, к примеру ад. Хотя в прошлый раз милорд уверял, что Ада – того, которым страшат, – нет, вернее, что это не более чем контора-тюрьма, полная деятельных клерков и сонных надзирателей. А настоящий, библейский Ад у каждого свой. Большинство еще при жизни любовно взращивает его в себе, трепетнее, чем самые изобильные райские сады. И этот Ад, полный вины, страхов и сожалений, намного страшнее реального. Того, где «демоны просто делают свою работу», что бы это ни значило.

– Каждое не лучше и не хуже прочих. И все истинны. – Милорд усмехнулся.

Капитан нашел силы повернуться и окинул его более внимательным взглядом. Тот был в драных синих штанах и легкой белой рубашке, широкие рукава которой полоскались на ветру. Капитан спохватился, потянулся к поясу.

– Ваша одежда не для этой палубы. Выпьете?

В серебряной фляге, может, и бродило когда-то краденое везение, как шептались дурни. Теперь же она, накрепко заткнутая пробкой, хранила только крепчайший ром. Милорд не был человеком. Ему подобная попытка дружеской заботы наверняка виделась жалкой. Дружеская забота тем смешнее, когда дружбы нет вовсе. Но милорд непринужденно взял флягу, сделал глоток – не поморщился – и, поблагодарив, вернул.

– Не тревожься. Ветры всегда несут жизнь, взять даже твой корабль и другие корабли, в других мирах. – Он вдруг подмигнул. – Знаешь, что иные корабли поют? Говорят? Мечтают? Любят?..

– Живые корабли? Что за сказки? – пришел черед рассмеяться капитану.

Милорд проницательно на него взглянул. «Ты пока многого не знаешь», – читалось в его глазах. Снова стало тихо. Наконец капитан спросил, глядя на голый горизонт:

– Так зачем вы здесь?

Рука – теплая, невесомая, рассеченная на запястье шрамом, – легла на плечо. Снова пришлось повернуться и увидеть: в безмятежных глазах появилась тень тревоги. Капитан закусил губу: а что, если? Если милорд узнал о случившемся недавно инциденте? Если на самом деле сейчас пристально наблюдает, скрывая гнев и ожидая признания, если вот-вот, не дождавшись и разочаровавшись окончательно…

– Ты не можешь здесь оставаться, – сказал милорд. Пальцы сжались, потом плавно соскользнули с плеча. – Это должно закончиться.

– Что? – Он продолжал искать в тоне или взгляде гнев. – Милорд, я…

– Мне очень жаль. – Он будто не слышал. – Это не то, чего я бы для тебя хотел и что нужно твоей усталой душе. Но тебя ждет еще одна смертная жизнь. Прямо сейчас. И прости, но… – впервые он отвел глаза, – она вряд ли будет счастливой.

Ветер утих, но было все так же холодно. В горле встал ком, и ответить не получилось. Смертная жизнь. Значит, вот так. Второй круг, все-таки наказание за то, о чем прямо не сказано? Но можно не сомневаться: милорд посчитал экипаж на палубе. Почувствовал беду – испуганный человечий дух, наверняка пропитавший уже все доски. Укоренился в подозрениях. Пришел карать. Но черт возьми… он же не виноват! Нет! Он ничего не сделал! Мальчишка не должен был их увидеть, мальчишка буквально притянул их к себе и сбил с курса, мальчишка…

– Боишься? – прошептал милорд. Все так же издевательски-мирно. – Зря. На Земле стало уютнее и чище, и никакой чумы. Тебе понравится. А твои пока походят без тебя.

Капитан понимал: нужно падать на колени. Хватать его за одежду и объясняться как получится. Проблема в том, что он сам ничего не понимал. Как так вышло? Почему? Мальчишка казался обычным. Таким же, как остальные на бедном маленьком суденышке. Что здесь скажешь? Вот то самое, детское «он сам»?

– Да что с тобой? – Милорд заговорил снова. Его улыбка, мягкая и обнадеживающая, совсем сбила с толку. – Ты белее полотна.

– За что такая… – духу заговорить об этом самому все равно не хватило, – милость? Вы говорили, у меня нет права ни на новые круги, ни на путь дальше.

Милорд посмотрел странно, будто слова причинили ему боль. А потом потупился снова.

– Тебя ищут, Хендрик. Вот и всё. Твое проклятье, твои постоянные перемещения перестали быть достаточно надежной защитой. Я не могу оставить всё как есть.

– Ищут?.. – это было что-то новое. Что-то, от чего даже палуба пошатнулась под ногами. – Защита? Вы о чем? Объясните. Я думал…

Лорд вынул что-то из кармана и протянул. Соприкоснувшись с его пальцами, капитан ощутил: в ладонь упал небольшой металлический предмет, не крупнее ореха. Довольно узнаваемый по очертаниям.

– Я защищал тебя, – прошептал милорд, не отнимая руки. – Как мог. Именно тебя, хотя возможно, зря выделил среди прочих. Неважно. Важно, что этого уже мало.

В его собственных пальцах блеснуло что-то еще, и руку капитана пронзила вдруг боль. Он опустил глаза и увидел иглу с тонкой белой нитью, которую милорд бережно сжимал. Укол был всего один. Но теперь боль ощущалась по всему телу.

– Я… – закололо и внутри. Капитан покачнулся и схватился за грудь.

– Я вплету тебя в ткань времени, – все шептал милорд. Игла в его руке ослепительно сияла. – Ты проживешь целую жизнь и вернешься в определенный, нужный мне миг. У тебя будет много воспоминаний, истинных и ложных. Но никогда ее не теряй. Никогда. – Он кивнул на «орех» в ладони. – С ней будет связано то, что я тебе поручу. Понял?

На ладони лежала пуля. Пожалуй, самый необычный подарок, какой только можно было получить от него. Но капитан не задал вопросов. Он верил Лорду. Всегда верил Лорду как себе, может, поэтому проклятье еще не свело его с ума.

– Да, – шепнул он. – Да, я понял. И сделаю все, о чем вы ни попросите. Только… Простите меня. Простите, пожалуйста. И позаботьтесь о моих людях и…

Солнце, вырвавшись из-за облаков, стало вдруг невыносимо ярким. Глаза заслезились, ноги задрожали. Вернулось забытое ощущение – стремительное, эфемерное… Тепло. Это было живое тепло. С левой стороны груди сделало пару осторожных ударов сердце.

– Знаю. – Лорд, расплываясь перед глазами, продолжал улыбаться. Капитан неосознанно потянулся к нему, попытался опереться на плечо. – Нет. Не надо. Не бойся. Забывай.

– Я забуду и вас тоже?

Его действительно мучил этот вопрос, но сразу за словами вырвался широкий зевок. Сон… как давно он не знал сна. Капитан, понимая, что сопротивляться не в состоянии, отпустил борт. Солнце вспыхнуло еще ярче, ударило как плетью. Корабль тряхнуло. Капитан рухнул на палубу. Милорд раздвоился, снова собрался воедино, померк. Но его теплый голос все так же звучал в ушах:

– И меня. Но меня многие забывают, а я вас – никогда. Спи.

«А мальчишка… вы злитесь из-за мальчишки?» – Но мысль тут же угасла.

Через пару минут палуба опустела.

Арка 7. Явление волков

29.01.2007. Марти

Срываться с места, нестись куда-то, неважно, ждут там или нет, – эта привычка помогает мне не застыть. Я просто прислушиваюсь к себе и бегу, бегу без оглядки, как только понимаю, что оставаться нельзя, как бы мне ни улыбались и что бы ни обещали. А все удивляются, куда это я пропадаю. Вот такая я.

Это и спасло мою кукушку перед Новым годом: мы с ней просто рванули прочь. Правда, мы не понимали, что нас заманивают в ловушку, что ловушки уже всюду и скоро никто не сможет спастись. Но меня можно простить. Единственное, что я тогда спасала, дура, – дружба. Думала, убью Сашку с Асей, если еще хоть раз увижу. Понимала, что не права: они волнуются, навыдумывали что-то и надо быть благодарной, а не истерить. Но чувствовала я себя бешеным животным. Которое лучше изолировать. С другими, примерно такими же. Тем более они сами меня пригласили.

Марти вышла из круглой стеклянной посудины – здания ниццианского аэропорта Кот д’Азур – и с наслаждением выдохнула, ощущая, как ее постепенно отпускает желчное уныние. Серое небо, нахохленные пальмы, рядки пестрых автомобилей, рождественские украшения – все было прекрасно, а море, казалось, дремало где-то совсем близко.

– Бонжур, мадам! – шутливо окликнули ее.

Марти осмотрелась и легко нашла знакомый черный автомобиль. Через полминуты Рей обнял ее, а она крепко прижалась щекой к его плечу, вдыхая привычные запахи: лекарства, кофе, снова лекарства. Можно было не сомневаться: даже сегодня работал.

– Не привыкла тебя на машине видеть. – Она слегка отстранилась, посмотрела ему в лицо. – Ты же гоняешь на байке! А так весь какой-то пафосный!

Рей озадаченно нахмурился, видимо, пытаясь понять, что означает на русском это слово. Марти хихикнула, поцеловала его в небритую щеку и шепотом по-английски пояснила: «Крутой. Горячий». Рей только интеллигентно покивал в ответ.

– На байк ты бы третьей не влезла! – прокомментировал Крыс, выбираясь из машины. Серые волосы тут же растрепал ветер.

– Третьей?.. – Марти смерила его взглядом, наткнулась на ухмылку и игриво качнула бедром. – Хм. Что ты, я везде влезу третьей, Крыси. Я маленькая и милая.

Она отлипла от Рея и чмокнула Кирилла. Пригляделась к обоим, поддразнила:

– Случайно не успели совратить друг друга, пока меня не было?

– Что? – опешил Рей, и Марти громко фыркнула.

– Ну, мы же на «загнивающем Западе», в благословенном краю содомитов. У нас так по телику говорят.

– О боже. – Рей рассмеялся, а потом, лукаво щурясь, приобнял их обоих. – Нет, недоглядел. Ну ладно, поехали, буду вас старательно совращать. Сначала пиццей с ананасами, а потом что-нибудь еще придумаем. Как минимум, Марти, тебе пора завести хорошенькую эльфийку в золотых доспехах. И влиться в дружную оргию WarCraft.

– Боже, а ты знаешь толк в извращениях! – Марти и вправду испытывала что-то вроде священного ужаса перед геймерами-задротами, так что теперь демонстративно перекрестилась. – На это меня надо уламывать настойчивее, чем на секс.

Парни переглянулись. «Уломаем», – отразилось в их глазах, но в следующий миг с лица Крыса всякое веселье стерлось. Теперь он выглядел напряженным. И явно из-за нее.

– Марти, что, они тебя… достали? – Он так и не выпустил ее из объятий и настырно просвечивал рентгеном вишневых глаз. – Я не думал, что ты приедешь, ты вроде собиралась Асю морально поддерживать.

Марти молча пожала плечами: обсуждать это не хотелось. «Достали» было неправильное слово, ведь ни Сашка с Асей, ни Левка, ни кто-либо другой ей ничего ужасного не сделали. Просто сработало что-то вроде инстинкта самосохранения. А мы не задаем вопросов инстинкту самосохранения, когда он вопит нам бежать.

– Они там сами друг друга поддержат, а меня кто? – спросила она, распихала их и первой влезла в салон. – Боже. Поехали быстрее, я жрать хочу!

Люблю моих мальчишек (и вообще мальчишек как вид, кстати): они не стали доебываться. Кирилл, конечно, всю дорогу посматривал на меня, просто искрутился на переднем сиденье и успокоился, только когда я незаметно для Рея показала ему средний палец. Ну правда: врач (и Крыс, самый настоящий, книжный) в нем все больше брал верх над тем циничным самодовольным красавчиком, на которого я когда-то залипла. Он беспокоился. Рей беспокоился тоже, но лучше это скрывал, ведя машину и почти не отрывая глаз от дороги. Мы ехали вдоль побережья; я приоткрыла окно и стала жадно дышать морем. Потихоньку меня окончательно отпускало.

– Как долетела? – спросил Рей. Видимо, чтобы разрядить обстановку.

– Нормально, – заверила я. – Только не покормили.

– Печально, – отозвался он и чуть замедлил скорость. – Заправка в паре сотен метров, хочешь, купим тебе багет с чем-нибудь?

Багет. Не бургер. Европа, мать ее. Я помотала головой.

– Пиццу подожду.

Кирилл смотрел на меня сквозь зеркало, и я отвернулась к окну. Подумала даже голову высунуть, как собака, и язык тоже. Может, он поверит, что я в норме.

На самом деле долетела я плохо: кошмарило. Приснился странный, странный сон про двух девчонок с лицами тех оппозиционных певиц. Только дело все происходило в Средневековье, и жили девчонки с матерью, ведьмой. К сестрам стал приставать местный феодал. Однажды украл их – и изнасиловал, а потом дал сделать то же нескольким своим людям. Никто за них не вступился из поселения, мать пришла в такую ярость, что решила всех-всех проклясть. Не просто проклясть. Она стала драконицей и начала всюду сеять ужас и смерть. Но ее победили. Родные дочери, которые решили, что все-таки не заслуживают их мерзкие односельчане такой кары. Землевладельца они, правда, тоже убили… в общем, странная, смутно знакомая история. Покатав ее в памяти несколько раз подряд, я поняла: две сестры-ведьмы ведь были в давней легенде. О демоне с Тибета. В той, которую я рассказала моим мальчишкам, когда…

– Парни, – позвала я. – Слушайте, а вы помните, как, когда Кир болел, я вам легенду рассказывала о бароне, убившем своего рыцаря?

Они переглянулись с одинаковым недоумением.

– Я, наверное, сильно температурил, – сказал Крыс. Рей кивнул.

– Ясно, – сдавленно отозвалась я и, чтобы только они опять чего-нибудь не заметили, полезла в сумку. Включила наконец мобильник. Увидела эсэмэску с незнакомого номера.

«Маша, я лечу во Францию! А вы?» Я заулыбалась.

– Ты чего там? – опять повернулся ко мне Кирилл, и я ему показала. – А! Класс! Значит, тусим все вместе. Интересно, как там его семейная драма?

Я засмеялась. Мне вдруг стало очень тепло. Несмотря ни на что.

– Можно я буду звать вас Машей, красота? – спросил тогда Дорохов. – Так зовут мою сестру. А я по ней очень скучаю. Вы похожи…

Они пили чай в уже привычном «штабе» – бывшем кабинете психотерапевта. Марти отдыхала после смены, Вячеслав Александрович, заехавший по каким-то делам, решил составить ей компанию. Марти была ему рада: в последнее время поотвыкла от общения. Даже Рея и Кирилла она видела редко, а с Дороховым не встречались пару недель.

– Чем? – просто спросила она.

– Вы сильная и стойкая. При обманчивой хрупкой внешности. Она вот у меня, не поверите, тренирует боксеров.

Марти рассмеялась.

– Ну, раз боксеров, я точно не возражаю. Но чем вам «Марина»-то не нравится? Морское имя.

– Капризная стихия, – Дорохов задумчиво посмотрел в окно. – Непредсказуемая. Мне кажется, есть что-то безумное во всех, кто к ней тянется.

– Я тянусь, – предупредила Марти. В голове зашевелилась одна старая легенда, и пришлось прикусить язык. – Купаюсь, например. После каждой смены.

– Не простудитесь, погодка-то сейчас!.. – Он зябко повел плечами, помедлил, но добавил: – И надеюсь, вы не надеетесь тайно, что оно вас заберет.

Она посмотрела ему в глаза. Тревожные, полные отеческой заботы и при этом очень, очень холодные. Она не уловила этого при первой встрече, но потом замечала не раз: лицо Дорохова… нецельное, глаза и все остальное – будто от двух разных людей. Нет, даже не так. Всё – от человека. Глаза – от чудовища. От странного, печального, давно переставшего быть опасным, но все-таки чудовища.

– Не надеюсь, – чуть-чуть приврала она. – Мне еще к близким возвращаться.

Глаза чудовища наполнились теплом.

– Мне вот тоже. С сыном хоть помирюсь.

– А из-за чего поссорились? – спросила Марти. С языка так и просилось: «Да мы что, почти два сапога пара?» – но она мужественно сдерживалась.

– Хотел, чтобы он пошел по моим стопам, – Дорохов досадливо поморщился, – а он, зараза такая, подал документы во ВГИК. Прошел. И, как мне еще сейчас кажется, сошелся со своим другом детства. Вот в том самом смысле.

– Прогрессивная молодежь, – хохотнула Марти. Дорохов поморщился.

– Я их обоих очень люблю. Олег моего Сережку когда-то из речки вытащил, тот тонул. Но в голове это… – Он хлопнул себя по лбу. Похоже, он вечно на себя злился: это был его любимый жест. – Ну не укладывается. Хотя сейчас, с расстояния, все кажется такой ерундой, я радуюсь хотя бы тому, что он билет в последний момент сдал и мы отдыхать вместе не поехали. Короче вот так, Маш.

Марти улыбнулась и через стол потрепала его по руке.

– А что вы скажете, когда вернетесь? – Она с некоторым усилием выдавила «когда» вместо «если». Дорохов был один из немногих врачей, кто «птичкой» пока не переболел. И из-за возраста и гипотонии его могла ждать тяжелая форма.

Он подумал.

– Да то же, что вам. Что люблю его, наверное. Что еще говорить?

Дальше могла бы быть история Золушки с поправками: ее пригласили на бал, и она туда поехала в компании мышей, ну, крыс. Крысов: оказалось, власти L. решили устроить в канун Нового года памятный вечер и позвать всех, кто летом помог справиться со вспышкой болезни. Кирилл и Вячеслав Александрович приглашения получили еще дома, мое настигло меня с опозданием, но я порадовалась – и порадовалась, что мы вот так соберемся: Крыс с Реем, он, я. Девочки продолжали писать мне эсэмэски. Я отходила и отвечала все более мирно. Парни заглядывали мне через плечо и шутили, что я нашла мужика, но я только гневно шипела на них. Мужика, как же.

Бал придумали с маскарадом, праздники все-таки, – и черт! Куча чиновников, врачей, журналистов и вообще вроде людей неглупых притащилась в немыслимых нарядах. Только мы да еще человек десять пришли просто так. Наши маски всегда были с нами. Мы не видели смысла в других. Может, зря. Может, это одного из нас и погубило.

– Вячеслав Саны-ы-ыч! – Марти отпихнула какого-то типа в попугайском наряде «под Киркорова» и ломанулась через толпу. – Это я! Я! Здравствуйте!

Она видела: Дорохов, одетый, к счастью, в нормальный, не маскарадный костюм, потерянно озирается – кажется, его сбило с толку мелькание экстравагантных тряпок, да кого бы не сбило? Не венецианский карнавал, но народ правда расстарался, нацепил что ни попадя, у всех было свое представление о новогоднем волшебстве. Тут Киркоров, там пират, там дама с прической эпохи рококо, а здесь кто-то раскурил модный жанр стимпанк. И все в масках, в масках.

– Вячеслав Саны-ы-ыч! – повторила Марти. Музыка играла громко, глотку приходилось надрывать, но, к счастью, Дорохов наконец услышал. Обернулся, просиял и приветственно раскинул руки, в которые Марти и ухнула.

– Маша! А я искал вас в вашем институте, но не нашел! Подруг напугал! Здравствуйте, Кирилл, здравствуйте, Рейнальд! – И он улыбнулся им из-за плеча Марти. – Вот и собрались мы, четыре танкиста без собаки!

Они подошли. Марти довольно висела у Вячеслава Александровича на локте. Отчего-то она чувствовала злорадство: «Подруг напугал», значит? Ну и классно. Может, они хоть немножко устыдились, увидев, что за нее волнуются такие замечательные люди? Тут же, впрочем, пришлось дать себе мысленный щелчок по носу: ну хватит. Она уже сто раз себе все сказала: и что девочки волнуются, и что пятна правда выглядят жутко, и что, в принципе, пора переставать быть мразью. А вот поди ж ты, внутренний подросток дуется.

– Как вы? Как ваш сын? – подмигнула она Дорохову, чтобы скорее отвлечься.

– Мир, дружба, жвачка! – отозвался тот, улыбаясь все же с некоторым напряжением. – Актерствует, конечно, да еще байкерствует, кстати говоря, но я в процессе принятия этих его пороков… ну и других тоже.

– Я вам так рад, – тактично перевел разговор Рей, явно почувствовав, что тема не для обсуждения. – Честно говоря, вы казались мне загруженным человеком… ну как я. В плане постоянно пренебрегающим отпусками.

Дорохов кивнул с неприкрытой благодарностью:

– Да-да, Рей, я долго думал, сомневался… Но решил приехать. Вспомнить кое-что. А то что-то быстро забываю уроки.

На губах снова появилась печальная, не совсем искренняя улыбка. Марти примерно поняла смысл слов: привычная жизнь возвращает привычные претензии. Что ж, вот и у нее, похоже, так, она ведь в L. чудовищно скучала по девчонкам, а как приехала, оказалось, что даже разговаривать с ними нормально не всегда может. Взрослые… у них свои демоны, с которыми надо бороться. Марти переглянулась с Крысом. Тот, верно истолковав взгляд, опять завернул разговор в правильное русло:

– Ну что? Накатим за встречу? Что еще тут делать?

Скоро Марти расслабилась – компания располагала. Внутренне она даже хохотала: блин, просто какое-то аниме-гаремник, причем медицинское: симпатичная девочка в окружении трех разных мужиков-докторов, и остается только гадать, кого она выберет. Выбирать Марти, впрочем, не собиралась. Пила, трескала коктейльные креветки и канапешки из сыра, танцевала, улыбалась старым знакомым. Поцеловалась в углу с Тревилем, нарушив правила своего гаремника, – ну так, всего разок, ей еще летом хотелось узнать, как он целуется, а он перепил и не возражал.

Портили впечатления только речи, которые мэр, и другие чиновники, и главы госпиталей, и некоторые добровольцы толкали в паузах. Все примерно одно: городу процветания, людям – мужества, миру – мира, войне – пипиську. В первый раз было трогательно. В седьмой – тошнотно. Но потом все снова начинали танцевать, и Марти – с каждой речью, каждым бокалом – несло по волнам зимнего бала все быстрее. Она уже окосела настолько, что написала всем-всем: девчонкам, Дэну, Леве, даже Максу на крейсер – эсэмэски о том, как их обожает, ценит и просит ее, дуру грешную, простить. Она еле стояла на ногах и чувствовала себя счастливой-счастливой. Она любила в ту минуту весь мир и даже его. Ректора. Ведь не могло в этом золотисто-масочном, полном вкусных фуршетных закусок и бесплатного алкоголя мире существовать никаких кровавых чудовищ, верно?

Зал все больше превращался в мелькание пестрых масок, рукавов, подолов. Марти осторожно пошла вдоль стены, ища в толпе Рея. Тот был в черном, и она легко узнала бы его, но они с Кириллом как в воду канули. Дорохова утащила накрашенная и одетая под куртизанку жена мэра, найти его Марти тоже не могла. Она шла, ее толкали, периодически кто-то пытался увлечь ее в танец: большинство гостей слетело с катушек напрочь. Марти, порядком уставшая, то вежливо по-английски отказывала, то сердито по-русски отпихивалась и при этом икала. Да что ж такое. Воды, что ли, попить…

Ее все-таки подхватили – мужчина, одетый в шитый золотом и серебром королевский наряд. Высокий горностаевый мех его ворота щекотал лицо. Он больно сжал запястье Марти, обнял ее за талию и закружил. Лицо скрывала маска – темная, с крючковатым носом. Марти не сразу пришла в себя и поначалу даже не дернулась, только икнула еще раз. Что происходит?

– Прекрасный вечер, правда? Вечер встреч и воспоминаний.

Какая чистая русская речь. Марти вскинулась, всмотрелась в закрытое лицо и поняла, что у собеседника синие глаза. А потом он улыбнулся – край рта мультяшно отъехал к левому уху – и прошептал:

– Но так грустно… ладья разобьется сегодня о прибрежные скалы.

– Что? – нервно спросила Марти, пытаясь освободить руку.

Мир упорно расплывался. Голову повернуть почему-то не получалось, а вот икота прошла. Еще бы ей не пройти, ведь…

– Это вы?

Кто же еще? От хватки тело начинало предостерегающе жечь. «Беги!» – зазвенел в голове голос мамы. Мамы, которая все забыла. Марти уже собралась на весь зал заорать: «Кири-и-илл!» – но следующие слова заморозили подступивший к горлу крик. Ректор все кружил ее, кружил, прижимая к себе. А его слова рокотали отдаленным громом:

– Знал я когда-то… в сороковые, в Германии… одного немецкого офицера, большой души был человек и большого мозга ученый, все искал, как бы улучшить арийскую породу. Женился он на совершенно очаровательной еврейке, еще по молодости, очень ее любил. А потом началось, ну, сами ведь знаете, да? Что ему оставалось, чтобы ее уберечь, и детей, и хорошо бы еще побольше тех, кем она дорожила? Я ему подсказал: будь незаменимым, и такую мелочь тебе простят, незаменимыми-то не разбрасываются. И он был незаменимым… ох, каким незаменимым… ох, сколько же под ним стонало, какие открытия на крови делал, какие братские могилы рыл!

Марти покачнулась. Ее начинало тошнить. От голоса, который она все отчетливее узнавала, от руки, сжимавшей запястье, от другой руки, вольно и властно лежавшей на талии. Мужчина прижался щекой к ее щеке и зашептал дальше, в самое ухо:

– А представляете, городок, где жила родня его благоверной, как-то обошло. Прямо весь-весь обошло. Куда-то оттуда все расстрельные исчезли, тысчонок семь точно… а всякие высшие силы, да и я тоже, очень расстроились, знаете? Так ведь не делают. Гадить – так всем, никаких полутонов. А иначе куда потом деть такую душу? Куда?!

Марти рванулась. Ее удержали. Закружили снова, качнули.

– И дали ему другую жизнь. И он постарался там исправиться. Стал добрым-добрым доктором-героем, у него почти все получилось, мелочи не в счет. Его другое подвело, в маленьких-то городках ведь так легко найти людей, правда, Марти? Даже если они хорошо прячутся. Даже если лучше, чем всякие художники… ведьмочки… гангстеры…

Он продолжал улыбаться. Марти опять рванулась, в этот раз вырвалась и побежала. Налетела на стол – чудом ничего не опрокинула – и понеслась к выходу. На теле, она знала, проступают ожоги.

– Эй! – Ее схватили за плечи, удержали. Марти подняла глаза и увидела Кирилла. Он смотрел на нее с тревогой. – Что случилось?

Рей был рядом с ним. Тогда…

Добрый доктор-герой…

– Где Дорохов? – выпалила Марти.

– Проветриться пошел на волнорез, сказал, что штормит, – отозвался Рей и потрогал ее лоб. – Тебя тоже, кажется. Неудивительно, очень душно.

Марти побежала мимо них. Но она уже догадывалась, что не успеет. Красивая рождественская иллюминация расплывалась перед глазами. И мигала лиловым.

Полиция нашла его только утром, на побережье. В руке обсидиановая ладья, тело – в клочья. Множественные укусы; три перелома ребер; несколько внутренних кровотечений. Похоже, он защищался: на левой руке не хватало двух пальцев. Но он оказался жив. Скорее всего, кто-то помешал, спугнул убийцу. Два следующих дня его сшивали заново в том госпитале, где летом он кого-то лечил. Уже месяц он не приходит в себя. В глубокой коме, хотя я не совсем в этом разбираюсь, Кирилл объяснил бы лучше. Поразительно… я думала, такое возможно только в сериалах. Но жизнь оказалась страшнее. Это наш друг. Наш союзник. Наш человек. И мы не можем даже вернуть его домой, потому что транспортировать его невозможно.

Среди приглашенных мэром, конечно, не было никого по фамилии Володарский. И конечно, мне все еще никто не верит. Еще немного – и, кажется, я потеряю последнего, на кого правда могу надеяться.

– Расскажи все еще раз, – велела Ника. – Только по порядку и… – она помедлила, – без вот этого.

– Без вот этого нельзя. – Марти легко поняла, о чем речь, и уронила голову на руки. Привычное место – помещение, отведенное «криминальным» операм, давило на нее, даже грязно-серый цвет стен бил по глазам. – Извини. Но да, все именно так. Я встретила своего ректора на балу во Франции. Он ненавязчиво сообщил мне, что планирует убийство. А потом напал на моего коллегу. Сам или Зверь, не знаю.

– Убийца с хорошо выдрессированной, агрессивной собакой… – пробормотала Ника и потерла подбородок. – Да, в этом логика есть, я об этом думала. И не только я.

– Хорошо выдрессированной, – повторила Марти и попыталась поймать ее взгляд. – Агрессивной. Примерно такая тебя в детстве пугала, да? Из шкафа еще вылезала.

Ника от взгляда ускользнула и встала из-за стола. Она, с немытой головой, заспанная и в растянутом свитере «типичного опера» выглядела дико среди дешевой мишуры и гирлянд, которую кто-то из обитателей помещения навесил по углам. Прошла к окну. Остановилась там. Сжала кулаки.

– Да, был какой-то такой бред, не помню. Почему сравниваешь? Я мелкая была и тупая, выдумывала…

Марти вздрогнула. Ей то, что она прочла в одной из давних записей Ники, бредом не казалось. Ей уже не казалось бредом вообще ничего, но сказать этого она не успела: подруга бегло глянула через плечо и уточнила:

– Он его знал? Между ректором и коллегой связь имеется? Одноклассники? Соседи?

– Нет, – покачала головой Марти. – То есть да. – Она попыталась снова, поняла, что голос звучит почти с мольбой. – Да, они знали друг друга, и ректор его преследовал. В прошлой жизни Дорохов…

Она услышала глухой стук: Ника ударила по подоконнику кулаком. Она часто так делала, прежде чем взорваться по-настоящему. Пыталась таким образом отсрочить взрыв.

– Ник… – прошептала Марти. – Пожалуйста, поверь. Ты же всегда мне верила.

Было тихо целых пять или шесть секунд.

– А сколько ты выпила на этом мероприятии? – спросила наконец Ника, поворачиваясь и прислоняясь к подоконнику бедрами. Натянуто улыбнулась. – Марти, мы же с тобой обе спиртные торпеды, как налижемся, так и унесет глючить…

То, что она пыталась пошутить, хотя бы не обидеть, не «качала права» так, как на лекции делали гадюки Сашка и Аська, ранило только сильнее. Марти закусила губу, зажмурилась, поняла, что может зареветь, – но не заревела.

– Много, – просто ответила она. – Но не настолько, поверь. – Она закатала рукав. На запястье темнел след пятерни. – Ожог видишь? Такие каждый раз, как он ко мне прикасается. Он был там, Ник. Точно был.

– Не был, – отрезала Ника. Брови ее сильно сдвинулись. – Где ты обожглась, не знаю, но ректора с вами быть точно тридцатого декабря не могло. Вчера всю ночь он находился на рауте в университете: принимал японских гостей. Саша с Асей тебе это подтвердят, они были там. Следующий день он провел с теми же японцами, они смотрели какие-то печатные станки. Да и потом, все-таки твой коллега жив, расстояние очень большое, и…

– Демоны могут… – начала Марти.

– Демоны могут делать что угодно, – оборвала Ника. – Вот только мне некогда их ловить. Я очень благодарна, что ты прилетела, и буду благодарна вдвойне, если вы с этим французом подгоните Алефу материалы по вашему инциденту. Он знает язык, почитает, подумает, но…

– Но ты не веришь, – не отставала Марти.

Ника вернулась к столу. Поворошила бумаги на столе и взяла фото с места преступления. Взгляд замер на раскроенном лице Дорохова; между бровей появилась страдальческая морщинка, такие же – около упрямо сжатых губ. Ника подняла глаза.

– Я боюсь, что если начну в такое верить, мы вообще никого не поймаем. – Она помедлила. – Твой отец и так скоро, кажется, начнет ненавидеть нас за вмешательства.

Отец. Не папа. Марти вздохнула и поднялась.

– Мне очень жаль, Марти, правда, – сказала Ника. – Что ты все никак не восстановишься после той эпидемии. Что у нас все идет через жопу. Что мы…

– Поехали на дачу? – тихо предложила Марти, сил обсуждать все это больше не было. Как и смысла. – Они у Аси в этот раз собираются. А я тебе расскажу еще одну странную историю про…

Странная история у нее была. Очень странная. К уголовщине отношения вроде не имеющая, но дикая, и случилась она утром накануне бала. Марти хотелось хоть с кем-то обсудить еще и это, но не успела. Может, теперь?

– Мы дежурим по отделению. – Ника натянуто рассмеялась. – Алеф всегда берет эти дежурства, потому что не отмечает Новый год. Я решила остаться с ним.

Как предсказуемо. Как мило. Марти сделала над собой последнее титаническое усилие и заиграла бровями:

– М-м-м… испытываешь в чем-то нехватку? Презервативы, винишко, а может… – она оглядела помещение, но достаточно удобный диванчик в углу все-таки нашла.

– Иди ты! – Ника красиво, нежно зарделась. – Говорю тебе, мы не встречаемся. И вряд ли будем. Просто подумала, что одному тут в любом случае грустно, да и мало ли что случится. Хотя вообще странно, что он не отмечает.

«О нет. Ничуть. А если ты поинтересуешься, какой диагноз ему однажды чуть не поставили, то в будущем уже вряд ли будешь так реагировать на мои подозрения о демонах». Эта желчная мысль пронеслась в голове злым вихрем. Но Марти только крепко обняла Нику, свою все еще родную-любимую Нику, и попрощалась.

Что ж, значит, дача. Ведь денег на еще один билет до L. все равно нет.

Новый год все-таки получился небезнадежным. Вселенная портила его слишком старательно, чтобы я позволила изгадить окончательно.

– Это не техника дошла, а я сама к вам дошла, на лыжах! – Хотя приехала я на такси, но именно с этой фразой зашла на веранду дачи. Я появилась вовремя, красиво: Сашка, Лева, Дэн и Ася как раз открывали шампанское. Они так удивились, что забыли про вылетевшую пробку. А минут через пять мы уже пили вместе и пожирали огроменные бутерброды с икрой.

Включили музыку. Начали болтать. Я обняла девчонок и передала им теплый уголовный привет от Ники. Саша передо мной извинилась, Ася взяла меня за руку, и у меня язык не повернулся сказать им: «Помните рыжего дядьку-доктора, который с вами возле универа разговаривал? Так вот, скорее всего, его больше нет. Или скоро не будет». Вместо этого я запела «Кукушку» Цоя. А Лева, не сводивший с меня глаз, подхватил.

Ася молча смотрела в окно – на снег, подсвеченный фонарями. Когда я объявилась, она радовалась, теперь – снова загрустила, конечно, из-за Пэтуха, черт его возьми. Зло берет иногда, Макс: прислал через какого-то сослуживца письмо, даже уговорил вложить в тетрадь. Неужели сам не можешь вырваться? Ну хоть разок? Ах да, это же вроде считается дезертирством. Извини. А тогда, глядя на Асины низенькие хвостики, я подумала, что, скорее всего, больше Нового года ввосьмером не будет. И ничего не ощутила.

Президент сказал речь, пробили часы, и мы еще выпили. За двенадцать ударов перед глазами пронесся весь год, увы, не как пестрый калейдоскоп, а как червяки фарша через мясорубку. Телевизор вернулся к обычному занятию – показывать околесицу, какой-то концерт. Мы выключили его и выволокли на свет божий древний кассетник. Кассеты были всё больше рок, старый, не всеми из нас любимый. Но Левка, конечно, поставил что надо. Снова Цоя. И все было хорошо, пока не заиграл «Апрель», под который меня совсем накрыло.

«Над Землей мороз. Что ни тронь – все лед».

Где ты, наш апрель? Где ты, апрель этого мира?

Я взяла начатую бутылку шампанского, выскочила на улицу и там, на широком дворе, просто легла на снег.

Она набрала номер Кирилла и поговорила с мальчишками – узнала, что Дорохов все еще жив и, возможно, будет бороться. Закрыла глаза, не ощущая ни облегчения, ни холода, и прислушалась к себе. Она была точно маленькое черное пятно в большой белой дыре. В природе же вроде есть не только черные, но и белые дыры. Так Сашка говорила, которая теперь хорошо разбиралась в астрономии.

Сашка… она была сегодня самой бодрой. С одной стороны, как всегда, а с другой – иначе. Мало заговаривала сама, больше слушала и поддерживала разговоры. Не пела, хотя раньше любила попеть. Марти понимала ее. Подруга, конечно, устала быть на ролях суперклея, вероломно оставленных Максом. Она ведь была. Как минимум, не давала совсем завянуть Аське, с истерики которой и начала твориться хрень. «С истерики»… Марти попыталась это вспомнить, и стало стыдно. Да нет, конечно, нельзя это так называть. Да, Ася расстроилась, да, захотела побыть одна, но вообще-то не нужно валить на нее долбоебизм Макса. А на Макса не стоит валить факт, что…

Марти моргнула. Какой факт?

«Не хочу об этом думать», – запротестовал мозг, и Марти над ним смилостивилась. Испытаний и так хватило: перелет, Ника и… Сережа. Вот тот бедный рыжий мальчик, чью фотку и чей номер Марти отыскала у Дорохова в телефоне.

«Вы только не пугайтесь, Сергей, вы меня не знаете, но вашего папу…»

Она зажмурилась. Ярость захлестнула волной. Как жаль, что она не может перестать быть маленьким черным пятнышком в белой дыре и превратиться в проклятье. Огромное страшное проклятье, которое пролетит бесконечные расстояния, преодолеет все преграды и падет на голову тому, кто возомнил себя вправе распоряжаться чужими жизнями, прошлыми и настоящими. Как отнять у него эту власть? Как?

– Every time I look at you I don’t understand… – тихо раздалось со стороны дома.

Заскрипел снег, и Марти открыла глаза. Конечно, Джей Си. И только один человек обожал мюзикл «Иисус Христос – суперзвезда» так же, как Марти, и мог разговаривать фразами из арий Иуды и Иисуса.

– Why you let the things you did get out of your hand. – Она села, и Лева набросил на нее свою куртку. – Да сама не знаю, почему, Лёв. Так получается.

Он сел рядом. Отхлебнул из бутылки. Поморщился:

– Кислое.

– Как наши рожи, – подколола Марти, и он все-таки прыснул. – Что, Лёв? Адский год, да? Страшно начинать следующий. Видя, что мы не можем ни на что повлиять.

Он перестал смеяться и посмотрел на нее в упор. Какие все-таки странные темные глаза, и вообще, как есть – сумасшедший ученый. Ну разве что слишком нетщедушный.

– Ты помнишь, почему Балто никак не давали тащить ту упряжку, хотя он был сильнее и быстрее Стила? – вдруг тихо спросил он. Марти вспомнила легко.

– Потому что в нем текла кровь волков, и даже он сам ее сути не понимал.

Лева молчал и улыбался. Снег сверкал в его растрепанных волосах.

– А что случилось потом? – спросил он наконец.

– Балто победил, – снова вспомнила Марти. – Но только когда услышал других волков.

Лева кивнул и поднялся. Взял бутылку, глянул на дом.

– Пойдем еще выпьем чего-то нормального. Дэн пока не спит. Ждет тебя.

Ладонь, за которую Марти ухватилась, была теплой и шершавой. Без волчьих когтей, зато вся в мелких рубцах и ожогах. Марти встала. И вдруг вспомнив, о чем не рассказала пока Нике и остальным, поняла, что Лева прав.

Волк – или волки – скоро объявятся. И правила игры станут другими.

02.02.2007. Дэн

Я ненавижу это состояние, когда много дурных предчувствий, мало светлых мыслей и плохо спится. Все время вспоминается что-то нехорошее, что-то витает в воздухе. Ты будто в застоявшемся подмерзшем болоте, но понимаешь: долго ты здесь не пробудешь. Сейчас рванет. А что рванет?

Недавно кое-что все-таки произошло. Точнее, я кое-кого встретил, и это было странно. Потому что в странном месте. В странное время. И говорили мы тоже о странном.

Он прибрался на могиле, положил цветы и присел на скамейку неподалеку – порисовать. Задумчиво вгляделся в заросшую молодыми деревцами аллею и понадеялся, что деревца – сирень. Учитель любил ее, особенно белую; она часто появлялась на его работах. Но точно Дэн не знал: ему не приходилось бывать на местном кладбище.

Теперь он приходил сюда почти каждую неделю. Смахнуть снег, навести порядок, просто подумать. Его не отпускала горькая мысль: вот они, разговоры ученика с учителем. Вот такие, немые и бессмысленные, а ведь могло быть иначе. Если бы он не решил внезапно взрослеть. Если бы не подумал, что восхищение этим человеком какое-то ненормальное и вдобавок отнимает слишком много времени. Если бы…

Флорентийский в его голове посмеивался на этих мыслях. Почему-то Дэн был уверен: на него совсем не злятся. Скорее ему сочувствуют.

Руки мерзли, но он привычно открыл блокнот. Именно тут он все пытался, пытался придумать учителю достойный надгробный памятник. Скоро ведь можно будет заказать. Дорого, но Левка настоял, сказал: «Слушай, если бы не он, может, у нас и не было бы такого крутого тебя. Я поставлю. Не захочешь помогать – выберу на свой вкус какое-нибудь уродство». Они много спорили – смешно подумать, в последний раз, вскоре после знакомства, они так ругались, кажется, из-за сыра! – но пришлось уступить. Левка на самом деле умел и любил сорить деньгами – и ему было чем сорить. От Дэна теперь требовалось одно – дизайн скульптуры. Сошлись на том, что нужна не очень большая, в духе католической готики. Дэн искал образ, но найти пока не мог.

Он увлекся и сейчас: ссутулился, низко наклонил голову, набрасывал штришок за штришком. Ангел. Прерафаэлитская дева, учитель любил прерафаэлитов. И… И…

– Не заживают раны или чешутся руки?

Карандаш выпал из пальцев. Незнакомый голос звучал одновременно смешливо и тоскливо. Дэн вздрогнул и повернулся. Прерафаэлитская дева стояла рядом с ним.

Нет, конечно, просто девушка, но какая! Высокая, с волосами необычного платинового цвета, собранными в косу. Коса несколько раз обвивала голову подобием лаврового венка. В чертах, тонких и величественных, чудилось нечто римское; лицо казалось чуть застывшим, скульптурным. Если бы, конечно, каменные губы кто-то накрасил алым. Этот росчерк ярко выделялся.

– Похоже, все же раны, – сказала она, подняла карандаш и протянула.

– Я…

Дэн мгновенно сбился. Незнакомые люди, заговаривающие с ним просто так, по-прежнему его смущали. Замешательство он испытывал, не только рисуя на улицах и собирая толпы любопытных. Одного постороннего рядом было иногда достаточно, чтобы проглотить язык. Руки привычно потянулись закрыть лицо. Дэн себя одернул.

– Привет, – собравшись, брякнул он и почувствовал себя глупо.

Незнакомка не ответила и, подойдя, просто заглянула ему через плечо.

– Краси-иво… – протянула она. – Завидую немного настоящим художникам.

– Я не художник, – возразил Дэн и с удивлением услышал ответ:

– Зато настоящий.

Он окончательно смутился. К нему что, клеятся? Место-то какое живописное для такого. Но девушка правда присела рядом. Было похоже, что собирается задержаться.

– Не против? Это и мое место, я сюда выбираюсь по вечерам, но ни разу никого не встречала.

– Конечно. Ты кого-то… – Дэн замялся. Девушка ждала, и он продолжил, – похоронила недавно?

– Да скорее сама вот-вот лягу, – желчно сказала девушка и вздохнула.

– Чего? – удивился он.

– Да шучу, – рассмеялась она. – Просто ненавижу школу, вот, до смер-рти! Скорее бы в университет. А тут просто гуляю. Красиво, тихо и все такое. Поэзия.

– Ну да. – Дэн немного удивился всему, что услышал, но не решился делать замечания насчет «таким не шутят». – В институте больше свободы, да и интереснее, насчет школы я тебя понимаю, пожалуй. А… как тебя зовут?

Он смутился еще сильнее. Теперь казалось, что это он начинает «клеить» незнакомку. Но она, заведя за ухо белый локон, непринужденно представилась:

– Наташа. А ты?..

– Данила. Дэн.

У девушки были глаза почти такого же цвета, как у него, а ресницы – белые, словно заснеженные. Брови – тоненькие. Мелькнувшая мысль удивила его самого: а ну как… вот? Та самая идеальная надгробная скульптура, тот самый образ? Вот только чего-то не хватало. Какая-то деталь выпадала. Дэн одернул себя: угу, выпадала. Сам факт, что он собрался рисовать что-то надгробное, взяв за основу живого человека. Вот гадость!

Наташа тем временем чуть склонила голову.

– Ты необычный. Не похож на моих одноклассников. Все-таки не зря о вас говорят, что вы – дети Перестройки – странное поколение. А ведь мой класс тебя младше всего года на три…

– Странное поколение? – поднял брови Дэн.

Он даже не знал, что удивило его больше – сама тема или то, что об этом рассуждает девчонка… получается, лет шестнадцати? Его самого в том возрасте поколения, кажется, мало волновали. Наташа кивнула, но ничего не стала объяснять. Задумчиво посмотрев вперед, на темную аллею, она сказала:

– Жаль, мы, наверное, больше не увидимся. Такие встречи довольно редки.

Казалось, ей действительно жаль. Хотя с чего бы?

– Почему ты так уверена? – Дэн слабо усмехнулся. – Ты, как я понял, гуляешь иногда вдоль могил. Я сюда не впервые прихожу. Может, и пересечемся.

Она не ответила и не отвела взгляда от молодых деревьев и тоненьких снежных уборов на их хрупких ветках.

– Чувствуешь? Что-то витает в воздухе.

Дэн вздрогнул, но соврал:

– Да нет, ничего такого. Просто мы на кладбище.

Девушка кивнула, помедлила и вдруг достала из-под пальто кулон – белую шахматную фигурку на шнурке. Кажется, королева, но Дэн не разглядел. Так себе ассоциации, учитывая дела Ники… бр-р. Вертя фигурку в руках, Наташа улыбнулась. Улыбка была по-прежнему тоскливая.

– Небесная почта сработает быстро. – Наверное, процитировала какую-то песню.

Детальки в ее образе все еще недоставало. И почему-то это тревожило.

– Данила, а ты боишься смерти? – спросила она, выходя из задумчивости и снова к нему поворачиваясь. – Ха-ха, ну мы в таком месте, где грех не спросить.

– Уже нет, – честно признался Дэн. – Или никогда нет. Не знаю.

Наташа спрятала фигурку назад, под серое пальто.

– Отлично. Думаю, это и правильно.

Дэн вздохнул и глянул на лист. Эскиз с крылатой красоткой в капюшоне теперь хотелось переделать, Наташа просилась на ее место… но не говорить же ей? Интересно, убежит, услышав: «Слушай, можно я срисую с тебя надгробный памятник?» Или, может, пощечину даст, потому что это хуже, чем клеиться. Но к счастью, тут она посмотрела на часы, поправила шарф и плавно встала.

– Ладно, холодно что-то сидеть. Пойду пройдусь до другого выхода. И ты попу не отморозь, ладно?

Дэн зыркнул с удивлением. Наташа засмеялась:

– Ну у художников же тоже есть попы? Быть голодным – это я еще понимаю, но быть с отмороженной задницей…

Дэн фыркнул. Девчонка ему, кажется, нравилась. А Наташа, наоборот, как будто смутилась, пробормотала, замахав на себя же рукой:

– Забудь. Люблю я говорить чушь. У меня поэтому и друзей нет.

– Да я не… – начал Дэн, но она уже спешила прочь. – Ну ладно. Пока.

Он вдруг понял – когда она уходила. У нее мог бы быть белый плащ с кровавой каймой. Почти как у одного литературного персонажа, которого Дэн никогда не любил. Он раскрыл блокнот и стал быстро набрасывать новый эскиз. Тревога мешалась в сердце со странным облегчением. Точно он был грязной крышей, на которую вдруг лег слой снега и сделал все вокруг немного терпимее.

Учитель как раз любил Прокуратора и считал едва ли не лучшим героем русской литературы. Сложно сказать почему, и, конечно, я понимал, что эту алую кайму в памятнике передать не получится. Плевать. Я рисовал, и меня отпускало. Наконец становилось легче. Наташа не смогла меня предостеречь: я правда чудовищно замерз. Но, к счастью, мне было куда потом деться.

Лева забрал его недалеко от кладбища, и они рванули в «Гарцующий дредноут» – уютный стимпанк-бар на Арбате, правда похожий на огромное нутро дирижабля. Это не было изменой Зиновию, тот ведь сам не держал в меню солидной еды, одни быстро покупаемые закуски вроде фисташек и чипсов да минимальный набор снеков. «Дредноут» в этом плане был щедрее: много всякого-разного с фандомными названиями, можно одной ногой побывать в Средиземье, другой – в Хогвартсе. А по напиткам Дэн любил это место за вишневый коктейль «Шалости Поттера», Левка – за сливочное пиво.

Они сели здесь и сегодня. Левка разглядывал Дэна с беспокойством – еще только сажая в машину, засыпал вопросами: «Что у тебя губы синие? Сколько ты там торчал?»

– Отмерз, dear? – шутливо спросил он, улыбаясь.

Они ехали около часа, Дэн и правда оттаял. Вытащил скетчбук, наконец показал Леве набросок. Тот взял, рассмотрел, одобрил:

– Кла-асс! Надеюсь, та девчонка тебя правда потом не придушит. Ух… – Он прищурился. – Понима-аю, красивая.

– И странная, – напомнил Дэн. Взгляд у Наташи был жутковатый все-таки, волосы модельные и вся она будто ненастоящая.

– Дэн, my beloved genius, – промурлыкал Лева, придвигая к себе сливочное пиво и вонзая вилку в одну из мини-картофелин на тарелке с закусками. – Ну когда, скажи, мы дружили и мутили с нестранными девушками?

Дэн засмеялся, Лева тоже. Они немного помолчали. Когда чокались бокалами, Дэн, вспомнив кое-что, что заметил в салоне, все-таки спросил:

– Слушай, откуда у тебя там целая сумка книг по бизнес-стратегиям?..

Лева глянул тоже странно, смущенно – будто его поймали на перевозке наркотиков. Поставил бокал, подпер рукой подбородок, потаращился на Дэна несколько секунд и наконец интимно шепнул:

– Это секрет.

– О господи. – Дэн округлил глаза. Лева снова хохотнул, но все-таки с некоторым напряжением. И, все так же тихо, наконец сказал:

– Я тут думаю… может, мне стоит наконец понять батю лучше. Начать во все это вникать. Будет ли смысл, не знаю, посмотрим, к науке я не остыл и совмещать это будет сложно, просто…

Судя по паузам, он и себе что-то сейчас пытался объяснить. Дэн молчал, не сводя с него глаз. Лева тем временем залез во внутренний карман куртки – вот той самой старой кожанки отца, которую периодически таскал вместо своих дорогущих алясок и пальто. Положил что-то на стол перед Дэном. Тот пригляделся – это оказалась старая, кофейно-бежевая, полупустая пачка сигарет непонятной марки.

– «Родопи», – удивленно прочел Дэн. Что-то болгарское? – Ты же «Кент» куришь.

– Помнишь, – Лева постучал по сигаретам пальцем, – прощальную запись Макса? «Поройся за подкладкой, может, что осталось?» – как-то так он написал. Так вот, я порылся и нашел. Им лет тридцать пять, думаю, этим сигаретам.

– Класс! – Дэн запнулся. Сути он пока не понимал. – А при чем тут твое решение?

– Сложно это, но… при том, что он как минимум, – Лева вздохнул, слабо улыбнулся, уже очень мягко, – должен чувствовать опору. Меня от этих бизнес-книжек не убудет, они довольно интересные, а ему приятно. У нас все как-то наладилось в последнее время, я стал еще немного иначе ко всему относиться… – Он запнулся снова. Их с Дэном глаза встретились. – Во многом из-за тебя. Плохо так говорить, но да.

Они помолчали снова. Дэн, опустив глаза, мешал коктейль, цеплялся взглядом за пару вишенок на дне. Поднял голову. Лева неотрывно наблюдал за ним и ждал.

– Нет, – наконец ответил Дэн. – Нет, не плохо. Наоборот. Если чужая смерть, несчастье кому-то помогает, это…

– Я тебя люблю, Дань, – просто сказал Лева. В его глазах медленно загоралось облегчение. – Вот за это. Очень.

– И я тебя, – отозвался Дэн, и Лева щедро передвинул тарелку с запеченным картофелем к нему поближе. – Да нет же, я не ради этого так сказал!

Загадочные незнакомки, надгробные памятники и Лева – вот, пожалуй, и все, что держит меня сейчас на плаву. Но, может, станет чуть легче, когда наступит весна. Пока тяжело. Мы ведь все еще и нервничаем: Макс что-то куда-то запропастился после Нового года, он, конечно, говорил о длинном рейде, но совсем пропасть – это странно. Ждем от него чего-нибудь. Может, он нас всех взбодрит. И да, скорее бы вернулся. А то без него писать сюда становится все грустнее.

07.02.2007. Ника

Дорогой детектив. Ваше искреннее стремление отомстить за каждую фигурку на доске напоминает мне столь же искреннее желание подслеповатого щенка поймать собственный хвост. Будьте внимательнее, ищите ответы в прошлом, иначе я заскучаю и начну партию раньше времени.

Искренне Ваш, Шахматный Маньяк

Некоторые вещи, например следственные материалы, не стоит светить здесь, мало ли что. Но этот «материал» сегодня потрепал нам нервы, до сих пор не могу отойти. Пиздец. В лучших традициях Джека-потрошителя и Зодиака. Те убийцы вроде писали в редакции газет. Им нравилось сеять панику через прессу. Этот пошел дальше: подсунул записку под дверь ОВД.

Ника не думала, что будет взрыв. Что Алеф, спокойный как бык Алеф, может вести себя не лучше дяди Влади: метаться, рычать, налетать на столы. Бормотать что-то и вертеть головой так, будто отправитель письма может таиться в углу и злобно оттуда смеяться. Конечно, еще недавно она и насчет дяди Влади питала иллюзии. Да что там, она и о себе многого не знала, например, что может быть… как сейчас модно говорить?.. токсичной. Токсичной, как иначе ее назвать в предновогоднем разговоре с Марти? С того дня они так нормально и не поговорили, да и вообще всей Восьмеркой почти выпали из жизни друг друга: у кого сессия, у кого много работы.

– Ладно. Хватит. Хватит…

Постепенно угасая, Алеф опустился на стул возле рабочего места. Его пальцы с силой смяли лист. В такой тишине шуршание бумаги резало слух.

– Принесите водки. Пожалуйста, – прежним спокойным тоном попросил он.

Напрягшись, Ника оглядела кабинет. Коллег не было, никого не ожидалось и в ближайшее время, да и водка, сныканная за более безобидными продуктами в шкафу, действительно имелась, хотя и числилась под запретом во все дни, кроме праздников. Все было чисто. Но благоразумие заставило возразить:

– Может, не надо? Вы же не так чтобы пьете…

Алеф, продолжая комкать бумагу, поднял взгляд. Ника, подавившись остатками фразы, капитулировала. К столу она вернулась с начатой бутылкой и стопками, поставила их на стол: ну не одному же ему получать нагоняй?.. Налила в одну и собиралась налить во вторую, но Алеф выхватил у нее бутылку и хлебнул из горла.

– Не пью. – И глотнул еще.

Ника пораженно наблюдала, как он хлебает эту дрянь: быстро, не морщась, будто воду из чайника. Она взяла наполненную стопку и пригубила, гортань тут же обожгло. Ника закашлялась и отодвинула рюмку подальше: блин, они с Марти много бухали, но она так и не привыкла к этому пожару внутри, вино же лучше! Некоторое время они сидели молча, потом Алеф поставил бутылку на стол.

– Что думаете? – тихо спросил он.

– Вы пьете как старый пират, – вспомнила Ника папино любимое выражение.

Губы Алефа тронула слабая, быстро пропавшая улыбка.

– А вы как юнга. Но я не об этом.

Он кивнул на скомканную записку. Ника взяла ее и разгладила, всмотрелась в крупный почерк.

– Скорее мужской, – отметила она. – Отправлять на экспертизу?

– Отправим, хотя бесполезно. Это просто вызов, – вздохнул Алеф.

Ника нахмурилась. Она сама прекрасно все понимала, но услышав подтверждение, встревожилась сильнее. Снова вспомнила Марти. Насчет ее друга их с Алефом мнения пока не сошлись. Он по каким-то причинам сразу сказал, что нападение ложится в криминальную цепочку, и, более того, «место знаковое, я чувствую». Что там знакового?

– Надо предотвращать, – бессмысленно сказала она.

– Не знаем мотива – не знаем, как предотвратить. – Алеф потер лоб, запустил пальцы в волосы. Седины там явно прибавилось в последние недели.

– Но что-то делать надо. – Ника поднялась. – Для начала давайте разберемся…

– Мозговой штурм? – Он глянул снизу вверх красными замученными глазами.

– Для двоих! – энергично кивнула она.

– Не-ет… – Алеф вздохнул и прикрыл руками веки: – Я не в состоянии сейчас.

– А не надо было пить, – не удержалась Ника.

Она начинала раздражаться: не ожидала от Алефа подобных выходок и реплик, привыкла к его ледяному самоконтролю в стиле Холмса, Пуаро и прочих вменяемых сыщиков. А тут ведет себя как тухлый провинциальный участковый, у которого что-то не клеится с поиском краденых коров! Ника демонстративно забрала бутылку и прижала к себе. Алеф снова посмотрел ей в лицо, помедлил и наконец произнес:

– Дело не в этом, Ника. Записку прислали именно мне и именно сегодня не просто так. Сегодня годовщина. В этот день погиб один мой… наш с Лукиным друг.

– Добрынин? – Ника, уже прятавшая водку в прежнем тайнике, резко обернулась. – Я краем уха слышала, как вы, когда ругались…

– Да.

Алеф поднялся и подошел к несгораемому шкафу. Стал вытаскивать материалы, свои и чужие. Их было много, Алеф просто бросал все на пол, и Ника боялась его останавливать. Наконец он извлек толстую папку потрепанного вида, открыл, стал рыться внутри. И вот Ника уже увидела на его ладони шахматную фигуру – обсидианового слона, абсолютно такого же, как найденный на одном из трупов. Твою мать.

– Я зря молчал, – сказал он со вздохом. – Зря, Ник, нужно было рассказать, еще когда ваши друзья тоже потеряли близких. Не то чтобы это помогло чему-то, но так было бы честнее. Простите меня.

Ника присела за стол. Она не злилась по-настоящему и поэтому просто кивнула. Алеф поставил фигурку и вгляделся в полированный камень. Все еще не до конца веря, что это наяву, Ника протянула к слону руку. В пальцах отдался сильный болезненный жар.

– Что? – Он заметил, как она, ойкнув, отдернулась. – Что такое, Ник? Можно трогать, не волнуйтесь, это уже… списанная история, скажем так.

Она кивнула. Решила не признаваться, что закружилась голова. А потом Алеф заговорил.

– Это был, кажется, восемьдесят пятый год и серия громких убийств в московском Институте биотехнологий, вы наверняка его знаете, в районе Тимирязевской. Студентов несколько недель подряд находили мертвыми либо в окрестном лесу, либо на сопредельных территориях, либо даже в коридорах. Растерзанными. Укушенные раны, переломы, вырванные куски плоти. – Алеф опередил Никин вопрос и покачал головой. – Нет, тогда никаких шахмат, только зверства. Которые, конечно, пытались скрыть, но не смогли из-за масштаба. Скоро даже люди, которые просто жили в районе, стали бояться лишний раз выйти на улицу вечером. Никто ничего не понимал, поначалу вообще решили, будто волки в лесу завелись. Только никаких волков не нашли.

Алеф вздохнул и начал неспешно поднимать папки, отряхивать, укладывать обратно – уже аккуратными рядами. Ника хотела помочь, но все-таки осталась сидеть. Поняла: его эти механические движения, похоже, успокаивают. Ее бы они скорее бесили, хотелось только замереть и слушать.

– На нас с Толей – капитаном Анатолием Добрыниным, мы часто работали вместе над сложными висяками – это скинули. Ясно было, шансов мало, но мы, а что делать, стали копать и кое-что нашли. Декан обмолвился, что среди ребят есть «неблагонадежные», а проще говоря, «шизики». Какой-то, будь он неладен, мистический клуб, это все как раз входило в моду вместе с ужастиками на кассетах и прочей лабудой. Масштаб был помощнее, чем у нашей Марины: и пляски на могилах, и вызовы духов, и жертвоприношения – полный набор ереси. Никому это, ясно, не нравилось, но и вреда не было. Мы бы и не узнали, но если Толя кого-то начинал опрашивать, он работал как пыточные клещи. Собирал всю информацию, до которой мог дотянуться, жестко ее требовал, мог напугать так, что люди от него седые выходили. Ну а мне потом, – Алеф усмехнулся без тени упрека, – доставалась сомнительная честь сшивать разрозненные куски версий. Так и жили. Как там в кино? Хороший и плохой полицейский.

Он вернул в шкаф еще несколько папок, выпрямился, протянул руку. Ника по жесту поняла, что он просит сигарету, и передала. Закурив и задумчиво выпустив немного дыма в сторону, Алеф продолжил:

– Девочку, которая всем заправляла, звали Ларисой. Мы начали с ней разговаривать, и она на удивление легко пошла на сотрудничество, не испугалась, ничего. Щедро нас «посвятила в тайны магии», – Алеф натянуто усмехнулся. – И сделала чистосердечное, на полном серьезе, мол, «дяденьки, за несколько дней до первого убийства мы случайно выпустили древнего псоглавого духа из ада. Это он всех пожирает, хозяина ищет!»

Ника поежилась. В памяти зашевелилось что-то скользкое, холодное, по спине побежал мороз, захотелось даже надеть второй свитер. Вместо этого Ника со вздохом допила водку. Алеф понимающе хмыкнул.

– Да-да. Думаю, вы уже поняли, что это была наша Лариса, убитая. Но к этому мы еще вернемся, а тогда… «Шиза как есть», вот что я подумал. Толька согласился, хотя я сразу заметил, что ему девчонка понравилась, не знаю чем. Он так-то был дуб дубом, не верил в мистику, классическое советское воспитание. Гадалки, ведуньи – у него было неважное отношение к ним, хуже, чем к гомосексуалам. Но вот когда я сказал, что Ларе этой место в дурке, Толька даже разозлился.

– Влюбился в нее? – грустно спросила Ника.

Алеф снова улыбнулся, затягиваясь.

– Да, что-то у них начало крутиться, и крутилось все время, что мы в этом копались. Толька сильно тогда поменялся, стал помягче даже, раньше… – он помедлил, словно споткнувшись, – раньше, Ник, он напоминал вас. Пожалуй, худшую версию вас, ту, которая… – и снова он не нашел слов. Ника облизнула губы.

– Которая что? – Она пожалела о выпитом: поплохело.

Он опустил голову и посмотрел на ее коротенькие сапоги.

– Шнурки-то отстирались?

Ника, все это время рассеянно крутившая стопку, чуть ее не выронила, поймала уже в падении. Столкнулась с Алефом взглядом – тот невозмутимо улыбался, выпуская дым из ноздрей. В глазах вроде не было осуждения, но к ушам Ники все равно прилила кровь.

– Откуда вы?.. – залепетала она.

– На будущее, – Алеф сделал последнюю затяжку, обошел горку папок и потушил окурок в пепельнице, – даже если вы дочь такого отца, людей лучше не избивать в мясо. Обычно последствия все же есть, да и это в принципе не очень правильно. Вы не беспредельщица с арматурой.

Ника кивнула. Значит, папа. Не только узнал, но и поделился с напарником дочери ее отвратительным поступком. Наверное, надеялся, что после этого напарника у нее не будет, это же Алеф, и он такой… Ника едва не взвыла. «Охуенный», как она однажды сказала по пьяни. «Благородный» – вот что просилось сейчас. А теперь он, оказывается, все знает про ее отъезжающую крышу, про готовность крушить и ломать, про…

– Он часто бил задержанных, – ровно продолжил Алеф, будто и не было перескока темы. – Перегибал. У него было прозвище в уголовной среде – Мясник, попасть к нему на допрос с высокой вероятностью значило выйти инвалидом. Не всегда, конечно. А только если шанс на невиновность был минимальным. Ложь Толя чуял просто удивительно. Может, поэтому, а не только по любви Ларису он особенно не прессовал.

Алеф вернулся к шкафу и продолжил убирать папки, так же аккуратно. Ника все же встала и начала помогать. Поймала легкую улыбку, что-то вроде «Не думайте, я вас не боюсь». Улыбнулась сама, но тут же глаза Алефа снова стали мрачными.

– Хорошим он был человеком или нет, неважно, работу свою мы знали. Провели беседы со всеми этими мистиками, ничего особенного не услышали, только про все того же Пса. Лариса же разыскала нам старую библиотечную книгу на французском, где была просто чудовищная легенда о Жеводанском Звере, знаете? Сейчас она довольно известная.

– Не очень, – покачала головой Ника. Алеф кратко пояснил:

– Франция, XVIII век, тихое графство – и тоже нападения непонятного чудища на жителей, больше сотни смертей. Везде пишут, что это был не то волк, не то гиена из зверинца, а Лариса нашла версию о духе, который скитается по миру с Темных веков и иногда пробуждается, чтобы напитаться кровью. Привела немало примеров, откопала даже байку об убийствах в русском пансионе для мальчиков, приплела туда, представьте себе, предков Марины… – Алеф поморщился. – Да неважно. Она ведь оказалась во всем не права. А друзья ее – ни в чем не виноваты. Вроде как.

Ника затолкала очередную папку в шкаф, места там уже оставалось маловато. Алеф придавил эту папку своей.

– Мы разрыли еще историю – про одного преподавателя. Вел он себя образцово, тоже все рвался нам помогать, а сам втихую синтезировал наркотики в университетской лаборатории, на продажу. Видимо, пробовал. И помешался. У него начались галлюцинации, голоса в голове говорили убивать, причем так, по-звериному: грызть, драть, ломать кости. Мы поймали его случайно. Прямо над трупом девушки.

– Наркотики сделали из него волка? – не поняла Ника.

Алеф пожал плечами:

– Ну или Жеводанского Зверя, мы ведь из-за Ларисы стали психованных искать, которые в такую чушь верят. Не знаю, что вам сказать. Когда была погоня по крыше, тот тип действительно двигался странно: быстро, скачками, на четвереньках, и рычал, и скалился. Но вот когда скрутили, сразу стал человеком: вопил, что не виноват, это все духи, одержимость… Сила у него откуда-то взялась нечеловеческая, хотя был доходяга, очкарик. Вырвался. Попытался впиться мне в глотку. В итоге Добрынин его подстрелил, да еще с крыши сверзнул. Я не смог помешать, понимал: Толька сам сейчас что зверь, и ничего с ним не сделать. Да и не могу сказать, что был против: слишком много жизней угробил. Молодых, Ника. Ребятам и двадцати не исполнилось, большинству.

– А точно он… – начала Ника, но Алеф прервал.

– После этого убийства прекратились. – Новая улыбка была совсем мрачной. – Или нет.

– Что вы имеете в виду? – Ника вздрогнула и опять глянула на шахматную фигурку.

Алеф наклонился, сгребая поближе сразу все оставшиеся папки. Ей в глаза он сейчас смотреть явно не хотел.

– Тольку убили через три дня. Нашли в парке возле дома. Растерзан, вот этот слон в руке, записка: «Зверь всегда будет с вами».

Он выпрямился, сунул папки в шкаф, захлопнул дверцу и заблокировал ее. Замер, глядя перед собой, поджал губы и наконец снова повернулся к Нике. Глаза блеснули.

– Дело требовали закрывать. Срочно. Потому что оно уже очень нашумело. Сразу начали говорить, что, мол, это инсценировка, Толе отомстили старые враги из криминальных группировок, это другое, жалко, нужно искать, но уже не в том масштабе. – Он прищурился. – Знакомо, да? А когда я попытался воззвать к совести нашего начальства и упомянул Жеводан, знаете, что мне сказали? «Выбирай: или у тебя будет хит сезона – диагноз вялотекущая шизофрения, или ты оставляешь все как есть, Тольку-то все равно не вернуть, а в главке хоть уймутся».

– И что вы выбрали? – Ника сглотнула. Она уже все понимала.

– Образование искусствоведа. – Алеф улыбнулся. Его глаза цвета лесного мха казались сейчас очень темными и злыми. – Фарфоровых пуделей. И никаких больше новогодних праздников, потому что мы с Толькой с детства отмечали их вместе.

Он прошел к столу и сел. Серая «выставка» криминальных фотографий за его спиной напоминала какой-то чудовищный парад призраков. Ника села напротив.

– А дядя Владя? – тихо спросила она.

– Он остался, – Алеф взял новую сигарету. – И думаю, теперь вы понимаете, почему мне так просто было вернуться «в обойму». – Он передумал, вернул сигарету в пачку. – И почему, как бы он там образцово-показательно ни орал на нас, он все еще не принимает настоящих контрмер. Его это все тоже не отпускает. – Алеф снова взял записку. – И у него память не хуже, чем у меня. Почерк один. С той запиской.

В ту минуту Нике остро захотелось поговорить с Марти. Сказать… что? «Прости, я могла ошибаться»? «А ты можешь достать мне образец почерка твоего ректора»? «Слышала о Жеводанском Звере»? Она не успела это придумать. Алеф тихо закончил:

– Как сейчас помню Толины похороны: стоит среди наших сослуживцев эта Лариса, посеревшая, худая, как галчонок. Трясется. Она положила на могилу розы, какой-то такой ослепительно белый сорт, который сама вывела, и сказала: «Он когда-нибудь и меня заберет». Я подумал, что она про своего духа. Но, может, про Добрынина? Вот и забрали.

Чем больше мы работаем, тем больше я схожу с ума. В результате села рисовать схему и обозначать на ней фигуры. Сестры «Онегины» Шапиро. Нагарин, «Извозчик без головы». Лариса «Персефона». Фредерик Самойлов. Пешки. Антон Навин. Конь. Учитель Дэна и капитан Добрынин. Слоны. Врач. Ладья. Не хватает немногих. А больше всего я боюсь, что, собрав черную половину доски, убийца захочет собирать белую. Или уже собирает? Где эти трупы?

10.02.2007. Саша

Привет, тетрадка! Ничего себе, я бросила тебя почти на полтора месяца! Прости, мне стыдно, я ведь правда тебя очень полюбила. Обиды тут, кстати, ни при чем: с девочками у нас все как-то наладилось после НГ, ну а с мальчиками и не портилось. Просто многовато учебы. Ну и шутка ребят про то, что меня «планетарий съел», не с потолка взялась. Я много провожу там времени, много узнаю разного и даже в универ это уже просочилось: пишу курсовую по космической фантастике. Такие дела. Спасибо Дэну, завалил меня книжками по любимым «Звездным войнам».

А вот свои книжки я все еще не пишу, поэтому расстраиваюсь. В этом мы с Аськой одинаково кислые, но у нее хоть музыка есть, а у меня ни фига, одни звезды. Смотрю на них каждый раз и прошу: а подкиньте сюжетец! Ну хоть какой-нибудь! Чтобы как раньше, сам пришел, а я только записала. Но нет.

Сегодня было «типичное утро взрослой Саши Пушкиной»: серое, промозглое, тухленькое, хотя февраль выдался вполне теплый, ясный, будто и весна скоро. Я долго просто лежала, смотрела в потолок и жутко жалела, что не завела собаку, когда все заводили. Вот был бы у меня кто-нибудь большой и лохматый вроде Обломова, запрыгивал бы каждое утро в кровать с призывом «Гулять, хозяйка!» Или хотя бы маленький, скромный, похожий на плюшевую игрушку, как Аськин Рублик. Он еще и компактный, видимо, карликовой породы просто, а не щенок, как она думает. Но нет, мама собаку завести не разрешила. Потому что у нас кот, Турич, усатый, матерый и презирающий всех, кроме нее. В мою комнату Турич даже не ходит, мама считает, что это из-за «собачьего духа», которым я вечно пропитываюсь, побывав у друзей в гостях. Не знаю. Но собаку хочу. Когда-нибудь.

Пока заставляла себя отлепиться от кровати, вспомнилась школа. Я тогда легко вскакивала в семь, в то время как ребята клевали носом. И это не «Онегин, я была моложе», скорее дело в том, что я шла на уроки, зная: меня ждут друзья, и я отлично проведу время. Сейчас по-другому. В универе все сложнее, унылее. Впрочем, это не мешает мне иногда любить утро. Например, когда папа, уходя на работу, оставляет на плите турку вареного кофе.

Как сегодня. Никто не варит кофе лучше, чем он. Научился в Южной Америке, когда ездил изучать вымирающих животных. И каждый раз эта его маленькая керамическая турочка с «индейской» росписью как бы говорит мне: «Ты не одна».

Сидя у окна с чашкой, Саша не могла избавиться от странного воспоминания. Связано оно было не с кофе, не с папой и не с животными. С этим воспоминанием она проснулась, и было непонятно, зачем сейчас, спустя почти полгода, оно вдруг вернулось. Но так бывает: в ухо может попасть вода, а в мозг – образ из прошлого. Ненужный, мешающий, но не желающий вытряхиваться. Воспоминание не было совсем уж неприятным, но горчило. Как кофе, который сейчас обжигал горло. И если подумать… оно откликалось на Сашино нынешнее настроение. Или все-таки было его причиной?

Задумавшись, она придвинула поближе одну из старых тетрадей со сказками, так и не заполненную до конца. Пробежала глазами убористые строчки и бесцельно уткнулась взглядом в чистый лист. Писать не выходило. Никак. Издатели над ней, видимо, сжалились: перестали выспрашивать, попросили только связаться, когда что-то появится.

Вот оно. «Что-то появится». Пока Саше казалось, что появляются одни печали. И что понять это можно было еще летом.

После кошмарной презентации, где мы узнали об эпидемии, у нас с Асей было еще несколько встреч с читателями. Мы исправно туда ходили. Не хотелось, вообще было все равно, что делать, как жить. Но редактор пихала нас везде, где можно, и утешала: «Все будет хорошо, девочки. Отвлекитесь, девочки. Потом будете жалеть, девочки». Сейчас, слушая лекции по издательскому делу, я понимаю, что и правильно: авторов-истеричек вроде нас надо нежно подпинывать в нужном направлении, а то они могут ныть вечно. А тогда казалось, она просто черствая. Да и это была жуткая ерунда – отвечать на одни и те же вопросы про вдохновение, врать про то, какие мы гениальные и творческие. Впрочем, возможно, за меня говорит просто лень.

Однажды нас позвали на вручение какой-то премии. Мероприятие было дохлое, и Ася, совсем психанув, сбежала через полчаса, что-то наврала про сестру. А вот я не успела: наша надсмотрщица ко мне подсела и начала громко, на ползала, мечтать, что когда-нибудь и мы с Асей будем лауреатами и она будет страшно горда держать в руке статуэтку в виде балерины, танцующей на раскрытой книге… Тем временем на сцену вышла очередная жертва славы – неопределенного возраста, скорее всего, к тридцати. Она была похожа на женскую засушенную версию Левы: темноглазая, волосы густые и пышные, рыжеватые, падающие на глаза. И ходила так же уверенно, быстро, только вот украшений было слишком много: крупные серьги, колье, широкие браслеты, перстни. В общем, увешанная, как чахлая елка, странненькая тетка. Она сказала слова, мало отличающиеся от кучи других. Взяла балерину и пошла на место. От всего этого повеяло почему-то особой безнадегой. И я сделала себе зарубку:

«Вот, Саш. Это тухлое будущее, которого ты не хочешь. Когда тебе будут вручать премию, ты явишься со стаей красивых собак и, пока ты сходишь на сцену, собаки побегают по залу, всех облизывая и сея вокруг милоту».

Саша забыла о той писательнице вмиг и не собиралась вспоминать. После презентации они с Натальей Петровной забежали в буфет и выбили стол на летней веранде. Тут было уютно, все в цветах, но цветы не слишком воняли: между ними кто-то рачительно посадил мяту и базилик. Саша расслабленно села, придвинула к себе чашку кофе, отрешенно начала слушать, что там затирает Борицина. Что-то про «модные жанры», про нехватку книг для подростков и молодых взрослых и еще «терапевтичных» текстов.

– Это, Сашуль, – ворковала она, – когда читаешь, и не только хорошо становится, не только за сюжет волнуешься, но еще как-то на себя его переводишь. Проблемы свои по-новому видишь, все такое…

Саша вспомнила Чайку и понадеялась, что не краснеет. Ни на одной встрече она ведь не призналась, почему написала эту историю. А ее выделяли. Выделяли, тыкали пальцами разные сюжетные элементы, тыкали с таким жадным любопытством, будто что-то чувствовали. Может, и чувствовали. Люди же не тупые.

– Что думаете, Сашуль? – позвала Борицина. От обращения свело зубы.

Саша не думала, в голове ее в последние дни жила ну разве что одна история – про крысу и хорька, которых заперли в злом черном замке. Та самая. Похожая на рассказ, позже написанный Кириллом. Саша этой сказки боялась, потому что не знала, чем кончится. Отвечать, к счастью, не пришлось. Над ухом раздалось мягкое хрипловатое:

– У вас случайно не свободно?

– Садитесь, конечно! – Саша ответила, не поворачиваясь, спешно, просто надеясь, что теперь-то от нее отцепятся. И удивилась, когда Борицина – долговязая, белобрысая, громкая – вдруг подскочила, оправила пиджак и приветливо оскалилась:

– Оксаночка, здравствуйте! Ну что, вы рады? Сашуля, Сашуля, какие люди!

Саша обернулась и сразу узнала «чахлую елку». Та аккуратно села, посмотрела в свою чашку и, ставя ее на скатерть, равнодушно ответила:

– Да… красивая статуэтка.

– Не удивляюсь, рада видеть вас здесь. Вы колдовская! – Наталья Петровна подмигнула густо подведенным глазом и шутливо предложила: – А дайте следующую книгу нам, а? Мы своих авторов любим! Пашка так мечтает с вами посотрудничать!

Женщина скривила губы, но не презрительно, а скорее горько. У Саши возникла странная мысль, что для нее это предложение – как для загнанной лошади предложение сделать еще забег. Оксана, точно подтверждая догадку, устало покачала головой.

– Не-а, финита. Я не буду больше писать. Дорогу молодым.

К моему ужасу и стыду, Борицина тут же раскудахталась: запричитала, что Оксана Леонова незаменима, непобедима, нетленна, что она не может вот так взять и лишить взрослых, у которых и так-то ни одного лишнего повода для радости, своих замечательных остросюжетно-любовных романов на исторические темы. Как же обещанная вольная интерпретация Клеопатры и Цезаря? А готическое переложение «Прекрасной Мелюзины»? А вот то, про писательницу Олимпиаду Шишкину, которая «пыталась не дать Карамзину и прочим авторам-мужикам ее затмить и пробивала путь всем писательским девчоночкам»? Не напишет Оксана? Да Наталья Петровна, пойдет с ней судиться за моральный вред, и далее, далее… «Чахлая елка» мешала кофе, ничего не отвечая. Мне, вот ужас, хотелось стукнуть Борицину. Наконец, о радость, ей кто-то позвонил. И вот она уже унеслась в издательские дали, ну а «юное создание», то есть меня, сбыла с рук на руки случайной соседке: «Ну вы же писатели, вам есть чем поделиться, обменивайтесь опытом!»

Я осталась сидеть с Оксаной и зачем-то сказала ей: «Извините», а она кивнула и улыбнулась так, будто поняла все, что я чувствую. Буфет потихоньку пустел, становилось спокойнее. Леонова все молчала, а потом…

– Александра, хотите штруделя? Говорят, он тут вкусный, а я со вчерашнего дня ничего не ела. Вроде до лампочки церемонии, а есть перед ними всегда перестаю.

Саша так удивилась, что писательница запомнила ее имя и вежливо обращается на «вы», что сглупила: молча кивнула. Леонова не обиделась, поднялась, прошла к стойке, быстрая, но плавная. Вернулась она с тарелками, на которых лежало два больших куска слоеного яблочного пирога, политого сливками.

– Правильный штрудель, конечно, с ванильным соусом. – Леонова улыбнулась. – Но и так неплохо. Вы не спешите домой? Творить новые сказки?

Дома Сашу не ждет ничего, кроме новостей. К тому же «обменяться опытом» со звездой литературы могло и впрямь оказаться полезным, ну вдруг? Так что Саша покачала головой, попробовала кусочек десерта и, спохватившись, удивленно спросила:

– А вы что, меня знаете? Наталья Петровна ведь нас не представила особо.

– Вы и ваш соавтор написали замечательную книгу, разве нет? – В глазах Леоновой впервые появилось какое-то оживление. – На нее была пара рецензий в хорошей такой, крепкой периодике, которой я доверяю.

Саша смутилась:

– Ну, так говорят, что замечательную. Не знаю насколько.

Леонова вдруг рассмеялась:

– Моим племянникам она тоже понравилась. А у них вкус лучше, чем у меня.

И она, задумчиво глядя на улицу, отпила кофе. Да, она хвалила «Сказки…» искренне… но грустила. Саша это ощущала. И, может, поэтому окончательно решила еще чуть-чуть посидеть. Прической Оксана напоминала Леву, любовью к вырвиглазным украшениям – Марти, а тихим мягким голосом – одновременно Дэна и Асю. Саша скучала по друзьям. И тянулась хотя бы к частичкам их образов.

А еще эта Оксана была крутая. Борицина все время заливала нам с Асей, что она самородок: ни конкурсов, ни литинститута, ни знакомых редакторов – и сразу бестселлер. Книги обожаемы читателями, их экранизируют и переводят, позиционируют ее как «Русская Филиппа Грегори, не забывающая о глубинном нерве Достоевского и Толстого». Я не так чтобы люблю всех этих трех авторов, но если смешать их и еще добавить своего, получается правда круто. Сейчас Оксана вроде вообще бомба, и «Аргус» мечтает ее переманить. Но конкуренты платят больше. Я читала ее романы. Вот только фотки на обложках всегда черно-белые и мутные. «В цвете» я увидела ее впервые, поэтому даже и узнала не сразу. Будто она от кого-то пряталась.

– А вы что, правда больше не будете писать? – осторожно спросила Саша. Так и хотелось добавить: «У меня похожее ощущение».

– Время выходит, – вяло и рассеянно ответила Леонова. – Историкам еще и сложно: в какой-то момент все мы понимаем, что жизнь состоит из повторяющихся сюжетов и типажей, и это начинает раздражать. Вдобавок… – Она поморщилась. – Тошно уже от собственных ехидных морд на обложках. От успеха. Да от всего.

Ехидных? Саше Оксана с обложек казалась скорее печальной. Но, решив не спорить, она задала другой вопрос:

– Почему вы там всегда черно-белая? Ну, на книгах?

Оксана некоторое время смотрела на нее, болтая ложкой в полупустой чашке, а потом равнодушно произнесла:

– Да потому что я и есть черно-белая. Уже давно. Просто скрываюсь.

Пошутила? Или намекнула, мол, «Привет, я в депрессии»? Саша шутку не поняла и не стала даже вид делать. Леонова вздохнула.

– Наверное, это со всеми случается из-за возраста или еще чего-то. Выцветание. И ничего уже не радует – даже любоваться своими портретами на дверях автобусов, как Кэрри Брэдшоу в сериале «Секс в большом городе». – Она спохватилась. – Помните? Он вроде не очень старый.

Саша стушевалась: «Секс в большом городе» был не ее темой. Марти с Никой и даже Аськой тащились с четырех героинь, обилия сальных шуток и постельных сцен, а вот Саше хватило одной серии. Она лаконично ответила:

– Он никогда мне не нравился. Но знаю.

Леонова помедлила и осмотрелась с задумчивым видом.

– Слушайте, можно я покурю? – спросила она. – Тут не запрещено.

Получив согласие, Леонова достала пачку «Captain Black», Саша про себя отметила, что это любимые сигареты Марти и Левы – ядреные, мужицкие и мегадорогие.

– Будете?

Саша спешно отказалась. Леонова задымила; столик тут же окутался терпкой вишневой завесой, отгородившей весь остальной мир. Саша наблюдала за ней и думала о каком-то книжном персонаже. Только вот о каком?

– Вы на одну мою подругу похожи, – задумчиво сказала наконец Оксана. – У меня их было много, друзей. Это сейчас никого нет.

– Никого? – удивилась Саша.

Оксана покачала головой.

– Все разбежались. Хотя была классная компания. Отвязная, ну, думаю, сами понимаете: историки. Юные, любопытные, немного злые… и мечтающие открыть об этом мире всю-всю правду.

Саша улыбнулась. Хорошее описание.

– Забавно, – Оксана, может, даже с собой говорила, а не с ней. – Собираю все эти статуэтки, – она кивнула на сумочку, висящую на спинке стула, – и задаюсь иногда вопросом, а стоило ли это того. Правильно ли все. А потом читатель какой-нибудь пишет – и меня отпускает. Глупость какая-то.

– Почему глупость?! – возмутилась Саша. Читатели пока не писали ей писем, явно не зная адреса, но ей это казалось в целом милым. – И про что вы вообще? Что «стоило»? Ваши друзья вас, что ли, бросили из-за книжек?

Неприятно было такое спрашивать: вспоминался Макс. Вот сейчас Оксана как скажет: «Они мне завидовали», как станет тошно, что хоть вешайся…

– Да, конечно. – Оксана кивнула, затянулась глубоко и медленно, опять выдохнула. – Они же решили, что я паршивая овца и со мной лучше не общаться.

Саша ничего не поняла, а Оксана с таким апломбом это сказала, словно это было что-то очевидное из предыдущих фраз. Как бы, блин, потактичнее уточнить: «В смысле?»

– В смысле? – ничего изобрести Саша не смогла и постаралась хотя бы не округлять глаза. Уж что-что, а поддержку от своих она всегда получала, даже Макс хорошо держался. Ну, более-менее.

– В смысле, повторю, извините, – Оксана вздохнула, видимо, поняв, что тумана напустила больше, чем дыма. – «Историки. Юные, любопытные, немного злые… и мечтающие открыть об этом мире всю-всю правду». И тут я, едва ли не лучшая на курсе, начинаю писать романы, в которых позволяю себе откровенно привирать. О том, что у Марии Антуанетты была воображаемая подруга из Дивного Народа. О том, что Джоанна Английская, сестра Ричарда Львиное Сердце, любила младшего брата врага – султана Саладина, ну а сам Ричард был весьма неравнодушен кое к кому из французских королей. – Глаза ее блеснули любовью, это была любовь автора к персонажам, и у Саши почему-то защемило сердце. – Да много о чем. На самом деле… – Оксана даже засмеялась… – Все это и не вранье. Это просто неподтвержденная правда: вещи, в пользу которых можно найти свидетельства, но они не будут железобетонными. И может, как раз то, что я даже не лгала, а выбрала неподтвержденную правду, не боялась ее, моих друзей и бесило. Они-то писали научные статьи, пачками, а я ударилась в книжки.

– Ну и правильно! – выпалила Саша, поспешив уточнить: – Правильно ударились! Статьи – это же…

Она спохватилась, вспомнив, что «академические мечты» лелеет Левка: периодически пишет материалы о своих исследованиях, – тяжеловесно, замудренно и вполовину не так увлекательно, как его же рассказы в стиле «Пролил я тут на себя одну колбочку…» Оксана опять рассмеялась и одарила ее теплой улыбкой.

– Саш, ваша поддержка прямо чувствуется, спасибо большое. Но, наверное, там у нас правда получилось не очень красиво. Я, как всякий начпис, требовала от бедных друзей внимания, все совала и совала им рукописи. Они либо не читали из-за загруженности, либо начинали нудно рассуждать о «фактах из источников, которые говорят другое», и мы ругались. Я все чаще обзывала их зашоренными. Они все чаще говорили, что я ненормальная, обманщица и все такое. Что читателя нужно воспитывать, а не развлекать либо уж воспитывать, развлекая, без всяких пошлостей вроде постельных сцен! – Саша смутилась, когда Оксана так махнула кулаком, будто готова защищать постельные сцены в бою. – Извините, Саш. Но мне правда до сих пор очень обидно. Меня даже наши профессора – люди советские, вроде бы еще более зашоренные – читали и хвалили, а друзья начали потравливать, тихонько так. Это потом я поняла, что возраст многое смягчает, терпимее делает. У педагогов – так точно.

Саша кивнула и задумалась. Что могло бы заставить ее «потравливать» друзей? А друзей – ее? Они, конечно, серьезно полаялись, читая прощальную запись Макса, но уже скоро как ни в чем не бывало списывались, созванивались, виделись, конфеты вон друг другу дарили. А тут какой-то ужас. Может, и прав Левка, говорящий, что «в целом научная сфера – как консервная банка со злыми селедками. Лучше иметь оттуда выход».

– Я сильно обозлилась, когда осталась одна, – продолжила Оксана грустно. – Вот тогда и начались мои… – Она помедлила. Выпустила несколько колечек дыма. – Не сочтите меня психованной, но тогда начались мои внутренние диалоги. С самой собой, с демоном, с ангелом – не знаю. В общем, этот кто-то подначивал меня, чтобы я, раз все рвется в отношениях с людьми, на них плюнула. Что пора печься о себе, о себе любимой да талантливой, ну а он уж обо мне позаботится. Тогда я и отправила первый роман – злющий, грустный, магический, как раз про Марию-Антуанетту, – в издательство, которое нашла в интернете первым. Взяли. Ну а дальше все как-то пошло в гору, и вот я тут. – Смех был невеселым. – Без семьи, без друзей, зато с дорогим куревом. – Она махнула упаковкой «Капитана». – И порой все хорошо, а порой, знаете, вместо голосов в голове ужасно хочется послушать Серебряного Слона. Умного советчика.

Слон. Саша чуть не подавилась. И она, эта литературная дива, вся такая успешная, туда же! Все хотят себе этого слона, вместо того чтоб думать своей головой! Оксана, неожиданно оживившись и словно разом выкинув из мыслей противных друзей, с энтузиазмом заговорила:

– Знаете, это моя любимая сказка! Такая отчаянная, нежная! А любовный треугольник? Он очень живой. Дурачок Принц, темная Госпожа, верная Чайка…

Саша отвела глаза, покусывая губы. Да уж, треугольник живее всех живых. И сама история – никакого «долго и счастливо», сплошное «долго и горько». Саша все еще гордилась этой сказкой. Но одновременно мучительно ее стыдилась.

– Я рада, что вы оценили. – Ну нужно же было как-то отреагировать. – Она непросто мне далась.

Леонова поглядела на нее сквозь дым, съела кусок штруделя и вдруг тепло улыбнулась. Догадалась о чем-то? И молчит. Исполненная непонятной благодарности, Саша тоже решила поддержать ее и осторожно спросила:

– А вы не думали новых друзей завести? Среди писателей? Вы же крутая.

– Ох, сложно это. – Оксана окинула рассеянным взглядом собравшихся за столами, Саша тоже. Узнала еще нескольких авторов-лауреатов из другой номинации. Те смотрели кто в тарелки, кто друг на друга и не замечали мира вокруг, одна девушка демонстративно отвернулась, поймав Сашину улыбку. – В авторском мире еще как бывает дружба, и любовь бывает, и много чего, но бывает и самое настоящее «человек человеку волк», потому что некоторые упорно не понимают: книжки – это не марка сока или горошка; выбрав одного автора, читатель совсем не обязательно будет игнорировать других. Скорее тут как с конфетами: попробовал одного производителя – да, понравилось, но вот же еще красивая упаковочка и название, а вон еще, еще, рядом лежит, и рука уже тянется, и вот этой первой марочки я конфет тоже еще возьму! – Саша невольно захихикала, Оксана тоже, нацепила на вилку очередной кусок штруделя и закинула в рот. – Мы должны приманивать читателей друг к другу. А не перетягивать, как героини той притчи. Вот тогда всем будет хорошо. Нет, конечно, есть и однолюбы, обожающие, например, только Кинга, только Мураками, только Донцову или Громыко… в каждом жанре есть. Но большинство другие. Им хочется много, много разных историй. И не пускать читателя к своим коллегам – это оставлять его голодным. Но именно из-за страха, что читателя у тебя уведут, дружба у многих авторов и не клеится. Хотя жаль.

Саша улыбнулась, забыв про вредную девушку за соседним столом. Хорошо ведь прозвучало, душевно. Даже злость на Борицину прошла: общаться с Оксаной все больше нравилось. Правда, хорошая тетка.

– Вообще… – Улыбка Оксаны снова померкла, стала неестественной. – Был у меня в творческой среде друг, Саш, и хороший. Но больше нет. И это еще одна причина, почему я пока не нахожу в себе сил на новые книжки. И премии не рада.

– Почему «был»? – Саша опять вспомнила L., тяжело сглотнула и услышала то, чего слышать очень не хотела.

– Умер. Его недавно убили. В туалете самолета, представляете, слухи ходят один отвратнее другого, но я почти уверена, что все просто. Чокнутый фанат какой-то нашелся. Или наоборот, моралист головного мозга.

Она затушила сигарету в пепельнице – с такой силой и ненавистью, будто ломала неизвестному человеку спину. Саша аж вздрогнула: движение все еще было плавным, каким-то змеиным… Змея. Змея из «Маленького принца». Вот кого напоминала ей Оксана.

– Моралист? – переспросила Саша. – Ваш друг неоднозначные книги писал?

– Хуже, – Оксана низко хохотнула, на миг превратившись из Змеи в Атаманшу. Из «Бременских музыкантов». – Фред снимал эротические фильмы. Да и порно иногда. Нет, бывал у него и простой артхаус, обычно со всякими мифическими сюжетами, и все в основном не на русский рынок… но думаю, вы поняли.

– Ничего себе. – Саша поерзала. – Совсем не моя тема. А он что, снимал… и по вам?

– Нет, мои истории для него были слишком сюжетными. – Оксана задумчиво погоняла по столу сигареты. – Хотя на текст о Джоанне Английской он, конечно, засматривался, там много страсти и боли, да еще эти подавляемые порывы Ричарда, м-м-м, отличная почва. Но увы. Не успел. Хотя кое-что вы, кстати, угадали!

И снова она задымила, а Сашу взяла такая грусть, что даже захотелось все-таки стрельнуть сигаретку. Впервые в жизни. Пусть вредно. Вишневый запах теперь ассоциировался у нее с горем, с чем еще? И с неопределенным ожиданием: а вернутся ли твои друзья, когда чужой уже погиб?

– Он был знакомым моего первого редактора, и однажды тот пригласил нас всех на дачу, на шашлыки, вот там-то мы и спелись. – Оксана, похоже, поняла, что Саша не против послушать. А может, поняла и что-то еще. – Фред как раз что-то отснял во Флоренции и захотел отдохнуть на родине. Он мне приглянулся: вы подумайте только, голубоглазый смуглый брюнет, весь в белом, как с картинки. Ваша Наташа, – видимо, она имела в виду Борицину, чуть сморщила нос, – меня всеми правдами и неправдами отгоняла, мол: «Это Самойлов, он вечно в себе, он ни с кем не общается». Но я к нему все-таки подошла. Хотела сначала просто похвалить его фильмы, но вместо этого, услышав, что он там обсуждает с Пашей – тоже вашим, кстати! – нагло так сказала…

Саша ждала. Леонова даже захихикала, явно вспомнив что-то забавное.

– Фред перебрал и поносил Паше современных авторов на чем свет стоит. Мол, ну вот не умеют, не умеют они писать качественное порно! И эротику! И вот это все! Не чувствуют, не понимают, все такое… и тут, внимание, вылезаю я, многозначительно подмигиваю и выдаю: «А у меня в книжках вот хорошая эротика есть!» Паша, конечно, попытался все замять, но Фред в меня вцепился, мол, докажи, докажи. – Оксана дернула худым плечом. – А я, не будь дура, доказала, с собой у меня как раз была рукопись про… что же там… а вот, про Влада Цепеша и жену, которую я ему придумала, и там фоново шла еще линия Мехмета Завоевателя и Раду Красивого, в общем, эротика на любой вкус. – Саша округлила глаза. – Да господи, что ж вы такая невинная, не в упрек будет сказано! – Оксана сама от себя отмахнулась. – Простите. В общем, вот примерно так мы с Фредом и спелись. И тогда же я услышала от него красивые слова, которые меня очень поддержали. – Она помедлила. – Может… и вас поддержат, Саш? Я, может, путь уже не продолжу, но у вас-то он еще длинный.

– Что за слова? – тихо спросила Саша. Почему-то у нее чаще забилось сердце. У Оксаны, может, тоже: она приложила руку к груди. Ее голос снова стал ниже и хриплее.

– Мир все чокнутее, все быстрее. В нем удешевляются все производства, включая производство чувств. Бороться с душевной атрофией. Быть врачами для зрителя и читателя. Вот чего им не хватает. Мига, трепетно застывшего перед вечностью, Маленькой Жизни, бесстрашно глядящей в глаза Большой Смерти. Вот на что смотрят. Вот чего ищут. И каждая маленькая жизнь очень ценна. А еще берегите свою собственную.

Они молчали долго. Не минуту, но половину точно. Оксана вяло доковыривала штрудель, скорее ломая его, чем поедая. Саша с усилием стряхнула наваждение.

– Он так и сказал? Последнее? Будто чувствовал что-то.

– Будто, – вздохнула Оксана. – Хотя ему довольно много оставалось, это же несколько лет назад было, мы потом еще общались, летали друг к другу в гости… – Она отодвинула тарелку. – Но да. У меня такое же чувство возникло. И еще голос вот тот, в моей голове, помните? Так он тогда вкрадчиво сказал мне: «Было бы это еще так просто – беречь! Обычно либо ты, либо тебя».

И почему я о ней сегодня вспомнила, об этой Оксане? Может, потому, что плакала вчера вечером. Я и тогда плакала, как с премии пришла. Папу всполошила, он меня утешал, дурачок: «Ну ты чего, и тебе еще вручат, какие твои годы». А я правда не могла объяснить. То ли было жалко красивого брюнета с голубыми глазами, то ли про Макса я думала, то ли про ребят во Франции. Но я плакала и злилась, и вчера (но по другой причине), а сегодня проснулась пустая, в смысле… пока не увидела кофе на кухне, как-то совсем было беспросветно.

Скорее всего, дело в Нике и этом ее мужике, по описанию похожем на рыцаря. Как ни странно, в них. Она побьет меня, если решит это прочитать, но мне их жалко и за них страшно. Это же чудовищно – так жить и работать. Пытаешься помочь людям – получаешь по морде, не пытаешься – сам себя ешь, потому что пытаться – уже рефлекс. Вспоминаю школьные разговоры про «адских ашек», про «ментовских волчат» и наконец понимаю, почему так было и почему сейчас они обе – и Марти, и Ника – выросли дергаными, резкими, так много матерятся и так себя не берегут. Они, похоже, все такие. Вчера, кстати, встретила одного жуткого совершенно, чокнутого типа, с которым они бы точно спелись.

Теперь Сашу связывала с парком тайна, делавшая все светлее: планетарий. Так что она все чаще возвращалась домой узенькими аллейками, мимо уединенных скамеек и цепочек фонариков, наблюдая, как это все оживает: ярче разгорается, покрывается свежей краской. Обходила она только аттракционы; там по-прежнему жила Смерть, с которой не хотелось встречаться. В остальном это были приятные прогулки.

Не забыла она и оленя. Тот оставался тусклым, страшным и несчастным, но, проходя мимо, Саша утешительно гладила его по носу. Казалось, он вот-вот откроет глаза, и соскочит с помоста, и начнет прыгать вокруг, спрашивая: «А меня? А меня когда? Когда почистят? Когда починят?» Так что и в тот день Саша спешила к рогатому грустному другу, думая об остальных друзьях. После универа они с Асей и Марти натрескались еды из нового маковского меню: сырных треугольничков и жареных креветок. Было здорово, никто не хмурился, и только запись Ники свербила в памяти холодной длинной занозой. Саша посматривала на Марти. Та, несомненно, знала обо всем этом даже больше, чем Ника оставила в Сокровище. Но спрашивать было себе дороже, можно было нарваться на «Извини, это конфиденциальная информация». Не детское «секрет», а именно так, взросло и солидно. Хотя суть особо не менялась. Так что Саша ничего не спросила и насладилась вечером как могла. А с Никой пообещала себе поболтать отдельно.

С этими мыслями она и приближалась к фонтану, но остановиться пришлось на довольно приличном расстоянии. Около оленя кто-то стоял, и даже спина этого кого-то выглядела неприветливо. Мужчина, высокий, русый, плечистый, в старомодном дымчатом пальто с жестким воротом. Незнакомец не двигался, держался очень прямо и неуловимо напоминал внезапно выросший здесь монумент. Саша замерла в смутной тревоге: раньше она почему-то вообще не встречала у фонтана людей. Что делал тут этот тип? Что, если инспектор какой-то муниципальный? Сейчас вот осмотрит оленя, махнет презрительно рукой, да и напишет в бумажке: «Сносить, реставрации не подлежит».

Под ногой хрустнул гравий; незнакомец обернулся – так резко, будто в последний момент удержался от не просто поворота, но броска. В руке он еще и держал трость с набалдашником в виде головы какой-то монстроуродины. Химера? Горгулья? Необычная, явно дорогая вещь, у бабулек не такие палки. Саша сощурилась, приглядываясь и врубая логику. Так. Нет, такие выпендрежные упакованные типы не гуляют по запущенным паркам и не работают в муниципальных службах. Куда чаще такие типы пафосно курят за рулем дорогих машин. А тут и взгляд был соответствующий – острый, презрительный. Ни капельки любопытства, точно на дорожке рядом прыгает воробей, а не замерла в нерешительности молодая интересная девушка. Незнакомец отвернулся так же быстро, как и уделил Саше свое небрежное августейшее внимание. Та поморщилась, собиралась уже уйти, решив навестить оленя завтра, когда ее вдруг окликнули:

– Эй! Вы! А ну подойдите-ка!

Саша повертела головой, но даже убедившись, что обращаются к ней, осталась на месте. Мало того что подобные дяди – 40+, ледяные, холеные – в принципе всегда производили на нее отталкивающее впечатление, так этот не удосужился даже сказать «пожалуйста»! Да и у парка была в прошлом не лучшая репутация, а нахмуренные брови и стылые глаза незнакомца свидетельствовали о его дурном настроении. Подойти к такому в безлюдном месте? Нашел идиотку. Мощная трость, которой при желании можно было проломить череп, тоже не делала ее обладателя привлекательным собеседником.

Может, незнакомец прочел ее мысли, может, просто вспомнил наконец о вежливости. Выражение его лица чуть смягчилось, и даже голос стал потеплее:

– Я вас напугал? Извините. Можете не подходить пока, я все понимаю.

– Благодарю за разрешение, – прохладно отозвалась Саша.

Вышло грубовато. Но незнакомца это не задело, или что-то просто занимало его сильнее, чем хамство «всякой обалдевшей молодежи». Все с тем же спокойным, уже не таким хмурым видом он спросил:

– Скажите, а вы случайно не живете здесь?

Тон все-таки был «Отвечай, холопка». Да и вопрос сомнительный, на такое даже дошколята давно не ведутся. Саша скрестила на груди руки, фоново думая уже о практичном: куртка у нее яркая, светло-бирюзовая. Если бежать, будет приметно мелькать среди деревьев. Ника вроде говорила, в таких случаях верхнюю одежду лучше сбрасывать.

– А что вам надо? – Впрочем, пока Саша никуда не бежала. Просто взялась за молнию, начала ее теребить. – Вы кто, чтобы такое спрашивать?

Тут он сделал навстречу несколько шагов, плавно опуская руку в карман. Пистолет? Заточка? Саша попятилась, сделав одновременно две вещи: все-таки рванув молнию вниз и выставив вперед сумку. Все зря: ей лишь показали удостоверение. Странное. На Никино не похожее, с другим гербом. А Саша все стояла, чувствуя себя конченой лохушкой: сумка в руке подрагивает, под тонкую кофточку лезет сквозняк…

– Не бойтесь, прошу вас, мне очень жаль, что так вышло. – Проследив за выражением ее лица, незнакомец мирно улыбнулся и даже наклонил голову в подобии поклона, после чего повторил написанное в «корочке»: – Иван Рыков. Прокуратура Российской Федерации. Следственный комитет.

– А… – только и смогла сказать Саша.

Мужчина убрал документ, а потом, посмеиваясь, сделал вовсе странное: лениво вытянул грубую обветренную руку, поймал «собачку» на Сашиной куртке и потянул чуть вверх, но только до середины.

– Дальше сами, ладно? Продует же. – Он опять отступил, точно уверенный, что так-то Саша сразу успокоится. – Так вы местная? Здесь живете?

– Да… то есть нет. В доме, а не в парке! – сбивчиво объяснила Саша, уже совершенно ничего не понимая. От незнакомца странно пахло, не то чтобы неприятно, хотя… хотя… – А что?

Он вздохнул и почесал темно-русую щетину. Ветер снова донес этот запах до Сашиных ноздрей. Водоросли. И что-то такое сладковатое, но нехорошее, вроде мяса, куски которого зачем-то соединили со жженым сахаром. Не так чтобы сильно, но…

– Судя по тому, как вы на меня реагируете, видимо, ничего.

И опять недовольный тон – будто ему что-то должны. Саша сморщила нос, но спохватилась. Да блин, возможно, сотрудники прокуратуры в принципе убеждены, будто все им что-нибудь должны или в чем-нибудь перед ними виновны. Ника такое говорила. Усмехаясь этой мысли, Саша поинтересовалась:

– А как я должна реагировать? – Не удержавшись, она добавила: – Мне мама вообще не велела говорить с незнакомцами. Лет пятнадцать назад, а я до сих пор слушаюсь.

Следователь покосился на нее уже кисло, не стал выискивать ответа на остроту. Видимо, сделал какие-то выводы. В голову от раздражения лезли идиотские идеи: может, показать ему язык и все-таки убежать? Не погонится ведь, у него вид «Я так крут и так занят, божечки!» Но решиться на эту слабоумную выходку Саша не успела: следователь прокашлялся, кинул рассеянный взгляд на оленя и наконец пояснил:

– Понимаете, мне нужно попасть на место, где приблизительно десять лет назад убили ребенка. Я живу и работаю в центре, эти районы мне незнакомы, а материалы дела… их еще даже не подняли из архива. В общем, хочу осмотреться до того, как нагрянет команда идиотов с собаками и камерами. А она нагрянет, потому что тогда, как мне кажется, недоработали. Поможете?

Саша заколебалась. Хотя вредный тип опять пытался быть вежливым, он катастрофически ей не нравился. Но по крайней мере… не маньяк? Вдобавок Саша вовсе не была точно уверена, что если она его пошлет, он не сможет ее арестовать. Да и вообще, в каком-то смысле он ведь был Никиным собратом. Или?..

– Да, я знаю это место, – решилась Саша. – Я там в детстве гуляла… Это недалеко.

– Я был бы благодарен, – сохраняя каменную физиономию, ответил следователь.

Саша обозвала его про себя чурбаном и первая зашагала по дорожке.

На самом деле с каждым шагом злилась она чуть меньше. И уже понимала, что не просто так согласилась показать горку. Ей в глубине души хотелось посмотреть, как работает настоящий сыщик. Все-таки это интересно, а прогнать ее противный тип уже не мог. Видимо, не наигралась она в детстве в детектива, все куклы, куклы. И да, можно будет сказать Нике и Марти: «А вот дядя из прокуратуры меня на место преступления взял, так что хватит выпендриваться. Хочу лучше знать, что вы там творите».

– Вот здесь. – Саша остановилась на детской площадке. – Эта горка по-прежнему стоит, ее только сверху покрасили. Видите ржавый остов?

Следователь подошел ближе и коснулся облупившейся краски.

– Про этого мальчика, – наблюдая за ним, тихо начала Саша, – говорили, что он был какой-то злой. Со всеми дрался. У него мама была… ну, легкого поведения. А он ее не давал оскорблять другим детям. Ну, по крайней мере, я это потом слышала от кого-то из соседей. Это, конечно, может быть неправда.

Широкие пальцы следователя продолжали водить по ржавому металлу, обстукивать его, словно в поисках тайных ниш, царапать ногтями. Взгляд казался стеклянным. Саша даже не была уверена, слушают ли ее. И что вообще за странные действия?

– Где лежало тело? – поинтересовался наконец он, бегло обернувшись.

Саша слегка пожала плечами.

– Я точно не помню. Я же маленькая была. Кажется, милиция здесь суетилась. – Она указала пальцем чуть левее места, где стоял следователь. – Наверное, тут и нашли.

– Благодарю.

Он подошел, теперь зачем-то ковырнул землю тростью. Саше показалось странное: уродливая тварь на набалдашнике сверкнула глазами, но, скорее всего, это была искорка света или отразившая свет снежинка. Саша моргнула. Следователь уже наклонился и стал сначала разгребать снег, а потом клочьями рвать прошлогоднюю траву.

– Что вы… – начала Саша, у который были немного иные представления о методах ведения расследований.

Но он уже опять выпрямился и обернулся, в этот раз плавно, будто никуда не спеша. На его ладони лежала шахматная фигурка – черная пешка. На губах не появилось улыбки, но слова прозвучали куда добродушнее, чем все предыдущие:

– Вы мне очень помогли. Спасибо огромное.

Саша молча смотрела на пешку; в голове возникали обрывки рассказов Ники и Марти. Картинка складывалась, складывалась и наконец…

– Шахматный Маньяк, – прошептала Саша. Ей стало жутко.

Следователь, к счастью, не обратил внимания на ее слова. Кажется, он вообще забыл о Сашином существовании: некоторое время стоял, хмуро глядя в одну точку, потом спрятал фигурку в карман и, развернувшись, быстро зашагал в направлении аллеи, с которой они пришли. На ходу он уже кому-то звонил.

– Эй, вы! – окликнула его Саша, поежившись. – Я теперь боюсь идти домой! Эй!

Но на нее вообще не среагировали, даже не посмотрели. Скоро следователь исчез.

– Твою мать, – прошипела Саша. – Твою мать, мать, мать.

Это была не ее фразочка, как правило, тяготы мира она встречала бодрым «Вот блин!» Ну хотя бы материться не начала, как Ника… Ника. Саша вздохнула, сошла с площадки, прошла по аллее немного вперед и плюхнулась на скамейку. Получше замоталась в шарф, достала телефон и скорее набрала знакомый номер. Повезло, ответили быстро.

– Да! – Ника не отдувалась. Значит, не гналась в тот момент за бандитом.

– Алло, Никуль, можем встретиться? – Саша сама не поняла, что понизила голос, пока не услышала:

– Что стряслось? Ты чего шепчешь?

– Да нет, ничего! – сказала Саша уже нормально. – Извини, забылась. Меня тут напугали немножко, вот я и туплю.

– Что стряслось? – повторила Ника все тем же заботливо-нервным тоном «приеду с нарядом ОМОН и всех побью!», за который Сашка ее обожала. Вот и теперь на душе сразу стало тепло и светло.

– Да ничего ужасного, я тут человека встретила одного, – начала Сашка и спохватилась. – Так что насчет встретиться? В Маке бы посидели?

– Мы едем на следственный эксперимент, – вздохнула Ника. – Извини, а потом я, наверное, отрублюсь.

– Ладно, – вздохнула и Сашка. В принципе, она другого и не ждала: Ника нашла бы время для Марти, находила для Дэна, чувствуя себя то ли виноватой, то ли ответственной. А вот остальным Ники доставалось маловато. – Тогда быстро. В моем парке, ну ты помнишь, много лет назад случилось убийство мальчика. И вроде его так и не раскрыли, но тут, похоже, снова заинтересовались. Короче, меня следователь поймал у фонтана. И…

– Следователь? – удивленно повторила Ника. – Погоди… прокурорский?

– Ну да, – подтвердила Саша и покосилась на ржавую боковину горки. – Так представился. Корочку показал. Попросил отвести на место. И…

– А ты? – нетерпеливо встряла Ника. – Ты что, с ним пошла куда-то? С незнакомым мужиком в темном парке? – Она выругалась. – Ты дура?!

– Эй-эй! – Саше не понравилось это повышение голоса. Она выразительно кашлянула, но сдержалась. – Никуль, ну… нет? Он выглядел не маньячно. Удостоверение было нормальное. И я вообще не про это тебе хочу сказать, а…

Там, в машине, где Ника сидела, что-то сказали низким бархатным голосом. Вроде «С кавалером беседуете?» И Ника захихикала, кокетливо и дурашливо: «Нет у меня кавалера!» Ника! Захихикала!

– Ау, – позвала Саша недовольно, и Ника запоздало отозвалась, с явным усилием возвращая тону серьезность. И добавляя ту тошнотворную поучительность, которую Саша не выносила:

– Слушай, не делай так больше, хорошо? Мало ли что. Учитывая, кого мы ловим и что в городе творится, ты могла бы быть…

– Вот это я и хочу обсудить, – оборвала Саша. Она начинала сердиться. И мерзнуть. Встала, попрыгала, решилась и пошла вперед. Сегодня вдоль аттракционов. – Того, кого вы ловите. Похоже, следователь интересовался вашим преступником. И похоже, не зря, потому что… – Вот тут-то Саша ожидала вау-эффекта и даже невольно сделала паузу побольше: – Возле детской горки он нашел шахматную пешку из черного камня.

На том конце повисла тишина. Саша почувствовала не то чтобы злорадство, но торжество: так тебе! Не за всем можно уследить. Иногда полезную информацию приносят друзья. Скажи спасибо, звони в прокуратуру, выясняй, у кого просить улику. И…

– И ты отдала? – очень тихо спросила Ника. Было похоже, что она либо вцепилась во что-то зубами, либо сжала их. – Отдала левому мужику? Сань, ты ебанулась, что ли? И где он теперь?

А вот это было словно тычок под ребра. Сапогом, пожалуй.

– Чего? – Саша резко остановилась и даже обернулась. – В смысле? Ушел!

– То есть ты отдала вещдок? – Ника закашлялась. Она была серьезна. То есть да, похоже, она серьезно допытывалась, почему подруга не остановила здоровенного лося с тяжелой тростью и корочкой ради ее нужд. Но видимо, и сама поняла, что несет чушь, спохватилась и добавила мягче: – ох-х… Ну ты телефон-то его для нас хоть попросила?

Саша молчала. У нее кружилась голова и внезапно щипало в глазах. Даже непонятно, что на нее так подействовало, «ебанулась?» или вот это мягкое «ох-х», за которым «Ты опять все испортила»?

– Алло, – позвала Ника. И начала что-то кому-то объяснять. Наверное, вот этому своему. Который должен знать, что у нее нет кавалера. «Похоже, у нас проблемы». Вот что она ему заявила. Проблемы. Из-за Саши.

Она закусила губу. Эти несколько минут болтовни с подругой детства были просто долбаной каруселью: вот уже и обида с недоумением сменились… униженностью. И пониманием. А действительно. Мало ли что ей там показали, она даже особо не пригляделась, тупая гражданская курица! И выглядел этот мужик странно для следака (хотя откуда ей знать, как выглядят средние следаки?), и пах, и разговаривал, и…

– Думаешь, это маньяк был? – Саша справилась с собой, сглотнула, снова пошла вперед, медленно-медленно. Страшно не становилось – сложно сказать почему. «Дурой родилась – дурой и помру», вот все, что постепенно оставалось в ее голове.

– Не знаю, Саш, что и думать, вообще не знаю… – тихо ответила Ника. А вот она, похоже, испугалась – что Саша расстроилась. Это прямо чувствовалось. Рядом снова что-то сказали приятным баритоном. Ника немного воспрянула. – Слушай, а фамилию? Она же в удостоверении должна была быть! Назови, мы позвоним, попробуем выяснить…

Саша молчала, а Ника продолжала объяснять, как это работает. Мужчина рядом тоже что-то нудел, его хотелось грубо одернуть: «Да не лезьте вы». Но Саша молчала. Она понимала, что вдвойне не имеет на это права, потому что…

– Саш?..

– Я не запомнила, – глухо призналась она, ненавидя себя. Куда, куда вообще она полезла, что о себе возомнила? – Он меня реально напугал, а корочку показал быстро-быстро, вроде… – Она мучительно попыталась вспомнить. – Да блин… – не получалось. – Блин, Ник, что-то такое с хищниками связанное, Волков, по-моему.

Не-а. Не Волков. Клыков? Необычное что-то, неприятное такое.

– Волков, – повторила Ника озадаченно. – Ага. А имя, отчество, год рождения?

– Не запомнила, – Саша пнула ледышку и прибавила шагу. – Прости. Не сыщик. Не удалась.

Может, не стоило вообще звонить. Может, это вообще какое-то другое преступление.

– Ты чего?! – заворковала подруга. Окончательно испугалась и растеряла весь гонор. – Саш, ну что ты, ладно, я понимаю! Это мог быть следак, если следак, то даже и хорошо! А если нет, ты не виновата, помни, ты ни в чем не виновата, главное жива, а пешка сама по себе вряд ли особо ценная, и…

Она говорила что-то еще. О том, что разберется, порешает, найдет и вообще. Это же она. Они же вместе. Они друзья. Саша отвела телефон от уха и несла в опущенной руке. В парке медленно загорались вечерние золотые фонарики, и Саша, в один момент все для себя решив, резко повернула на другую аллею.

Планетарий. Голос. Вот что ей сейчас нужно. А в шахматы пусть играют другие.

15.02.2007. Лева

Никогда не думал, что буду писать о хоррор-приключениях в контексте себя, но, видимо, буду. Новый год быстро сдает позиции: никакого обещанного спокойствия и явные накладки с волками. Они появляются не там, где надо, и от них одни проблемы.

Ох, голова что-то болит. Все-таки мой капризный организм за последнее время отвык от нехватки сна. Но ничего, сегодня-то наверстаю.

Аська позвонила часа в три ночи. Еще не зная, что это она, Лева некоторое время лежал, прислушиваясь к верещанию стандартной мелодии – помеси «Полета шмеля» и «Лунной сонаты». Он не любил понты с «мегарингтонами на каждого друга»; только отца for fun выделил темой из «Короля Льва». Звонил не он. Уже хорошо. Лева собрался, нашарил телефон на тумбочке и поднес к уху.

– Мертвец разбужен, – пропел он сквозь зевок. Пусть собеседник хотя бы обалдеет.

– Ой, Лёв, это ты?

Ася! Вот же fuck, ее можно было и не подкалывать.

– Да, скорее всего, я. – Он уже по глупому вопросу чувствовал: что-то тут не то. Медленно сел, смахнул с лица волосы, глянул в окно: ух, ну темень, и из окна что-то дует… Спросонок голова гудела, но с этим можно было смириться. А вот Асин дрожащий голосок ничего хорошего не предвещал. – Ты там в порядке, а?

– Лёв, – Ася прокашлялась. – Да… нет… не знаю, прости, что поздно! Линке плохо. Она в истерике из-за какого-то кошмарного сна.

Она замолчала: видимо, сама поняла, как это прозвучало и как странно дергать из-за этого человека в ночи. Лева не сердился – только испытывал необъяснимую жуть. Ася, конечно, была нервной, ее даже можно было назвать паникершей, но в некоторые вещи она пускала людей с огромной неохотой. Семья – одна из таких вещей. Что должно было произойти, чтобы она заговорила о сестре, да еще…

– I don’t get it[26], - признался он осторожно. Ася судорожно вздохнула.

– Она меня не узнала. Когда проснулась. А узнав, начала визжать, вырываться и отпихиваться, называя меня монстром. А потом она…

Ася запнулась и сглотнула.

– Она что? – вот теперь Лева тоже серьезно занервничал. Ноги с кровати он уже свесил, слушая дальше, встал и пошел в сторону ванной комнаты – умываться.

– Она взяла Рублика, который за мной прибежал ее утешать, ты же знаешь, он ласковый, все чувствует… Лёв! – Асина выдержка, похоже, кончилась. В трубке раздался всхлип. – Лёв, она швырнула его в стену.

Лева уже включил в ванной свет, но так и замер, бездумно пялясь на серую кафельную плитку. Потом поднял взгляд к зеркалу над раковиной – за спиной клубился мрак, в нем загорелись две пары глаз: кошки проснулись. А за ними и…

– Лёв, ты чего?

Дэн, сегодня ночевавший у него, похоже, услышал звонок с лоджии. Когда он, потирая глаза, вышел на свет, Лева быстро приложил палец к губам и включил громкую связь.

– Он цел, только лапку ушиб, но я не понимаю… – Ася сделала над собой усилие и заговорила снова. – За что? И родителей нет, я с ней одна, и вроде она успокоилась, извиняется, плачет, но… жуткая ночь. Боже, жуткая ночь, мне тоже снилось всякое…

«Приезжай, мне страшно». Вот что, наверное, она пыталась из себя выдавить, но совершенно чудовищная, трогательная смесь застенчивости и гордости не давала. Лева же не Макс. Не обязан. И вообще, Ася будто до сих пор переживала, что когда-то давно ему нагрубила. Лева нежно, задумчиво улыбнулся. Ох, Серпентинка.

– Ты не мог бы?.. – все же начала Ася.

– Да, – отозвался он, и Дэн в зеркале кивнул. – Да, я скоро приеду. Мы.

По дороге я понял, что толком не помню городской адрес Аси: мы собирались у нее от силы пару раз, еще когда она училась в школе. И Дэн не помнил. Мы позвонили снова, но Ася трубку больше не брала, и, готовясь к длительным гневным речам, я решился разбудить Марти. Как ни странно, она не стала орать, а только задумчиво повторила то, что я сам повторил за Асей:

– Жуткая ночь… Да, Лёв. Она права. Жуткая.

Через двадцать минут Марти села в машину. И то ли меня глючило, то ли всю дорогу город очень неприветливо скалился нам навстречу, а по пути попадалось слишком много лиловой иллюминации. Kinda creepy[27].

Дверь в Асину квартиру была открыта настежь, и Лева с Дэном и Марти вошли сами. Свет не горел, висела душная тишина. Лева вспомнил, как Марти сказала когда-то про этот дом – будто он вызывает у нее ощущение пустоты, такой большой провальной ямы. Вроде странно: дом неплохой, чистый, уютный. Но теперь Лева наконец понял, что она имела в виду. Ему не особо хотелось сюда заходить.

– Опять родителей нет. Вот знаешь, даже когда мы приходили в гости мелкими, предков ее я видела через раз, – прошептала Марти, огляделась и позвала полушепотом: – Ау! Аська!

– Ася-я, – позвал и Дэн. Он достал телефон и включил фонарик.

Впереди тоже что-то блеснуло. Навстречу поплыл оранжевый огонек свечи, и вскоре Лева различил длинную белую рубашку и непривычно распущенные волосы. Ася шла как-то нетвердо, покачиваясь и щурясь, точно не узнавая гостей. В ее облике – симпатичном, но отрешенном – было что-то от «невесты Дракулы». Марти насторожилась, или Леве так показалось. Но уже через несколько секунд она, подойдя к подруге и чмокнув ее, небрежно поинтересовалась:

– Почему такая темень, красотка?

– Пробки выбило, – хрипло прошептала Ася. – Проходите. – Она с легким удивлением оглядела Леву и Дэна. – Все. Как вас много…

Не так чтобы она сказала это радостно, скорее задумчиво-испуганно. Но на улыбку Дэна постаралась ответить.

– А где Лина? – осторожно спросил Лева. – И как она там?

– В комнате. – Ася кивнула себе за спину. Там клубились густые тени. – Не знаю, ребята. Правда, не знаю и очень злюсь. Ничего не понимаю.

Марти потрепала ее по плечу. Перстень-коготь на пальце блеснул искоркой, но, когда Лева потер глаз, металл снова был тусклым. Дэн посмотрел на дверь в спальню.

– Ты хочешь, чтобы мы что?

Правильный вопрос. Лева имел об этом смутные представления.

– Не знаю, – снова сказала Ася и натянуто улыбнулась. – Я уже пожалела, что позвонила. Зря заистерила. Я же сама знаю, что такое кошмары. После них можно и на родную мать наброситься иногда.

– Ты набрасывалась? – странным тоном спросила Марти.

Ася тут же потупилась.

– Я фигурально.

– Фигура-ально, – что-то подсказало Леве: нужно заминать, и он поспешил пошутить: – Собрались тут филологини! Хватит, а ну брысь. – И он первым пошел вперед, в темноту. – Бедный ребенок. За слово «фигурально» я бы и сам набросился.

Хотя кидать в стену чужих щенков вряд ли бы стал. Но этого он не сказал.

Дэн с Марти вошли в комнату следом за ним и огляделись в рассеянном полумраке. Линка не спала – плакала, завернувшись в одеяло так, будто пыталась в нем утонуть. Она подняла глаза, и от ужаса в них Лева даже обернулся: нет ли за спиной какого монстра. Но там не было никого, кроме Аси. И все те же густые тени плясали на стене.

– Ну привет. – Возвращая самообладание, он подошел и присел на край кровати. – А мы вот в гости завалились! Кто ходит в гости по ночам…

– Из-за меня? – прервала Лина. Она глядела слишком взросло, врать язык не поворачивался, и Лева выбрал полуправду:

– Ну вообще мы и так по твоей вредине-сестре соскучились, да, ребят?

– Еще как, – подтвердил Дэн, тоже подходя ближе.

Марти кивнула. Она ходила вдоль стен, зачем-то их щупая. Кольцо продолжало глючно искрить.

– Чего не спишь-то? – как ни в чем не бывало спросил Лева. Линка отвела глаза.

– Боюсь.

– Ну-у, малышка, – вздохнула Марти. Она приблизилась и теперь стояла у Левы за спиной, как и Дэн. – Чего?

Линка посмотрела не на нее, а на сестру. Ася застыла на пороге, скрестив руки на груди, поджав губы. Ничего не говорила, никак не давала понять, что не сердится, не собирается ругаться, все понимает… что она там еще утверждала в коридоре?

– Не бойся ее, – первым нашелся Дэн. – Она только выглядит сурово. А на самом деле тебя любит. Видишь, так из-за тебя расстроилась, что решила в ночи позвать гостей.

Любит. Или хотя бы не ненавидит? Лева встретился глазами с Асей и попытался сигнализировать ей: подойди, обними, улыбнись. Но Ася стояла столбом, взгляд быстро отвела, а потом и вышла, буркнув: «Пойду чаю согрею, газ-то есть». Ох. Стоило ей выйти – и Линка заревела истошнее сирены. Марти аж подскочила, Дэн испуганно попятился, а Лева, которому ничего не оставалось, сгреб малявку в охапку и прижал к себе.

– А-А-А! – завывала Линка.

– Ну, ну, – повторял он, поглаживая ее по волосам. – Не надо. Все хорошо. И с тобой хорошо, и с Аськой, и с щенком этим вашим…

Кстати, где он там?

– Давай я тебе подарю цепочку? – Марти очнулась, подскочила и начала быстро снимать с шеи свою подвеску – сегодня с серебристой летучей мышкой.

– Давай я тебе какого-нибудь персонажа нарисую! – очнулся и Дэн, пройдя к письменному столу, взяв там лист и пару фломастеров. – Кого?

Линка заливалась уже чуть потише, жалась к Леве не так сильно. Но заикалась, пытаясь что-то сказать, не могла. Наконец она отстранилась и выдохнула. Марти надела на нее свой кулон. Взяла за плечи, посмотрела в глаза и повторила вопрос Дэна:

– Кого тебе рисовать?

– Дафну и Фреда из «Скуби Ду», – запнувшись, сказала Лина и вопросительно посмотрела на Дэна. Тот по понятным причинам заулыбался и опустил глаза к листу.

– Класс. – Марти присела на кровать. – А ты пока расскажешь, что тебе снилось.

Ей снилась пропасть в древней пещере, а там – дома из золота и драгоценных камней. Дворцы, храмы, огромные идолы – что-то ацтекское, или у какой там цивилизации доколумбовой Америки были необыкновенные подземные города, похожие на сокровищницу? К кому там приходили конкистадоры? Лина видела, как все это рушится, как давит смуглых длинноволосых людей, которые мечутся в этих стенах. Лина слышала их крики, а какой-то белый человек сбегал через узкий тоннель в темноте. Тоже кричал, это был не просто крик ужаса. Крик боли, перемежающийся молитвой.

Потом из темноты явился Зверь. Лина описала это как волка или шакала: лохматое, костлявое и с горящими глазами. Существо прыгнуло на бегущего, впилось в горло и поволокло. И сразу пещера пропала, все пропало. В густой темноте зверь разодрал человека. Поначалу тот кричал, потом захлебнулся кровью. А когда зверь насытился, его позвал хозяин. И зверь исчез.

Пальцы, потные, холодные, крепче сжали руки Левы и Марти. Лина прикрыла глаза, из-под длинных ресниц снова побежали слезы.

– Мне очень его жалко… того дядю. Он каялся в чем-то, сильно-сильно. Прощения просил у тех, кто там остался, на кого стены падали.

Лева переглянулся с Дэном. Тот уже не рисовал, тоже смотрел на Линку. «Он ненастоящий, не плачь, и те, которые умерли в пещере, тоже ненастоящие. А значит, им не было больно». Так нужно было сказать. Но почему-то Лева не смог.

– Что-нибудь накануне смотрели страшное? – шепотом спросила Марти у вернувшейся Аси. Та покачала головой. – А приключения типа «Индианы Джонса»?

– Да нет же, – вяло отмахнулась Ася. – Мы не смотрим вместе кино.

Она так это сказала, что Линка опять жалобно зашмыгала носом.

– А-ась, – протянула Марти, а Дэн торопливо встал из-за стола, подошел и вручил Линке рисунок. Та сразу залюбовалась, расплылась в улыбке и забыла о распускании соплей, даже запрыгала. Марти глянула на лист. – О. Краси-иво! Что, Лин, хочешь такого бойфренда?

Лева не сдержался и заржал, когда Марти в своей манере заиграла бровями. Дэн прикрыл лицо руками, стремительно краснея.

– Марти! – зашикала Ася, наконец вроде оживая и оттаивая. – Она еще в младшей школе, куда ей бойфренда?!

– Ну-у, – начала Марти, похрюкивая от смеха. – Вот я в ее годы…

Дэн поднял с пола какого-то розового плюшевого зайца и запустил в нее все с тем же невинным смущенным лицом. Ася одобрительно кивнула, опять скрещивая руки на груди, но уже не так грозно и отрешенно:

– Так тебе и надо. – Она все же кинула на сестру новый строгий взгляд. – Так, ладно. Завтра идти в школу, Лин, не забыла? Может, спать уже?

Линка надулась:

– У-у-у, зануда! – Но тут же вид стал виноватым и опять несчастным. – И вообще… давай я с Рубликом посижу? Лапку ему перевяжу…

– Не надо, – отрезала Ася, пожалуй, слишком холодно, но нашла силы смягчиться, даже улыбнулась: – Нет, мелкая. Правда, спасибо, с ним все нормально, ты, наверное, не очень сильно… – Она торопливо поправилась: – Он, наверное, не очень сильно ушибся.

Дэн прошел к ней и остановился рядом. Подбадривал одним своим присутствием. Лева посмотрел на их светлые силуэты и неожиданно для себя улыбнулся, тоже встал, отступил от кровати. Марти последовала за ним.

– Не переживай, Лин, – снова заговорила Ася. – Правда. Я… мы не сердимся.

Лина посмотрела на нее с надеждой. Ася кивнула то ли ей, то ли себе. Кажется, наконец мелкая немного расслабилась. Спрятала подаренный рисунок под подушку, снова легла и невиннейшим голосом, делая жалобные глаза, спросила:

– А… можно шоколадку? Пористую, из серванта! В «Гарри Поттере» написано, что шоколад лечебный. А я сегодня ночью как будто немного заболела.

Ух хитрюшка! Лева опасливо зыркнул на Асю, но если она и разозлилась, то никак этого не показала. Марти захихикала, да и Дэн, похоже, скорее умилялся, чем возмущался. Устало потерев глаза, Ася с видом бесконечно терпеливой матери сказала:

– Шоколад ночью вредно, Лин. Не уснешь.

– А мама бы дала! – заупрямилась та.

– Но мамы дома нет.

– Зануда, зануда, зануда!

– Лина, я тебя прошу… – Ася всплеснула руками. Непривычный, домашний и удивительно милый жест.

Сестры могли препираться вечно, но Марти, некоторое время переводившая взгляд с одной на другую, не удержалась и попросила:

– Серпентинка, не жадничай, дай кусочек! А то мы никогда отсюда не выйдем. И мне, кстати, тоже дай.

Ася с явным неодобрением пожала плечами, опять взяла свечу и вышла. Вернулась быстро, на ходу сунула один брусочек шоколада прямо в зубы Марти, а второй отдала сестре, все-таки присев на ее кровать.

– На. И не забудь потом почистить зубы еще раз!

– Ты обманщица, мало! – надулась Линка. Ася проворно спрятала шоколад за спину и показала ей язык. – Ну ладно, ладно, дай хоть это! Почищу!

– Приду проверить, – строго пообещала Ася. Марти состроила рожицу, передразнивая подругу. – Не наглей. А то и у тебя проверю.

Линка засмеялась. Ася наклонилась к ней и чмокнула в макушку.

– Спокойной ночи. Мы пошли.

– Зови, если что! – напутствовал Лева.

Лина кивнула и вместе с шоколадкой опять спряталась в одеяле.

Ася зажгла еще несколько свечей, и мы засели на кухне, за небольшим столом – белым, длинноногим, квадратным. Такие были только в последние годы Советского Союза и считались гордостью любой квартиры. Хотя я не очень понимаю, what’s the point[28] вообще гордиться столом. Ася сделала нам бутерброды; поджарила для них хлеб на допотопной газовой плите. Пока она возилась, Марти молча водила ладонью над пламенем свечек, и оно странно скручивалось, слегка лиловело под ее рукой. Жесть, самое оно для «жутковатой ночи». Но все равно было здорово вот так посидеть в тишине и темноте. Поболтать. Как в старые времена. Еще и Дэн, доставший неизменный скетчбук, зарисовывал свечки. И кружащих над ними призраков.

– Спасибо большое, что приехали. – Ася заговорила, только поставив на стол тарелку с горячими бутербродами. – Я боялась, что придушу ее со злости. Да еще родители, как назло, сегодня в ночную смену оба. Ох… – Она присела напротив Левы, отбросила волосы за спину. – Неважная из меня будет мама.

– Макс, думаю, считает иначе. – Марти улыбнулась, но тут же посерьезнела. – Гадкий сон, и в доме много потусторонней дряни витало, когда мы только пришли. Вам бы… попа сюда. Нормального. Проверить всё. Видишь, какой огонь?

И она снова провела пальцами над фитилем. Жест был вдвойне загадочным из-за длинных черных ногтей. Ася страдальчески поморщилась:

– Марти, ради Бога, не надо нагнетать. Эти твои ведьминские штучки…

Марти слегка пожала плечами, демонстративно отодвинулась от свечи и взяла бутерброд. Она давно привыкла к тому, как относятся к таким разговорам, но – Лева не сомневался – осталась при своем мнении. И кто знает, может, она была права: тьма вокруг так и клубилась. Отгоняли ее только дрожащие рыже-золотые огни.

– Лина ужастиков насмотрелась тайно от меня, – упрямо сказала Ася.

Марти поправила сползающий с расплавленного сыра кусок колбасы и с хрустом впилась в бутерброд зубами, показывая, что спорить не собирается. Лева покосился сначала на нее, потом на Асю, открыл рот, но передумал высказываться. А вот Дэн поднял от листа голову, явно о чем-то вспомнив. Потер глаза, взял кружку и, отпивая из нее, спросил у Аси:

– А что за кошмар видела ты?

– Я? – Она удивленно приподняла светлые брови. – С чего ты взял?

– Ты сама говорила, когда звонила мне, – вспомнил и Лева. – «Снилось всякое…»

– А… – Ася задумалась. – Да, правда. Был сон, неприятный. Я, наверно, вам не рассказывала, но мне снятся странности.

– Что ты путешествуешь с собакой в разные времена? – спросила Марти.

– А ты, вижу, все успеваешь читать? – мрачно усмехнулась Ася. – Да. И сегодня тоже. Я была сначала в сокровищнице, где все золото лежало на костях, а потом – в современном городе, вроде даже в Москве, где-то в центре. И со мной был пес, и он был недоволен, потому что запах чужой крови его сбивал. И такой тяжелый воздух всюду… Я быстро проснулась. Даже не помню, нашла ли человека, который был мне нужен.

– А не одного ли пса вы с Линой видели? – Лева отпил чая, всматриваясь в искаженное неровным светом лицо Аси. Она покачала головой:

– Мой очень даже симпатичный, лоснится весь, на Рублика похож. А у Лины Собака Баскервилей какая-то, честное слово.

Возле холодильника что-то зашуршало. Лева обернулся. Из картонной коробки высунулся, сонно моргая, лохматый черный щенок, видимо, отозвавшийся на свою кличку. Лева помнил: Ася взяла его тогда же, когда он взял Обломова, и с некоторым удивлением отметил, что щенок почти не подрос. Порода такая? Ах да, какая там порода, королевская дворняжка. Но странно, Нэна, которую они из-за косматости сочли его мамкой, вроде крупная…

– Он точно в порядке? – сочувственно спросил Дэн. Скорее всего, он имел в виду встречу со стеной.

– Да-да. – Но Ася поежилась. – И все равно жуть. Линка у меня такая смелая, добрая, а уж чтобы она собак боялась и кидалась на них…

– Знаете, Ника в детстве тоже боялась монстра, который в снах к ней приходил, иногда тоже собакой! – произнесла вдруг Марти. – И она говорит… – Марти чуть понизила голос: – Он вылезал из шкафа, когда она не спала!

В тот самый момент в окно с размаху врезалась какая-то ненормальная птица. Шмяк был сильный. Дэн уронил карандаш, я ограничился тем, что подскочил на стуле и пролил чай на рубашку, зато Марти и Ася хором завизжали на всю квартиру. Даже не знаю, как они не разбудили Линку. Но атмосфера как-то разрядилась, мы все засмеялись и сразу забыли про монстров. Доедая бутерброды, болтали уже о всяких пустяках.

– Не хочу домой, – заявила Марти, когда они вышли на улицу.

Лева посмотрел на часы: шесть утра. Вообще в это время домой уже надо бы хотеть.

– Мой рабочий день официально начинается через два часа, – сказал он. – Можем поехать в лабораторию, хотя мне там сегодня особо нечего делать. – Он вопросительно посмотрел на Дэна. – А ты?

– Мне к третьей паре, – напомнил он и чуть улыбнулся. – В лабораторию – значит, в лабораторию. Никогда у тебя не был.

– А там есть чайник? – капризно поинтересовалась Марти. – А кофе у тебя есть? Растворимый?

– Есть все, хотя по технике безопасности нельзя. Впрочем, – он подмигнул, – и мышей туда водить тоже нельзя.

– Тогда поехали! – согласилась Марти. – Хочу кофе!

Лева немного удивился:

– Мы же только что пили чай. Не лопнешь?

Марти замялась, но все-таки призналась:

– У Аси в доме вода какая-то… не знаю. Или это мне так показалось из-за общей атмосферы. Чай какой-то не чай…

– Ты слопала там три бутерброда, – не преминул напомнить Дэн.

– Скажешь, что и колбаса не колбаса? – хмыкнул Лева. – Отравлена злыми духами?

Марти рассмеялась:

– Нет. К колбасе претензий нет. Трудно испортить то, в чем нет ничего натурального.

Вполне удовлетворенный этим аргументом, Лева галантно открыл ей дверцу машины. Марти уселась на заднее сиденье, вытянула ноги и по-королевски откинулась на спинку; Дэн забрался вперед. Вскоре Лева отъехал от Асиного дома, напоследок обернувшись. Свет починили, но многоэтажка все равно казалась мрачной глыбой. Или безлюдной пещерой.

– Как успехи по гениальным лекарствам? – Марти отвлекла его от странных образов: стокеровская Люси Вестенра с Асиным лицом.

Лева мотнул головой и прибавил скорости: дорога была пока почти пустая. И располагала к философским разговорам.

– Чувствую, ждет меня судьба тех, кто ищет философский камень, – посетовал он. – То есть никакая. За последние месяцы ничего прорывного, так, рутина.

Марти сзади потрепала его по волосам.

– Ну, не будь пессимистом.

– Мои новые разработки даже мышам не помогают. Не быть мне великим.

– Зато ты добрый! – Она продолжала ерошить ему волосы, уже нагло запустив в шевелюру все пальцы. Лева вяло изобразил мурлыканье. – И друг детей!

Лева поморщился:

– Так про отца журналисты говорят – с его новым благотворительным фондом.

– Гены, Левочка, ничего не поделаешь! – И она хихикнула. – Гены!

«Сын Сизифа навсегда останется сыном Сизифа», – Лева отчетливо услышал в голове ехидный голос Крыса, и непроизвольно его передернуло. Но тут его потрепал по руке Дэн, молча напоминая: «Она дурачится. И сама это знает». От сердца как-то отлегло.

– Ну и ладно. Гены так гены, – сжав руль, сказал Лева. – It’s fine, куда мы без них?

– Никуда… – тихо отозвалась Марти, и в зеркале Лева увидел: у нее странное лицо, будто теперь ей надавили на больное.

Запоздало он вспомнил: у Марти что-то с мамой. Не то чтобы испортились отношения, но мама вроде как… открещивается от прошлого? От ведьминского в том числе, от всех вот этих ужасов. И дочь пытается открестить. И да, прямо сейчас тоска по маме горела у Марти в глазах. Лева не мог спутать эту тоску ни с чем другим.

– Эй, ты в порядке? – Дэн обернулся к ней, поставив локти на спинку сиденья.

Марти очнулась, победила себя и тут же принялась наглаживать по голове его.

– Несомненно, Данечка, все мы были, есть и будем в порядке всем назло. А иначе…

Она ворковала. Посмеивалась. Но заканчивать, к счастью, ей не пришлось: зазвонил телефон. Марти схватила его, нажала кнопку приема, поздоровалась – похоже, с Никой – и выслушала несколько фраз. На часть она ответила «Да», на часть – «Может быть», а лицо становилось все мрачнее. Разговор кончился. Марти кинула взгляд в окно, облизнула губы и в тишине, ближе двигаясь к дверце, произнесла:

– Извините, мальчики, облом. Выпускай меня, Лёв.

– Куда ты? – Лева с Дэном спросили это хором и переглянулись. Вид Марти ничего хорошего не обещал, да и Ника к добру не звонила. Лева добавил: – Что еще стряслось?

– Выпускай, – повторила Марти чуть раздраженнее и посмотрела на часы в телефоне. – Так, мы пока в центре. Отсюда близко.

– Близко что? – спросил на этот раз Дэн.

Он смотрел на нее во все глаза, почти жалобно. Марти подалась навстречу и бегло чмокнула его в щеку. Остановившийся Лева получил поцелуй в макушку.

– Разгадка, мальчики, – тихо сказала Марти, уже открывая дверцу. – Вполне возможно… разгадка. Или новый пиздец, как пойдет.

Они ничего не добились – она сбежала. Ускользнула в застроенный старыми домами переулок, не обернувшись и оставив Дэна с Левой хлопать глазами. Снова они переглянулись. Дэн вздохнул с таким видом, словно сил у него вообще не осталось. Такое немое «Остановите Землю, я сойду».

– Ла-адно, – вздохнул Лева. – Едем. Пусть они там ловят своего маньяка. Нельзя обесценивать чужой труд, даже если он тебя бесит.

Дэн слабо рассмеялся, но глаза остались грустными. Лева прикусил язык: «бесит», ну-ну. Для Дэна-то дело Шахматного Убийцы, или как его там, теперь личное. Так что слово неправильное. Но виду он не подаст и не будет спорить. По-другому устроена голова.

– Ты-то в порядке? – тихо спросил он, включая радио. Заиграл «Сплин». «Романс». – Я вообще не хотел будить тебя, извини.

– Да, – Дэн повторил за Марти, все с той же тенью улыбки. – Всем назло. И хорошо, что разбудил.

Он говорил куда менее яростно и упрямо, скорее задумчиво, а Лева вдруг подумал, что хочет сделать странное, вот сейчас, пока в мире темно и тихо. Сложно сказать почему – может, из-за этой улыбки, а может, из-за грустных глаз Марти и Аси. Он снова тронул машину с места и, продвигаясь по дороге вперед, попросил:

– Скажи мне, если увидишь открытый цветочный магазин. В лабораторию… если ты не против… поедем попозже. Мне нужны ирисы.

– Не против, – быстро ответил Дэн, но глянул с удивлением. – А куда ты? И кому?

– Маме, – коротко ответил Лева и чуть прибавил скорости.

Сумерки и строфы «Романса» хотелось поймать.

18.02.2007. Крыс

Мои планы всегда летят к черту. Пора смириться. Вот и сегодня я собирался писать о важном, с некоторым пафосом так готовился задокументировать внезапную новость или, скорее, стратегический план. Но нет. Похоже, время не пришло и придет не скоро. Ну и ладно. Есть вещи поважнее.

Надо чаще повторять себе, что мир – неожиданно? – становится слишком темным. Настолько, что задумываешься, достаточно ли быть в нем даже врачом.

Крыс и Марти вслед за Никой перешагнули ленту и пошли вперед. Этот кусок Большой Якиманки оцепили от и до; на территорию французского посольства теперь невозможно было попасть никому, кроме экстренных служб. Отрешенно подумалось: отмывать, наверное, придется долго: уютный пряничный домик – узорный фундамент, ступени, опоры, даже окна – весь был в крови.

– Только тихо, – мрачно велела Ника. – Никуда не лезть. Я и так пожалею, мы и так чудом успели первыми…

– Какая ты серьезная, – постукивая зубами от холода, пожурила Марти. – Да, нарушаешь должностную инструкцию. Да, получишь очередной втык. Но это же втык от объекта твоей страс…

– Марти, она сейчас взорвется, – предупредил Крыс, увидев, как нехорошо сверкнули глаза подруги. Ника покраснела, вздернула подбородок и прибавила шагу.

Мерзкий ветер пронизывал до костей. В общей серости кровь на асфальте напоминала киношную бутафорию. В L. кровь казалась куда реалистичнее, может, потому, что там все имело к Крысу самое непосредственное отношение. И он мог помочь, вот что главное.

Здесь же он ощущал себя совершенно не в своей тарелке.

Молодой мужчина лежал на спине, закрывая глаза обглоданной почти до костей ладонью – будто дневной свет мешал ему спать. На внутренней стороне запястья – знакомые «зачеркивающие» царапины. Левицкий, пока не заметивший, что Ника вернулась не одна, склонялся над трупом и выпытывал что-то у эксперта, становясь все мрачнее.

– Отчего он умер? – прошептала Марти.

– Ничего нового. – Ника кивнула на кровавую яму в брюшной полости.

Криминалист начал делать снимки. Сухие щелчки допотопной камеры нарушали тишину и словно застывали во влажном воздухе. Левицкий слегка отступил, кивнул подопечной и нахмурился, увидев рядом с ней посторонних.

– Я же вас просил, Ника…

– Какая при нем фигура? – выпалила Марти и торопливо прибавила: – Обещаю. Чем быстрее ответите, тем быстрее исчезну. Мне просто надо было хоть раз все увидеть, почувствовать. Хоть раз…

– Зачем увидеть? Что почувствовать? – Левицкий покачал головой. Казалось, он так устал, что у него нет сил даже прийти в бешенство. Видимо, он осознавал это сам, потому что, не дав Марти удариться в пространные паранормальные разъяснения, лаконично сказал: – Конь. В нагрудном кармане пиджака. Уже у… – он кивнул на эксперта.

– Можно? – тихо попросила Марти. Левицкий смерил ее новым кислым взглядом.

– Едет следователь, Марина. Кажется, что-то сдвигается с мертвой точки, но нам всем лучше тут не задерживаться.

– Что это за следователь, который опаздывает к своей СОГ? – пробормотала Ника, и тут Алеф улыбнулся, но так, словно у него разом заныли все зубы.

– Не СОГ, а недоразумение, – пробормотал он, кивнув на эксперта и щуплого, очень молодого опера, который бегал в стороне и отгонял любопытных. – Кто попался на дежурстве, тех и послали… – Он поколебался и все же снова пошел к телу. – Вить…

Фигурку, упакованную в пластиковый пакет, он все-таки выпросил: с экспертом, примерно его ровесником, высоким седым мужиком с усами, они явно были на короткой ноге. Вернулся к Марти. Она уставилась на коня как завороженная. Только вот очень сильно побледнела, едва дотронулась. Та еще ворожба.

– А личность? – уточнил Кирилл, тоже не сводя глаз с изящной шахматной лошадки. Она казалась очень старой, очень дорогой. А взгляд в нее будто проваливался, хотелось скорее отвернуться.

– Пьер де Круинс, один из старших сотрудников посольства, – вздохнул Левицкий. – Проблем не оберемся, как узнают в Париже, и…

– Проблемы куда ближе.

Хриплый голос раздался у Левицкого из-за спины, и он обернулся. Плечистый русый мужчина в темном сделал еще несколько быстрых шагов, сухо поприветствовал эксперта и, отмахнувшись от забубнившего что-то опера, неприятно прищурил светлые глаза. Он таращился только на Левицкого. Так, будто сейчас трупов поблизости станет два.

– Какие люди… – процедил сквозь зубы он. – Великий Бык.

– Могу ответить так же, – тихо парировал Левицкий. – Честь имею.

Он торопливо прошел к эксперту и вернул улику – явно не хотел слышать приказ это сделать. У него был вид человека, чьи опасения – все на свете – только что подтвердились. На скулах выступили желваки, руки он сунул в карманы длинной куртки и наверняка сжал в кулаки. Незнакомец насмешливо наблюдал, опершись на антикварную трость.

– Три опера, – наконец прокомментировал он. – Три опера на один труп. Это интересно. Сколько я проспал, что у криминалки стало столько свободного времени?..

Ага. Похоже, следак. Странный следак, больше напоминает кого-то из дружков Левкиного Сизифа по старым делам, ну в крайнем случае, силовика рангом куда как повыше. Но да, точно следак, вон и корочкой махнул в воздухе. Злой следак. Черт, похоже, Ника с ее начальником во что-то крупно влипли.

– Волков, значит, – пробормотал Левицкий. Ника глядела глазами испуганного кролика и, похоже, тоже ничего не понимала.

Крыс присмотрелся к мужчине. Квадратная, хотя и худая морда, бакенбарды, довольно длинные и неряшливые патлы, падающие на лоб и виски, безумно дорогие тряпки и осанка офицера. Обветренные руки, тонкая цепочка часов торчит из нагрудного кармана пальто, горло скрывает поношенный синий шарф, и какая же вонь – одеколон больше похож на трупный смрад, причем смрад от утопленника, чем на что-то нормальное. Конечно, трупы воняют куда сильнее, тут слабый душок, но все же…

– Что вы на меня уставились? – гулко пророкотало в воздухе, и Крыс решил, что это ему. – Вы кто, девушка? Левицкий, какого черта вы еще гражданских притащили?

Нет, первый вопрос предназначался Марти. Она тоже пялилась на незнакомца, пялилась во все глаза, и пришлось пихнуть ее локтем. Она покачнулась и чуть не упала от этого совсем легкого тычка. Да что такое? Тревога крепла, Крыс пытался понять, что и как спросить о ее самочувствии, но тут Марти все-таки отмерзла и обратилась к мужчине:

– Вы меня не помните?

В свою очередь, следак теперь пялился только на нее – остро, жадно и недобро, как на что-то явно занятное, вот только ты не до конца еще понимаешь, где «занятность» граничит с опасностью. Кирилл почему-то ощутил озноб. На его Марти как только не пялились, с разной степенью интереса. Влюбленность Левы была собачьей, симпатия Рея – зачарованно-фэнтезийной, дружелюбие Его Чести – хитрым, и ряд мог продолжаться бесконечно. Но таких взглядов на Марти Кирилл еще не ловил. Вдруг захотелось ее спрятать. Стоп, это что…

– Нет, с чего бы? – спросил мужчина странным тоном, теперь словно предостерегая.

– Правда? – не успокаивалась Марти. Она кусала губы, не соблазнительно, а болезненно. Плохой знак. – А разве… вы не на моих глазах сошли с корабля?

– Эй, – позвал осторожно Кирилл. Что бы там она себе ни надумала, даже если все это была тонкая провокация с подъебом, сейчас явно не время. И не место. И Нике это может повредить: что она приводит на места преступления…

– Левицкий! – рявкнул мужчина, теряя интерес к Марти. Прошел мимо, почти задев ее плечом, остановился над трупом – там же, где Никин наставник все это время шептался с экспертом. – Левицкий, вы наркоманок решили добавить? Что с ней вообще, а это кто? – Он наконец обдал своим неповторимым презрением еще и Кирилла.

– Иван Леопольдович, – Но Левицкий явно уже взял себя в руки и приготовился к позиционной обороне, – сбавьте, пожалуйста, обороты. – Он продолжил, словно читая мысли Кирилла. – Не время. И не место. Не могли бы вы сообщить мне, по какому праву здесь находитесь?

– По какому? – Следователь усмехнулся. – Вам? Я?

– Мне, – невозмутимо продолжил Левицкий, пряча руки за спину и качаясь с носков на пятки, – позволили прибыть люди из Главного управления. Лично генерал-майор, и я расценил это как некоторый карт-бланш: если я считаю уместным и полезным наличие на месте преступления каких-либо людей, – он кивнул на Крыса и Марти, – значит, мы можем их сюда пустить. В рамках разумного, конечно.

А он быстро мимикрировал, Кирилл не мог не оценить. Только что сам готов был ругать Нику и гнать гостей в шею – и вот уже высокомерно уверяет, что их появление было его хитрым планом. Но следователь не впечатлился, даже если и поверил.

– Мило, – почти пропел он, но улыбка на плохо выбритом лице говорила совсем о другом. – Можно только я выскажусь по-западному? – Он присел на корточки возле трупа, задумчиво оглядел его и только тогда, подняв глаза, продолжил особенно омерзительным тоном. – Проверьте ваши привилегии, ладно? И засуньте себе куда подальше. Можете сколько угодно ставить себя выше правил, мой друг – светило сыска, можете таскать на место преступления кого вам вздумается, – допустим. Но больше не в этой цепочке. Теперь я уполномочен генеральным прокурором. И я буду решать, кого допускать на места шахматных убийств.

Повисла тишина, в которой слышно было только свист ветра, очень отдаленный шум машин и голос оперативника, продолжавшего объяснять утренним прохожим, почему все перекрыто. Бедный парень. Он, наверное, чувствовал себя лишним. Совсем как Кирилл, который все больше сомневался, стоило ли вообще соглашаться на Никино приглашение. Но подпустить Марти одну к трупам он бы просто не смог. Сам не знал почему, но да. А теперь рядом еще и клубились сомнительные типы.

– «Шахматных» убийств, – повторил Левицкий. Его тон неуловимо изменился. – То есть боги услышали нас, и прокуратура наконец узрела серию? Прекрасно.

– А вы-то узрели раньше… – Это не был вопрос, но прозвучало все равно уничижительно. Следователь выпрямился. – Что ж. Давайте, ослепите меня блистательными версиями, раз так.

– Не пока вы говорите со мной в таком тоне, гордый мальчишка, – отрезал Левицкий, а когда «Иван Леопольдович» побледнел, вернул ему улыбку-нож. – Мы с вами родом из одних руин, Рыков. Давайте хотя бы попробуем друг друга уважать.

Все это звучало довольно старомодно, а над «мальчишкой» Кирилл едва не заржал: разница между Левицким и этим… Рыковым?.. была лет десять, ну, может, пятнадцать, и обоим давно перевалило за тридцатник. Но второго ремарка определенно задела, краска обратно к лицу так и не прилила, когда, скрипнув зубами, он все же кивнул:

– Разумно. Тут вы правы.

– Славно, что вы это понимаете. – Левицкий перекинулся взглядом с Никой. – За сим, пожалуй, я откланяюсь. Все-таки день не резиновый, и, увы, у «криминалки» вовсе не стало больше свободного времени…

Судя по виду Ники, она рада была ретироваться и забрать опрометчиво притащенных друзей. Кирилл сделал к ней шаг, потянул за руку Марти, Левицкий тоже отступил…

– Нет, прошу подождать. – Рыков выставил руку в запрещающем жесте и снова опустился на корточки перед трупом. – Ну как так, я не могу отпустить вас без обмена мнениями! Ну-ка. – Следователь быстро надел перчатки и взял убитого за изувеченную руку. – У вас уже есть мнение о царапинах на внутренней стороне запястий жертв?

Крыс успел поймать красноречивую переглядку: «А правда, у нас есть мнение?» Ника откровенно стушевалась, Левицкий сохранил невозмутимый вид, но с ответом не нашелся.

– И на что же мы меняемся? – спросил он вместо этого.

– Хм. – Рыков все разглядывал царапины, будто читая символику какой-то сложной картины. – Мне кажется, мы с вами взрослые люди, которые пользуются УК и УПК не как подставками для фарфоровых пуделей? – Смешок, впрочем, уже не был едким, а следующие слова прозвучали почти сладко. – Мне нужна постоянная группа. Мне нужны в ней опера. Я пока ее не сформировал. Намек понятен? Ну же, удивите меня.

И тут Крыс с раздражением передернул плечами: да вокруг, твою мать, сплошные манипуляторы! Словно забыли, что вообще-то торгуются и препираются над человеческим телом. Взгляд снова остановился на красивом молодом лице, и отвратительную деталь пришлось все же признать: мертвый французский дипломат был очень, очень похож на Рея, разве что коротко стриженный и с глазами другого цвета.

– Ребята, а может, вы делом наконец займетесь, правда?

Это что, он сказал? Он. Да еще тоном Его Чести, вот тем самым, которым призывают к тишине в зале суда. И тишина наступила, на Крыса, кажется, уставились все, кроме трупа. Он сжал зубы и глубоко вздохнул. Даже не понял, почему вдруг испытал такое раздражение, нет, омерзение. И не знал, совершенно не знал, что ответить.

– Ребята – это кто? – прокашлялся Рыков. Кирилл встретился с ним глазами, но не увидел на лице жажды расправы. Скорее вялое сочувствие: «Ну-ну, поистери еще».

– Ребята – это те, от кого я очень жду результатов по покушению на своего коллегу, – отозвался Кирилл, решив все-таки не пасовать. – Дорохов Вячеслав Александрович, вы уже в курсе? И мне, если честно, глубоко плевать, кто это будет.

– Вот как. – Рыков все еще выглядел спокойно. А потом даже улыбнулся. – Ценю такой настрой. И искренне надеюсь, что его разделяют все коллеги, а не…

Скорее всего, он собирался опять подколоть Левицкого, молчащего о своих наработках, но, к счастью, не успел.

– Да, и у них есть версия, – подала голос Марти. – Очень интересная.

– Неужели? – Рыков недоверчиво скривился, но все же опять на нее посмотрел.

Крыс заметил, что Левицкий повторил то же слово, но одними губами. Ника тут же что-то зашептала ему на ухо.

– Более чем, – продолжила Марти. – Для нее, конечно, лучше расширить границы сознания, и я не про наркотики говорю, но что поделать. Похоже, нам ведь жить с вами?

– А нам – это кому? – слова ввергли Рыкова в такой же ступор, как «ребята», он даже голову почесал.

Марти опять посмотрела странно, слегка оцепенело… а потом подмигнула и почти интимно, но слишком хорошо поставленным шепотом изрекла:

– Человечеству.

Ого. Крыс мысленно зааплодировал, а еще подумал, что ему здорово не хватало этих спектаклей. Марти заметно оживилась, нисколько не испугалась и включила боевой режим: мягкую утонченность в дикой смеси с наглой цыганщиной. К ним она прибегала далеко не всегда. И далеко не ради каждого мужчины.

– Ну… поделитесь что ли, – Рыков выдержал: отвесил ей что-то вроде поклона, вместо того чтобы стукнуть ее тростью. – Раз вы здесь не просто так.

– Да, Марина, – отмерз и Левицкий. Он выглядел напряженным, но голос звучал совершенно буднично. – Давайте действительно посвятим коллегу в нашу гипотезу.

Крыс фыркнул, и Ника, кажется, тоже, только не с любопытством, а скорее с ужасом. А вот Марти, с достоинством кивнув, подошла к Рыкову и остановилась над трупом.

– Я сравнила несколько снимков… – начала она.

– А вы все-таки кто? – Даже снизу вверх он ухитрялся смотреть презрительно. – Помощник на общественных началах? Народная дружинница? Женщина-Кошка?

– Просто красивая девушка, которая, кстати, ненавидит, когда ее перебивают, – оборвала его Марти. – Так что извольте, пожалуйста, на минутку закрыть рот.

Кажется, великий и ужасный опешил уже совсем.

– Хм… – Он еще раз, куда как заинтересованнее, оглядел Марти, от высоких лакированных сапог до темных коротких волос. И опять улыбнулся. – Ладно. Но не больше чем на минуту. И только потому, что вы умеете просить, а отказывать себе дороже.

Ха. Ну просто злодейский злодей, вот же она, идеальная пара. Кирилл почувствовал одновременно тревогу и любопытство ученого. Какого-то из тех психованных натуралистов, которых хлебом не корми, дай понаблюдать, как спариваются тигры или крокодилы.

– Итак, ваша гипотеза?..

Марти присела на корточки с Рыковым рядом.

– Эти порезы, – начала она. – Именно на руке и именно косо, как будто руку… зачеркивают. – Она помедлила. – Но зачеркивают не руку. Точнее, не просто руку. Зачеркивают это! – Осторожно наклонившись, она показала: – Вот. Видите линии на внутренней стороне запястья? Хироманты так и зовут их запястными кольцами, «розеттами» или «браслетами жизни».

– Ничего не вижу, – нахмурился Рыков. – При чем тут хироманты? Какие браслеты? Где…

Марти фыркнула и без предупреждения схватила его за окровавленную руку. Прежде чем он возразил бы, закатала рукав пальто и рубашки, вгляделась во что-то на коже и показала снова:

– У каждого человека вот здесь кольца. Под ладонью, видите? Обычно три, а… – Она точно споткнулась обо что-то взглядом. – У вас вот одно… о. Ну ладно.

Она подняла на Рыкова глаза. Крыс удивился ее хмурому виду. Больше никто ничего не замечал: все, даже скучающие санитары с приехавшей пару минут назад труповозки, увлеченно рассматривали собственные запястья. Марти, помедлив, заговорила снова:

– Как бы там ни было, каждое из колец показывает примерно тридцать лет жизни. Первый браслет самый плотный, он еще отражает наш запас жизненных сил. У вас он единственный, и… – Она отпустила его руку и, кажется, слегка стушевалась. – Так вот… Если убийца зачеркивает браслеты своим жертвам, для него это своеобразная метка, возможно, ритуальная. Не только отобрать земную жизнь, но и их жизнь после…

– О боже, – оборвал ее Рыков. Кажется, он был здорово разочарован и потому снова закипал. – Серьезно? И это ваша блистательность? – Он уколол взглядом Левицкого. – А хотя… что я только надеялся услышать, идиот? Бредни, достойные психбольных. Вау.

Кирилл, в общем-то, не готов был с ним сурово спорить. Сложно как-то. И странно. Про линии на ладони, допустим, знали все, а вот про браслеты… какая-то очень непопулярная информация. Хотя если вспомнить все эти разговоры о демонах…

– Я вообще-то пытаюсь помочь! – Марти оскорбленно вскочила и принялась вытирать руки об куртку. Повисла напряженная тишина, но вскоре ее нарушили.

– А по-моему, здраво, – возразил Левицкий. Видимо, он вспомнил, что должен быть в курсе этой версии, а возможно, она действительно его заинтересовала.

– Здраво? – вкрадчиво уточнил Рыков, поднимаясь на ноги вслед за Марти.

Никин наставник слегка пожал плечами.

– Я не верю в мистику. Но если убийца – человек нездоровый, подобный мотив у него вполне может быть. У меня была идея проверять лечебницы: кто сбегал из сдвинувшихся на религиозной почве. Сатанисты, радикальные сектанты…

– Послушайте, Александр Федорович. – Рыков подошел к нему вплотную и заговорил вкрадчивым шепотом – так, что его слова все равно слышали все. – Мне взять предложение назад? Убиты двое иностранных граждан. Такие дела не ведутся с опорой на эзотерику! Поэтому сегодня же вы передадите мне все, что накопали, я это изучу и буду принимать решение. И я предупреждаю. – Он слегка отстранился, обведя место преступления еще одним взглядом. – Если все не прекратится в ближайшее время, я вам обещаю проблемы. За неэффективность.

– Но ведь мы… – начала Ника. Рыков отбрил ее одним взглядом.

– Лезли? – медовым голосом уточнил он. – Значит, будете и отвечать. Не за это, так за что-то другое.

– Иван Леопольдович, – снова позвал его Левицкий и тоже довольно сильно смягчил тон в сравнении со всем, что говорил прежде. – А вы, прежде чем рычать, осмотритесь-ка хорошенько и подумайте, найдете ли союзников лучше.

– Союзников… – И снова он оперся на трость. В этот раз как-то устало. Посмотрел на Левицкого, на мертвое тело, потом почему-то на Марти, именно на Марти. – Какая-то свихнутая цыганка-фотомодель… судейский сынок, как я вижу по этой масти… и два невнятных опера. Команда-мечта.

– О-ой, а я не модель! – начала Марти не то ерничать, не то опять распускать хвост, но замученная Ника уже подошла и без особых церемоний подхватила ее под локоть. Отбуксировала к Крысу, поймала и его.

– Вам пора на пары, – заявила она не терпящим возражений тоном. И только у заградительных лент все же шепнула: – Спасибо. И простите…

За что она просила прощения? За эту встречу с неприятным человеком? Или за то, что до сих пор не поймала преступника? Думать об этом не хотелось.

Марти всегда была чокнутая, раз влюбилась когда-то в меня. И я сразу заподозрил неладное, когда всю дорогу до института она бубнила, какой Иван Рыков мерзкий мудак. В конце концов я прервал ее и сказал:

– Да-да. Тот еще злодейский злодей.

– Так не говорят, – запротестовала в ней филологическая дева.

– Но ему подходит, – ехидно возразил я. – Вредная вредина ты и злодейский злодей он. Вы друг друга стоили. Жаль, конструктива это не прибавило.

Марти зашипела и принялась меня пихать. И к лучшему: последнюю фразу она пропустила мимо ушей и не стала комментировать. Я и сам не могу объяснить себе, почему так остро среагировал на вид того парня. Да, жутко, что он напоминал Рея, но как бы он ни выглядел, меня ведь деморализовало другое. Сегодня утром он просто шел на работу. Шел на работу в чужой стране, которую, наверное, выбрал по любви. В стране, где его должны были защищать, как, в общем, и всех ее жителей. А теперь он лежал растерзанный, смотрел в небо, а два взрослых мужика над ним пытались выяснить, у кого круче яйца. Вот поэтому я и…

Впрочем, нет. Это в другой раз.

Вспомнив кое о чем, я после минуты тишины решился спросить:

– А что ты там говорила, будто он сошел с корабля? Это ты вежливо намекала на его психическую неуравновешенность? Типа «слетел с катушек»?

Марти долго и странно смотрела на меня, а потом коротко ответила:

– Да. Слушай, останови пораньше, мне надо прогуляться.

Похоже, и она крутила в голове что-то, чем не собиралась делиться. И я уступил – хотя, может, зря. Но, правда, я чувствовал себя скверно. Чувствую и сейчас, несмотря на то, в каком радужном настроении был вчера после одного важного разговора с деканом, а потом и с Его Честью. Какая тут радость?

Уезжая, я наблюдал, как Марти идет к корпусам института – мрачная, с прямой спиной, то и дело озирающаяся. Живая беда. Или жертва беды?

Я уже ничего не знаю.

– Разве это не называется утечкой мозгов? – Рей негромко рассмеялся в трубку.

Кирилл прислонился к стене универа и посмотрел в безрадостное серое небо. Было тепло. Ветер обдувал лицо.

– А еще это непатриотично, да, – подтвердил он. – Но, в конце концов, это мои мозги, и я решаю, куда им и всему остальному утекать.

– Мы будем тебе очень рады, – сказал Рей и добавил: – Я. Хотя, в целом, у нас обычно довольно скучно. Не знаю, насколько это простор для интернатуры. Но, так сказать, я рад, что вы выбрали летать нашими авиалиниями.

– Скука, – повторил Кирилл и тихо усмехнулся. – Хорошо звучит после «эпидемии, у которой был потенциал пандемии». Целый год скуки. Класс.

Оба замолчали – и для их разговоров, несмотря на то что заграничные минуты стоили дорого, это было нормально. Просто слышать дыхание друг друга, держа у уха телефон. Еще пару лет назад Крыс вряд ли представил бы себе подобное: скорее, борясь с тишиной, упражнялся бы в остроумии или задавал вопросы в стиле «М-м-м, что на тебе надето?» Ну, хотя это скорее, если бы, например, его собеседником была Марти.

– Если все срастется, – наконец заговорил Рей снова, – мой дом – твой дом. У нас здесь очень недешевая недвижимость, даже для съема. Все, знаешь, любят домики у моря.

– Ты не знаешь, на что подписался, – Кирилл улыбнулся. Он понимал, что дело не в ценах. – Но я ловлю тебя на слове. Тоже люблю… домики у моря. Как тут устоять?

Перерыв заканчивался. Но пара минут и деньги на счету были. Рей стал рассказывать о каком-то игровом дополнении, где появилась свеженькая локация и симпатичная раса кровавых эльфов. Все было классно, вот только называлось оно жутковато – «Пылающий крестовый поход» или что-то вроде того.

– Это темный мир, – говорил Рей. – Разрушенный войнами и залитый мертвенным алым светом.

«Надеюсь, это не наше будущее», – мелькнула дикая мысль, но Кирилл ее отогнал.

Ему мечталось о локациях совсем других. Но, кажется, мечтать было рано.

24.02.2007. Марти

Пора начинать пить успокоительное. Да, определенно, пойду куплю вина.

Но это правда. Правда. Сегодня он ходит со мной по одним улицам, а не так давно сошел с корабля. Я не сумасшедшая. У него есть секрет. И я его раскрою.

Марти плыла. Плыла снова, как когда-то, нет, не просто как когда-то. Как в первый раз. В одежде и ничего не соображая. И даже не замечая, какое море ледяное. Не май месяц все-таки. И даже не сентябрь. Кто-то увидел бы – умер бы. Но утром 30 декабря на набережной было пусто.

Раз. Сильный гребок.

Два. Рука – нога, рука – нога, как-то так ленивец Сид из «Ледникового периода» учил плавать тигра Диего. Скоро про них вроде выйдет продолжение.

Три. Одежда липла к телу: свитер, джинсы. Липла, но опять не тянула вниз. Возможно, море просто любило Марти, скучало по ней, а теперь помогало смыть всё: прикосновения урода-ректора, выдумки Саши и Аси, плохой сон в самолете и даже горечь. Кирилл в этом городе… словно на своем месте. Ему нет смысла возвращаться в Россию. Марти всегда верила: в настоящей истории, параллельной истории «Ветра в ивах», Крыс ушел со своим Странником. Ушел, а друзья были за него счастливы.

Марти вышла, и ветер впился в нее тысячей лезвий. Она чувствовала боль, но не холод – вот же странно. Встряхнулась как собака. Глубоко, жадно вздохнула. И поднялась на волнорез.

Впереди синела вода, над ней – небо. Море слегка волновалось, а вот чайки почему-то молчали. Спали? Вспомнилась другая, Сашкина чайка. Потом Принцесса, ее глупый брательник и вообще весь тот сюжет. На сердце потеплело, захотелось перечитать. Сашка, Сашка… славная Сашка, истеричкой, принимающей своих ближних за наркоманов, она стала не сама, а потому что ближние ее довели. Бедняга. У нее ведь совсем по-другому работает голова. Это сразу было понятно. Выросла в теплой семье, где никто не убивает на работе людей, отучилась в комфортном классе, где все друг друга поддерживали, была любимицей учителей. А потом вляпалась в компанию долбанутых. Вляпалась бы как Аська, пораньше, – может, адаптировалась бы получше. Слава богу, они – долбанутые – хотя бы не убили ее талант и жизнелюбие. Эх. Надо хоть ракушек ей еще привезти.

Марти еще раз вдохнула и закрыла глаза, отгоняя уныние. Открыв их вновь, увидела у дальнего конца мола неожиданное: корабль – не яхту, а что-то вроде фрегата. На подобных устраивали круизы туристам, ищущим не удобств, а атмосферы, хотя какая атмосфера на посудине, лишь внешне похожей на старинную, а на деле оборудованной рестораном, бильярдной и десятком туалетов? Этот корабль, впрочем, выглядел неплохо, достоверно: громадный, темный, с рваными парусами. Носовая фигура – горгулья с фонарем. Марти пригляделась. В фонарике теплился огонек. Скрипели мачты, палуба пустовала, не ожил и пляжный динамик, зазывающий на «увлекательную морскую прогулку». Наоборот, тишина только крепла, точно расплескиваясь из иллюминаторов. Ширилась. Начинала давить. Марти почувствовала себя неуютно и отвернулась, даже начав дрожать. Пора идти. Еще простудится, она же ни фига не закаленная…

Тишина лопнула так же резко, как и сгустилась. Корабль издал низкий трубный вой, который больше подошел бы пароходу. Боковым зрением Марти заметила: контуры расплываются, но при этом трап сброшен и по нему кто-то идет. Вой становился громче, точно с человеком прощались и очень сожалели о его уходе. Да что это вообще? Что за?..

Марти растерла плечи, еще потрясла мокрыми волосами и обернулась. Корабля не было. Впереди расстилалось спокойное море, над ним кружили чайки. Но высокий мужчина стоял на самом краю мола и задумчиво вглядывался в горизонт.

Как назло, в носу защипало, и Марти чихнула, потом закашлялась. Мужчина тут же повернулся – и заметил ее, пошел навстречу. На городской площади проснулись и начали бить башенные часы. Бам… бам… БАМ. Марти подавила кашель и уставилась на незнакомца – русого, лет сорока, с холодными светлыми глазами – трудно было не уставиться. Во-первых, симпатичный довольно, словно с какой-то старой иллюстрации к роману Стивенсона или Майна Рида. А во-вторых, серьезно, откуда он тут нарисовался-то, красавец?

– Эм-м-м, привет? Здравствуйте? Бонжур?..

Она лепетала, не понимая, почему этот вроде беззлобный, отстраненный взгляд пугает. И молчание немного напрягало. Только бы, блин, не какой-то городской сумасшедший… Хотя для сумасшедшего слишком хорошо одет: демисезонное пальто из серого драпа, старомодные сапоги, идеально сидящие брюки. Скорее заблудившийся импозантный яхтсмен: подтянут, слегка небрит, небрежно пострижен – часть русых прядей длинная. И все же было нечто, из-за чего обычно говорят: «Не внушает доверия». Марти изучающе наклонила голову, послала вместо приветствия кокетливую улыбку и снова промахнулась. Мужчина смотрел хмуро.

– Какой сейчас год? – наконец хрипло спросил он. – И что это за государство?

Русский. Ну, ясно. Марти не удержалась и фыркнула, но не почувствовав запаха перегара, все-таки назвала год и щедро присовокупила к нему:

– Тридцатое декабря, утро. Франция, L. После обеда обещают снег.

– Благодарю. – Он слегка кивнул. Лицо хранило настороженное выражение. Нет, даже не совсем так – в этом типе словно прямо на глазах прогружалась операционная система Windows. И судя по скорости и багам, максимум 95.

– Откуда вы пришли? Это был ваш корабль? – спросила Марти, немного осмелев.

Проснулись часы, начали отбивать время заново. Незнакомец вздрогнул.

– Да, – пробормотала Марти. – Наше время сегодня странное…

– Оно всегда странное, – туманно отозвался мужчина.

– Так там был ваш корабль? – повторила Марти.

Светлые широкие брови удивленно приподнялись. Windows, похоже, прогрузилась.

– Какой корабль? – Мужчина выразительно оглянулся на водную гладь. – Где?

Марти пригляделась. На горизонте ни точки.

– Там… – констатировала она. – И вы с него сошли…

– Вы, видимо, ошиблись. – Он нахмурился. – Ненавижу море.

– Да? – Марти, слегка передразнивая, приподняла бровь. – Серьезно?

– Да, – мрачно ответил он.

– А что вы тогда тут делаете? – резонно уточнила она, поводя носом: нет, спиртным точно не пахнет, но есть другой запах, странный сладковато-морской одеколон.

– Воздухом дышу, как и вы.

– И из этого воздуха возникаете? – не уступила она. – На воображаемых кораблях?

Похоже, она все-таки перегнула.

– Что? – прозвучало уже сердито. – Девушка, вам что вообще от меня нужно?

Мужчина раздраженно фыркнул, отцепил от пояса серебряную флягу и чего-то оттуда хлебнул. «Все-таки алкаш, с белочкой дружит», – разочарованно подумала Марти и, решив, что беседу пора заканчивать, начала пятиться.

– Ладно, я пойду, – буркнула она. – Меня ждут… дети. Двое. Мальчики.

Мужчина ее, кажется, даже не слышал. Он опять посмотрел на горизонт, потом еще чуть-чуть приблизился и озадаченно, с искренним любопытством спросил:

– А вы почему мокрая?

– Так, – отозвалась она, но пятиться уже не стала. – Не волнуйтесь. Со мной это в порядке вещей, я как раз море очень люблю.

Он сделал еще шаг, Марти поняла, что все-таки стучит зубами, и задумалась: это озноб или нервяк? Сделать вывод она не успела, мужчина протянул ей флягу.

– Согрейтесь.

– Эм-м.

Жуть, что скрывать. У нее даже в детстве не было проблем с тем, чтобы послать в жопу дядю, предлагающего конфетку. Хотя этот дядя из своей фляги точно отхлебнул, она видела. Так что там вряд ли была прям конкретная отрава.

– Давайте-давайте, – настаивал он. Из фляги пахнуло ромом. Марти сдалась.

– Какая вы прелесть, – проворчала она, взяла серебряный гравированный сосуд и немного отхлебнула. Ух, как тепло сразу стало, ощущение, будто даже жаром обдало и из ушей пар пошел. – Ого! У вас там что, драконья моча?

Она выпалила это, уже возвращая флягу. А когда ее пальцы соприкоснулись с обветренными пальцами незнакомца, мир предательски покачнулся.

«Все-таки наебал, – мелькнула злая мысль. – Интересно, убьет или разделает?»

Но она даже испугаться не успела. Потому что очнулась одна и в воде. Плывущей.

Вдох-выдох. Рука-нога. Тигр и ленивец. Тогда она решила, что ухитрилась задремать прямо на плаву, но больше не была в этом уверена.

Он из черных. Он точно из черных, я это чувствую. Может, не так опасен, как ректор, но близко к этому. И я с ним разберусь.

28.02.2007. Ася

Я все еще борюсь с плохими снами. Мне не помогают ни ромашка, ни йога, ни классическая музыка. Определенно я уже не смогу писать детские книжки, впору переключаться на ужастики, вот так вот: были «Сказки заблудших душ», а теперь встречайте продолжение бестселлера – «Трупы заблудших душ»!

Например, когда мы поругались с Марти, мне почему-то снились нацисты: офицеры, которые кого-то расстреливают, заключенные, которые роют себе могилы, колючая проволока, холодное небо, мрачная лаборатория. Над всем звучал «Полет валькирий» – неудивительно, ведь, если не ошибаюсь, Вагнер как раз был любимым композитором гитлеровцев. А мне так он нравится…

Сон был рваный, туда все время еще вплеталось что-то из жизни: то я узнавала, что Макса избили сослуживцы, то Марти вешалась, то Линку насиловал педофил в нашем подвале. А потом снова леса, лагеря, газовые камеры, офицер, убивавший пленных в полосатых робах или режущий кого-то под белесым светом ламп. Он убивал, а убивать не хотел. Резал – а тоже не хотел. Так странно. У него ни разу рука не дрогнула, а я все равно знала: не хочет. Я проснулась на мокрой от слез подушке. А офицер еще успел мне сказать: «Сила – только в сердце, смерть там же». Запомнилось. Вот только если бы я писала по сну рассказ, я бы не решилась их туда включить.

Были и другие сны, например про моряка, продавшего кому-то душу. Или тот, с сокровищами. Я не могу забыть, как взяла окровавленный золотой медальон, а он был горячий, скользкий, липкий… Пес его понюхал, ощерился, облизнулся… он быстро побежал, а я за ним, хотя больше всего мне хотелось бежать прочь. Таких снов много. Везде собака. Это чувство: вроде она меня не обидит, но жутко, жутко. Я даже звонила с этим на горячую линию психологической помощи. Мне легко подобрали объяснение: пес – это страх, который я не могу отпустить, но в котором до конца не признаюсь. За моего парня в армии. Вроде логично, просто: пей травяной чай, думай о хорошем и жди Макса, а там и сны пройдут. А все равно мне неуютно. Неуютно жить. Может, я зациклилась еще из-за того, что происходит вокруг, со всеми нами.

Это то, о чем я не сказала психологу. Но вдруг пес – это не страх за Макса? А страх за нашу дружбу, в которой мы все дальше? Страх за то, что меня все бросят? И почему я такая… не умею быть одна… только чьей-то тенью… нет. Так нельзя. Все же совсем наоборот. Все становится только лучше, Лева с Дэном и Марти вон как ко мне недавно примчались. После этого мне снова полегчало. И я решила как-то отблагодарить и их, и всех остальных, кого я не звала. Все-таки я их очень люблю.

Под потолком шлейфом плыл дым. Гремела музыка, стучали бильярдные шары. Казалось, тут какой-то праздник, и Асе удивительно приятно было вновь заглянуть в этот маленький странный мирок «Бараньего клыка», да еще и всех удивить.

– Ка-акие люди! – всплеснул руками Зиновий, глядя, как она и остальные приближаются к стойке. – Семерка! Целиком!

«Семерка»… Ася закусила губу, но быстро заставила себя улыбнуться. В конце концов, она сама это затеяла.

– Не хватает только Макса, – произнесла Марти. – Но это мы скоро исправим!

Макс не появлялся с Нового года, но вроде говорили, что это нормально. К такому, мол, тоже нужно привыкать, вот весной ребята вернутся на берег – слегка офигевшие (так предсказывал отец Макса), зато научившиеся ценить сушу еще больше. Он и сам уходил в трех-, четырехмесячные рейды когда-то. Говорил, тяжело, но терпимо, а Максу с его «мятущимися мозгами» даже на пользу.

– Не берет опять трубку, засранец, – сообщила Ника, встряхнув телефоном.

– Слушайте, а в тех морях русалки водятся? – спросил Лева. – Как бы он нашу Аську не…

– Лёв, ну я же лучше! – Удивительно, но пошутить получилось легко, и это она летом нервничала при одном взгляде Макса на Сашку? – Лучше русалок!

– Лучше, – отозвался Лева решительно. – Только вот сестру обижаешь!

– Вовсе нет, – тут настроение все же подпортилось, но Ася даже смогла засмеяться. Она правда простила Линку. В конце концов, маленькая. И сама переживает, а щенок в порядке. – Нет, я ее не обижаю, я ее воспитываю.

«Хотя это должна делать мама», – мелькнула досадливая мысль, но Ася промолчала. Так ведь пожизненно. Мама всегда работала. Кажется, она вышла в офис через три месяца после родов, у нее ведь была бесплатная нянечка – старшая дочь.

– У вас точно все хорошо дома? – мягко, но с явной нервозностью спросила Марти.

Ася крепко взяла ее за руку и заглянула в глаза.

– Перестань переживать, – велела она. – А то и тебя начну воспитывать.

Все засмеялись. Ася сделала знак Зиновию к ней наклониться, понизила голос и сказала:

– Сегодня все за мой счет. Ладно?

Мы отлично посидели, я с удовольствием всех слушала. Ника, к счастью, не сыпала кровавыми байками, а в основном восхищалась своим Алефом; Сашка пересказывала очередную лекцию в планетарии; Лева что-то там ворчал на лабораторных мышей. Мне рассказать было особенно нечего, не кошмарами же делиться. Я в основном отмалчивалась. Но никто меня не попрекал. А то ведь бывает в некоторых компаниях: не помолчишь, сразу кто-то требует: «А у тебя что? Колись!» Будто у вас не тусовка, а допрос.

Иногда было все-таки неуютно оттого, что нечего добавить, но ведь правда нечего. Я живу тихо, мне по-прежнему мало что интересно, разве что читать. Я перечитываю сейчас много классики: это дешевле, чем покупать новинки, да и написана она в целом лучше, глубже, красочнее. Новогодние каникулы почти все провела с Тургеневым и Буниным, может, доберусь даже до Достоевского, хотя этот господин меня угнетает. Зато я стала кое-что замечать: типажи, которые все эти авторы описывают, настолько настоящие, что ходят среди нас. И невольно я примеряю их на своих друзей. В тот вечер тоже сидела и примеряла, примеряла…

Вот Сашка – настоящая Ольга из «Обломова», общительная, вертушка-хохотушка, но при этом деятельная и умная-умная.

Данечка – он Алеша Карамазов. Надо перечитать, но пока кажется, что Алеша: никого не пилит, не язвит, а посмотришь в глаза – будто полюбуешься на бегущие облака.

Левка – ну Базаров же! Самый базаровский Базаров из всех Базаровых: отрицатель, упрямец, вольнолюбец, но если дружит – то навсегда.

Марти – они с ним оказались не только в одной квартире, но и в одной книжке: вылитая Анна Одинцова, та проницательная, загадочная, жесткая и обворожительная ведьма без ведьмовства, в которую Базаров влюбился.

С Никой сложно, но мне кажется, она – Бэла из «Героя нашего времени». Немного другая Бэла – современная и невосточная, такая, у которой есть свобода и право быть собой, но в остальном похожая. Гордая, упрямая, диковатая, честная, а внутри – очень нежная.

А Крыс? Ой, я бы никого ему не смогла подобрать, если бы не нашла недавно томик Герцена и не прочла повесть «Доктор Крупов». Вот там я и почувствовала что-то крысиное… нет, так грубо, крысовское! Умный, ироничный наблюдатель, от которого никуда не денешься. Иногда он смотрит так, будто вокруг все сумасшедшие, но потом раз – и бежит этих сумасшедших спасать. И… наверное, это здорово.

Крыс внимательно посмотрел на меня, как раз когда я разглядывала его. Получилось неловко, я даже чуть не свалилась со стула. Но он не стал ржать, а только придвинулся поближе.

– Ты что это? – поинтересовался он, просвечивая мою душу своими рентгеновскими вишневыми глазами. – Грустишь? Голова не болит?

– Нет-нет, – торопливо заверила я, садясь поровнее. Мысленно я себя пинала: хотелось привычно потупиться. – Я просто немного задумалась.

– О чем, не поделишься?

Я и раньше замечала: когда Крыс выпьет, он становится чуть добрее и… контактнее, что ли? Вряд ли он стал бы меня о чем-то таком спрашивать на трезвую голову. А совсем трезвая я вряд ли спросила бы то, что спросила:

– О книжных героях, Кирилл. Только не спрашивай почему, сама не знаю, но… вот как думаешь… какой я персонаж?

Он несколько секунд смотрел на меня не мигая, но озадаченно. Сделал глоток красного вина, потом уточнил:

– А разве не Серпентина? Тебя же Макс так прозвал.

Сердце немного сжалось, и не только от мысли о Максиме.

– А. Ну да…

Умная и добрая маленькая змейка, совсем незаметная в кусте бузины.

– Но знаешь, я бы ее и не вспомнил, она довольно тусклый персонаж, – продолжил Крыс, и я поначалу совсем расстроилась, но быстро воспрянула. – Я решил бы, что ты кто-то более поздний, но более интересный.

– Например? – Я тоже глотнула вина и поймала любопытный взгляд Марти: правда, о чем это мы тут шепчемся с Кириллом?

– Кити Щербацкая. – Он потянулся бокалом мне навстречу. – Выглядишь как божий одуванчик, ведешь себя примерно так же… но чтобы видеть в людях столько хорошего, сколько видишь ты, надо быть достаточно сильным человеком. За тебя. Всегда будь собой, Ася. А остальное само тебя найдет.

И мы чокнулись бокалами. Крыс улыбнулся мне, а я не могла избавиться от ощущения, что все не наяву. Но потом я вспомнила: он тоже повзрослел. И похоже, стал как-то иначе смотреть на других, менее… по-круповски, что ли? А еще мне почему-то понравилось, что он сказал «Щербацкая», а не «Левина».

Зиновий торжественно грохнул на стойку еще две бутылки.

– Вино. Коньяк. Ай, забыл! Ася, ты же у нас любишь такой нежный, кислый, желтый…

– Лимончелло, – подтвердила Ася, удивленная, что он помнит. – Но я буду, что все.

– Нет-нет, я схожу, только вот склерозом грешен. – Бармен вдруг подмигнул. – Подзабыл, как он выглядит. Поможешь отыскать побыстрее?

Она легко его поняла.

– Конечно!

Ася спрыгнула с высокого стула и обогнула стойку. Зиновий галантно открыл подсобную дверь, пробормотав: «Дамы вперед». Ася первой скользнула в полумрак и оказалась в том самом коридоре, который когда-то оставил у нее много вопросов. Едва привыкнув, она начала с любопытством оглядываться, ища загадочное море дверей. Тут же были всякие разные… Секунду, что-то не то.

– А где… – начала она, сбитая с толку. – Куда делись…

В узенькой грязной «кишке» было всего две двери: одна с надписью «СкладЪ» и одна, ведущая на двор. Обе серые, скучные, старые. Ничего больше.

– Ты думала, все будет заставлено бутылями? – подмигнул Зиновий, открывая кладовую. – И завешано мясными тушами? Вот что значит писатель.

– Я видела… – начала она, но под удивленным взглядом быстро передумала. Может, путает что-то? С другим местом? С другим коридором? Отвлекаясь, Ася начала рассматривать полки с напитками в поисках желто-зеленой этикетки на итальянском.

– Это ты их собрала сегодня? – спросил вдруг Зиновий.

Ася, все еще размышлявшая о дверях, не сразу сообразила:

– О чем ты?

Она вскинула голову. Зиновий внимательно, как-то тоскливо в нее вглядывался.

– О вашей славной команде и этих посиделках. Такие все взрослые уже.

– А. Ну да. Просто хотелось побыть со всеми. Ну, знаешь, у меня сейчас период такой: психологические проблемы, нерешенные вопросы, все такое… – Она передернула плечами. – Долго выбирали время, я старалась, чтобы все смогли. Мне очень не хватает… А, вот она! – Ася обнаружила на верхней полке нужную бутылку, привстала на носки и сняла ее.

– Эх, Серпентинка, Серпентинка! – вдруг вздохнул Зиновий. – Светлая ты девочка… знаешь? Очень светлая.

– Так слишком часто говорят, – фыркнула Ася, поправляя хвостик. – Я как-то не задумывалась. Ничего особо светлого я ведь не делаю.

Казалось, Зиновий хочет что-то ответить, но не решается. Его лицо стало сосредоточенным, руки он сжал в кулаки. Ася неуверенно погладила его по предплечью.

– А у тебя все хорошо в последнее время? – тихо спросила она. – Только сейчас подумала, что мы редко про такое спрашиваем, а ведь ты наш друг, и мы очень тебя…

Кулаки разжались. Зиновий выдохнул сквозь зубы. Ася смутилась и убрала руку, подумав, что, наверное, он не расположен к подобным нежностям. Не кажется ли ему сентиментальная болтовня Аси смешной и детской?..

– У меня все хорошо. Спасибо, девочка. Все хорошо.

Она едва узнала потеплевший голос, но скорее улыбнулась:

– Пойдем в зал?

– Да, вперед, моя принцесса, вернемся к свету!

Он деловито запер кладовую на ключ.

Уходя, Ася снова обернулась. Дверь на задний двор была приоткрыта.

На выходе Лева с Крысом попытались вернуть мне деньги, но я отказалась. Пришлось даже немного погрубить – иначе они не понимали. За меня, как обычно, вступился Дэн, сказав:

– Мы же все довольно часто друг другу проставляемся.

Я не проставлялась на всех ни разу, у меня просто не хватало. Но тут пришло чуть больше отчислений, чем я рассчитывала, вот и хватило. Мне захотелось расцеловать Дэна, но я, конечно, не решилась, мало ли что он подумает. Просто пробормотала: «Спасибо», и чтобы Лева с Крысом перестали смотреть так похоронно, шутливо уточнила:

– Как же мы будем дружить, когда я стану звездой-богачкой?

Марти с Сашей тут же заржали и обняли меня.

– И вообще, что это за сексизм? – высказалась Ника сурово.

– Да блин, на здоровье, я буду пить и жрать за твой счет хоть каждый день, ученых надо кормить! – засмеялся и Лева, но все-таки он выглядел жутко удивленным и смущенным. Понятно, он привык ко мне другой. Тише. Грустнее. И экономнее. А тут я даже хвостики повыше завязала.

Но, конечно же, все это мне аукнулось. Совсем скоро. Дома.

– Ась, есть лишние рублей пятьсот? – спросила мама, стоило Асе войти и обессиленно, но довольно бухнуться в кресло в гостиной. – На Линкину экскурсию в Алмазный фонд надо сдать.

– Не-а. – Ася закинула ноги на подлокотник, прислонилась к другому – кресло было большим, она отлично там помещалась. – Извини. Вообще ничего нет, я пустая, мне только обедать на следующей неделе хватит.

– Ого. – Мама подняла глаза. Она сидела за журнальным столом и сосредоточенно красила ногти. – Слушай, ты же обычно откладываешь, а тут у тебя был гонорар…

– Потратила, – откликнулась Ася просто и потянулась. Все-таки поддалась червячку вины, добавила: – Прости.

Конечно, не стоило – мама восприняла это как зеленый свет. Покрыла сверкающим серебром мизинец, внимательно оглядела всю левую руку, шевельнула пальчиками и буркнула:

– Транжирка. Надеюсь, это хоть на теплые вещи твоему парню.

– Чего?.. – Ася удивилась, вроде ничего такого она не говорила. – Какие? Куда?

– Ну что ты думаешь, наше дырявое государство нашу дырявую армию хоть как-то нормально снабжает? – Мама скривила губы. – Точно мерзнет твой мальчик. Я-то думала, ты ему что-то отправляешь. Там еще края такие суровые…

Ася невольно вздрогнула. Да, воображение тут же услужливо нарисовало в ее голове бедного Макса с сосулькой на носу, но она себя одернула – эй! Она регулярно созванивалась с его родителями. Все там хорошо со снабжением. Даже сами Гордеевы ничего Максу на досылали, и точно они многое сказали бы по поводу «дырявости».

– Он в порядке, – прозвучало холоднее, чем могло бы. Непростительная ошибка. Мама, красящая теперь ногти на правой руке, глянула удивленно и не без обиды.

– Да чего ты? Я же не просто так уточняю. Ты в последнее время мало что-то его упоминаешь, кстати, почему?

Ася вздохнула. Ну не говорить же: «Потому что мне больно и грустно, и я все держу в себе»? И она просто пожала плечами:

– Вроде как обычно.

Они помолчали. Мама докрасила ногти и, шевеля уже правой рукой, все-таки повернула опять голову. Резко, по-птичьи. Снова вспомнился галчонок Хватайка.

– Так на что деньги-то спустила, ребенок? – Она спросила вроде дружелюбно, а вроде тем самым тоном «Да, это допрос». Ася сжала зубы: должна отвечать? Правда?

– А что? – Она переменила позу: забралась в кресло с ногами и обняла колени. Мама, дуя на лак, страдальчески закатила глаза:

– Мы что, в Одессе? Ась, я верю, что ты не принимаешь наркотики и не состоишь в секте, но все-таки я же мама, а за книги, наверное, не так мало отчисляют, вот и…

– Я тебе все уже говорила про отчисления! – Ася начала раздражаться. – Там было не очень много денег. На наркотики бы вряд ли хватило.

Мама засмеялась, покачала головой, но ее глаза не отрывались от Аси. Она определенно все еще ждала ответа. Не дождавшись, стала бодро гадать:

– Платье купила? Туфли? Может, билет в театр?

Ася помотала головой.

– Слушай, ну хватит, – мама поморщилась. – Колись, ребенок! Я хоть порадуюсь за свою взрослую, самодостаточную, ответственную, умненькую…

– На выпивку, – буркнула Ася. – На выпивку для своих друзей. Вот так.

Мама вытаращилась. Слушая, она опять сушила лак, поэтому так и замерла – с вытянутыми трубочкой губами и круглыми глазищами. А еще она молчала. Молчала, а хуже этого молчания не было бы даже «Я что, вырастила алкоголичку?» Ася смотрела в ответ – так спокойно, как только могла, и ждала. Ну же. Отреагируй. Дай выдохнуть.

– М-да, – только и сказала наконец мама, возвращая глазам нормальную форму и корча какую-то безмятежную гримаску. – А чего я ждала? Сестра и без алмазов обойдется, зато Маугли одной крови со своими волками.

Теперь опешила Ася. Но лицом она владела, ничего не выдала, сдержала возмущенный вопль: «Ты о чем вообще, какие волки?» Только тихо спросила:

– У тебя нет денег ей на экскурсию? Тоже все потратила?

Да что же такое… Почему кто-то в их семье обязательно халявщик-нищеброд?

Мама кивнула, не виновато, а словно бы оскорбленно. «И что?» – читалось в ее глазах. Ася медленно встала с кресла, окончательно поняв, что пора бежать. Подальше. Побыстрее. Чтобы сохранить хоть какие-то остатки хорошего настроения.

– Я тебе из обеденных дам, – тихо сказала она. – Все равно собиралась недельку посидеть на овощных салатах, кожа что-то не очень…

– Не надо, – отрезала мама. – Отца потормошу. Чего ты вообще, я…

Ася промолчала и пошла в их с Линой комнату. Щеки предательски жгло.

– Я верну в конце недели! – донеслось в спину.

Ася поплотнее закрыла дверь.

Бар «Бараний клык». Пьяный вечер

– Почему всё так?..

Голос прорезал вечерний гвалт, словно метко пущенный нож. Зиновий услышал его прямо над самым ухом, и увы, это не был легкий ветерок, как от смеха Лорда. Отвратительный сквозняк, нет, сквознячина. Колыхнулась портьера. Сквозь задымленный зал прошла девушка в драном белом плаще.

Она двигалась, опустив голову, и, как пьяная, налетала на всех, кто попадался по пути. Споткнувшись, впилась в плечо игравшего в бильярд качка; оттолкнула потерявшегося иностранца; стукнула присвистнувшего пьянчугу. Наконец тяжело забралась на стул у стойки точно против Зиновия и обратила на него усталые, почти бесцветные глаза.

– Текилу. – Дрожащей рукой она поправила белую косу, обернутую вокруг головы наподобие венца. – Просто так.

Зиновий достал из-под стойки заготовленную бутылку; девушка тут же отняла ее и хотела поднести к губам. Зиновий вежливо приподнял брови:

– Натусь, будь сдержаннее. Тут тебе не небеса. Тут люди вокруг, а бухло казенное.

– Иди ты… – огрызнулась гостья, но уступила: дала наполнить стакан, осушила уже его – залпом, не морщась, не закрывая глаз, как утопающая в пустыне.

Вот это уровень стресса, м-да. Зиновий пожал плечами и придвинул к ней тарелку с засахаренными лимонными дольками.

– Закусывай, райская пташка. Специально для тебя держал, ждал.

В дальнем углу заголосили песню – что-то бодрое, загульное, человеческое, про коней и водопой. Наташа сморщилась и устало закрыла лицо руками. Зиновий сделал вид, что не заметил, и довольно ощутимо, но чтобы не опрокинуть дольки, хрястнул по столу кулаком. Песня стала тише.

– Попробуй. – Он кивнул на свое нехитрое угощение. – Я не Альбус Дамблдор, ты и в помине не Гарри Поттер и даже не Гермиона Грейнджер, но…

– Ты читаешь, – это не был вопрос. Наташа сдавленно усмехнулась. – Ну ничего себе. Сам хоть понимаешь, чем чревато?

– Очеловечиванием, – буркнул он и взял дольку сам. Кисло-сладкая, приятная штука. Жаль, тут все предпочитают орехи и чипсы. – Но знаешь, это не худший вариант. Кто-то расчеловечивается, кто-то очеловечивается, энергия сохраняется и вот это все.

– А я? – тихо спросила Наташа и грустно потрясла снятым с пояса мешочком. Зиновий уже знал, что там. И одернул себя, поняв, что на слух пытается считать.

– А у тебя другая зона ответственности, – вздохнул он и поморщился. – Понимаю, тяжко. Пока не началось?

Наташа покачала головой и все же съела дольку.

– Не началось.

– Когда начнется? – Он спросил как можно ровнее. Там, на заднем дворе, уже было очень неприятно находиться. Снег стаял. Все стало видно.

– Лорд кое-что сделал, – туманно сказала Наташа. Кивнула на текилу, но Зиновий покачал головой. – Нужно было раньше. Но это очередное нарушение правил.

– Хм. – Выдавать заинтересованность было нельзя: тогда ведь точно не скажет. Зиновий смежил веки. Он все еще не мог искать по-настоящему, но и не заметить некоторых деталей, в которых город, точнее, его энергия, изменился, было сложно.

– Любимчик, – прошептал он. – Один из его любимчиков здесь. И он тоже вступил в игру, да еще не на той стороне.

– Пока, – кивнула Наташа. Зиновий умилился тому, как она скривилась при слове «любимчик»: концентрированная ревность! Но она с собой справилась. – Это правильное решение. Я его одобряю. Хотя жаль его. Он лучше прочих. Это будет сложная игра.

Зиновий промолчал. Он вдруг вспомнил перепалку, в которую восемь его любимчиков вступили, покидая бар. Про деньги. Про Асю. Да. Все может оказаться действительно сложнее, чем он надеется. Еще сложнее. Но, может, показалось?

– Мы с тобой одной крови? – тихо спросил он Наташу.

Без союзников было никак.

– Ты и я. – Она съела еще лимонную дольку. – Что бы это ни значило.

Легче не так чтобы стало. Но он улыбнулся и предложил ей еще текилы.

Арка 8. Шитые белыми нитками

04.03.2007. Дэн

Весна что-то сделала со всеми нами, стало, что ли, не так тяжело? Снег сходит, мир будто светится, а наша героическая Ника перестала быть такой дерганой. У нее теперь другой повод волноваться – противный следователь, но этот следователь хотя бы дает ей работать. У него там, правда, что-то не ладится с Мартиной, но я не так чтобы удивлен. Она принимает все близко к сердцу. Лева говорит, она сильно злится на происходящее из-за своей странно изменившейся мамы и вообще того, что оказалась в роли «городской сумасшедшей», как сама это называет. И я понимаю. Из-за того, как ко мне относились в старой школе. И Лева понимает. Но по другим причинам.

Ирисы на снегу – это оказалось очень красиво. Сине-лиловое в белых искрах, серый гладкий камень внизу, предрассветные сумерки и бесконечный лес крестов вокруг. Дэн зарисовал бы, но почему-то сейчас казалось, будто это все опошлит.

Лева украсил надгробие своей матери всеми цветами, которые привез, сел на корточки, коснулся плиты ладонью. Дэн тактично отошел на пять-шесть участков, присел на скамейку, все-таки достал блокнот. Стал листать, наткнулся на неоконченный рисунок с Наташей-скульптурой. Удивительно – с расстояния в пару недель работа все еще нравилась. Дэн стал рассеянно подправлять контур волос, решил поменять положение руки – не прижать к груди, а чуть простереть вперед. Будет хрупче. Зато смогут садиться птицы. Не самое удачное решение с практической точки зрения, но…

– Ого. И снова Дэн, снова среди могил!

Тихий веселый голос раздался рядом, и Дэн чуть не упал со скамейки. Наташа стояла сзади, заглядывала любопытно через плечо, а тонкая белая прядка падала на щеку.

Дэн хотел захлопнуть блокнот, но не успел. Опять бегло посмотрел на Леву, но похоже, тот шептался с лежавшей под землей. Не замечал ничего вокруг, вообще будто сам окаменел. Все еще держал последний ирис в руке.

– Твой парень? – Наташа кивнула на него.

– Друг! – запротестовал Дэн, и Наташа неожиданно хихикнула:

– Ой, прости мою внутреннюю яойщицу. Вырывается иногда и вякает! Ты же знаешь, кто такая яойщица? Это не животное, если что.

– Ты аниме любишь? – Дэн вроде неплохо придумал, как дать понять, что он в курсе, и одновременно поменять тему. Вот же…

– Да, еще как, – закивала она, ловко перешагивая скамейку и усаживаясь рядом. Красное платье. Тоненькие колготки. Белые-белые сапожки. Ох, красивая. – Особенно про всяких служителей света, охотящихся на злых демонов, но вынужденных существовать в телах обычных девчонок… – Она потерла руки. – Я бы сама такую книжку написала. Но наверное, книжки писать сложно и надо быть взрослее.

– Мои близкие подруги пишут, – возразил Дэн мягко. – И издаются даже. Они не сильно старше тебя.

Она прищурилась. Не понравились «близкие подруги»? Да нет, вряд ли. Довольно кивнув, уточнила:

– М-м-м, вижу, ты любишь необычных людей? С кем еще дружишь? С какими-нибудь там полицейскими и врачами?

– В том числе, – удивился немного Дэн, но больше его продолжало удивлять другое. – Мы опять встретились на кладбище! Но в другом городе. Как так?

Наташа неожиданно расхохоталась, смех был куда мощнее и вульгарнее ее обычного голоса. Потом, кокетливо подкрутив локон и ткнув пальцем в сторону Левы, она заявила:

– Ну раз там не твой парень, может, я твоя Бессмертная Возлюбленная? Как у Бетховена была? А на самом деле и нет меня вовсе? – Она выдержала паузу. И фыркнула, поймав удивленный взгляд: – Да боже, что ты так смотришь-то? Шучу! Я, Дэн, подрабатываю кладбищенским фотографом. Ищу и снимаю интересные могилы для одного журнала. Да, представь, и такое есть.

– Ого-о, – вот теперь Дэн совсем опешил. – Как интересно.

– Мой… м-м-м… дядя, владелец похоронного агентства, выпускает его, там еще про постмортем, всякие ритуалы в разных культурах и так далее. Хочешь подписаться? – Она подмигнула. – Скидку сделаем.

– Нет, спасибо, воздержусь… – Дэн поежился. Ему как-то уже хватало могил.

– А ты-то почему здесь? – Она опять покосилась на Леву. – И чего он так долго сидит?

– С мамой разговаривает, – пробормотал Дэн. – Ну… дядя твой бы не удивился.

Наташа глянула уже иначе, сочувственно и мягко. А потом снова опустила глаза на свой недорисованный скульптурный портрет. Задумчиво вгляделась.

– На что я такое тебя вдохновила? Жутковато как-то. Но классно!

Фух. Хотя бы не попросила вырвать и порвать из-за суеверий. И наоборот, не заканючила: «Подари-и!»

– На надгробную статую, – признался Дэн осторожно. – Для важного человека. Он был художником. Ценил красивое.

– А я что, красивая? – Наташа улыбнулась. Без всякого кокетства, словно бы смутившись. Правда сомневалась? Ох, девушки.

– Да. Очень, – искренне признался Дэн.

Она вроде бы не ответила, но ему на миг померещилось странное: за спиной ее раскрылись и затрепетали сверкающие чистотой белые крылья. Дэн моргнул – образ пропал. Наташа сидела обыденная и рассматривала уже его лицо.

– Ты невыспавшийся какой-то. Все в порядке?

– Да, – заверил он. Не говорить же, что был с «близкими подругами», а потом одна ускакала охотиться на маньяков.

– А он? – Наташа в который раз посмотрела на Леву.

– Не уверен, – признался Дэн. – Пойду проверю. И заберу его отсюда. Может, кофе где-то попьем… – Он поколебался. – С нами хочешь? Познакомимся… поближе?

Но Наташа покачала головой, не оскорбленная, но явно и не воодушевленная неловким приглашением. Вот же блин, и кто за язык тянул? Это же подкат! Она все еще улыбалась, слабо и светло, но уже словно думала о своем. Странная все-таки девчонка. Она и в прошлый раз в какой-то момент словно бы «отключилась» от беседы.

– Не. Я побежала, – она встала очень быстро и обогнула скамейку. Дэн обернулся. – Тут раздолье. Много красивого. И свет хороший. А вы не грустите!

«Раздолье». В отношении могил Дэн бы никогда так не сказал, но просто кивнул, и Наташа, послав ему воздушный поцелуй, убежала, быстро превратилась в маленький бело-красный росчерк среди деревьев. Дэн отчего-то усмехнулся, поежился и, встав, снова прошел к кладбищенскому участку Лариных. Скетчбук на ходу затолкал в сумку.

Лева уже тоже поднялся. Последний ирис лежал поверх остальных, присыпанных свежим снегом. Взгляд был почти как у Наташи – отстраненным.

– Все хорошо? – тихо спросил Дэн.

Лева кивнул. По пути к машине между ними висела тишина, но в тепле салона и Лева словно оттаял. Улыбнулся, кидая осторожный вопросительный взгляд на Дэна.

– Я долго? Времени что-то счет потерял. Ты замерз?

– Да нет, нормально! – уверил Дэн и все же огорчил его: – Но ты Наташу пропустил. Она тут фоткала сегодня по работе.

– Ту самую девушку-загадку? – Лева округлил глаза. Машина плавно тронулась и поехала от ворот. – Really?

– Да, посидели, поболтали немного, – кивнул Дэн.

– Ну я вообще… – Лева потер веки. У него был теперь виноватый вид. – Вот это завис. Я же несколько раз к тебе поворачивался, и ты один был, рисовал, когда только… – Он отмахнулся сам от себя, а потом посмотрел на часы. – Ла-адно. Рано мы, может, по нормальному кофе? В каком-нибудь «Хаусе»?

– Давай, – согласился Дэн и глубоко вздохнул. Спросить было нужно. – Лёв… точно ты в порядке?

– Да, – уверил он, но глаза снова перевел на дорогу. – Да, хорошо, что заехали. И… спасибо, что ты со мной. Я по ней скучал, но это каждый раз очень тяжело.

– Понимаю, – тихо ответил Дэн. Добавить было нечего.

Мама Левы вовсе не ушла от семьи, как он иногда говорил, откровенно путаясь в показаниях. Она была увлеченным фармацевтом с хорошей вышкой, такой же, как у Левы, и одной из тех, с кем и из-за кого Сизиф, прежде повернутый на делах куда более беззаконных, начинал легальный бизнес. Ее застрелили, когда у Сизифа были проблемы с конкурентами. Вторая перестрелка случилась прямо на похоронах, у засыпанного ирисами гроба. Лева это все помнил. Но всегда носил маме только ее любимые цветы.

В машине слегка потряхивало, но Дэн все-таки снова раскрыл скетчбук. У него была мысль набросать все-таки тот кладбищенский пейзаж, но первым, что он увидел, был странный скетчик на странице, следующей за Наташей-скульптурой.

Две падающие пешки, белая и черная. Покрытые трещинами.

Когда только он успел?..

05.03.2007. Марти

Уверена, у него свои цели. Просто не могу пока понять какие. Уволить Алефа? Вряд ли, по итогу он все-таки включил и его, и Нику в свою следственную группу. Слить само дело из-за того, что есть оппозиционные фигуранты? Да не похоже, наоборот, он за неделю сделал то, чего Алеф не мог добиться месяцами: собрал все материалы, по всем делам, и инициировал поиск похожих случаев в прошлом. Вытянул из архива даже дело Добрынина.

Он докапывается лишь до того, что Ника обсуждает мистические дела со мной. Хотя, конечно, обсуждением это не назовешь, она ведь по-прежнему сомневается насчет большинства вещей. И ни хрена не помнит, включая ту свою собаку и мою легенду про убийцу из дореволюционной гимназии.

Ну и ладно. Никино неверие – пока последнее, что меня волнует. Куда больше – то, что Макса нет. Не знаю почему; знаю ведь, что они должны там долго проплавать где-то, но идет, если я не ошибаюсь, третий месяц. Макс оставил нам письмо 31 декабря. С того дня ни слуху ни духу. С другой стороны, если бы что-то случилось, ведь хватились бы? Это военные. У них все посчитано, люди – так точно.

Опять же, плохо понимаю, почему я начала так париться – сильнее даже Аси, кажется! – с появлением в моей жизни долбаного Ивана Рыкова. Может, потому что от него пахнет морем. Постоянно. То есть как? Иногда к этому запаху еще прибавляется что-то такое мерзкое, трупное, но когда он в более-менее неплохом настроении – только море. Недавно я опять это почувствовала. Боже, да откуда он такой вообще взялся?

Черный хаммер, примерно как у Левы, перегородил Марти дорогу у самого подъезда. Ну здрасьте. Очередной водитель-долбоеб. Марти остановилась, терпеливо ожидая, пока машина отъедет, борясь с желанием лягнуть блестящий бок каблуком и мысленно желая человеку за затемненными окнами самого мучительного геморроя. Но хаммер не собирался уезжать. Наоборот, он заглушил мотор, а через несколько секунд дверца открылась. И захотелось взвыть на весь двор. Какого черта?!

– Здравствуйте. – Рыков привычно продемонстрировал удостоверение. – Не помешаю, надеюсь? Есть минут двадцать?

Марти не стала задерживаться в опешившем состоянии надолго и пошла в бой:

– Просто из любопытства, – вздохнула она. – Вы вытащили корочку из кармана до того, как открыли дверь, или в процессе? Хочу проверить, как работают ваши мозги.

Он правда как будто заготовил документы заранее. И зачем вообще, если она его уже знает?

– Не проверите. – Следователь вполне миролюбиво глядел снизу вверх. Сегодня он даже побрился и причесался, ну или хоть попытался. – Я извлек документы из воздуха. Фокус такой. Как с зайцем. Может, сядете? Надо поговорить.

– В вашу машину? – Марти выразительно округлила глаза. – А если вы повезете меня пытать в какие-нибудь застенки?

– Зачем?.. – он то ли растерялся, то ли хорошо это изобразил.

– А зачем это делают в сериалах на НТВ? – Марти драматично задрожала. – Ах!

Рыков, поняв наконец, что над ним издеваются, криво улыбнулся, и его взгляд опять стал льдисто-уничижительным.

– Не валяйте дурочку. Вы дочь милиционера и нашу реальность знаете не по НТВ.

Марти догадывалась об ответе, но решила позлить его еще немного. Пусть поймет, что просто не будет и за старое хамство придется отвечать еще долго.

– А откуда вы знаете, чья я дочь? – уточнила она. – Шпионили за мной?

Он страдальчески поморщился и начал вылезать из автомобиля. Выпрямившись во весь рост, оправил пальто, тряхнул головой и захлопнул дверцу.

– Шпионил. Каждый божий день. Только просыпаюсь – думаю о вас.

Марти оглядела его – от макушки до сапог с подкованными каблуками. Странная все-таки обувь, тут просятся скорее ботинки из крокодиловой кожи. Хотя сапоги тоже выглядели дорогими, просто какими-то… старомодными. Рыков весь был старомодный, но вместе с тем, увы, совершенно по-современному борзый. И Марти не могла до конца понять, привлекательно сочетание или не совсем. Он, конечно, цеплял. Один только голос, мелодичный и рокочущий, был просто оргазмическим. Но то, что этим голосом говорилось…

– Если не хотите прокатиться, – он выдернул ее из мыслей, – может, посидим на скамейке? Старушки с соседней лавки прибегут на помощь, когда я начну вас пытать.

В конце концов, интересно. Что ему от нее понадобилось? Не от отца, не от Алефа, даже не от Ники, а от нее. Надо выяснить. И если Рыков выдаст что-то подозрительное, предупредить подругу. Или отца, хотя тот слушать вряд ли станет. Он с Рыковым на связи, постоянно, и смотрит ему в рот, перестав даже чихвостить Алефа. Говорит, тоже живая легенда. Работал в Европе. Известен по довольно громким делам, раскрывал даже в отпусках – например, поймал кого-то, когда был в атлантическом круизе. Ладно. Марти кивнула, первой прошла к указанной скамейке и уселась, скрестив на груди руки. Старушки по соседству правда покосились с интересом.

– Зря язвите, – сообщила Марти. – Одна из них служила снайпером. Вон та, которая вяжет синий носок и у которой мопс.

Рыков смерил старушек оценивающим взглядом и сел с Марти рядом. Невольно она опять обратила внимание, насколько он выше; рядом они выглядели как карликовый пудель и огромная овчарка. Марти досадливо поморщилась: по поводу роста у нее комплексов никогда не было. С чего бы теперь им появляться?

– Ну? – лениво спросила она, поняв, что Рыков не собирается заговаривать первым. – Что вам нужно?

Он еще немного помедлил, словно подыскивая нужные выражения, и наконец просто протянул Марти свою широкую крепкую руку.

– Что означают эти кольца на запястье?

Ага. Значит, на безрыбье «чушь, достойная психов» уже не кажется ему такой чушью. Про себя Марти восторжествовала, но на лице изобразила самое скучающее выражение.

– Я же говорила. Жизненные силы, отпущенное время, хотя и в меньшей степени. – Она взяла его ладонь в свою.

– И почему у меня всего одно?

Смешно, каким тоном он это спросил. Требовательно так. Будто ему помидоров на рынке недоложили в пакет. Марти едва не фыркнула, а одновременно подзалипла: в который раз обратила внимание на глубокий свинцово-серый оттенок энергетического поля Рыкова. Довольно необычно: как правило, ведь все ауры лежат в спектре радуги. Серебряный, золотой, белый, черный встречаются еще реже лилового. Тут, конечно, можно было, поднапрягшись, поймать слабую голубизну, но с трудом.

– А сколько вам лет? – рассеянно спросила она.

– Тридцать восемь. – Тут он попытался улыбнуться. – Как попугаев.

– Ну…

Марти честно принялась рассматривать четкие глубокие линии. Вообще у Рыкова были необычные руки – жесткие, жилистые, странные для прокурорских: в большинстве они не марались грязной работой, не чета простым операм. Да еще шрамы… И немало. Один виднелся даже под волосами, на шее. Хотя бог знает, что он там делал в военке и в этой своей Европе. По повадкам он был вообще не следак, скорее бандит.

– Бывают исключения, – понимая, что он ждет более внятных объяснений, наконец продолжила Марти. – Все-таки хиромантия не наука. Могу успокоить: ваша ровная линия жизни и отсутствие крестов на холмах сулят спокойную смерть в доме престарелых или придорожной канаве еще не скоро.

– Вот как. – Он усмехнулся. – Благодарю. Но я не потому спрашиваю.

Она так его и не отпустила, решила проверить еще кое-что. Пощупала место под большим пальцем, холм Венеры. Некоторые предположения тут же подтвердились. Ха, с таким характером – неудивительно, одной красивой рожи недостаточно, чтобы чья-то симпатия заходила дальше первого впечатления. Марти прикусила язык, борясь с желанием ляпнуть о своей догадке, и вместо этого невинно уточнила:

– Что вы тогда хотите узнать?

– Думаю о мотивах маньяка, – отозвался Рыков, не мешая Марти мять свою ладонь.

– Есть новые данные? – осторожно уточнила она, но следователь немедленно принял тошнотно-официальный вид.

– Если бы и были, вы в группу не включены.

– А то, что я вас консультирую, это тогда как? – Марти отпихнула его и демонстративно отряхнула ладони.

Рыков с готовностью напомнил:

– Ну, помогать органам – ваш гражданский долг. – Он слегка помрачнел. – Была бы еще польза.

Марти не полезла в споры, только пожала плечами, мол, «чем могу». Рыков тоже замолчал, больше не глядя на нее: откинулся назад, развалился, зажмурился и приподнял голову к небу. Оно было сегодня почти весеннее; из-за пухлых облаков пробивалось солнце. В нем даже облик становился вполне приятным, человеческим. Особенно когда из-за ветра жесткие русые пряди по-мальчишески падали на лоб.

– Слушайте, я все сказала, – произнесла Марти, когда наблюдать картину идиллического умиротворения ей поднадоело. – Хотите чего-то еще?

Рыков не изменил расслабленного положения, только открыл глаза. От яркого света зрачки были узкими, радужки – очень светлыми, льдисто-серыми. И хотя на тонких губах играла рассеянная улыбка, в голосе опять звучал металл.

– Хочу я, конечно, чтобы вы, Марина, не путались у нас под ногами и не выдумывали версии, от которых у нормальных людей волосы дыбом. Но что-то подсказывает, – он правильно истолковал злобный взгляд, – что этого не будет… Так, цыц!

Он сказал это в тот самый миг, когда она собралась рявкнуть матом. Марти скрипнула зубами и заткнулась, решив дослушать.

– …И поэтому я спрошу: вы ничего не знаете об этих убийствах, – он снова сел прямо, – такого, чего, например, наш узколобый Левицкий может… не понимать, не принимать, бояться?

Намек был ясен. Рыков теперь не сводил с нее взгляда, нетерпеливо постукивая носком сапога по земле. Марти неожиданно даже для самой себя замялась.

– А почему вопрос задан именно мне? – Она спохватилась. – И что, вы, обзывающий меня-то наркоманкой, менее узколобы?

Было похоже, что Рыков смутился. У него стал довольно виноватый вид.

– Я не хотел обидеть вас тогда, – тихо сказал он. – Простите. Но вы, как, опять же, дочь милиционера, могли бы примерно понять гамму моих чувств в то утро, а если глобально, то в ту неделю. – Он смешно закатил вдруг глаза и кого-то передразнил писклявым голоском: – «Иван Леопольдович, вы такой умница, держите-ка в нагрузку застарелое дело о маньяке, которое мы недавно обнаружили прямо у себя под носом! И езжайте, езжайте на труп, там еще, скорее всего, будет опер, у которого лет двадцать назад подозревали вялотекущую шизофрению!»

Марти рассмеялась от самой сценки, но все-таки добавила:

– Отвратительно. У Алефа нет шизофрении. Странно обсасывать это столько лет спустя, карательная психиатрия кончилась. Он пашет правда как бык и очень добрый.

– Да. Я тоже не люблю, когда дела закрывают ради галочек, а людей мажут говном. – Рыков вздохнул. – Я знаю, Марина, что он хороший человек. Позже, когда он вернулся в органы, я с ним пересекался. Но мне не очень нравятся разговоры о мистике.

– И все же вы их ведете. – Марти всмотрелась в него, кусая губы. Спросить? Не спросить? Про…

– Сейчас ощущение, что их ведут все. – Он сам наклонился к ней, без угрозы, но требовательно. – Вот вы. Что вы там такое несли про корабль, с которого я сошел?

– Я…

Марти замерла. Он смотрел неотрывно, мирно и… мать его, с любопытством, таким искренним, какое сложно сыграть. Мысли заметались. Марти попыталась сообразить, на чем, на какой нестыковке во всем этом поймать его или себя. Пальто на нем было посветлее, прическа такая же, руки такие же, а еще ведь фляга… Фляга, из которой она выпила, а потом проснулась в море. Да господи. Неужели она совсем того?.. Или?..

– Ничего, – пробормотала она. Становилось как-то нехорошо, разговор хотелось закончить. На лице Рыкова отразилось теперь недоверие, и вздохнув, она вцепилась в то, что подсказал ей Крыс. – Подъеб это был. Простите. У кого крыша едет, а кто с кораблей сходит. Это я из-за того, что вы на всех наезжали. Как псих. – Медленно, но неумолимо становилось так погано, что с языка само сорвалось: – Впрочем, это неудивительно. При вашей калечной Венере.

– А. – Удивительно, но он только посмеялся. Взгляд оставался задумчивым, но и там вроде не было злости. – Ясно. Ну, еще раз извините. А Венера – это?..

– Мне пора. – Бежать. Срочно бежать. А то она совсем спятит. Как он может не помнить? – В другой раз как-нибудь расскажу. Не бойтесь, от нее вы тоже не сдохнете.

Марти сама понимала, что звучит все идиотски. И выглядит она, скорее всего, идиотски. А может, и наркомански. Удивительно… но над ней сжалились.

– Ладно, простите, что отнял время. – Рыков полез за сигаретами в карман, наблюдая, как она встает. – До свидания, а я тут еще немного посижу, погода славная. Хорошего вечера. Спасибо за беседу.

Марти кивала на все, хотя хотелось скорее опять орать благим матом. В подъезд она влетела на всех парах и уже там схватилась за голову. Лампочка мигнула лиловым. Тревожно и насмешливо. Марти тихо выругалась и зашагала домой.

07.03.2007. Ника

Я нарисовала на схеме еще фигуру и задумалась. Что за пиздец? Не пора ли правда начинать верить Марти, раз больше ничего пока не сходится? Нет, сначала закончим проверку сект. Ведь если подумать, столько убийств в одиночку… это вообще возможно? Хотя с собакой… с собакой – это тоже мысль.

Алеф стоял у шкафа, складывая папки.

– Художник, водитель, флористка, капитан милиции, певицы, грабитель, режиссер, дипломат, ребенок и врач, который пока жив, – перечислял он.

– Теоретически, – в который раз задалась бессмысленным вопросом Ника, – что могло их связывать? Ведь получается, маньяк у нас, во-первых, в годах, во-вторых, очень свободный в перемещениях. Чтобы десять фигурок…

– Не десять, кстати, Ник. Одиннадцать, – поправил Алеф, снова поворачиваясь к ней. Папка в его руках была тоненькой и свежей. – Нашлось кое-что еще, необычное довольно, Рыков, кстати, раскопал. – Едва произнеся фамилию, Алеф слегка скривился, но поспешил улыбнуться. – Хоть какая-то от него польза. Еще бы не считал мимоходом моих фарфоровых песиков.

Тон был непривычно колючий, как у крайне обиженного мальчишки. Невольно Ника прыснула и не успела себя одернуть.

– Не любите его… Откуда вообще вы знакомы?

Она сомневалась, что Алеф поделится воспоминаниями, но тот, видимо, рад был ненадолго отвлечься. Или просто не выносил Ивана Рыкова настолько, что не гнушался посплетничать. Ника понимала: человек и вправду оказался сложным. Очень требовательным, громким и непредсказуемым, названивал в любое время дня и ночи, предлагал – а точнее, приказывал – сделать то, это, пятое, десятое. Ника, может, бы и потерпела. Алеф в силу возраста и стажа кипел. Большая часть гипотез Рыкова казалась ему бессмысленной, а некоторые еще и опасными, потому что отдавали дешевой конспирологией. Например, про «политический след» в контексте Онегиных или про конкуренцию в творческой среде в контексте Самойлова. Когда в какой-то из версий засветилось ГРУ, Алеф вообще взвыл.

– Работали вместе, уже когда я вернулся, – вяло заговорил он, подойдя, сев и отхлебнув остывшего кофе из гербовой металлической кружки. – Он, Ник, занял мое место. И обошел меня. По всем показателям. За то-о вре-емя, что я изуча-ал пуделе-ей, – он хмыкнул. Растянутые гласные в последнем предложении явно были попыткой передразнить манеру речи следователя. – Я не так чтобы рвался обратно в следствие, нет, наоборот, я, знаете ли, решил, что больше не особо хочу отвечать за принятие решений, разве что за качественное их исполнение. Но он, будучи совсем мальчишкой, этого явно не понимал. Не то чтобы выживал меня, но было сложно. В итоге я просто плюнул и дождался места в отделе у Влади, да и остался опером. Чтоб перестать, простите, меряться с Ваней половыми органами.

– С Ваней, – Ника и сама не заметила, как это повторила. Рыков виделся ей человеком, способным убить за одно такое «Ваня».

– Да-да, – Алеф засмеялся и отпил еще кофе. – Так я его звал, ему же двадцать с копейками было, а мне уже ближе к сорока. – Он задумчиво поболтал кофейную гущу в кружке. Отставил ее со вздохом. – Теперь какой уж Ваня. Иван, будь он неладен, Леопольдович. Да только дело в другом. И это меня почти пугает.

У Алефа стал вдруг правда потерянный вид. Такой был только один раз – когда в ОВД пришло злосчастное маньячное письмо. Ника отпила кофе из своей чашки, заела его маковой палочкой и осторожно спросила:

– В чем в другом? Что пугает?

Алеф, казалось, затруднялся с ответом. Заговорил он медленно, с паузами. И смотря только в стол. Было похоже, что он вообще не хочет на этом задерживаться.

– Я знаю его лет пятнадцать, Ника. Он долго был у меня на виду. Даже когда не был, я периодически на него выходил. И все-таки. – Алеф продолжил так, будто сам не верил себе: – Почему-то в моей голове не складывается его… биография. Помню, как водку глушили на паре начальственных юбилеев; помню, как вместе задерживали маньяка, который еще участковым оказался; помню родителей Рыкова – типичная такая русская интеллигенция. Помню, как, знаете, в период, когда мы еще пытались поладить, он мне болонку фарфоровую подарил, немецкую, мейсенский, между прочим, фарфор, на полке стоит. В общем, отдельные куски, картинки. И вроде много, но иногда ощущение, точно человека в моей жизни вовсе не было, а его туда вклеили. В какие-то отдельные дни, месяцы, даже годы. Знаю, глупо звучит, но это так. – Алеф криво усмехнулся. – Допускаю, что это деменция. Или мало ли что еще в таком духе. – Ника хотела возразить, как-то его подбодрить, но он уже рассмеялся сам. – Ладно! Забудьте. Можем еще оперировать модными психологическими концепциями: это мой мозг так защищается от факта, что рядом опять отирается подобное сокровище.

Ника фыркнула. За дальним столом в углу заржал Цыпа, копошившийся в своих делах. Алеф, снова посерьезнев, положил ладонь на папку и, постукивая по картону пальцами, начал перечислять факты:

– Случай необычный. Пока все неточно, но не так давно от сердечного приступа умер некий политик по фамилии Штольц, занимавшийся просветительской деятельностью. Да, Ник. Его не растерзали, но мне прислали пару фото с церемонии, она была довольно пышной и там, в частности, многие журналисты снимали гроб. Так вот, – Алеф раскрыл папку и передал фото Нике, – на части он лежит… ну просто так, при типичном похоронном параде. А на части у него на шее внезапно цепочка. А на цепочке-то…

Ника растерянно вгляделась в тускло-рыжего крепкого мужчину с приятными, интеллигентными чертами. Он лежал, будто скованный очарованным сном, а вовсе не мертвый, его окружали лилии и гвоздики, а в руках он держал что-то свернутое в трубку. Карту, что ли? На следующем фото Ника тоже это увидела – цепочку, нет, цепищу. Крупную. Старомодную. С самоцветами. И небольшую обсидиановую фигурку на ней.

– Очень похоже, что ее кто-то подложил, – сказал Алеф. – Не удивлюсь, если и руку поцарапал. Рыков добился эксгумации, будем все проверять завтра. Справитесь?

Эксгумация. Завтра. Стало немного тошно, и Ника отодвинула маковые палочки подальше, отодвинула и кофе.

– Да. Конечно.

Алеф проницательно, словно бы с надеждой на нее посмотрел.

– Не бойтесь. Мы будем не одни, для этого есть соответствующие специалисты. Ну… что-нибудь нащупали ваши молодые мозги?

– Н-ничего, – запнувшись, ответила она, все еще думая о разлагающихся трупах. – Ну кроме всех этих концепций Марти с демонами, грехами, прошлыми жизнями…

– Да, – кивнул Алеф хмуро. – Вот только многоуважаемый Иван Леопольдович вам за это оторвет голову. Возможно, обеим. И мне за компанию.

– Не скажите! – Тут Нике было чем его удивить. – Он несколько дней назад лично к ней ездил, чтобы все это вызнать подробнее.

– Хм. – Алеф потер подбородок. Он выглядел и правда сбитым с толку. – Какие чудеса в решете. Впрочем, в его «несклеивающейся» биографии ведь была занятная деталь, я точно помню, что как-то видел на его столе пару книг по реинкарнации, – таких, знаете, вшивеньких брошюрок из девяностых? И сделал выводы, когда он, стоило мне задать ему вопрос, швырнул эти книги в мусорку.

Ника промолчала. Она вспомнила бледное грубое лицо, русые волосы, бакенбарды и выправку Рыкова. В ее памяти тоже что-то зашевелилось, еще когда она увидела его впервые, что-то связанное вообще не с уголовщиной – поприятнее; может, персонаж из какой-то книги, аниме или сериала? Блин. Черт знает. Усилием воли она отмела эти домыслы. И вернулась к другим.

В этом я, конечно, тоже не призналась: засмеет, да и жутковато. Но в моей голове вдруг, вроде без причин, появилась странная параллель: Макс служит на флоте, этот прокурорский там же. Лариса Минина занималась каким-то колдовством, и Марти в этом разбирается. Добрынин был не очень добрым милиционером, и я иду по его стопам. Шапиро пели… Ася играет на инструментах.

От совпадений становилось все страшнее. Но бояться было некогда.

– Ник, – тихо позвали ее, когда вечером она уже собиралась домой. Алеф сидел за столом и рассеянно просматривал похоронные снимки Штольца еще раз. Но сейчас поднял глаза и внимательно на нее смотрел. – Хотите, съезжу без вас?

– Куда? – Она правда уже потеряла мысль, слишком много всего было за день.

– Эксгумировать, – ответил он. – Понимаю, дело не самое приятное, а вы… – Он глянул в настольный календарь и тут же страдальчески заерзал. – Ох, Ник. Завтра же еще и восьмое марта. Международный, будь он неладен, женский день, а вы…

Она эту параллель уже провела, но не слишком расстроилась. Медянка ее, конечно, предупреждала: мол, ждем цветочно-конфетного дождя, тут так принято. Ожидаемо, учитывая, как им с девочками-дознавателями и следователями по хулиганке пришлось, вопреки всем авралам, готовить мужикам «поляну» ко Дню защитника Отечества. Ответочка просто обязана была прилететь, у Лукина все одаривали друг друга на полную катушку и на полную катушку развлекались. Было бы неловко сказать: «А я восьмое марта не люблю, и вообще-то это день борьбы за женские права, а не нажиралова на работе».

– Ну я же не девочка-цветочек, – натянуто улыбнулась Ника. – Так что даже рада буду откосить. Поедем вместе, мы же вместе во всем, с самого начала.

Во всем. Она осеклась, чувствуя предательское тепло в щеках, и закусила губу. Вот коза! Алеф кивнул, странно улыбнулся, но в глазах улыбки не появилось.

– Забавно, что мы так хорошо сработались, да? Говоря всякими глупыми домыслами… будто тоже были знакомы в какой-то из прошлых жизней?

Он замолчал и, не ожидая ответа, опустил глаза к фото. Ника так и стояла с шарфом в руках, не набрасывая его на шею. Хотя на языке вертелось многое. Например, предложение поужинать вместе. Или хотя бы пройтись до метро. Но она сказала другое:

– Было бы здорово. Вы мне очень нравитесь. Еще с лета.

Она замоталась шарфом быстро, улыбнулась под удивленным взглядом и, бросив: «До завтра», вылетела за дверь. Пусть понимает как хочет. Если ему это хоть немного важно.

Я часто думаю, на что она похожа – настоящая любовь? Есть ли у нее какое-нибудь определение, как у некоторых вещей в УК? Все время получается, что нет. Даже ебаный перевал между влюбленностью и любовью так просто не нашарить. Где сейчас я? Вроде бы до перевала далеко. Но там, где я топчусь, холодно и трудно дышать.

Я влюбилась в Алефа не с первого взгляда, но и не, как я думала позже, с разговора о Политковской. Все хуже: если подумать, я что-то почувствовала уже в вечер выпускного, и мне хватило голоса, черт, какая же я коза.

Странно это было, я ведь своего собеседника тогда даже вообразить не пыталась, попыталась потом – и увидела, кстати, что-то очень похожее на правду. Высокого, крепкого, но не толстого брюнета с проседью. Чуть младше или чуть старше отца. С тонкими губами и широкими ладонями. С привычкой щуриться, хотя очков нет. В растянутом свитере крупной вязки или… в средневековом посеребренном нагруднике, даже не знаю почему. Кто-то из ребят писал, будто Алеф по описанию напоминает рыцаря. Не помню, кто.

Я плохо представляю, что делать со всем этим и делать ли. Лучше ничего себе не выдумывать и не лезть ни с чем лишним, чтобы ничего не испортить. Даже те слова… они были лишними. Ладно, хрен с ним. Буду думать, когда мы поймаем маньяка. Если поймаем. Кстати…

История Штольца – точнее, отсутствие в ней собаки – навела меня на мысль. Хочу кое-что проверить, одновременно очевидное и невероятное. Скорее всего, будет сложно, и Алефу идея вряд ли понравится, а Рыков и вовсе спустит с нас шкуру за такой поворот в сторону неадеквата. Но вдруг?

И пусть Марти будет смеяться.

08.03.2007. Саша

Привет, тетрадка. Проснулась сегодня и подумала: случится плохое, очень, такое, что впору натянуть одеяло до самого носа и спрятаться. Я оказалась права, но еще, конечно, не знала об этом. Я решила, что моя разыгравшаяся лень просто прикидывается интуицией, у меня бывает.

Это не отменяло необходимости вставать, так что я слезла с кровати и постаралась чем-нибудь поднять себе настроение. Вспомнила: Ника же! Ника зачем-то заезжает в планетарий и потом хочет встретиться, посидеть на лекции. Я забегала как ужаленная, выбирая шмотки, потом спохватилась: зачем, дура? Это же, блин, не свидание. Ни с Никой, ни тем более с невидимым Голосом. Так что я схватила что попало – джинсы в люрексе и желтый канареечный свитер. Подумала, нужно хоть что-то солнечное и жизнеутверждающее, учитывая, как внезапно подпортилась погода.

Не слишком помогло.

– Очень интересно. Мне понравилось, – сказала Ника, довольно щурясь после полумрака зала. – И вообще хорошее начинание. Побольше бы таких.

В отличие от Дэна когда-то, она явно говорила искренне. У нее даже румянец на щеках играл, и определенно, на большой лекции о зодиакальных созвездиях она не спала, слушала очень внимательно, что-то даже записала. Саша улыбнулась и выдохнула:

– Рада! Очень-очень!

Они встретились прямо в холле, за две минуты до начала, и не успели поговорить. Теперь Сашу разбирало любопытство, почему Ника а) вообще пришла, б) снизошла до встречи с гражданской подружкой, успевшей один раз подпортить ей расследование неправильной информацией. Но первым попросился другой, довольно странный вопрос.

– Что это у тебя за новые духи? – осторожно спросила она.

Пахло от Ники, конечно, слабее, чем вначале, но все-таки тревожное амбре щекотало ноздри. Именно амбре, такое же, как от… от… блин! Того следователя ведь! Даже закрались глупые мысли, а не мутит ли Ника с ним за невозможностью окрутить наставника, хотя…

– Духи? – Ника моргнула. А потом покраснела сильнее и попятилась на два-три шага. – О боже, Саш… нет, это не духи. Я эксгумировала труп и не успела принять душ. Потом, конечно, одолжила у кого-то сладкую туалетную воду, но помогло не особо…

– Чей труп? – пробормотала Саша испуганно и подошла сама. Стало неловко, ведь за ее словами Ника явно считала подтекст: «Ты воняешь» – и расстроилась. – Прости!

– Ой господи, да ничего! – отмахнулась Ника, казалось, без обид и добила: – Сама виновата, коза. Пойдем, что ли, на улицу тогда погуляем, чтоб людей не пугать, я-то давно уже к этому принюхалась, я нередко пахну похоже…

– Прости, – повторила Саша и почувствовала тошноту, но не от вони. – Коза я.

«Необычные друзья хороши, только пока от них нет проблем», – сказала в голове Марти, и Саша взвыла. Решительно подошла вплотную, ухватила Нику за руку и потащила за собой.

– Пойдем. Я знаю, где тут продают вкусный кофеек. Недавно появилась точка, у нас вообще парк здорово облагораживают, скоро сможем все вместе тут гулять, а к лету будет полное роскошество. Да?

Я трещала, трещала, а Ника послушно шла за мной. Вроде снова заулыбалась, расслабилась, а вот я на себе волосы рвала. Может, Марти права. Может, я идиотка. Может, я просто не подхожу этим людям, потому что я из другого мира, где пахнуть трупами не то же самое, что пахнуть духами или дезодорантом. А может, мы все просто взрослеем как-то неровно и я зря возомнила себя взрослой. Вон же она – взрослая. А я дитя дитем.

– Держи! – Саша вручила Нике стакан латте. От пенки приятно пахло миндалем, себе же Саша взяла еловый раф. – И давай рассказывай, что Ника, богиня победы, внезапно забыла в звездном убежище жалкого Александра Сергеевича?

Ника засмеялась, тепло и искренне, и отпила кофе – жадно, хотя было горячо, явно дорвалась. Саша взяла ее под руку, и они лениво побрели по аллее.

– Ничего не жалкого, и убежище классное, – заверила Ника. Она задумчиво смотрела вперед, легкий снег искрился в ее тяжелых длинных волосах. – Но да, намек понят, и ты права. Я по делам. Разговаривала с начальником, ну, точнее, хозяином вот этого места. – Она кивнула себе за спину, в сторону планетария. – По поводу… – Она помедлила, но все-таки плюнула на служебную тайну. – Ладно. По поводу смерти его отца и еще там некоторых деталей. И собственно, труп отца мы эксгумировали.

– Ого. – Растерянная Саша даже остановилась и тоже оглянулась. В голове вертелось столько вопросов, что получилось только проблеять: – И… как?

– Ну как? – Ника вздохнула, закатила глаза, а потом поджала губы и из-за своих тяжелых век вкупе с гордой посадкой головы мигом превратилась в стервозину. – «Где же вы раньше были, зачем вы тревожите мертвых, отца и так еле отмыли…» – Она, явно заметив ужас Саши, торопливо уточнила: – Имеется в виду не буквально, а скандал там по финансам. Тот парень был, короче, мной недоволен. Но он вроде адекватный и пообещал быть на связи. Мне еще кое-что от него понадобится.

– А его отец? – все еще с дрожью переспросила Саша, и они пошли дальше. – Его, что…

– Нет, нет! – заверила Ника энергично. – Никто его не рвал в клочья, сложно сказать, как так вышло, но нет. А вот интересное мы правда обнаружили. – Свободной рукой Ника достала новый, довольно навороченный слайдер с камерой и большим дисплеем, что-то там нашла и показала Саше фотку. – Вот.

Саша присмотрелась к довольно старомодной, если не сказать старинной, цепочке, звенья которой были украшены синими и красными камнями. Даже не сразу увидела подвеску – черную пешку. Ника убрала телефон обратно в карман.

– На руке следы царапин обнаружить удалось, эпидермис, конечно, уже далек от живого, но там глубоко было…

– Спасибо, я представила, – пробормотала Саша, которой стало нехорошо от самого осознания: какой-то псих склонился над гробом, изрезал мертвецу запястье и надел на него цепочку. Бр-р!

– Извини за все эти разговоры. – Ника встретилась с ней взглядом. – Правда, Саш, это, наверное, неправильно, что я все время о работе. Но…

– Лучше о работе, чем ни о чем, – откликнулась Саша и постаралась улыбнуться. – Нет, это не в упрек. Я всегда рада тебя видеть. Как и любого из вас. Вы солнышки.

Ника ухватила ее под руку крепче и пошла бодрее. Они догуляли до фонтана, который – наконец-то – начали начищать! Он становился ярче и новее с каждым днем, сегодня уже почти походил на серебряную реликвию. Саша улыбнулась и, отпустив Нику, подошла, погладила любимца по носу. Еще воду пустят, и совсем будет красота! «Ну вот видишь? И ты сияешь!» – мысленно поздравила она оленя. Надо и Нику подозвать, представить ей паркового, так сказать, духа-хранителя.

– Вы курсант Белорецкая? Да? – раздался вдруг за спиной приятный молодой голос. – Это вам! С восьмым марта! Распишитесь, и до свидания!

Саша быстро обернулась и опешила. Ника, совсем красная, ставила закорючку в бумажке, которую подсовывал ей низенький белобрысый курьер. Когда Саша приблизилась, парень уже умчался на аллейку, ну а Ника переминалась с ноги на ногу, прижимая к себе бумажный сверток и явно прикидывая, не спит ли.

– Ого! – воскликнула Саша, с любопытством косясь на серебристую подарочную ленточку. – Ты не говорила, что у вас уже началось серьезное-настоящее!

– Ой, – пробормотала Ника и стала развязывать ленточку. – Нет, не может быть… это не от него, нет, Саш, я не знаю…

«А от кого, от Пушкина?» – чуть не спросила Саша и сама засмеялась, качая головой.

– Не мог он, – все пыхтела Ника, пытаясь замерзшими пальцами подцепить бант. Стакан мешал ей, и Саша милостиво его забрала. Бумажная упаковка, не выдержав натиска, наконец порвалась, и на свет любопытно высунулись душистые соцветия сирени.

– Ничего себе, – выдохнула Саша. – Сейчас же… не сезон? Как пахнет-то!..

Украдкой она заметила и очень короткое, непонятное послание:

«Не только катарсиса, но и счастья. Не только любви и красоты, но и стойкости и свободы». Ника тихо взвизгнула от счастья и расплылась. Быстро прижала подарок к себе, утонула в нем лицом и зажмурилась. Она-то, похоже, сирени не удивилась. Для нее это что-то значило. Саша неловко усмехнулась, вдруг снова почувствовав себя лишней:

– Ну и дела. Я бы испугалась, что меня нашли вот так, без адреса.

Ника подняла взгляд.

– Да он примерно знал, что я тут. Просто я как-то не ожидала…

Да кто бы ожидал? Еще небось дорого, жуть. Но классно. Пусть порадуется. Пусть оба порадуются. Саша все смотрела на цветы, а в груди опять ворочалось что-то неприятное, тяжелое. Запах сирени и запах трупов. Вот это жизнь. Даже и не позавидуешь такой романтике.

– Класс, – только и сказала она, а потом зазвонил телефон.

На экране высветился номер Аси, но звонок она сбросила секунды через три. Саша бездумно посмотрела на пропущенный, прикидывая, перезванивать или, может, подруга набрала случайно, хотела уже все-таки хоть кинуть эсэмэску…

Эсэмэска пришла сама. Всего одно слово. За которым пропали все запахи, звуки и даже серебряный олень.

«Макс».

29.03.2007. Марти

Ничего. Только это.

В старые времена мир делился надвое: земля, полная страхов, и владения бешеных течений. В первой половине правили чума и голод, во второй – волны и ветра. Чудовища водились и там, и тут самые разные: многоглазые и многоглавые, живые и мертвые, крылатые, подводные и подземные. Но больше всего чудовищ расхаживало в людских телах. Таким был и он. Им пугали юнцов, своенравных девиц, неосторожных корсаров и зарвавшихся губернаторов дальних островов.

Водил он корабль неведомыми путями, исходил мир от жаркого Востока до Ледяных земель. Там, где другие разбивались о рифы, попадались пиратам и людоедам, замерзали в кольце айсбергов, ему всегда удавалось уцелеть. Невредим был фрегат из черного дерева; бодра и здорова команда; полны сокровищ трюмы. У фрегата было имя, крылатое имя, и хранитель – горгулья с сияющим фонарем. В фонаре том горели храбрость и дерзость.

Сейчас имя того корабля знают все, как знают и имя капитана и даже то, что вроде он был голландцем. Но слава о нем всегда ходила дурная, ведь от его везения попахивало дьявольщиной. Слава шла впереди хищной ростры. Имя вгоняло в гнев как командоров, так и разбойных властителей вроде Титча и Моргана. Как ни звали, никому он не служил – всех дурачил забавы ради, сам себе был хозяином и судьей, а неуклюжие суденышки противников неизбежно гибли в бесполезном бою или столь же бесполезной погоне. А если преследовал он сам, пушки разили без промаха, а реи выдерживали дюжины тел. Мало кого щадили. Повезти могло, разве что если капитану вдруг требовалось послать на Большую Землю письмо, тогда он отпускал пленных гонцами. Письма имели цену дороже золота. Они спасали жизнь, когда золото было бесполезно.

Капитан не любил сходить на берег; поговаривали, он не бывал там с юности. Может, потому, что стоило ему пройтись по улице очередного городка, как та пустела. С капитаном даже не встречались глазами: многие верили, что он крадет удачу, – а это смерть для моряка. У него была и серебряная фляга на поясе. Всегда пустая. Всегда без крышки. Шептались, будто краденая удача лежит именно там, лежит и даже не пробует упорхнуть. А что там было взаправду, во фляге? Кто знает.

Однажды – ища новых испытаний, когда старые прискучили, – капитан собрался в путешествие. Его манили земли на другой стороне мира: умершие, но полные изумрудов города; леса, благоуханные от дивных сладких фруктов; смуглые дикарки-чародейки и дерзкие чужие боги. О тех землях лишь говорили; никто еще не нанес на карты ничего, кроме их смутного контура. Плавание предстояло опасное, через капризные проливы. Точно свора псов, здесь рычали шторма, не было островов, где в случае бури можно укрыться. Проклятые воды. Говорили, сам Морской Дьявол, прячась, наблюдает за дерзкими судами, пытающимися проскользнуть мимо. Но что такое дьявол для хозяина крылатого фрегата? Как и всякий, кто долго преуспевал во всем и растерял страх, капитан не уступил. Он пустился в путь, а трусам пригрозил реей. Но никто и не бежал. Люди поверили капитану и поддержали его. Как всегда.

Несколько дней и ночей были спокойны, море – ласково и пусто. Корабль достиг одного особенно опасного мыса, и команда пришла в воодушевленное волнение. Рубеж. Говорили, здесь уже почти не видели ни Морского Дьявола, ни чудовищ. Матросы начали верить, что капитану не страшно то, чего страшатся все. Многие возгордились, сам он – тоже, и раскупорил ром. На корабле праздновали, танцевали, смеялись и мечтали о новых землях.

И тогда пришел ураган.

Он преследовал судно всю ночь. Рвал паруса, шатал мачты, волны слизывали с палубы людей. Фрегат с крылатым именем тяжело взбирался на гребни, падал, стонал, как раненый, силящийся уползти с заваленного мертвецами поля. Ветер отбрасывал его и смеялся ростре в лицо. Мыс не исчезал. Пятно луны за облаками наливалось кровью с каждым смытым за борт матросом.

Капитан вначале верил, что вот-вот все снова пойдет как нужно, буря уляжется. Но за ночью был такой же день, и еще такая же ночь, и еще день, и вот снова опустились ненастные сумерки. С каждой волной, с каждым мертвецом, с каждым криком ужаса капитан терял веру и голову. От ярости. От отчаяния. Что делать? Отступиться? И все жертвы зря? Да еще сухопутный сброд будет болтать, что он уступил морю? Ночь летела. Капитан пытался успокоить команду, поредевшую вдвое. Но едва ли что-то могло помочь уцелевшим, кроме пули в лоб: страх людей рос с каждым раскатом грома, с каждым нахлестывающим валом. Да еще появилась вдруг темная птица и уселась на мачте. Ворон? Коршун? Откуда? С мыса? На десятки миль ни души.

Птица закричала. Выглянула из-за туч луна – посмеяться над людишками. И капитан, наставив на нее саблю, дерзко крикнул:

– Эй, за тучами! Продаю душу! Отдам первому демону, который поможет мне! Я не вернусь, не достигнув цели, даже если придется плавать до Страшного суда.

Капитан оскалился. Снова грянул гром. Клятву услышали. А демон…

Демон был поблизости и знал, что до Страшного суда времени много. Демон разогнал бурю. Дерзкого капитана опутал полный штиль.

С тех пор блуждает корабль с крылатым именем. Едва покажется земля, что-то отталкивает его от берега – ведь земля-то не та, к которой он держит курс. И вернуться некуда, ведь не было у капитана любимой, не было семьи, не было друзей. Никто не ждет его и не молится о его спасении. Незрим призрак с истрепанными парусами. Не видно просоленной ростры, у которой давно отбито левое крыло. Гордец-капитан сгинул с верной командой. Стоит на носу корабля дни и ночи. Сжимает штурвал. Взгляд его пуст, пусто сердце.

Но на свете нет нерушимых проклятий. Раз в семь лет фрегат может зайти в любой порт. Капитан ступает на ненавистную сушу. У него есть три дня свободы; три дня, чтобы найти хоть кого-то, кто полюбит его всем сердцем, даже узнав правду. Если это случится, проклятье развеется. Корабль и мятежные души наконец уснут.

Вот только капитан не ищет спасителей и никогда не искал. Капитан пьет, чинит зверства или бьется с лихими людьми все три дня. Капитан тоскует по землям, которых не достиг, и матросам, которых потерял. В пустом сердце давно нет компаса.

Перекресток. Смерть ей к лицу

– Привет, Руби, душка!.. Как твои дела?

Ну вот. Говорят, смерть одна для всех. Безлика, молчалива, беспощадна. Приходит в предсказуемом облике, а ее casual – скелет с косой. Так вот, это чушь. Выходки Имиджевого отдела «Мироздания» с их дурным юмором. Приколу «Давайте оденем их в балахоны и посадим на диету» несколько веков, а вообще Смертей – целый департамент, и у каждого сотрудника региональная специализация, в соответствии с которой она или он выбирает облик. Земная Смерть в последние годы тяготеет ко вполне определенному стилю, стремному, но, благо, рассказать об этом некому.

Салатовый кабриолет затормозил рядом, когда мы с Гонни обедали. Я надеялся, что престарелая (лишь по виду) красотка Барбара не вдохновится моей жующей рожей, но увы. Я был обречен. Сладкий парфюм «Гнилые кактусы № 8» уже меня окутывал, тщетно пытаясь приманить.

Сначала из тачки с тявканьем выпрыгнула лысая трехголовая чихуа-хуа и начала носиться вокруг камня, на котором мы сидели. Только потом Барбара, вырубив музыку – какой-то попсовый ремейк похоронного марша, – вышла сама. Она была накрашена, завита, в желтом платье-футляре и туфлях на огромных шпильках. Повертев головой и снова найдя меня за спиной у Гонни, она полетела к нам со словами:

– Я скучала, а ты? – Она схватила меня за щеки и потрепала, потом сцапала за руку Гонерилью: – Дорогая, ты чудо как похорошела, но твоей коже необходим свежий воздух и… – Она подмигнула. – Жаркий секс. Ты по-прежнему затворница? Знаю я!

Гонни тут же залилась краской: она, вся такая жесткая и строгая, перед Смертями робела, как бы нелепо те ни выглядели. Понимая, что остался один, я сдержанно ответил:

– Все путем. А у тебя как дела, Бэбс?

– Чудесно. Опять спешу, залетела на минутку, чтоб… – Она вдруг замялась, что с ней бывало крайне редко. – Кое-что оставить, просто не знаю, куда это деть.

– И что это? – Я печально отложил обед. Так, похоже, мы тут надолго.

Смерть направилась к машине и капризно потребовала:

– Помоги, я же женщина! В это время суток.

Лучше бы я не помогал. Каждый раз я обещаю себе, что при виде Барбары побегу до самой Индии, но каждый раз не успеваю. Увы. Потому что в чертовом багажнике чертовой Барбары лежало чертово тело.

– Вот как-то так.

Плечи поместились в пространстве с трудом, ноги пришлось согнуть. Промокшая одежда висела мешком и покрылась ледяной коркой. Вообще вид был жуткий, хотя следов явного насилия я не заметил. Утопленник. Кла-асс.

– Бэбс… – Я уставился на Смерть. – Это что? Почему ты решила подарить именно нам и именно труп?

Она поскребла подбородок длинными ногтями и покачала головой:

– В том-то и беда. Оно… неправильный труп. Иначе само бы прилетело к вам, нет?

– А что с ним тогда? – Я очумело ткнул тело пальцем. – Выглядит мертвенько.

– Может, это пока. – Барбара махнула рукой. – Всё Хаос: он в последнее время просто взбесился. Много людей пропадает в аномальных зонах планеты, иногда их еще и подбирают всякие… – она поморщилась, – самовольные пидорасы, любимчики начальника. Это нечто я, например, взяла у ватаги бородатых живых мертвецов. И каждый раз вопросы: куда девать? Разнарядки-то не было. А я не люблю пахать сверхурочно.

– И… куда деваешь? – тихо спросила Гонни, тоже подойдя к нам.

– Эти вопросы решают боссы, детка, – рассеянно отозвалась Бэбс. – И обычно либо «RIP», либо «Подбросить туда-то и стереть память». Но с этим… – Она тряхнула локонами. – Мне сказали, что решение принимать рано. И правильно сказали: что-то не то, чую. И малыш Церби, – она бросила взгляд на трехголовую собачку, доедавшую мой сэндвич, – извелся. Так он только на живчиков реагирует, у него на них аллергия. В общем, – Барбара с неженской силой схватила труп за плечи, рывком вытащила из багажника и кинула к моим ногам, – оставлю его вам. Если вдруг проснется, позаботьтесь, чтобы не пронюхал слишком много, как тот… Дантес, Канте или как? Пока.

– Барбара, ты сдурела?

Но она уже резво отскочила и уселась в машину. Церби вспрыгнул к ней на колени и бешено залаял на меня, из левой пасти вырвался язычок пламени. Вот же гаденыш! Я беспомощно оглянулся на свою молчащую коллегу.

– Нам нельзя посторонних! Особенно смертных! Особенно землян, особенно сейчас!

– Заберу, когда все кончится, – сказала Смерть, заводя мотор. – Ну, то сражение.

– Что? – Я вздрогнул и уставился на нее. Так она тоже в курсе? – Барбара!

Машина уже тронулась с места.

– Целую! – раздался удаляющийся крик.

Мы одновременно посмотрели на лежащее тело. Оно не шевелилось. И усиливающийся запах от него явно говорил, что это серьезно.

Арка 9. Обливиэйт!

16.05.2007. Марти

Может, правильнее так и оставить – молчать. Ничего ведь не поменялось. Но сегодня я вдруг подумала, что Макс вряд ли хотел бы, чтобы мы все бросили. Ему дорога была эта тетрадь; он хотел вернуться и читать о нашей всратой жизни. И чтобы читали другие, двести или триста лет спустя. Но главное, Макс просто не хотел исчезать насовсем, вот в чем дело. И хотя он больше не с нами, мы еще можем что-то сделать.

Два месяца молчания – не считая мой бред сивой кобылы от 29.03 – это много, понимаю. Но тут ничего не сделать, ни у кого не было сил, и все считали такие почеркушки неуместными, это только меня один раз накрыло. Вижу, даже Ника перестала документировать тут свое расследование и свою личную жизнь. Ну ничего, я задокументирую за двоих. Ведь ничего не кончилось и не прояснилось, кроме одного.

Я, похоже, была права насчет Рыкова. Из-за него и накрыло.

Женщина, раскинувшаяся на багровых простынях, казалась прекрасной, нет, царственной. У Марти даже возник образ – предательски убитая врагами Клеопатра. Только ее волосы кто-то выдирал клоками, золотистый шелковый халат пропитался кровью так, что почти поменял цвет, а всю заметную под изорванной одеждой кожу покрывали кровоподтеки. Часть ребер была выломана. Шахматная пешка стояла на столе, рядом с раскрытым ноутбуком. Всего лишь пешка. Знаменитая писательница, автор уже почти культовых романов – но пешка. Почему, интересно?

Рыков подошел первым и бесцеремонно схватил мертвую за руку. Браслеты жизни были зачеркнуты знакомым глубоким порезом. Рыков скривился, Марти и Ника переглянулись. Ну, сейчас грянет. Еще один «неудобный» труп, да еще «убийство в запертой комнате»: квартира-то оказалась на замке и засове изнутри. Резонансу быть.

Рыков обернулся к Нике, Марти и Алефу, нахмурил брови.

– Есть новые блистательные идеи, коллеги?

– Какие идеи могут быть там, где опять ни связей, ни мотивов? – спокойно поинтересовался Алеф. Он уже привык к ору, воспринимал его, похоже, как простое жужжание шмеля. Громкого шмеля.

– Хм, может, отыскать их наконец? – Рыков подошел к Нике и заглянул в протокол осмотра места преступления. – В конце концов, это в ваших интересах. Кто знает, – спокойные слова превратились почти в рев, – а может, вы следующие? Или я?!

Алеф странно побледнел и открыл рот с хмурым видом. Все-таки его уели, а может, у него, как и у Марти, просто взорвались мозги.

– Чушь, – процедила сквозь зубы она, решив взять удар на себя. – Кому вы-то нужны, блин? Как я вижу, убивает он в основном, приличных граждан.

Льдистые глаза уставились на нее в упор. Она ожидала очередного, уже привычного «А вы цыц, и что вы вообще тут делаете?», но Рыков только скривился, надменно отвернул голову и пробормотал:

– Берегитесь… я ведь не шучу.

Но обращался он не к ней, а к Левицкому и Нике. И в который раз они это проглотили. Он – потому что привык держать лицо. Она – потому что вряд ли сейчас мертвая женщина на кровати волновала ее так сильно, как могла бы.

Не то чтобы кто-то удивился этому припадку – ничего ведь нового. Тогда я решила: скорее всего, Рыкову просто вкатили за то, что вытребовал эксгумацию трупа, да еще такого, как Штольц, вот и аукается теперь, раз смерти продолжаются. Прокуратура не любит, когда запутанные дела становятся еще запутаннее, а все к тому идет. Слишком много «неудобных» жертв: Шапиро, иностранные граждане, теперь еще и писательница… плюс хлыщ то ли из минкульта, то ли из минобра. У которого довольно сучливый, как я поняла по Никиным ремаркам, сын. Ну, не сучливый, но въедливый. Ему ведь теперь интересно, зачем потревожили тело отца.

Мне тоже. Но куда интереснее другое. По словам Ники, эту информацию выкопал Рыков, и хрен пойми, каким чудом додумался копать в подобном направлении. Похоже скорее на что-то упавшее с неба, примерно как то убийство ребенка в Сашкином парке: ну кто, кто бы вспомнил столько лет спустя? Это не громкая расчлененка милицейского капитана. С неба… ну и с кем на небе может дружить такой мудак? Учитывая его странное энергетическое поле, ответы еще меня удивят. Или уже удивили?

Да. Скорее так.

Они столкнулись на крыльце ОВД на следующий же день, и Марти просто не успела сбежать. Рыков сердито захлопнул за собой дверь и, делая шаг, едва не спихнул ее с лестницы. Правда, он вовремя это заметил и ухватил ее за руку, помогая удержать равновесие на каблуках. Грубо, резко вернул в устойчивое положение, но остался возвышаться над ней, стоя ступенькой выше. Его ноздри дрожали, глаза горели, а от одежды снова расплывалась скорее трупная, чем морская вонь.

– Опять вы? – прошипел он.

– Опять вы, – парировала она невозмутимо.

– Я имею полномочия приходить сюда когда угодно.

– А мне никто этого не запрещает, любой гражданин вправе обратиться к сотрудникам охраны правопорядка в установленное законом время.

Рыков нахмурился. Марти поежилась: хотелось скорее в тепло, ветер дул жуткий. Вдобавок ей совершенно не нравилось смотреть на этого типа, задирая голову, поэтому она поднялась повыше. Рыкова она при этом обогнула, слегка вильнув бедром, мол, посторонитесь, сэр козел. Он тяжело вздохнул, неохотно развернулся. Марти даже теперь над ним не возвышалась, оказались они нос к носу.

– У вас хоть полезная информация есть? – устало, почти мирно, а может, даже и умоляюще спросил Рыков. Да, наверное, знатно его на работе драли.

– Даже если бы была – не для вас, – набычилась Марти. Если честно, она вообще шла положить Нике в ящик стола шоколадку. Потому что после смерти Макса она, как и Ася, почти перестала есть.

– Так я и думал, – буркнул Рыков.

– Зачем тогда спрашиваете? – резонно уточнила она.

Ответа не последовало. Марти формально кивнула, собралась войти в здание, но Рыков неожиданно удержал ее за плечи, и довольно настойчиво.

– Так, это что? – спросила она как можно железнее, хотя спина предательски вспотела. – Руки убрали.

Но Рыков, наоборот, подался ближе, всматриваясь ей в лицо. Ладони пылали, это казалось диким в сочетании с запахом. Марти скорее ждала бы могильного холода.

– Многовато дерзостей для особы, которая забывает об обещаниях, – вкрадчиво произнес он.

– Обещаниях? – Тут Марти приподняла брови, не скрывая изумления. – Что это я вам обещала? Пиздюлей?

Хватка не нравилась ей ровно настолько, чтобы использовать такие словечки. Но Рыков только усмехнулся и быстро встряхнул головой, отбрасывая с глаз русую прядь. Какая же странная прическа в сорокет, хоть бы постригся. С такими патлами он еще меньше тянул на современного москвича, зато они органично сочетались с военными сапогами и новым пальто довольно нестандартного покроя. Оно напоминало китель.

– Моя Венера, – с расстановкой произнес Рыков. Вот тут Марти смутилась: успела забыть о неосторожном гадании по руке, которое еще и замяла. – Знаете, было время нырнуть в Сеть, но услышать вживую… – Губы растянулись в усмешке. Занятнее. От такой-то занятной особы.

Марти молчала, мрачно глядя на него. Дергаться она больше не пыталась, но надеялась, что кто-нибудь из Никиных коллег выйдет покурить и заинтересуется происходящим. Никто не выходил.

– Так расскажете? – настаивал он.

Марти глубоко вздохнула и, подняв руку, отбросила челку.

– А вы правда этого так хотите? Зачем? Это же хрень хренью.

– Я любознательный. – Блеск в глазах говорил о несколько других вещах, от которых ком вставал в горле. – Согласитесь, Марина… все мы многого не знаем о себе. И пренебрегать возможностью узнать просто глупо.

Вот кретин. Злая мысль была как пощечина, прогнала страх, наполнила глаза слезами. Именно так… разве не так, черт возьми, глупые мальчики таинственно исчезают в далеких морях? Когда тащатся туда, уроды, «побольше узнать о себе», «понять себя» или даже «найти себя». Захотелось залепить этому холеному мужику затрещину, да посильнее. Чтобы, может, даже свалился на асфальт, посчитав ребрами пару ступенек. «Это не игрушки. Не игрушки, понимаете вы? Прежде чем что-то узнавать о себе, нужно быть к этому готовым». Но Марти стояла камнем: да черт возьми, она же… девочка? И необычная девочка. Такие девочки бьют иначе.

– Что ж, – ровно произнесла она. – Welcome, как говорит мой друг. Вас никто не любит, у вас нет семьи, никогда не было, и вы не искали. Нет друзей. Не осталось ни одного сослуживца, который хотя бы зовет вас на «ты». Даже ваши родители… они будто и не ваши. Хотя вы родной.

Она моргнула. Слезы высыхали на ветру.

– Допустим… – отозвался он. Лицо оставалось непроницаемым, он не отстранялся. Еще не понял, во что влип.

– У вас нечеловечески холодное сердце. – Марти коснулась его груди указательным пальцем, сквозь пальто не почувствовав биения. – Сердце, которое заполнено… чем-то отвлеченным. Работой? Или какой-то вовсе сверхзадачей, которую вы на себя зачем-то взвалили? Какой? Мир спасти? От кого, на хрен? Венера у вас калечная, да… а вот Сатурн выпирает. И Юпитер.

В резких чертах по-прежнему ничего не менялось, губы сжались. Марти прищурилась.

– Забавно, но вы, кажется, не ищете даже коротких интрижек, – продолжила она. – Вы зациклены на себе. Своих амбициях. Целях, которых никто не понимает. Вы почти не отдавали никому сердце и мало кому отдавали тело. Когда отдавали – просто справляли естественную потребность, потому что «Я же мужик, все так делают». Не более. Кстати, интересный вопрос, кому отдавали. Ведь во всякую «падаль нежную» вы никогда не влюблялись. Только в стальных существ. Может, вам и мужики нравились тоже, а?

Она ждала, что ее заткнут. Она влезла глубоко и произносила вещи, которые обычно придерживала, даже если видела. Но Рыков слушал. Хватка на плечах чуть ослабла. И только запах, этот чудовищный трупно-морской запах становился все острее.

– И вот теперь, придя к какой-то точке, вы вляпались в жуткий кризис и боитесь, – снова заговорила Марти, не дожидаясь кивка. – Вы не понимаете, что с вами не так, и сами побаиваетесь себя такого. Своего пустого сердца. Своего одиночества. И будущего. Ведь вы понимаете, что будете жить так еще долго. Долго…

– Вечно.

Вечно. Казалось, именно это произнесли тонкие обветренные губы. Выдохнули, и слово упало куда-то к ногам. Марти очнулась: гнев прошел. Она почувствовала себя мерзко и жутко, поняла, что прямо сейчас сама заслужила быть сброшенной с лестницы. Мама учила не так. Учила вовремя прикусывать язык. Мама… которая не помнит ничего.

«Ух, Марти, до сих пор за девяностые стыдно. Стольких я развела!»

– Какая же чушь, – прошептали ей, и ладони с плеч тут же соскользнули. – Что ж, благодарю за консультацию, из нее получился бы занятный роман. До свидания.

Конечно, ей почудилось. Не было никакого «вечно», были только эти правильные, насмешливые слова, за которыми сквозило: «Знай свое место». Рыков отстранился от Марти, слегка поклонился на все тот же бесящий старомодный манер и пошел к машине. Руки он спрятал глубоко в карманы, плечи не горбил.

– Эй… – тихо позвала Марти.

Он обернулся.

«Извините». Хотелось сказать именно это. Хотелось, пока не вспомнилось, как он орет на Нику, как грубит Алефу – нудному и неторопливому, но делающему все возможное. И встретившись взглядом, Марти просто помахала рукой и отвернулась. В конце концов, Ника ее ждала. И Ника была важнее всяких идиотов с холодными сердцами.

Сейчас, когда Макс погиб, Ника совсем пропала с глаз; ушла в мелкую уголовщину, которая дождем посыпалась на нее с весенним обострением. Я тоже перестала интересоваться ходом шахматного дела, прижалась потеснее к Асе и Саше. Мы учимся в одном вузе, но как будто наоборот разобщились. Из-за моих шиз, из-за всякого дерьма… Может, теперь? Вот только даже в универе все опять идет поганее поганого.

И даже не только из-за ректора. Хотя из-за него тоже.

Ася убежала – так хлопнула дверью, что штукатурка посыпалась. Преподаватель литературы, очень вежливая и ласковая седая дама, проводила ее испуганным взглядом и беспомощно перевела глаза на Марти, словно прося пояснить: «Что я сделала не так?» Нечего было ответить. Ну ведь не «Попросили прочитать Уитмена» же? Хотя да.

Удивительно, как еще тогда, в ноябре, Марти почуяла сердцем опасность тех строк. «О капитан, мой капитан». И все вот это про шторма, бури и мертвое тело в финале. Макс был жив, ему можно было дозвониться и написать, но Марти ведь все равно нервировало, что Володарский читает Асе такие строки по дороге в кофейню, осторожно щупает почву, иносказательно задает вопросы: «Насколько ты боишься за него? Что ты можешь придумать о его судьбе? Смогу ли я этим воспользоваться?» Воспользоваться… дичь, конечно. Если объективно, Володарский с того дня не сделал к Асе ни одного лишнего шага. Ну, беседовал с ней иногда, ну, затащил в оркестр. То есть просто заложил пару бомб замедленного действия. И теперь они взорвались.

– Мариночка, – залепетала преподавательница. Она все поглядывала то на разложенные билеты, то на дверь, точно колеблясь, бежать за одной из любимых студенток или нет. – Это же вы меня капитанами вдохновили, вы, ну почему она…

Марти едва не расхохоталась. Она? Она просто выполнила задание: попросили «что-то неочевидное из европейского фольклора» – она и вспомнила то единственное, что уже давно крутилось в мозгах. Капитан Хендрик Ван дер Деккен. «Летучий голландец». Иван Рыков, вы ли это?..

– Ее молодой человек без вести пропал на флоте. – Марти резко решила, что хватит, хватит об этом молчать. – Вот ей и дается морская тематика тяжеловато. Странно, да?

По аудитории прокатился ропот. Марти глубоко вздохнула и все-таки пережила вспышку ужаса и стыда у преподавательницы в глазах. Та прижала к губам руку, пробормотала:

– Я же не знала…

– Поэтому вы не виноваты. И никто. Я ее найду, не волнуйтесь.

Марти кивнули. Она взяла вещи и молча вышла, сделав Саше знак сдавать спокойно. Сама она уже получила пять полуавтоматом, так что ее никто не остановил.

В коридоре всюду клубилась золотистая солнечная пыль. Ноги держали Марти так плохо, будто она не сдавала экзамен, а часов пять кряду бухала.

Что-то с Восьмеркой, видимо, не так: мы даже сдохнуть нормально не можем. Крейсер Макса нашли 7 марта в десяти километрах от береговой зоны, и это была просто классика идиотских триллеров. Вещи остались. Не пропало ни одной шлюпки. Шипели приборы в радиорубке, камбуз ломился от еды. И все люди на месте, кроме Макса, только крепко спящие и не помнящие ничего примерно со 2 января. Ни-че-го.

Они проснулись, искренне уверенные, что январь продолжается, а на календаре и впрямь было 3-е число. Вот тогда-то наконец забили тревогу. Меня до сих пор вымораживает, что это сделали так поздно, просто… алло, люди пропали почти на два месяца, что это за длинный рейд, в котором экипаж, состоящий, на минутку, из призывников, совсем не выходит на связь? Я назвала бы это долбоебизмом. Но нет. Теперь говорят, сигналы с судна приходили, а отдельные родственники тех моряков все это время получали от них весточки. Что странно: в море сети быть не могло. А к берегам «Аврора-27» не приходила или, по крайней мере, ее там не видели.

Проводили и детальные допросы, и масштабные розыски: суда, вертолеты, даже субмарины рыскали в море и продолжают рыскать. Сослуживцев Макса раз за разом дергают, пытаются составить картинку, лишь бы хоть как-то угодить его отцу, но не получается ничего. Парни не помнят, что делали два месяца. Не помнят никаких сообщений, которые писали бы близким. Не помнят, чтобы передавали служебные сигналы. Не помнят ничего, и вряд ли это ложь: двадцать человек не могут так договориться и пройти проверки на полиграфе. Ася… она, конечно, думает, что они за что-то обиделись на Макса, убили его и сбросили в море, а теперь хорошо это скрывают.

Я не знаю. Почему мне кажется, что это слишком просто? И еда. На корабле правда было слишком много еды и воды. Двухмесячный запас.

«Конюшни» закрыли на ремонт, потому-то экзамены и принимали досрочно – да еще в корпусе у водохранилища, где прежде проходило только два-три предмета вроде физкультуры и истории книжного дела. Прибрежная зона Марти нравилась: летом тут открывали пляж, куда набегал разношерстный народ со всей Москвы, весной и осенью просто приятно было посидеть на траве в относительной тишине. На «студенческой» стороне – в тенистой части берега, под зеленым пологом подступающего леса, – сейчас тоже было тихо и пусто. Галдящие «печатники», любящие собираться здесь компаниями с пивом и столовскими пирожками, в большинстве своем уже разошлись.

Марти не пришлось искать подругу долго. Ася сидела в заводи, на краю старых лодочных мостков и смотрела, как по воде расходятся круги. Чуть отлегло: ну хоть не утопилась. Оставалось надеяться, что даже не думает об этом.

– Поставила тебе отлично. – Марти подошла и вернула зачетку. – Стипуха будет!

– Класс, – едва долетело до ее ушей. Ася не двигалась.

– Ага. – Стараясь сохранять ровный тон, Марти положила зачетку на деревяшки и села рядом по-турецки. – Я, между прочим, волновалось. И Сашка волнуется, не знаю, как будет сдавать. Ты… – Это Марти спросила опасливо. – Плачешь? Поплачь. Если будет легче.

– Нет, – так же мертво ответила подруга, все не поворачивая головы.

Теперь большинство ее ответов были односложными, большинство взглядов – беглыми, улыбок не бывало вовсе. У Марти все чаще оставалось ощущение, что она говорит со статуей, которая лишь по недоразумению ходит и дышит.

– Слушай, Ась… – мягко начала Марти, мысленно сжимаясь. – Поговори со мной, а? Пожалуйста. Тебе нельзя пропадать, знаешь? Ты нам нужна, слышишь? Ну поговори…

– О чем?

Ася повернулась, но смотрела она не на Марти – наблюдала, как колышется листва дальних деревьев. На ветку там села большая черная птица, стала устраиваться, переступая с лапы на лапу. Марти прищурилась: ворон? Крупный какой, будто домашний. И глазища злые, красно-лиловые. Захотелось чем-нибудь в него запустить.

– Злишься, да? – с усилием спросила Марти, отвлекаясь. – Из-за стихов? – Она помедлила. – Или из-за Ван дер Деккена?

– Ван дер Деккен, – повторила Ася бездумно. Пропустила между пальцев светлую немытую прядь. – Скажи, а откуда вот то, что ты рассказывала?

Голос звучал вяло. Но уже то, что подруга произнесла сразу столько слов и все были адресованы ей, ободрило Марти. И она даже решила не отговариваться интернетом, хотя он, судя по очень быстрому росту вширь и вглубь, мог бы стерпеть все.

– Сложно объяснить, – осторожно начала она. – Они просто… приходят иногда. Сюжеты. Красивые и ужасные, обычно про разные события прошлого, про сложных людей и… – Косая ухмылка ожила перед глазами. – Нелюдей. Я вижу их очень ярко. А потом нередко узнаю, что они существуют. Например, где-то на страницах истории.

– Колдовство, – бросила Ася с отвращением. А потом вскинула вновь заблестевшие, злые глаза. – Все-таки не понимаю, Марти… вот ты строишь из себя крутую ведьму… как же ты не поняла, что Макс мертв уже два месяца?

Голос все-таки сорвался, она закрыла лицо руками и задрожала. Марти кинулась к ней, попыталась обнять, но подруга вырвалась. Замотала головой:

– Нет. Не надо. Я…

– Ась. – Марти облизнула губы. Она каждый раз оказывалась перед выбором, сказать или промолчать, и каждый раз выбирала неверное. – Ась, труп не нашли. То, что родители решили похоронить пустой гроб, было скорее таким… суеверием, что ли, на случай, если… – Она сама вздрогнула. – Если и не найдут. – Она взяла Асю за плечи. – А что, если искать все-таки нужно не тело? Если…

– Если он налетел на корабль этого твоего мертвого козла, например, и попал в петлю времени? – оборвала Ася. Ее глаза горели все более недобро. Ворон на ветке заходился мерзким карканьем. – Боже, Марти… – Она опять вырвалась. – Пожалуйста. Перестань. Мама говорит, нужно уже просто смириться.

– Мама? – повторила Марти с тревогой. Ася кивнула. – Слушай, ну от осинок не бывает апельсинок, твоя мама как ты – вообще не оптимист.

– Мой Макс… – Ася несколько раз быстро моргнула. Взяла ладони Марти в свои. И шепнула: – Мой Макс был настоящим оптимистом. Видишь, что с ним стало?

Теперь вырваться захотелось Марти – и закричать: «Нет, нет!» Истерично так закричать, как бы это ни выглядело. Она не стала. Она и так выкинула подобное 8 марта. И Ника. И даже Сашка. И только Ася молча плакала, смотрела в пустоту. В ее глазах читалось «да», когда ее крепко обнял Дэн. Марти вздохнула, погладила Асины хрупкие запястья большими пальцами. И опять попыталась свернуть с темы, делавшей так больно:

– Почему, кстати, козла? Не был он, тот капитан, таким уж плохим, мне кажется, – задумчиво заговорила она. – Да, у него были огромные амбиции. Да, он не всегда рассчитывал силы и несколько задирал нос. Да, наверное, он не понимал, зачем нужны именно друзья, а выезжал в основном на восхищении и зависти – команды, врагов…

Ася сжала ее пальцы крепче. Почти до хруста. А в ее глазах разлилась вдруг колкая неузнаваемая темнота, и на губах заиграла такая же неузнаваемая усмешка:

– А, ну да. Рыбак рыбака видит издалека. Свидригайловы, Карамазовы… вот ведь вас расплодилось, а?

Марти нахмурилась, отняла руки, но язык прикусила – в ожидании объяснений. Ася не особенно расстроилась – схватила себя за низкие-низкие хвостики, начала разглаживать их, наклонив голову. Какое-то время молчала, потом сказала:

– Знаешь, Марти, я тут поняла, что ненавижу таких людей. Есть у меня ощущение, что чем больше тебе дают, тем отвратительнее ты это растрачиваешь и тем больше от этого страдают другие. От посредственностей и серых мышей, если так подумать, не бывает больших бед, а вот…

– И меня ненавидишь? – перебила Марти. Она понимала, что на взводе, и с ужасом цеплялась левой рукой за правое запястье.

«Стой. Стой, ты не можешь и не должна давать лучшей подруге в зубы. Она не соображает, она не виновата». Это я твердила себе, сидя напротив Аси, всматриваясь в нее и подспудно понимая: я не соображаю и сама. Например, не соображаю, за кого мне обиднее, за себя или за капитана из истории? А может, за Леву и Крыса, или за Сашку, Нику, или…

– Девчонки!

От полного погружения в этот маленький ад – и от рукоприкладства, возможно, – Марти спас знакомый голос. Из кустарника вылетела Сашка: растрепанные волосы живописно пестрели листвой, глаза блестели, развевались по ветру концы зеленой ленты. Саша плюхнулась на мостки и опустила руки в воду; немного поболтала ими, поболтала в воздухе ногами. Она, видимо, остужала мозги после экзамена и пока не замечала напряжения между подругами. А может, наоборот, заметила и просто давала время прийти в себя, сделать вид, что все хорошо. Прежняя Сашка вряд ли бы так сделала, сразу ломанулась бы выяснять, что стряслось у любимых подружек. Новая стала… не то чтобы отстраненнее, но определенно не хотела сама соваться в то, во что не приглашают.

– Я думала, вы про меня забыли и уехали, – наконец заявила Саша слегка обиженно. – Я вас по этим кустам уже минут пятнадцать ищу!

– Куда же мы без тебя, Пушкин. – Марти невольно улыбнулась. Сашка все-таки одним появлением умела разрядить атмосферу. – Как сдала-то?

– Отлично, я и не ожидала, билет был так себе, про этого чудовищного «Полковника», которому не пишут, прости господи. – Саша выпрямилась и отряхнула руки. – Хотя сейчас всем ставит пятерки. Шуганулась тетка, собиралась ведь головы рубить. А… – Она перевела взгляд на Асю и все же уточнила: – У тебя… у нас все в порядке?

Ася молчала, нервно сжав губы. «Ну да, за исключением того, что она нас ненавидит», – вертелось на языке у Марти. Но так было нельзя.

– Да. Болтаем о жизни, – произнесла она, решив попробовать сменить тему. – Точнее, о… фольклоре. Ты вот слушала, чем я заработала пятерку?

Саша, обеспокоенно косясь на Асю, все же кивнула и даже изобразила энтузиазм.

– Про капитана? Конечно! «Чайка» моя еще вспомнилась почему-то.

– И… что думаешь ты, ну, насчет этого персонажа? – Марти натянуто усмехнулась. – Он, конечно, не Родриго, не такая душка. Но все-таки.

– М-м-м… – Саша устроилась на досках поудобнее – полулегла – и глянула в небо. – Честно, Марти? Я думаю, что этот капитан балда. Вот.

Марти не сдержалась, прыснула. В этом была вся Сашка: не «козел», не «человек» с маленькой буквы, не «Человек» с большой, не «Свидригайлов». Балда – и все. Марти с трудом согнала с лица улыбку, понимая: Асю, слушавшую насупленно и вяло, это может разозлить. Саша тем временем развивала мысль:

– Во-первых: не повернул назад просто из тупого упрямства и страха перед мнением других. Во-вторых: сгубил кучу людей, которые ему доверяли. В-третьих: тому, кто его полюбит, подружится или что там надо, я в ноги готова поклониться, потому что, думаю, терпеть такого психованного барана очень трудно. Но мне его жаль, Марти. – Саша вздохнула. – Вот правда. Как представлю себе такого сердитого, усталого, заблудившегося дядьку… Так и хочется подойти и что-нибудь хорошее сделать – по голове, что ли погладить, бороду почесать. У него же есть борода? Да наверняка есть.

Марти уже опять засмеялась в голос, и от смеха ей стало легче. Даже мрачная Ася рядом никак не могла своим видом оборвать этот смех.

– Кстати, он похож на тебя, – заявила Саша. – Такой же твердолобый и принципиальный, и шило у него в попе. А ну-ка дай я хоть тебя по голове поглажу, пока капитан не вышел в трехдневный отпуск!.. Марти, ты в порядке?

Марти увернулась от попыток еще больше растрепать ей прическу. Но промолчать не смогла.

– Ты наш свет разума, подруга. – Не удержавшись, она покосилась на Асю. – Да? А ты тут достоевщину разводишь. Не все как…

Зря, конечно, ляпнула. Ася не дала ей закончить: резко встала. Губы опять скривились, глаза заблестели.

– Я пойду, девчонки, – пробормотала она, – мне с вами явно не место.

– Эй! – Саша вскочила следом, сделала шаг с виноватым видом, но Ася вдруг выставила вперед руку, так, будто вообще хотела спихнуть подругу в озеро. Та замерла, округлив глаза. – Ты… чего? Господи, Ась, ну мы же шутим, мы…

– Лучше вам не идти за мной, ясно? – Ася выделила последнее слово. – Все такие добренькие, сладенькие… веселые. Вот и веселитесь. А я что-то устала и не хочу ничего из себя изображать. Пока.

И она быстро пошла – нет, побежала – вдоль воды прочь, вглубь лесопарка. Ни разу не обернулась. Вскоре траурная фигурка пропала среди деревьев.

И снова мне почудилось что-то гадостное в последних ее словах. Типа она страдающая вдова, а мы две тупые курицы, которым на Макса-то плевать. Саша, видимо, почувствовала что-то похожее: побледнела, потупилась, опустила руки и сжала в кулаки. Медленно села назад. Вопросительно на меня посмотрела, и я кивнула. Мы ведь обе примерно понимали, что еще гложет Аську. И не понимали, можно ли что-то с этим сделать.

– Вредная мартышка, – прокомментировала Марти, просто чтобы нарушить тишину. Ей было не веселее, чем Саше, но она постаралась придать голосу побольше шутливости, даже сарказма. Саша, конечно, этого не поддержала.

– Все равно не надо ее бросать, – беспомощно буркнула она и полезла за телефоном. – Позвоню. Может, возьмет? Пусть подождет нас!

– Нет. – Марти оглядела ее и покачала головой. – Попозже.

– Но почему? – Саша все-таки перестала копаться в контактах. – Ей же нужна…

Помощь. Поддержка. Вот только проблема в том, что всем им, черт возьми, нужна сейчас помощь. Но предлагать никто не спешит, а Ася с ее обвисшими хвостиками и странными претензиями делает все только хуже. Марти закусила губу. Заговорив снова, она включила в голосе последнюю оставшуюся уверенность.

– Слушай, Саш, я не знаю, как ей помочь. Мы и сами-то дохлые. Что, просто будем ходить за ней и уверять, что все наладится? Что он жив, а если не жив, то там ему лучше? Что надо в любом случае жить дальше, ждать, надеяться?

На каждый из вопросов Сашка уныло мотала головой. Когда Марти выжидательно замолчала, подруга тяжело вздохнула, убрала телефон и ответила:

– Ну… давай подождем чуть-чуть, пусть прогуляется. Может, так правильнее. Просто, блин, ты же понимаешь, в Аськиной башке проблем больше, чем одна. И это ад.

О да. Она не только переживает из-за смерти-несмерти Пэтуха. Она ведь винит себя – и в том, что «накаркала-накликала», и в том, что недостаточно, как ей кажется, звонила и писала, и в том, что в какой-то момент взбодрилась и начала делать новые дела, например общаться с чертовым ректором. Она переживает из-за вещей, которые говорила, делала и думала, пока Макса не было, и из-за вещей, которые начали в ней… меняться. Она считает себя предательницей, главной предательницей среди целых семи предателей. Вот так.

– А ведь я радовалась, – горько заговорила Саша снова. – Ну, когда она оживать начала. Сказочки записывать, на каток выбираться, музыкой опять заниматься…

– И я, – заверила Марти, скрипнув зубами и решив не уточнять насчет ректора. – Как не радоваться? Она же правда таскалась за ним как на привязи: прежде, по моим ощущениям, за мамой таскалась, потом за нами, потом за ним. Девочка-приложение.

– Марти! – Саша нахмурилась, но тут же страдальчески запустила пальцы себе в волосы и принялась их ерошить. – Да блин. Уже даже не знаю, что лучше – быть счастливой девочкой-приложением или несчастной почти-амазонкой, у которой убили мужика.

– Девочки-амазонки, мальчики-паладины… – пробормотала Марти. Это она, кажется, слышала от Аси. Спохватилась, переспросила: – Стоп, убили? Саш, ты же…

Подруга перестала терзать волосы и подняла взгляд, полный усталого, затравленного «Давай прекратим». Марти кивнула, понимая: запас веры в лучшее и в ней постепенно иссякает. Пока она выгребала остатки, но скоро выгребать станет нечего. Слишком много на что расходуются ресурсы, слишком сгущается темнота вокруг. Сашку вот подкосила еще и смерть той писательницы; оказалось, они были знакомы. Она даже на похороны ходила со своими издателями. Сказала, кстати, что ректор там тоже был, с целой охапкой цветов. Фиолетовых цветов, каких-то жутковатых крашеных роз.

Марти встряхнулась и улыбнулась Саше: хватит, хватит нагнетать.

– Ну пойдем, что ли, Аську ловить? – тихо спросила она и начала было вставать.

– А-а-а-а! – Саша, наоборот, сделала какое-то неловкое движение и шлепнулась на мостки прямо на задницу. – Марти, что это?

Она смотрела на воду круглыми испуганными глазами. Марти тоже туда повернулась. Над поверхностью показалась чья-то голова. Слегка вытянутая кожистая голова камуфляжно-зеленого цвета.

Они одновременно вскочили, и Саша впилась Марти в локоть. Визжали теперь хором, пятясь и таращась на то, что перло навстречу. Нечто имело кожистый хобот вместо носа, огромные подсвеченные красным глаза и все было в чешуе. Могло быть разве что какой-нибудь древней рептилией, или космическим пришельцем, или… догадки кончились. Марти зашарила под джинсовкой. Проклятая кобура никак не нащупывалась.

Существо тем временем поднялось во весь рост и ловко вспрыгнуло на мостки; ступни оказались сплющенные. Издало гулкий трубный звук и подняло левую… руку, лапу? Перепончатую лапу, каждый из пальцев которой заканчивался когтем, напоминающим скребок. Марти с Сашей уже не завизжали – заорали. Зато пневмат наконец нашелся.

– Руки вверх, не подходи! – рявкнула Марти, но тут и Саша решила не ждать.

– Убью, сука! – нелитературно, не в своем духе высказалась она, подскочила, и воздухе просвистела набитая шпаргалками и учебниками сумка. Обрушилась на зеленую башку с приятным грохотом.

Саша врезала на совесть: схватившись за голову и покачнувшись, неведомая тварь издала невнятный возглас, подозрительно похожий на человеческий. На ногах все-таки устояла, но нападать явно передумала, замерла. Сделала что-то странное – щелкнула сама себя по жабрам. Красные глаза тут же погасли, став вполне обычными, хотя и напоминающими стимпанковые, подводными очками. Затем перепончатые «лапы» схватили «голову» и потянули вверх. Раздался еще щелчок. И все наконец стало примерно ясно.

Бывшее чудовище уронило съемную «голову» в траву. Его это вряд ли расстроило: голова имелась запасная – немного мокрая и лохматая, зато человечья. И вот Марти с Сашей уже наблюдали, как высокий, смуглый черноволосый парень стряхивает с себя длинные гирлянды озерных водорослей. Дикость ситуации его явно не смущала.

– А женская сумка – хорошее средство от проклятий, – прокомментировал он, сочтя, что отряхнулся достаточно. – Превращение в человека всего за полминуты, хо-хо!

У него оказался приятный ровный голос, тон звучал бодро и дружелюбно. Похоже, он не собирался наезжать за удар, но также и не понял, что испугал кого-то до усрачки. Быстро счистив с коленок ил, парень снова выпрямился и окинул Марти с Сашей более внимательным взглядом. Саша явно заинтересовала его больше, ей он даже улыбнулся:

– …И без всяких поцелуев принцесс. Или я поторопился?

Ого. Марти даже восхитило такое умение быстро определяться с симпатией. Хотя сердитая писательница с сумкой и ленточкой ведь и должна была располагать к себе больше, чем взбешенная дочь милиционера с пушкой.

– Не поторопился! Ты… ты… – Саша снова замахнулась, но в последний момент решила, что сумочка и так пострадала достаточно и не заслуживает повторной встречи с этой головой. – Ты… – начала она опять, безуспешно.

– Дурак, – печально закончила Марти и убрала оружие. Она поседела, на пару прядей точно. – Я же чуть тебя не покалечила. С ума, что ли, спятил, мальчик-красавчик?

Его глаза, серо-голубые, очень выразительные и взрослые, встретились с глазами Марти. «А не надо было психовать» – читалось там. По сути, он был прав: пора ставить мозги на место, переставать видеть всюду монстров. Можно же было догадаться: просто аквалангист, мало ли что забыл на дне дохлого студенческого прудика. А кстати, что он там забыл? Без особого успеха скрывая раздражение, Марти поинтересовалась:

– Это ты так к девушкам обычно подкатываешь?

Парень наклонил голову к плечу.

– Как-то не думал о таком. Хотя идея неплохая. – И как ни в чем не бывало отвернувшись, он направился в сторону деревьев, к полузаброшенной лодочной станции. Разговор он, похоже, считал оконченным.

– Да ты обалдел нас так пугать? – вскипела Сашка, сделав пару шагов, чтобы его догнать. – Нормальные люди так не делают! Объяснись хоть!

Парень лениво обернулся.

– А кто сказал, что я нормален? – В глазах сверкнул вызов. Марти почему-то вспомнилось знакомство с Крысом. – Я ученый. Водолаз-астроном. Летаю где вздумается и ныряю сам по себе.

– Чего? – обалдело переспросила Саша. Да и Марти, честно говоря, выпала.

– Днем водолаз. Ночью астроном. Если звезды яркие. Хочешь – покажу?

Предложение только для одной, ну-ну. Марти усмехнулась: красивенько. Дурость, конечно, на роже ведь написано: «Я прикалываюсь и иногда слишком увлекаюсь, веселись со мной или беги до самой канадской границы». Сколько лет этому чуду, интересно? Вроде студент, второй-третий курс, не старше. И кого-то вся эта лихая придурь напоминает, кого-то, о ком думать тепло, но в последнее время мысли эти хуже противотанковых ежей.

– Я… – Сашка тем временем сообразила, что ее клеят, и медленно залилась краской. Марти, начиная давиться от хохота, ткнула ее в бок.

– О-ла-ла!

Сашка поморгала, сморщила нос и заявила наконец:

– Какой-то ты странный, – прозвучало почти с ужасом.

Парень только пожал плечами.

– И это я слышу от двух девиц, из которых у одной ствол, а вторая дерется сумками. А ведь я даже пугать вас не хотел, между прочим! Я же так, просто.

Шел навстречу, угрожающе сопя. Сверкал окулярами. Когтями махал. Ну да, конечно, не хотел. Если и не пугать, то впечатление произвести – точно. Хотя кто его знает? Ученые… они чудики, взять того же Левку. Марти прищурилась.

– Ну-ну. А я определенно не хотела в тебя стрелять, я со всеми здороваюсь, помахивая пистолетом.

Ее колючий посыл «Я вижу тебя насквозь» тоже не смутил парня. Он кивнул, махнул рукой и миролюбиво, даже галантно предложил:

– Продолжим беседу через пару минут. Хочу принять вид приличного человека.

– Не получится! – рыкнула Саша. – Хоть смокинг надевай, останешься придурком.

Вот это она завелась. Обычно все-таки не кидалась на незнакомых людей, даже если те ее бесили. Нервы, тоже ведь можно понять.

– Ну, – а незнакомцу хоть бы хны, он лишь изобразил чистосердечную печаль, – для тебя уж постараюсь, прекрасная незнакомка. Не кипятись.

– Нас тут вообще-то двое, и мы обе ничего, – влезла Марти, пряча усмешку: блин, ну правда, не так много она встречала людей, способных поднять настроение буквально парочкой тупых ремарок и улыбок. – Возвращайся. Подождем, ладно уж.

Парень, шлепая ластами, скрылся за деревьями. Марти хмыкнула:

– Кого только не встретишь в наших пенатах. – А в мозгу уже шевелились куда более интересные наблюдения. – Хм, слушай, у него недешевая экипировка. Эти очки явно не просто для плавания, показывают не только то, что видно глазами.

Саша, судя по недовольному лицу, пропустила все эти рассуждения мимо ушей. В парне ее зацепило другое – и обещание Марти ее не обрадовало. Ничего не ответив, продолжая возмущенно поглядывать в сторону лодочной станции, Саша выпалила:

– Что за долбанутый английский лорд-хамло? И хрен ли нам с ним обсуждать?

– Да ладно тебе, – мирно улыбнулась Марти, отгоняя набежавшее облачко паранойи и снова садясь в траву. – Обычный фрик, господи. Мало ли их. Вроде вежливый. И симпатичный, нет?

– Марти, этот придурок чуть не довел нас до инфаркта! – Саша раздраженно топнула ногой. – А мне только его сейчас не хватает. И вообще, ты не забыла, что тут по лесам Аська где-то шастает, а может, вовсе уже домой поехала?

– Не забыла, – мягко уверила Марти. – И вряд ли ей хорошо сейчас дома, она скорее правда в лесу, на той своей любимой полянке среди сосен. Найдем.

– Ну вот и пошли искать, – настаивала Саша. – Чего ты к нему прицепилась, к этому фрику, тебе их мало, что ли? Он вроде даже не в твоем вкусе! Хватит, вставай! – И она шагнула в сторону, встряхнув лентой в волосах.

– Саш, – жестко одернула ее Марти. – Это ты – хватит. Ты вообще не слушала меня? Надо узнать, какого черта этот водолаз делает в нашей луже! Что, если Володарский снова… темнит?

Ну вот, тема таки всплыла. И ладно. Саша тяжело посмотрела на Марти, переступила с ноги на ногу и все-таки тоже села. Замешательство и смущение с нее слетели, лицо окаменело. После ссоры из-за «ширяешься» Саша, конечно, стала куда осторожнее в высказываниях, но Марти понимала и принимала факт: подруга так ей и не верит.

– Ты опять, – начала она. – Я думала, хоть после Макса ты забьешь на это. Наш ректор – обычный дядька. Странный, но неплохой. Ты его с кем-то путаешь.

Странный, но неплохой дядька, который будто догадывался, что Макс не вернется. Странный, но неплохой дядька, у которого живет жуткая псина. Странный, но неплохой дядька, оставляющий прикосновениями ожоги на руках ведьм. Странный. Неплохой. И заявился на похороны левой авторши, которая уж точно писала не то, что читают подобные мужики. Но Марти терпеливо промолчала. Саша, пожав плечами, предложила:

– Ладно. Давай так. Я найду Асю, а ты допроси этого красавчика, встретимся попозже. Я…

– Какого красавчика вы собрались допрашивать? – прозвенело в воздухе. – Я тоже хочу!

Саша осеклась, хлопнула себя по лбу и издала что-то среднее между страдальческим воем и рычанием. Из-за деревьев показался новый знакомый – теперь он был в голубой рубашке и джинсах; внушительную спортивную сумку – видимо, с оборудованием – тащил на плече. Черные волосы чуть кудрявились от воды.

– Тебя-тебя, – призналась Марти, оценивая взглядом подтянутую фигуру парня. – М-м-м. Ну, так намного лучше. Правда, Саш?

– А мне-то что? – буркнула подруга. – Хоть на чучело не похож.

Парень опять зыркнул на нее и чему-то про себя улыбнулся.

– А можно перед допросом узнать, как вас зовут, милые, но угрюмые дамы?

– Я Саша, это Мартина, – неохотно произнесла подруга. – И мы не угрюмые.

– А я Миро.

– Цыган? – удивленно прищурилась Марти. Глаза были скорее славянские.

– Где тогда конь? – закончила мысль Саша. – Съел?

– Нет, – отозвался он с легким смешком. – Ни коня, ни Шаганэ. Просто имя такое. Мама придумала. И я им дорожу.

Лукавые искорки во взгляде дрогнули и пропали. Вдаваться в подробности парень явно не собирался, а может, и жалел о последнем предложении. Марти с Сашей переглянулись и решили не задерживаться на теме, тем более время не располагало.

– Так что ты делал под водой? – напрямик поинтересовалась Марти.

– Банки выуживал? Пиво прятал? – иронично предположила Саша.

Миро провел кончиками пальцев по лбу, точно отгоняя какие-то посторонние, не очень веселые мысли. Мокрая черная прядь тут же упала ему на глаза, он раздраженно моргнул и отвел ее, не касанием, а стремительным щелчком.

– Ты просто кладезь идей, – наконец произнес он и снова улыбнулся. – Но вообще я исследовал дно озера. На сетевой карте аномалий указано, что энергия здесь просто кипит в последний год. Мощное что-то такое, будто черная дыра… ну только магическая или вроде того. Решил посмотреть. Правда, ничего не засек.

– И неудивительно. Это бред, – Саша демонстративно зевнула. – Лучше и правда на звезды смотреть, в планетарий вон ходить…

Миро прищурился, ответил не сразу. Слова все-таки немного задели, и Марти его понимала. Непросто объяснять такие вещи тем, кто «не в теме», и вообще быть чудаком. Но он, видимо, привык:

– Да, конечно. На самом деле я прикопал там ядерные боеголовки. Мало ли, в хозяйстве пригодятся… не пиво, но тоже сойдет.

– Не удивлюсь, – отозвалась Саша, но, возможно, заколебавшись из-за уверенного тона Миро, спросила: – Подожди, а почему тебя волнует магия? – Она покосилась на Марти. – Ты прям так уверен, что все это существует? Не доказано же.

– Равно как и существование проклятий, призраков, Господа и йети, – с готовностью подтвердил Миро, воодушевившись тем, что тему вообще поддержали. – Я даже сам не уверен, что верю до конца. Но если не верить, жить скучно – это раз. А во-вторых… – он помедлил. – Ладно. Это семейные обстоятельства.

У него опять стал расстроенный вид. Марти насторожилась. Парень вздохнул, покосился на траву, будто прикидывая, не сесть ли рядом с новыми знакомыми, но остался стоять. Убрал руки за спину. Передумал, просто сжал правое запястье левым. Марти этот жест чем-то отозвался.

– А-а, то есть у вас вся семейка сумасшедшая? – уточнила Саша. Она, похоже, все еще слишком сердилась, чтобы что-то замечать. – Ну, тогда тебе к ней! – Она махнула на Марти. – Она ведьма. А вот я лишь писательница, причем завязавшая.

– Почему «лишь»? – Миро, казалось, искренне удивился. – И то и то звучит неплохо. А вот моя семья… – Тут его глаза сузились, красивые четкие брови сдвинулись. – Нет, никто в ней не был сумасшедшим. – Он помедлил и снова натянул дурашливую, но уже не очень естественную ухмылочку. – Ну, может, кроме меня, хо-хо.

Саша покачала головой и промолчала, скепсис все ярче горел в ее глазах.

– А в чем твое ведьмовство? – спросил Миро у Марти. Без издевки, скорее даже… наоборот? Сочувственно. Та почему-то оказалась в ступоре, неожиданно для себя.

– Я… – Поди найди этот ответ! – Я часто вижу и ощущаю то, чего не видят и не ощущают другие. Энергию. Беды. Мертвых. Но это не шизофрения.

Она готовилась к тому, что Миро все же сострит или заржет, но вместо этого его взгляд стал вдруг цепким, почти жадным. Он облизнул губы и неуловимо подался ближе:

– А откуда ты знаешь? – Даже его голос сел. – Последнее. Без обид, если что.

Смотрел он неотрывно, руку сжал так, что, наверное, сам себе оставил синяк. Марти тоже облизнула губы. Личное что-то. Очень. Интересно. Она всмотрелась в его энергетическое поле – неширокое, но яркое, синее, совсем чуть-чуть бликующее чем-то вроде розоватого глиттера. Нет. Вроде человек. Никакого дара. Что тогда?..

– Да какие обиды, – вздохнула она, не понимая, откуда… жалость? – Миро, я просто знаю. И всё. Иногда и подтверждения рано или поздно прилетают, но чаще я могу надеяться только на свое, ха-ха-ха, «паучье чутье».

– А… – он запнулся. Явным усилием разжал пальцы, встряхнул рукой. – Снова без обид, но… ты голоса в голове не слышишь случайно?

Вот тут Марти заметалась. Не говорить же: «Слышала, но перестала, голоса теперь доносятся из кабинета ректора»? У Миро, похоже, еще более «агностический», открытый подход ко всему в этой жизни, чем у Левы. Но он чужой человек, причем явно не такой простой, как прикидывается. Правда, что делать-то? И что вообще он прицепился к ней, если даже запал не на нее? Может, послать его просто? Но тут ее внезапно спасли.

– А ты слышишь, что ли? – встряла Саша. Она и так в последние минуты здорово напряглась, но тут прямо закипела. Беспомощно посмотрела на Марти: – Ну вот!

– Нет, нет! – заверил Миро, даже ладони приподняв в знак капитуляции. – Я вообще дубовее дуба, мне просто все это интересно, я…

«Счастливчик», – мелькнула вялая мысль. Миро смущенно продолжил:

– Говорю же, я ученый, хочу разобраться и в таком, я…

– Знаешь что? – оборвала Саша, и локоть Марти оказался в хватке ее пальцев. – Бесплатный совет. Этот интерес ни к чему хорошему не приводит, побереги остатки своей нормальности. И займись звездами, или чем ты там занимаешься? Рыбами? Книгами?

Парень недоуменно заморгал. Впервые он явно перестал собой владеть и, может, даже испугался. Удивительно: Марти бы на его месте просто послала Сашу на хер. Но да, наверное, это шок, когда приглянувшаяся тебе овечка вдруг скидывает шкурку и оказывается… кем? Не волком, конечно, но как минимум куницей. Ну конечно. Ею.

– Я тебя обидел? – спросил он. Серьезно. Встревоженно. Но Саше было плевать.

– Нет, но мы пошли. – И она потянула Марти за собой почти с остервенелой силой. – У нас, понимаешь, реальные проблемы. Подруга потеряла парня. Он погиб. В том числе из-за вот этой всей какой-то мистической еболы, я уверена. А мы тут треплемся с тобой. Пока!

А я растерялась. Чудовищно так растерялась от ее злости. И от потерянного взгляда парня, не ставшего нас ни преследовать, ни материть. Сашка, таща меня, сильно-сильно кусала губы. Я ведь видела: он ее зацепил. Зацепил, а потом оттолкнул, оттолкнул… и блин, не тем, что переключился на меня. И вот Сашка почти бежала в лесопарк. Волокла меня, рычала и что-то бубнила.

«А с тобой-то что не так? Давай поговорим?» – крутилось в моей голове. Но я не смела почему-то этого произнести. А еще я думала о другом. Я поняла наконец, кого мне напоминает Миро. И стало еще больнее.

«Ась, ты уехала?»

«Я в лесу, отстаньте».

Казалось, в эсэмэске она соврала: сколько Саша с Марти ни ходили кругами там, где в физкультурное время бегали или катались на лыжах, все впустую. Аси не было. Ну не пряталась же она в бункере, например? Хотя ведь лес большой. И найти в нем человека сложно.

– Это глупо. – Марти нарушила тишину впервые за долгое время. – И вообще ты зря.

– Что зря? – рыкнула Саша, останавливаясь возле мшистого пня. – Зря ищу ее?

– Зря убежала от этого пацана. – Марти устало плюхнулась на пень. Ноги болели, несмотря на удобные кроссовки. – И ты с ума, что ли, сошла? Зачем вообще ты вырулила на эту тему? Что я ведьма, что…

– Да он сам вырулил! – округлила глаза Саша. Но ее щеки предательски вспыхнули, что с ней, кстати, бывало редко. – Нет? Он затирал про аномалии, про магию… и он не прикалывался!

– Саш, – тихо оборвала Марти. Она снова чувствовала вскипающую злость. И отчаяние. – Ты не поняла, что ли? Не заметила? У него что-то случилось. Скорее всего, дома. И он, похоже, просто не знает, за что зацепиться, совсем как…

– Мы, – легко угадала Саша. И решительно пошла вперед, до любимой полянки было недалеко. – Офигеть, Марти, какая ты умная. Просто Холмс.

Она почти выплюнула это. Будто обвиняя.

– Да чего ты бесишься? – Марти встала и все-таки потащилась за ней. – Да, у меня есть глаза, и да, я внимательно слушаю тех, кто кажется мне мутным. И делаю выводы.

– Как истинная дочь мента, – бросила Саша устало, и Марти все же вспылила.

– Не смей так нас называть. Ты охренела, что ли? Еще скажи «мусора»!

Саша обернулась. Ее глаза зло блестели. И были на мокром месте.

– Марти, слушай, – заговорила она тише. Тяжело сглотнула. – Извини, но я очень долго всех понимала и входила в положение. Была славным дружочком, опорой, поддержкой. – Она сделала еще шаг и устало прислонилась к дереву. Марти, наоборот, попятилась и села обратно на пень. – Когда Макс тупил и метался. Когда Аська ревновала. Когда вы с Крысом приехали во флере ужаса и страдания. Когда Ника помешалась на своих расследованиях и мужиках, а Дэн ушел в себя из-за смерти того препода. Я… – Она дернула себя за ленточку. Сбила ее, стала мять в руках. – Я бы, может, и хотела понять того парня-водолаза, или кто он там. Но прямо сейчас меня кроет. Я, кажется, сломалась. Я не хочу становиться, как Аська, но я близка к этому. Вот. И…

«Иди обниму», – подумала Марти и готова была сказать это вслух. Ну или самой подойти, обнять, как они все вчетвером обнимались у пустого гроба. Объятия не бывают лишними. Ася стала совсем необнимательная после похорон, но даже она сегодня доверчиво сжала руки Марти своими ледяными русалочьими ладошками. Пусть ненадолго. Пусть чтобы сказать гадость.

Она встала. Но уже на первом ее шаге впереди, за густой рябиновой завесой, кто-то вдруг вскрикнул высоко и пронзительно, раз, другой, и затих. Сашка подскочила, Марти тоже. «Новое убийство, твою мать!» – отчаянно запульсировало в голове, пальцы снова рванули пневмат из кобуры, и Марти побежала. Сложно сказать почему, но она навязчиво видела в воображении труп Рыкова на окровавленной траве. Сама на себя злилась: с чего Рыкова, почему, например, не Ники?

– Это Аська! – выдохнула Саша рядом. – Точно!

Волосы встали дыбом, под зад будто дали волшебного пинка, и Марти принялась яростно ломать кусты, расчищая путь и пытаясь задвинуть Сашку за себя.

– Отвали уже, супергероиня! – отпихиваясь, шипела та Левино обзывательство. – Еще тебя не хватало… – Она осеклась, а потом остановилась. – Марти…

Последняя ветка рябины с хрустом свалилась к ногам. Открывшаяся впереди картинка не была картинкой убийства.

– Ну тише… тише, – говорил знакомый приятный голос. – Дыши. Я не знаю точно, что у тебя случилось, но правда, не надо так. Сердце не выдержит.

Ася лежала в траве и, похоже, плакала уже очень давно: была красная, страшная, вся в ветках и грязи. Мобильник и зачетка валялись рядом, ее трясло, а мы, две идиотки, застыли сусликами и наблюдали, как ее обнимает Миро. Гладит по волосам, что-то шепчет, стоя рядом на коленях. Расстроенный, испуганный и, похоже, очень искренне сочувствующий. Я посмотрела на Сашу. С ужасом поняла, что и она начинает реветь. Вытерла глаза сама. Не знаю, почему это и что с этим делать, но после 8 марта мы всегда, каждый долбаный раз, «заражаемся» слезами друг друга. Вроде так еще у детей бывает: только один заревет, остальные мигом подхватят. Так и мы. А тут еще и Аська выглядела просто чудовищно, будто каталась по траве, билась обо что-то, волосы на себе рвала… Кстати, наверное, рвала. Их стало меньше.

Она наконец немного затихла, перестала так трястись, попытки схватить ртом каплю воздуха снова стали напоминать нормальное дыхание. Миро вскинулся и заметил Сашу с Марти. Слабо улыбнулся – наверное, ободряя, мол, «вот она, нашлась». Марти сделала над собой титаническое усилие: не рыдать, не рыдать, ему не хватало только трех ревущих девиц вместо одной. Саша, низко опустив голову, подвязывала обратно ленточку – тоже явно проводила с собой воспитательную работу. Волосы скрыли ее лицо.

– Привет снова, – тихо, хрипло сказала она. – Вы… все нормально?

Миро неуверенно кивнул, Ася не ответила. Марти с Сашей решились наконец подойти поближе, присесть рядом.

– Ась, – Марти тронула подругу за плечо. – Мы тут.

– Вы кто? – Она приподняла голову, посмотрела на Миро. Тут же потупилась. – Господи, извините… девочки, и вы…

– Так, неравнодушный гражданин, – слабо рассмеялся он и дал ей платок. – Ничего страшного. Спешил на экзамен по экономике, и тут вижу вас. А вы плачете.

– Простите, – снова сказала Ася, смотря куда-то на его колени. – Я вас, наверное, била, когда вы меня обнимали…

– Ну немного, – все так же бодро ответил он, и Марти заметила на его скуле царапину. – Но я все понимаю. Когда тебе мешают плакать, это немного бесит!

– Много, – вдруг сказала Саша. Она внимательно смотрела на него. – Реветь нужно, сколько душа пожелает. И не стесняться. – Она перехватила Асю у Миро и прижала к себе. – Ах ты моя рева-корова.

Марти в детстве не выносила эту дразнилку, но Ася неожиданно улыбнулась и обняла ее в ответ. Саша зажмурилась, Марти вздохнула и сграбастала их обеих. Миро наблюдал со стороны, не без любопытства. Встретившись взглядом, поднял ладони и заверил:

– Не переживайте, я не буду присоединяться к групповым женским обнимашкам. Все нашлись, и ладно. Мне пора!

Он встал. Марти сейчас заметила, что он просто очень высокий, почти как Рыков, а на его шее необычная подвеска – якорный крестик. Рубашка была брендовая, явно дорогущая, джинсы – слишком узкие, но в остальном…

«Да он же вылитый Макс, – окончательно призналась Марти себе. – Юмор такой же. Любопытство. Выдержка. И участие».

– Подожди, – и снова ее удивила Саша. Она не сводила с парня глаз. Можно было не сомневаться: заметила тоже, но волнует ее сейчас другое. – Ты… ты почему впрягся-то? Это ведь не твое дело, да еще я на тебя накричала, дура. Обидела тебя. Прости.

Миро несколько секунд смотрел на нее в ответ, потом вдруг подмигнул. Вряд ли ей одной, скорее всем, но все же. Губы тронула новая улыбка, она снова не казалась искренней… нет, не так. Она просто выглядела болезненной.

– Я надеюсь, мы еще придем к миру, где впрягаться за других, пусть не самых близких людей, – в порядке вещей. Ведь примерно так светят звезды. – Он махнул рукой и отступил на пару шагов. – Ладно. Пока девчонки. Лечу на экзекуцию.

И он не пошел – бодро побежал, волосы по ветру. Довольно, надо сказать, красивое зрелище. Просто, мать его, лесной олень из песни Ведищевой. Марти лукаво покосилась на Сашку. Вот та вроде любит оленей.

– Какой же чудик, – пробормотала она, но быстро переключилась, с тревогой посмотрела на Асю. – Ты напугала нас. Очень-очень. Знаешь это?

Ася смотрела в пустоту. Ее глаза почти высохли, плечи поникли, а волосы… да, Марти не ошиблась. Несколько длинных клоков лежало вокруг, в траве. Сашка вроде пока не заметила или не выдала ужаса, сложно сказать. С самым невинным видом Марти выудила из кармана телефон и набрала короткую эсэмэску Леве, это заняло секунд десять, в которые Саша помогала Асе окончательно вытереть лицо.

– Я больше не буду, – пробормотала та. – Никогда. Ничего.

Марти это не утешило, но она натянуто улыбнулась:

– Умница.

– КАР-Р-Р-Р! – раздалось за спиной.

Марти обернулась. Злосчастный ворон сидел на ближайшей сосне и наблюдал. Словно встретившись взглядом, он каркнул еще раз, грузно сорвался с ветки и скрылся.

17.05.2007. Ася

Лева выдал мне какое-то успокоительное, разработанное его коллегами. Это очень мило, но я и так спокойна. Точнее, я пуста, совсем ничего не осталось. Я пишу здесь только потому, что, как Марти сказала, эту тетрадь любил Макс. Он хотел стать писателем. Отказавшись продолжить, я предаю его, и дело не только в этом дневнике. Я вообще постоянно подвожу людей. Не умею быть сама. Гребаная, ёбаная, гадкая, вонючая Лиза Симпсон.

Ректор всегда говорит нам, что нельзя сдаваться, а любая проблема решаема. Что беда открывает не только бездну ада, но и новые горизонты, к которым нужно только приглядеться. Я до сих пор вспоминаю, как его расстроила, когда в ноябре отказалась писать книгу. Я думала, это ерунда, блажь – сказочки, а сейчас уже не знаю. Может, и впрямь переключиться на кошмары, на кровавые раны, на душевные мытарства? У меня может получиться. У меня же должно, должно получиться хоть что-то, я же Кити, Кити! И я уже не стану Левиной, так и буду Щербацкой, Щербацкой, Щербацкой…

Вот так. Неудивительно, что Бог меня наказал и любить перестал, отнял Макса. За что меня любить? Я еще тебя, Марти понизила, разжаловала из Анны Одинцовой, обозвала Свидригайловым… как будто сама дотягиваю до Сони или Дуни… да нет, нет, я даже не Лиза Симпсон, нет… А ведь я, похоже, вообще… картонка. А не полноценный персонаж. Картонные люди тоже бывают.

Линку наконец-то сплавили в лагерь, родители опять работали в ночную смену. Ася металась по квартире и швыряла на пол предметы, которые не бились, все время помня: никто не должен понять, не должен догадаться, не должен… Помнить было тоже тяжело.

Игрушки мелкой, вышитые уродливыми лилиями подушки, карандаши, книжки, шмотки. Все потом можно будет поднять, отряхнуть и вернуть на места. Только вот досада – все это даже особо не шумело, тем более не погибало. А так хотелось хоть что-то уничтожить, хоть чему-то отдать немного своей боли, вины, ярости. Больше всего… больше всего, если честно, хотелось отдать все это чему-то живому. Разбить кому-то голову. Сашке, например, – за это хлещущее через край, вопреки всему, жизнелюбие. Марти – за то, что везде лезет со своим колдовством, а не помогла, не предотвратила. Нике – за то, что все еще принадлежит этой дурацкой, «дырявой» – правильно мама сказала! – системе, где никто никого не может поймать и наказать. Голову… себе, конечно же. За все и сразу, да хотя бы за то, что в какой-то момент попыталась жить, а не ждать Макса каждую минутку. И Максу… вот бы разбить голову ему! За то, что, тварь, так с ней поступил, за то, что бесконечно пользовался, оттеняя свою потрясность, а потом бросил как собачонку и даже о планирующемся побеге рассказал другой! Вот этой, жизнелюбивой! Той, чьи сказки ни в одном отзыве не назвали унылыми; той, которая ухитрилась на Макса просто забить, найти себе кучу интересных дел, взять хотя бы планетарий этот. Лицемерка! Так смотрела на него несколько лет, а потом… потом…

Ася замотала головой и ударила сама себя по щеке. Что за чушь? Чушь… Она ведь мечтала об этом. С детства, когда читала сказки. Вспомнилось вдруг, какая была у нее любимой – «Летучий корабль» ведь. Не та версия, где поют дурацкие песни дурацкие мультяшки. Настоящая сказка, где потерянный нищий юноша, мечтающий покорить прекрасную царевну, летит в ее страну, а по пути встречает одного за другим замечательных людей. Суперскоростного парня. Парня, чей пистолет не знал промаха. Кого-то, кто повелевал льдом. Кого-то, кто носил армию в кармане. Много, много занятных, талантливых друзей нашел главный герой, и все они счастливо прибыли в чужое царство, и благодаря их помощи парень получил в жены царевну, вот только…

«Только вот, Асенька, в сказку не попал момент, когда юноша столкнулся лицом к лицу с правдой: он окружил себя друзьями, каждый из которых намного лучше него. Да вдобавок друзьями самодостаточными: никому из них не нужны для счастья царевны или царевичи, все прекрасно себя чувствуют поодиночке. Что он почувствовал, интересно?»

Ректор. Ее голос разума и поддержки почти весь последний год. Ася закричала, громко и хрипло, упала на колени на ковер… и столкнулась взглядом с испуганными глазищами щенка, застывшего на пороге. Рублик чинно сидел на пушистой попе, подобрав лапки. Пасть была закрыта, он не лаял – он почти никогда не лаял. Он просто глядел. Будто все понимал. Его глаза горели добрыми, сочувственными рубинчиками. И наверное, только подзови – подскочит и оближет зареванную хозяйку.

– Пошел! – закричала Ася. Щенок не шевелился. – Прочь, прочь, или я тебя в стену кину!

Щенок сидел. Его глаза горели словно бы все ярче. Или это что, там слезы появились?

– ВО-ОН! – Ася захлебнулась. Схватила ближайшую книгу, первый томик «Гарри Поттера», и швырнула в Рублика, старательно целясь острым углом переплета.

Щенок, скуля, убежал. Ася рассмеялась, а потом снова заревела, прикрыв голову руками. Голова… волосы. Там теперь не хватало волос. Ну и отлично. Можно ведь совсем от них избавиться, на кой они нужны, если ты не Самсон? Она – точно нет.

И пытаясь облегчить свою тяжесть хоть чем-то, она пошла в ванную и взяла там ножницы.

Мама экономила всегда, сколько Ася ее помнила. Экономила на всем, в том числе на парикмахерской: стригла своих девочек сама. Асе было проще: мама только ровняла ей концы. А вот Линка уже испробовала на себе множество причесок, не всегда удачных. И те самые резинки hello kitty донашивала до сих пор; Асю буквально трясло при виде них. Зато дачу купили быстро.

Все это было не главным сейчас. Главное – парикмахерские ножницы висели на своем крючке, в углу. Взяв их, но не раскрывая, Ася провела холодными металлическими кончиками по своему горлу. Руки вспотели, сильнее застучал пульс. Да, можно было бы и так: раскрыв лезвия, провести еще, всего пару раз, а потом захлебнуться в теплом алом водовороте. В проклятых водах, откуда приносит мерзких проклятых капитанов. Но…

«Рано, девочка. Рано».

Она словно услышала ласковый успокаивающий голос. Снова он. Арсений Викторович. Веривший в нее, поддерживавший ее, понимавший ее все это время. Лучше бы с ней поговорил Макс или папа, но хотя бы так. Хотя бы ректор. Почти друг.

Ася улыбнулась дрожащими губами и стала отрезать себе волосы под самый корень.

Она пришла вечером, а я приготовила ей чай и разогрела макароны в томатной пасте. Она села есть, я остановилась на пороге кухни. Наблюдала за ней, такой нарядной и надушенной, не зная, что сказать.

«Мама, мне плохо».

«Мама, я схожу с ума».

«Пожалуйста, помоги мне, мама».

Она оторвалась от еды и увидела наконец мою голову, округлила глаза и спросила:

– Ребенок, а это зачем? Коротковато, а у тебя мордашка круглая, ты теперь похожа на печального поросенка.

В темноте она не видела главного. Принимала за игру теней, наверное.

– Так модно, – сказала я, повернулась и пошла.

Ну кухне снова загремела о край тарелки вилка.

22.05.2007. Дэн

Похоже, все снова не очень ладится с регулярными записями. Хотя неудивительно. У кого-то, у Саши, кажется, я прочитал сравнение с минным полем, и вот теперь все мы – минные поля. Похоже, даже я.

Мне темно, если честно. И я не совсем понимаю, что с этим делать. Я не понимаю и на какой я… позиции? Насчет всего. Верю ли, надеюсь ли, боюсь ли, пытаюсь ли смириться? Вроде нахожу ответы, а потом вспоминаю вдруг первый урок физры, тот момент, когда все разбились на пары упражняться с баскетбольным мячом, а я остался один. И Макс попросил Асю поиграть со стенкой и встал ко мне. Странное воспоминание. Пустое, наверное, не главное, что нужно помнить о друге, который…

Да просто о друге.

Но Лева сказал, что нет. Что в правилах того мира, мира подростков, для которых вот это важно – не остаться без пары, ни за что не остаться, ни на экскурсии, ни на физре, – Макс совершил рыцарский подвиг. И он не шутил.

Это правда оказалась сирень, нежно-лиловая, ближе даже к розовому оттенку. Не белая, но тоже хорошо. Она пахла так, что голова кружилась, и трава тоже пахла, и вообще в эти майские минуты кладбище казалось почти уютным местом.

– Еще месяц, и можно будет ставить твою деву. – Лева присел на скамейку. Дэн остался вглядываться в табличку на простом деревянном кресте.

– Говорят же, лучше год ждать?

– Если небольшой, если на постамент и если из легкого камня, то можно раньше. – Лева вытащил сигареты, цапнул одну зубами из пачки. – Плюс лучше поздней весной или летом. С промерзшей землей не всегда угадаешь, да и работать неудобно.

– А ты разбираешься. – Дэн облизнул губы и тут же отвел глаза. Не очень прозвучало, с намеком на маму. Хотя это же давно было…

– Если захочу отдельный бизнес, открою похоронный, – рассмеялся Лева, закуривая. Дэн вскинулся и поймал секунду, в которую его глаза снова стали серьезными. – Но да. Я узнавал для… Ну…

– Для Макса. – Дэн вздохнул, подошел к скамейке, но сесть захотел ближе к земле. На траву, у Левиных ног. – Да, правильно, наверное. Лучше знать. Родители попросили?

– Да нет, я сам. – Говорил Лева с усилием и неохотой. Шумно вздохнул. – Вообще отец посоветовал. Типа «Если провожать братанов, то достойно». Братанов, блин…

– А что он думает? – Дэн вовсе не был уверен, что правда хочет подтверждать свои догадки. – Насчет всего?

– Папа материалист. – Лева выдохнул дым вверх, но Дэн слабо уловил его запах. – Он не думает как Аська, I mean, он-то знает, что когда, например, накрывают криминальный синдикат, где все повязаны, кто-то обязательно проговорится, особенно если что-то пообещать или сильно пугнуть. По его мнению, Макс вывалился за борт или даже дезертировал по каким-то своим причинам. И это замяли.

– А всеобщая амнезия? – Дэн поднял голову. Лева отчужденно смотрел вдаль.

– Ну он еще предлагал вариант с токсинами, которые кто-то распылил с самолета или подлодки. Не факт даже, что враги, мало ли что за эксперименты в нашей оборонке.

– Конспирология как есть. – Дэн поежился.

– Наш народ и особенно люди с деньгами и властью ее любят, deal with it[29], - невесело хохотнул Лева и тут же вздохнул. – Мы поругиваемся из-за этого. Да и вообще из-за всего. Не нравится ему, что я приуныл и опять ухаю в науку, а не в бизнес-обучение. Хотя я ничего ему прям не обещал.

– Все-таки опять давит? – сочувственно спросил Дэн.

– Не так критично, как раньше, но есть такое. – Лева снова затянулся, поморщился и, погасив недокуренную сигарету, выкинул ее в урну. Сполз на траву. Сел с Дэном рядом. – Считает, кстати, что это вы меня расхолаживаете. Что надо бы мне все-таки в бизнес-среде побольше вращаться. – Он сердито мотнул головой, но тут же с улыбкой пробормотал: – Не понимает, что у меня все как в сказке про Ежика и Медвежонка, где «если тебя нет, то и меня нет». Но терпит, Дань. И это главное. Это – новое.

Дэн улыбнулся в ответ, и Лева шутливо боднул его в плечо. Кинув взгляд на падаванскую косичку, удивленно заметил:

– Слушай, ты, по-моему, уже полный джедай. Не пора отрезать?

– Путь джедая бесконечен, – усмехнулся Дэн и накрутил косу на палец. – Но я думаю об этом.

– Тебе идет, я ничего не имею в виду, просто… – но заканчивать Лева не стал. Окинул новым взглядом могилы, после чего вдруг довольно ехидно засмеялся и подпихнул Дэна кулаком в плечо. – Кстати, что-то тут не то! Вот кладбище, вот мы, вот красивые могилы в цвету… Где твоя Наташка? Она точно не глюк?

– Лё-ё-ёв! – Дэн сердито отодвинулся. Привычка опять победила, он закрыл лицо руками. – У меня даже телефона ее нет. Мы виделись дважды. Не выдумывай!

Он продолжал смеяться. Дэн возмущенно фыркнул, но замолчал, слушая этот смех. Найти на него силы вряд ли было просто.

Наташа не появлялась с февраля. Дэн бывал на кладбище у Флорентийского даже чаще, чем прежде, тайно надеясь поймать эту роковую красавицу-шутницу, но удача ни разу ему не улыбнулась. У него, конечно, не было планов, но как минимум хотелось показать ей законченную работу и еще раз спросить разрешения. Точно ли она не будет против стать могильной скульптурой? Вдруг она просто вежливая? Вдруг ей, как большинству знакомых девушек Дэна, льстит, что ее рисуют, пусть в такой ипостаси?

– Я чувствую, что мы еще встретимся, – сказал он. Это было правдой.

– A-a-aww, как романтично, – расплылся в улыбке Лева и ловко увернулся от ответного тычка в плечо. – Ну ладно тебе! Ладно! Я ж просто из любопытства интересуюсь. Ну и немного как твоя дуэнья!

Дуэнья! Дэн, вспомнивший было о том, что у него с собой термос кофе и сделавший небольшой глоток, шумно подавился. Все с тем же смехом Лева хлопнул его по спине. Запах сирени снова, особенно остро ударил в ноздри. И на какое-то время весна вдруг перестала казаться такой ужасной.

Ирония, но я встретил Наташу на следующий же день, в метро. Она шла далеко впереди и уже шагнула на эскалатор, в то время как я только пересекал станцию с выплюнутой поездом толпой. Но я сразу узнал ее по великолепной косе и красному платью; вместо сапожек были туфельки, но тоже белые. Я ускорился, стараясь пробить себе дорогу и догнать ее. Правда, хотелось хотя бы спросить: «Ты рассердилась? Поэтому больше не ходишь на наше кладбище?» Вопрос прямо жег изнутри. Все в последнее время так много друг на друга обижались, что я хотел хоть со своими обидами разобраться.

Но, похоже, запутал все только сильнее. Ведь встретил я не только Наташу.

Дэн наконец влетел на эскалатор и, провожаемый свирепыми возгласами, бросился наверх, за Наташей. Ее белые волосы маячили ступенях в двадцати, она не ехала, а шла, энергично и ловко, будто штурмуя горный пик. Фонари не золотили, а выбеливали ее – косу, обувь, кусочек спины в разрезе платья. Дэн был все ближе. Уже мог ее окликнуть. Но в этот момент случайно глянул на соседний эскалатор, движущийся вниз, и замер на полушаге. Там стояла Ася.

Она плакала, ссутулив плечи. Дэн несколько секунд пытался понять, не померещилось ли и что делать, – а потом развернулся и понесся вниз, снова провожаемый матерными репликами пассажиров. Дыхание сбилось, перед глазами быстро закружились мошки. Вот оно, значит, как – грести против течения, пусть даже эскалаторного. Особенно когда кто-то все время идет навстречу и мимо этого кого-то надо протискиваться. Странно, что пинка-то никто не дал: нахохленные люди, ехавшие кто с работы, кто с учебы, в основном напоминали потных, усталых, рассерженных голубей.

Дэн ухватил Асю за руку уже у поезда и скорее оттащил в сторону, в убежище начищенной бронзовой статуи. Она не сопротивлялась, похоже, вообще не понимая, что с ней делают и кто. Только когда поезд усвистел, мигнув на прощание задними огоньками, она словно очнулась и подняла недоуменный, мокрый взгляд.

– Дань? Что ты тут…

Не помнила: отсюда он может доехать домой. Стало жутковато.

– А ты? – тихо перебил он. – Вы же учитесь не здесь.

Хотя он прекрасно понимал: скорее всего, Асю привели воспоминания. На Белорусскую они ездили вместе еще в школе. Ася стояла на ступеньку выше Макса; остальные – вокруг. Галдели, смеялись, раздражали взрослых. Даже Крыс и Лева, хотя у них были машины, не брезговали такими поездками. Это было забавно, особенно поколесить по кольцу несколько раз, а потом вернуться и отправиться в «Бараний клык».

Ася молчала. Мечась по ней взглядом, Дэн только теперь заметил, что волосы у нее коротко, неаккуратно острижены. Нет. Не просто неаккуратно. Местами Ася порезала кожу, под светлыми клочьями проглядывали огромные кровавые язвы и царапины.

– Сама обкарнала, – поймав взгляд, сказала она. – Что, не нравится?

Едко, почти наотмашь. Дэн потупился, в горле пересохло от неузнавания, он едва не попятился. Но тут легкая ладошка Аси потянулась к его руке.

– Извини. Извини меня, Дань, – шепнула она дрожащим голосом. – Если напугала… тоже извини. Не хотела. Я и сама пугаю себя.

Она достала из кармана платок и вытерла глаза. Лицо смягчилось, стало виноватым. Дэн неловко улыбнулся, но что-то в нем уже предательски пожалело о встрече. Девочки говорили, с Асей сейчас сложно. Лучше не трогать лишний раз, никогда не знаешь, чем поранишь. И ее, и себя заодно. Но ведь они столкнулись не просто так. А путь джедая был не про бегство в тяжелые минуты. Дэн поругал себя, накрутил на палец свою косичку и осторожно заговорил снова:

– Да не волнуйся. Я тебе очень рад, все равно хотел как-нибудь… встретиться? – Он привирал. Но надеялся, что она как всегда поверит. И что поверит он сам. – Не хочешь к Зиновию заглянуть? – Ася быстро помотала головой. – М-м-м… ну тогда рядом есть классная кондитерская. Там пирожные и хороший кофе. Пойдем посидим немного?

Ася некоторое время, колеблясь, глядела на него. Наконец кивнула.

– Только я плохо соображаю, Дань… ненадолго, хорошо?

– Как скажешь, – пообещал он и чуть вздрогнул, когда она взяла его за руку. – Ой… холодная ты.

– Мерзну, – одними губами пробормотала она. – Прости.

«Прости…» Дэн сам почувствовал озноб, но быстро стряхнул его и устремился к эскалатору. Ася покорно семенила за ним; подъем они в этот раз преодолели без приключений. Дэн разве что озирался машинально, потому что легкая досада скреблась внутри: Наташа, Наташа, ну что же ты так быстро бегаешь и так не вовремя появляешься? Где теперь тебя ловить?

– Как у тебя дела, Дань? – тихо спросила Ася за спиной.

– Ничего, держусь, работаю, – ответил он, не оборачиваясь, и она вцепилась в него крепче.

– Такой молодец. А я мало что могу.

– Мы с тобой. – Он все же посмотрел на нее. Слава богу, она не плакала. – Все.

– А я как-то не с вами. – Среди нахохленных людей и золотистого света зазвенел ее надтреснутый смех.

Дэн не смог ответить. К счастью, эскалатор кончился, и уже совсем скоро они выскочили на улицу, в зеленый гам и сияние привокзальных вывесок. Задышалось как-то легче, несмотря на выхлопы машин. А дальше, к счастью, было совсем недалеко.

Они зашли в теплый гирляндовый свет кафе, в запах свежих кексов и кофе. Заведение было новым, кексы правда продавались восхитительные, с цветными шапочками крема. Популярное, просто так не сядешь. Надеясь на удачу, Дэн стал было высматривать свободный столик, как вдруг услышал бодрый оклик:

– Ой, Дэн, ты ли это? А я жду, жду… с самого эскалатора жду!

Он повернулся и прирос к месту. Наташа вальяжно обосновалась у окна, а перед ней стояло три чашки кофе, блюдо с ассорти кексов и еще пара лимонных корзиночек-меренг. Наташа приветливо улыбалась. Она сегодня была особенно хороша, еще и косу украсила алой – в цвет помады – лентой. Она разительно отличалась от одетой в черный сарафан, неухоженной Аси, от этого контраста просто брала оторопь. Принцесса и нищенка.

– Вы садитесь, садитесь, нет больше мест! – позвала их Наташа. Дэн откровенно паниковал, понимая, что не может скрыть радость от встречи и что это неправильно.

– Кто это? – Ася мялась на месте, казалась почти затравленной. – Боже, Дань… я тебе свидание испортила?

– Нет-нет! – запротестовал он, мучительно мечтая куда-то провалиться, особенно под насмешливым взглядом Наташи. – Это… друг. И я вовсе не…

– Не гнался за мной, как сатир за ланью! – хихикнула Наташа, но тут же подмигнула и поманила Дэна с Асей еще раз. – О господи. Какой ты странный. Ася… ты ведь Ася?.. Ну тащи его, что ли, сюда?

Ася совсем стушевалась, и Дэн тоже.

– Ты рассказывал, – заверила Наташа. – Про подруг-писательниц.

Дэн не помнил, чтобы называл имена, но здравый смысл наконец победил: сколько можно под сердито-удивленными взглядами официантов переговариваться с расстояния в несколько шагов? Дэн собрался, выбросил из головы глупости и решительно повел Асю к столу. Та не сопротивлялась. Наташа, увидев ее поближе, так и расцвела:

– Ну вот! Я не кусаюсь! Плюхайтесь! – Они сели на стулья, и Наташа тут же подалась к Асе ближе, таинственно и почти интимно понизив голос:

– Я Наташа. Белая королева.

Похоже, она ждала реакции на шутку, но Ася только смотрела, устало и невыразительно. Неловкий момент… может, подсаживаться не стоило? Дэн опять занервничал: еще и чашек три, откуда, кого Наташа ждала, кроме него? И корзиночки…

– А Ася тогда черная, – все же сказал он, кивнув на Асин наряд. – Слушай, мы точно не помешали?

– Именно так. – Наташа прищурилась. – И нет, нет, я ждала именно вас.

– Двоих? – Ася спросила это заторможенно, сонно. И придвинула к себе чашку. – Тогда можно я попью этот кофе? Очень плохо себя чувствую, давление, похоже.

– Двоих, – заверила Наташа. – У меня хорошая интуиция… – Она помедлила, фыркнула. – Или куриное зрение, кто знает. Можно, конечно, подкрепляйся.

Глядела она колко. Дэна это не удивило: он знал, что девчонки часто знакомятся так настороженно – будто гладиаторы перед боем, присматриваются друг к другу, готовые сцепиться в смертельном бою. А потом, увлекшись разговорами, про бой забывают. Хотя господи, какие бои? У Аси вид, будто она сейчас уснет. И куда интереснее другое:

– Погоди, ты же видела меня одного, – решил не отставать он. – Там, внизу? Я Асю попозже встретил. – Уточнять, как именно встретил, он, понятное дело, не стал.

Наташа захлопала ресницами и энергично мотнула головой.

– Нет, с тобой был кто-то… я не разглядела, но решила, что друг. Говорю же, зрение куриное. Наверное, просто кто-то шел рядом. Вот я и взяла все на троих, разное…

– Дэн, – вмешалась вдруг Ася. Она уже сделала маленький глоток кофе. Голос звучал довольно раздраженно. – Что ты ее допрашиваешь? Марти покусала? Ника?

Дэн опешил и от того, что Ася вообще заговорила снова, и от того, как назвала имена. Будто не о подругах говорила, а правда о насекомых. Или о змеях. Или о вампирах. Он даже с ответом не нашелся, и над столом повисла неловкая тишина. Ася больше не пила, просто грела руки о чашку, хотя в кафе было и так душно. Наташа уплетала большой красный кекс с шапкой красного же крема, и это выглядело жутковато. Дэн осторожно взял другой, поменьше – из зеленой матчи, с белой шапкой и аккуратной вишенкой сверху.

– Я слышала, ты пишешь книги, – произнесла наконец Наташа, явно намереваясь возобновить беседу любой ценой. – Я читала. Вы с соавтором очень талантливые!

– Спасибо. – Ася опять вяло подняла голову. – Не думаю. И не пишу больше.

– Хочешь корзинку? – Наташа, кажется, поняла, что тема неудачная. – Вон ту, с лимоном и меренгой. Мне кажется, ты из тех странных, кто их любит.

Ася кивнула.

– Мое любимое, но у меня теперь редко есть аппетит. И вдохновение, кстати, тоже.

Наташа совсем оттаяла, по крайней мере, ободряюще улыбнулась.

– И все-таки надо поесть. Ты какая-то очень худая…

– Может быть, – так же безжизненно ответила Ася.

– Постарайся. Как дела, Дэн? – придвигая к Асе блюдо, спросила Наташа.

Тот пожал плечами, он почти никогда не находил емких ответов на этот вопрос:

– Неплохо… сессия вот. – Ну не говорить же про Макса. Тем более при Асе.

– Ты все сдашь, ты умный! – тут же подбодрила его Наташа. – Да еще и милашка! Все твои экзаменаторы растают. И бабы, и даже мужики.

Она опять пару раз хлопнула ресницами. Дэн на самом деле уже почти привык к этой ее манерности, не воспринял всерьез. Но вдруг он заметил, как нахмурилась Ася, отложив надкушенное пирожное. Наташа тут же повернулась к ней, как-то почти по-коршунски.

– Ой. Что-то не так?

– Все хорошо, – прошелестела Ася. – Говорю же, подташнивает просто.

Хорошо не было, Дэн чувствовал. Но до конца понять, что происходит, не мог.

– Вы давно знакомы? – вдруг спросила Ася. Возможно, она просто пыталась отвлечь внимание от себя.

Наташа, с достоинством сделав глоток кофе и бросив на Дэна томный взгляд, пропела:

– Вечность в каком-то смысле. Он ведь часть моей судьбы. А я – часть его.

Это… что? Дэн отложил кекс и очень захотел убежать. Что, когда он сделал не так? С чего Наташа решила, будто может так шутить? А если не шутит? Она же младше, впечатлительная, может, уже придумала себе романтическую историю, а то и свадебное платье выбирает? После целых двух-то встреч пора бы. Паника Дэна достигла апогея, когда Наташа, немного побуравив Асю взглядом исподлобья, вдруг расхохоталась:

– Брось! Шутка! Я вообще его почти не знаю, и он не в моем вкусе. Просто проверяла, ревнивый ли ты друг. Ревнивый.

И снова Дэн жалобно на нее уставился. Что творит? Еще и про вкус заявила… тут взяла легкая досада, не обида, конечно, но все равно. Даже отшутиться не вышло.

– Ничего подобного, – возразила Ася, явно задетая другим. – Я просто удивилась, что Даня от нас скрыл свою судьбу. И всё.

Она хмурилась. И голову опять низко опустила.

– Я ничего не скрывал! – запротестовал Дэн. – Я сам впервые об этом слышу!

Наташа, словно и не замечая, какую бурю подняла, прыснула:

– Вот видишь, какой он у тебя барашек? Бэ-э-э-э!

Дэн задумался, обижаться на барашка или нет. Решил, что ерунда, и не стал. Снова взял с тарелки кекс и собирался надкусить, но Наташа успела цапнуть с кремовой шапочки вишенку. Раз – и в рот! В ответ на возмущение Дэна она подмигнула:

– Берегитесь меня, я опасна. Может, я вас вообще выслеживала, а?

– Зачем? – бесцветно спросила Ася. Она совсем сникла; скорее всего, шумная новая знакомая ее утомила.

Наташа все продолжала шуточки:

– Хотела увидеть черную королеву.

Прежняя Ася, кстати, давно бы спряталась под стол: она даже юмор Марти воспринимала пугливо. Но новая ответила все так же равнодушно:

– Ну, увидела. И что скажешь?

– Мне тебя жаль. И мне за тебя тревожно. Ты… ну побереги себя, что ли?

Вот так просто, уже без тени ерничанья, строго и по-человечески. Как доктор. Наташа нахмурилась, вид у нее резко стал задумчивый и усталый. Может, она наконец поняла, что встретила человека, чье чувство юмора не подготовлено к беседам-пикировкам, и перегнула, а может, поймала предостерегающий взгляд Дэна и соизволила верно истолковать. Она допила кофе залпом и, быстро посмотрев на часы, вскочила.

– Слушайте, ладно, побегу. Домой пора. А вы воркуйте, еда за мой счет.

Дэн досадливо вздохнул: опять ускользает. А он даже не показал ей рисунок… Наташа точно прочла его мысли: послала теплую, почти нежную улыбку.

– Ты там закончил меня, Дэн? Я уже совсем красивая?

– Да! – Он спешно влез в сумку, вынул скетчбук и открыл на готовой работе. – На тебе будут птички сидеть, ничего?

Ася смотрела на них обоих во все глаза.

– Главное, чтоб не вороны, ненавижу ворон! – Наташа склонила голову и прищурилась. Потом посмотрела Дэну в лицо. – Молодец. Классно. И думаю, там мне самое место… – Это она добавила рассеянно, будто в сторону. – Кстати о местах. – Тут она опять посмотрела на Асю, напрочь забыв про Дэна. – Где спит твой пес?

А про пса она откуда узнала? Питомцев Дэн с ней точно не обсуждал. Но Ася, пялясь теперь в столешницу, с видом фарфоровой куклы, без удивления пробормотала:

– У меня на груди часто. Наверное, он тоже мерзнет.

– Завязывай с этим. – Наташа отошла от стола. – Вредно. Для головы и дыхалки. И для всего. Ну пока!

И она умчалась, послав Дэну воздушный поцелуй, как в прошлый раз. Тот смотрел вслед, пока дверь не захлопнулась, а сердце бешено билось, вот только не от внезапно поразившей-таки любовной стрелы. Было жутковато. Впервые мелькнула мысль: а не чокнутая ли девчонка? Дорого одевается. Судя по ассорти десертов на столе, с деньгами. Но это ни от чего не защищает. Богатые не только тоже плачут, но и тоже сходят с ума.

– Извини, Ась, – выдавил он. – Наташа не со зла, она приколистка просто.

Наверное. По крайней мере, он надеялся. Ася его извинения проигнорировала, зато наконец прямо посмотрела в лицо и чуть-чуть расправила плечи.

– Ты такой взрослый стал, – тускло сказала она. – А она интересная. Твоя девушка. Немного Марти, немного Снежная Королева… немного какая-то из героинь Фицджеральда.

– Она не моя девушка, я же сказал, – удивленно возразил Дэн.

Он чуть не подавился кофе: возникло жуткое чувство, будто Ася и не была здесь последние минут двадцать. Кто-то другой – чужой, грустный, коротко стриженный – был и слышал разговор. А Асю забрали и только теперь вернули, и вот она: в который раз рассуждает о литературных персонажах.

– Забавно, когда мы познакомились, мне казалось, что я нравлюсь тебе, – продолжила она, и пойманный Дэн даже не успел ответить. – Потом я решила, что все выдумала, а ты как всякие знаменитые художники.

– Как кто? – Дэн отпил кофе. Асин стоял едва тронутый. Она сделала всего глоток или два, пока Наташа была рядом. Не пила и сейчас, и волшебная белая пенка уже опала, превратилась в склизкую кашу с разводами корицы.

– Ну… – Впервые что-то живое – смущение – мелькнуло в Асиных глазах, – что тебе нравятся и парни тоже. Ты же творческий, у вас это особенно часто бывает.

Дэн почувствовал, что у него горят уши, торопливо отставил кофе и принялся яростно тереть мочки. Он даже не понимал, почему так среагировал. Ну да, как минимум один раз, в поездке, он… стоп, там была девушка, это другое, но ведь не совсем? Он уже почти забыл про все это, но голос Аси разбудил в нем стыд. Хотя осуждения в словах не было, скорее тоска. Дэн сам не понимал, почему хочет отмахнуться, оправдаться, ляпнуть что-нибудь в духе «Да по пьяни было» – и увязнуть еще глубже. Но он не смог и этого, он сделал хуже:

– А почему тебя это интересует? – спросил он. Ася слабо пожала плечами. Дэн ощутил вину. – То есть… блин, Ась, это сложно. Я с тобой никогда об этом не говорил, но у меня вообще другое немного отношение ко всем таким вещам. – Он помедлил. И вдруг осознал кое-что новое. Почему сейчас? Но по крайней мере это можно было безопасно сказать. – И знаешь, я только недавно начал понимать, что это не суть важно. Что важно просто уметь любить. По-человечески. Не влюбляться, а именно любить и…

– Любить, – шепнула Ася словно в полусне. – Да-да. Интересно, а если я сейчас поцелую тебя… – Снова Дэн поймал пустой, мертвый взгляд. – Ты почувствуешь что-то? Хотя бы любовь? Или ты тоже уже далеко?

И она стала вдруг подниматься, перегибаться к нему через стол. Ближе, ближе, ближе – бледная, усталая, шарящая руками в поисках опоры. На секунду Дэн окаменел – от шока, от… страха. А потом быстро закрыл лицо руками в привычном защитном жесте. Его замутило, голова закружилась. И он сам этого испугался.

– Нет! – выпалил он. – Нет, Ась… ты с ума сошла, да? Стой!

Она почти ткнулась носом в его ладони. Вляпалась рукой в тарелку с пирожными, чуть не опрокинула кофе и тут будто опять очнулась. Отшатнулась. Ее голос задрожал:

– Я… да, да, наверное…

Когда Дэн опустил руки, Ася, уже севшая, наоборот, их подняла. Принялась лихорадочно тереть лицо, по которому бежали слезы. Она пачкалась и не замечала. Дэн хотел сам податься к ней, но она остановила его нервным, почти злым мотанием головы.

– Иногда я ненавижу Макса, – пробормотала она так сдавленно, что Дэн не сразу поверил ушам. – Ненавижу… это он сделал меня мной, он, а теперь его нет, кто же я?

– Ты была собой всегда, – мягко возразил Дэн. Асины глаза сверкнули. И она засмеялась, а он осознал, что уже несколько месяцев не слышал ее смех.

– Даня… ты ведь меня до него даже не знаешь. Ты получил нас всех уже набором.

Она опустила руки и опять окаменела. На правой щеке был шоколад, на левой – сливки. И развод джема у переносицы. Дэн пару секунд смотрел на это, борясь с собой, потом взял салфетку и потянулся к Асиному лицу. Боялся, что ударит, отпрянет, даже закричит… нет, сидела.

– Зато я знаю классную девчонку, о которой Марти говорила, что «Аська лазает по деревьям как мартышка и в лагере берет за это все призы». – Дэн стер джем. – Знаю писательницу, которая сочинила книжку без помощи своего парня и вдохновила другую писательницу. – Он избавился и от взбитых сливок. – И я знаю свою подругу, которая поделилась со мной горем на крыше и дала мне почувствовать себя не чужим. – Наконец он стер шоколад. – Помнишь? «Девочки-амазонки, мальчики-паладины»… Так ты тогда сказала. Такой вас хотела видеть учительница. Но мне кажется, не обязательно быть амазонкой, чтобы быть собой. Иногда быть слабой нормально.

– Так я все-таки слабая? – тихо спросила Ася. – Спасибо.

Она странно произнесла последнее слово, будто расколола пополам: там была и нежная благодарность, и такое жгучее «Чтоб ты сдох!», что Дэн отдернул руку поскорее. Но тут же Ася ему улыбнулась. И он, покосившись на недопитый кофе и удержавшись от новых вопросов, предложил проводить ее домой.

– Нет, – передумала она, уже когда мы вышли на улицу. – Нет, Дань, езжай, а я забыла, наш оркестр сегодня репетирует перед выпускным! Ректор хотел послушать. Я должна быть.

Ректор. Наверное, от нервов, но я чуть не попросил: «Не езжай туда, лучше отдохни». Но она даже заулыбалась, ее щеки немного покраснели, и она принялась в красках расписывать, что оркестру покупают красивую форму, «чтобы как в вузах Лиги Плюща», и новые инструменты. Звучало здорово.

Уйти в дела. Разве не все мы это выбираем, чтобы спастись? Я, видимо, не могу спасти нашу Асю. Но надеюсь, она сделает это сама.

Ты очень сильная, слышишь?

25.05.2007. Саша

Привет, Макс. Скучаю по временам, когда была вот той феерической радостной дурой, которой нравилась Усаги Цукино и которая верила в незыблемую силу и такую же незыблемую простоту дружбы. Вроде как сходится хороший человек с хорошим человеком, к ним присоединяется еще хороший человек, и еще, и еще. Пусть сложный – но хороший. И вот у вас уже компания. И вы все друг за друга горой. И вас никто не разлучит.

Пока, Усаги. Так это не работает. И нет, не потому, что среди хороших людей может вдруг затесаться сволочь, то есть может, конечно, но я не про это. Что-что, а сволочизм моим друзьям несвойствен. Как бы я иногда ни злилась на них, как бы я себя ни чувствовала с ними или без них. Среди нас никогда не было сволочей, потому что ты… ты…

Ты со сволочами не дружишь.

Не дружил.

Я скучаю по тебе, Макс, и я пишу тебе, может, на небо, а может, на дно моря. Остальным, скорее всего, не до меня. И больше я на это не сержусь.

А ты за меня порадуешься. А еще отныне и навсегда, если «всегда» еще будет, для меня тетрадка – это ты. Твое большое странное сердце.

– Итак, у нас лето, – вдохновенно вещал Голос, у которого было, похоже, особенно хорошее настроение. – Время любви. Признаюсь, я тоже немного влюбился в одну особу, но вам это не очень интересно, правда?

По залу пронесся возмущенно-ревнивый ропот. Саша похихикала: у Голоса было уже много, очень, просто опасно много фанаток возраста от девяти и до девяноста лет. И тут он что? Разбивает им сердца? Влюбился он! Мог бы и промолчать!

– Поэтому просто поднимите головы, – умиротворенно продолжил он. – Что вы видите? То здесь, то там – парочки. Красиво, правда?

Под куполом и правда расстилались сегодня ковры, нет, коврища звезд. Казалось, их не только особенно много, но они еще и особенно неугомонно мерцают, точно в такт Сашиным мыслям. Беспокойным. Полным сомнений и метаний.

– Они и называются просто: звездные пары, – Голос стал вкрадчивее, грустнее. – Но помните, дорогие романтики, эти пары обманчивы. Только на воображаемой плоскости звезды рядом, а вот космос трехмерен. Так что на самом деле наши влюбленные, скорее всего, разделены тысячами световых лет. Но тянутся друг к другу сиянием. А ученые видят и нарекают их парами. Выступают в роли священников.

Больно и совсем-совсем про людей. Про Сашиных людей. «Рева-корова», – устало и раздраженно подумала она про себя, когда звезды в очередной раз предательски расплылись. Да что такое? Совсем она расклеилась с проклятого экзамена, а как увидела изуродовавшую себя Асю, вовсе захотелось повеситься. Марти, видимо, тоже, потому что она предложила Асе парик. А та сказала, что ей и так отлично.

– Но не расстраивайтесь: не всем звездам так не повезло, – веселее продолжил Голос. – Часто наоборот: звезды, кажущиеся одиночными, на деле счастливейшие на свете: у них есть пара, совсем рядом, так близко, что мы не видим. Звезды кружатся друг вокруг друга, удерживаемые силой тяготения. Они, как правило, вместе рождаются, то есть очень давно знают друг друга. Ну, как вы и ваши муж или жена, с которыми вы познакомились в детском садике, когда дрались лопатками.

Какая-то парочка неподалеку от Саши тут же взялась за руки.

– А бывают пары, образовавшиеся в результате захвата одной звезды другой при тесном сближении. – Голос рассмеялся. – Вот страсти, а? Звезда украла себе жену! Ну или мужа. Вон там, на краю неба, алая и голубая звезды из шарового скопления Ястреба. Видите? Сближения… они бывают разные. Иногда любовь начинается с танца. А иногда и с удара по голове. Сумочкой, например! Ну или все-таки лопаткой…

И все засмеялись.

Неделю назад, Макс, мы встретили у пруда странного парня, который сначала начал глупо ко мне подкатывать, потом взбесил меня, а потом оказался совсем другим. Я как раз побила его сумкой, вспомнила это и опять чуть не заревела. Стало стыдно – не знаю почему. Хотя не подумай, он заслуживал быть побитым! Он почти как ты – шутовской придурок (прости, я любя, ты же знаешь!). Ты дразнил одноклассников «плебеями», а у него вот «милые дамы» и всякая такая чушь. А еще он такой же добрый. Неравнодушный. И… непредсказуемый.

Вот.

– В двойных системах звезды взаимодействуют, – все говорил и говорил Голос, явно улетая в космические дали. – И такая жизнь гораздо интереснее жизни одинокой звезды! Как у нас: без любви и друзей кисло, правда? Смотрите вон туда, звезда в самом центре кажется вам одинокой? – Центр купола чуть подсветился. – Нет. За ней – ее пара. Они всегда вместе, но мы не видим. И кстати, как вы помните, все звезды разные, и характер их отношений – тоже. Например, пары белых карликов проявляют вспышечную активность, склонны к взрывам, катаклизмам. Прямо как в итальянских семьях – вечные страсти. Ну или в компаниях, где есть какой-нибудь вредный тип!

И снова – взрыв бодрого хохота, хохота совершенно счастливых людей, у которых есть и друзья, и любовь, и мечты. Саша тоже засмеялась. Вопреки всему. Она подумала о Крысе – точнее, о том, что узнала вчера. Когда он приехал с неожиданным экземпляром «Сказок заблудших душ» и попросил подписать. Тихо сказал: «Это для друга, вот для того самого Рея. Скоро я уезжаю к нему».

«Уезжаю» – не «еду», поэтому Саша не уточнила: «В отпуск?» Кирилл пояснил сам: «Мне предстоит интернатура, и мне позволили пройти ее за границей. Декан, конечно, не очень хотел, но в итоге вот, организовали обмен. Скоро уже. В общем, на год, а там – как пойдет». Саша открыла книгу на титульном листе и увидела робкую, маленькую подпись Аси с пожеланием «Счастья от Лизы Симпсон». Стало еще грустнее, и Саша все-таки спросила напрямик: «Я последняя узнаю?» Кирилл посмотрел на нее серьезно, так, что вслед за Асей и Марти захотелось сравнить его взгляд с рентгеном, и вместо ответа вдруг поинтересовался: «А ты не хочешь куда-то по обмену махнуть? Ты кажешься очень измученной. Тебе нужен свежий ветер в каком-то виде». Саша молча взяла ручку, стала сосредоточенно выводить пожелание, единственно возможное: «Крысе-Страннику от Вредной Куницы. Привет!» Кирилл улыбнулся и признался: «Хочу сманить с собой Марти. Может, и ты хочешь с нами? Я на машине еду, это будет долгое путешествие с совершенно убойным переездом польской границы, но тебе понравится». У Саши не было визы. Тяги к Европе. И никаких сил наблюдать, как еще один кусочек жизни остается в прошлом. Потому что она чувствовала: «как пойдет» – не слова. Кирилл вряд ли захочет покидать место, изменившее его настолько, что он даже написал сказку. Теперь Саша знала кое-что очень-очень важное, самое важное. Сказки не пишут от хорошей жизни. Сказки рождаются только из боли, бегств, темноты и слабого проблеска надежды в ней.

Ну а в том месте его могут и не захотеть отпускать.

В общем, она отказалась, они пошли прогуляться, и Кирилл просто покормил ее любимой мороженкой «Максибон» с печеньем. А теперь, под приветливыми звездами, в горле почему-то встал предательский ком. Как много вокруг взрывов и катаклизмов. Как мало остается простого человеческого сияния.

– Девушка… можно с вами познакомиться?

Сашу вырвали из мыслей, она вздрогнула и даже решила, что ухитрилась задремать. Ей ведь почудилось, будто это произнес тот же Голос, но ближе, будто его обладатель стоял рядом. Саша обернулась. Ей нахально улыбался Миро. Он и впрямь стоял за спиной и вдобавок держал горшок с каким-то маленьким, мохнатым лиловым цветком.

– Ты что тут делаешь? – растерянно выпалила Саша. Кто-то тут же на нее зашикал.

Как ни в чем не бывало садясь рядом по-турецки, Миро пояснил:

– Ой, да лекцию веду! Как обычно. Точнее, сегодня записал заранее, хотел…

– Ш-ш-ш! – продолжили возмущаться гости.

Миро совсем понизил голос и даже голову втянул в плечи, наклоняясь к Сашиному уху:

– …увидеть тебя. Вот.

Саша все еще ничего не понимала; зачем-то она даже пощупала траву. Точно настоящая? Вроде. Да только настоящая или нет, трава не гарантировала, что Саше не снится сон, где смешались все последние события ее жизни.

– Держи. – Миро торжественно вручил ей горшок. – Это кошачьи лапки. Бесполезный факт, но название забавное. Если кошки у тебя нет, хоть лапки будут.

Саша тупо смотрела на цветок, пытаясь собрать в кучку разбегающиеся мысли. Но последние слова глубоко ее возмутили и заставили сердито шикнуть:

– Лапки отдельно от кошки? Да ты точно чокнутый! И нет, у меня есть…

– Ш-ш-ш! – зашипели рядом сразу несколько рассерженных гусей.

Саша прикусила язык: надменный толстопопый сибиряк Турич явно не заслуживал, чтобы из-за него ее побивали камнями возмущенные граждане. Не говоря уже о том, что куда больше странного подарка Сашу сейчас волновали другие вещи.

Например, то, как Миро рассмеялся над гусиным шипением, поднял голову к небу и вдруг враз посерьезнел, сосредоточился. Он слушал собственный голос – с задумчивостью ученого, наблюдающего эксперимент.

– В зависимости от массы звезд их взаимодействие более или менее тесное. Да-да, толстяки, то есть звезды-гиганты, общительнее.

– Так это был ты, – пробормотала Саша. – Все лекции твои?

Миро кивнул, по-прежнему глядя вверх.

– Их веду я, с самого открытия планетария. Семейное дело. Его построил…

– Твой отец? – ну наконец-то до Саши дошло и это.

– Да. – На лице Миро промелькнуло удивление. – Слышала что-то?

Саша помнила первый разговор с администратором – про умершего политика. Теперь она удивлялась, что не подумала о странном совпадении при знакомстве с астрономом-водолазом. Что не узнала хорошо поставленный голос, хотя динамики его, конечно, искажали. Значит, этот чудик и был тем самым сыном, который принял дела, да еще читал лекции и… блин. Он ведь еще как-то пересекся с Никой. Нет, не как-то.

– Мне говорили, он был замечательным, – Саша натянуто улыбнулась.

«А моя подруга эксгумировала его труп. Добро пожаловать в мою жизнь». Стоило ли сказать об этом?

– Да. Он…

– Молодые люди! – пробормотала рядом многодетная мама. – Можно как-то побольше уважения к лектору, даже мои тихо сидят! – Она обвела гордым взглядом свой симпатичный выводок из трех светловолосых шестилеток. Те правда вели себя ангельски, зачарованно смотрели в небо тремя парами блестящих, живых серых глаз. Две маленькие Аси и Дэн, мелькнула мысль. Саша поскорее отвернулась.

– Извините! – Миро пристыженно потупился. Пропустил между пальцев несколько травинок, погладил их. – Мы больше не будем, вот.

Саша все смотрела и чувствовала: он хочет договорить. Что-то важное. Что-то… да блин, Марти вот сразу просекла. Саша закусила губу. Сейчас по этому взгляду, устремленному вверх, но далекому от детской безмятежности, и она видела, что Миро тоже окутывает горе. Пусть давнее. Он словно обращался к кому-то там, наверху. Как, подумалось Саше, она в ближайшей тетрадной записи обратится к Максу. Ведь Сокровище – это он. Где бы он ни был.

В этот момент Голос сказал:

– Наверное, вам интересно, бывают ли системы, где звезд больше двух? Создать такую нелегко: она будет неустойчивой, и «лишние» звезды будут просто выброшены рано или поздно. Расстояние станет настолько велико, что взаимодействие прекратится. Это как если дружит очень много людей. Всегда получается так, что кто-то ближе, кто-то дальше, как бы друг друга ни любили…

– Эй, – тихо позвал Миро. – Что с тобой?

Саша молча уставилась вверх, а лицо загорелось – будто даже не пощечину дали, а затрещину. Звезды перед глазами снова расплылись; там, за горячей пеленой, они светили, вращались и выбрасывали тех, кто был им не нужен.

– Плохо рассказываю? Так и знал, что этот кусок надо перезаписать…

– Нет, – выдавила Саша, ненадолго зажмуриваясь. – Нет, очень хорошо. Чудесно. Гениально. Но я пойду домой. – И она начала подниматься.

– Погоди! – Ее удержали за руку. Миро встревожился, а все Сашины усилия уходили на то, чтобы не встретиться с ним глазами. – Да что не так?

– Все хорошо, правда. Везде все хорошо. И правильно.

– Ш-ш-ш! – снова зашипел кто-то. – Девушка! Вы совсем обалдели?

Саша встала. Едва она сделала шаг к выходу, Миро последовал за ней. Все время, пока не выбрались на улицу, они молчали.

В парке стемнело; воздух был теплым и пах ранними люпинами – все еще главным украшением местных клумб; цепочки огней вились в ветвях деревьев, золотя листву. Краски и запахи немного успокоили Сашу; она вдохнула полной грудью, подняла голову. На нее снова уставились звезды – злые газовые шары, между которыми нет и не может быть настоящей дружбы. Саша оглянулась. Миро шел чуть поодаль. И все еще молчал.

– Тебе разве не надо остаться? – наконец она пересилила себя, задала вопрос.

– Да зачем? – Миро догнал ее и пошел рядом. – Погуляем? Я потом тебя провожу.

Он мялся, даже глаза отводил, хотя Саша уже примерно поняла, что такое ему несвойственно. Похоже, он чувствовал вину, но объяснить, что он не виноват, было невозможно, не вдаваясь в другие объяснения. То есть нужно было пересказать почти весь последний год, подробно, не разревевшись, нигде не соврав и…

– Тебе больше нечего делать, кроме как ходить за мной? – устало спросила Саша, закутываясь в свой легкий шарф. – Чего тебе неймется?

– Ой, я что, не сказал? – Миро вдруг обогнал ее и, придержав за плечи, заглянул в глаза. Улыбнулся. И буднично шепнул: – Я вообще-то в тебя влюбился. А какие у влюбленного еще дела, кроме как преследовать объект своей стр-р-расти?

Саша даже остановилась. Офигеть шуточки. В такое она не поверила бы даже в ромкоме – чтоб подобный принц из слегка дебильного, но все же милого аниме заявил ей это после одной встречи? При идиотских обстоятельствах, в идиотском месте? Еще несколько дней назад Саша бы, скорее всего, просто фыркнула, заржала и хлопнула его по плечу: «Ну-ну, класс!», но сейчас у пустоты внутри не было сил ни прикалываться, ни даже по-настоящему кусаться. Продолжая сжимать горшок с «кошачьими лапками», Саша только опять вздохнула, а ее ответ прозвучал едва ли не раздраженно:

– Ну и почему именно в меня? Нас там было трое.

– «А скажут, что нас было четверо…» – печально процитировал Миро.

– Могло бы быть, – пробормотала Саша.

Могло бы, если бы с ними, например, все же поступила Ника. Тогда все убийства и прочие ужасы обошли бы их стороной. Многое было бы проще, никаких драм, никакого трупного запаха как данности, а Марти не поехала бы головой. Может быть, их сложная, перегруженная звездная система… нет, многовато расколотых вероятностей.

– Так почему я-то? – сдавленно спросила Саша.

Уголки губ Миро опять дрогнули в слабой улыбке.

– Не знаю. Может, ты голову мне повредила там, у воды?

Из груди вырвался смешок, похожий скорее на кашель. Пустоте внутри смешок причинил боль, она отозвалась подступившими к глазам слезами. Миро, кажется, заметил это. Неуверенно, неловко он потянул Сашу к себе, чуть ближе.

– Я наглый, и твою подругу это не особо утешило… но если это я дурак, точно не надо расклеиваться, слышишь? Не…

Кажется, он собирался ее обнять. Она даже не знала, хочет ли сопротивляться, и не успела это решить: горшок с цветком прозаично уперся им обоим в грудь.

– Вот блин. – Отстраняясь, Миро скорбно покачал головой. – Сам же такой момент испортил! Не зря ненавижу котов!

И оцепенение вдруг слегка разжало тиски. У Саши получилось снова вдохнуть.

– Момент? Не собиралась я с тобой обниматься. Вот еще! Это тебе не аниме!

И она поняла, что улыбается. Улыбается и бережно держит горшок с нелепым растением. Она пошла дальше, Миро снова ее догнал. Теперь держался на пионерском расстоянии в два шага, только поглядывал украдкой, будто правда ждал ответа на нелепое… признание? Да не признание, блин, точно шутку, возможно, пошученную, просто чтобы поднять ей настроение. Тогда у него совсем плохо с головой.

– Слушай, – собравшись, заговорила Саша. Вспомнила его лицо там, в планетарии, вспомнила оборванную фразу про отца, а потом сразу – свою хлесткую реакцию на упрек Марти в лесу. Тогда она сказала, что не хочет больше никого пока понимать. Но сейчас что-то заставило искать в себе силы. – Миро… или Мирослав, уверена, что по паспорту ты все-таки Мирослав, просто дурачишься. Мне очень приятно, что ты пытаешься меня поддержать. Мне нравится твой… – Она бегло глянула на планетарий. – Бизнес. И я, знаешь, никогда не забуду, что ты побежал в лес искать незнакомую девку, после того как две другие девки вынесли тебе мозги. Но давай закончим. – Она подошла на шаг сама и протянула цветок. – У меня не самая трудная жизнь, а некоторые мои друзья, похоже, вообще думают, будто я родилась в мире розовых пони. Но это не так. И из жалости за мной ухаживать, после того как ты, блин, видел меня один раз… короче, какая влюбленность?..

Он выслушал длинную тираду молча, а цветок не взял. Среагировал странно: внезапно закрыл лицо руками – совсем как Дэн – и зарычал, совсем как Лева. А потом засмеялся.

– Блин, я идиот. А я-то думаю, что забыл объяснить и почему ты так смотришь.

Саша попыталась сунуть цветок ему прямо в руки, но он отмахнулся. Вздохнул, знакомым щелчком сбил с глаз прядь – все они сегодня были аккуратно зачесаны назад, только отдельные ушли в самоволку. Посмотрел серьезно, просительно и тихо пояснил:

– Все не так. Но я тебя не предупредил. Сейчас понимаю, что момент как-то не попался, а ведь выглядит все и вправду безумно… выслушай, пожалуйста. А потом, если хочешь, можешь меня послать. – Он предостерегающе поднял указательный палец и погрозил им. – Но цветок оставь! У меня дома он не выживет. У меня там ничего не выживает, потому что я там мало бываю.

– Ох. – Саша оглядела парк. Домой она на самом деле не спешила, хотелось, наоборот, проветриться как можно лучше – а ну как отпустит? И она сдалась. – Ну давай. Объясняйся. Только, пожалуйста, не в любви, я не готова, правда, даже если сейчас ты сообщишь мне, что мы общались в прошлой жизни. Особенно если сообщишь.

Миро неловко засмеялся и потер подбородок. Махнул на самую ярко освещенную аллейку, будто намекая: «Вот тут безопасно на случай, если все же ты подозреваешь во мне маньяка». Людей и вправду оказалось много, почти все нарядные – в легких платьях, светлых джинсах, пестрых юбках. Пахло попкорном, вафлями и кофе. Саша даже впервые за день почти почувствовала голод.

– Хорошо, постараюсь без любви. – Миро сунул руки в карманы и обратил задумчивый взгляд вперед. – Хотя, правда, будет сложно. Я заметил тебя, Саш, еще на камерах. Они стоят в лекционном зале, это предосторожность – ну, чтобы не рвали траву, не было какого-то другого вандализма, да мало ли, а я иногда просто люблю порассматривать публику. Я обратил на тебя внимание, еще когда ты появилась – потому что ты слушала с каким-то особым вниманием и… – Он помедлил, глянул опасливо. – Потому что ты показалась мне печальной. Может, я был не прав.

– Прав… – пробормотала Саша и спешно велела: – Продолжай, это неважно.

– Да это не длинная история. – Миро вздохнул. – Я стал просматривать записи чаще, мне нравилось тебя видеть, но, конечно же, я не решался подойти. Во-первых, боялся, что ты меня выдашь, а я не хотел палиться. – Он дурашливо насупился. – Во-вторых – что отошьешь. И в-третьих, – он все-таки запнулся, – я еще проходил терапию. Мне было плохо из-за отца. И я боялся, что покажусь тебе, в сравнении с загадочным Голосом, просто унылым ослом. А потом еще и…

Он снова запнулся и вдруг скрестил руки на груди в защитном жесте. Саша, тихо рассмеявшаяся после «унылого осла» и собравшаяся заверить, что это не самое страшное, вдруг поняла, что было дальше. Примерно. И поняла, что лучше сказать это прямо:

– А потом ты еще и увидел меня с Никой Белорецкой. Девушкой-оперативником, которая… которая…

– Которая вместе со своей украшенной погонами командой вытащила из могилы тело моего отца, – ровно произнес Миро и улыбнулся. Глаза были пустыми. – Не переживай, терапия завершилась, и я уже могу называть вещи своими именами. Я и тогда смог. Мой терапевт позже сказал, что, похоже, этот вроде как «триггер» был моей точкой принятия. После которой я наконец перестал застревать в травме.

– Сложно как, – все-таки призналась Саша. – Ну, точки, застревать… триггер…

– Да, еще как! – Взгляд Миро снова потеплел, даже заискрился азартом. – Но он, кстати, сказал, что со мной легко работать как раз из-за того, что я ученый. Мне все терминизируй – и я горы сверну, даже в своем сознании. Хороший мужик, прежде занимался в основном экстремальной психологией, то есть военными всякими, милицией, спасателями и их травмами. Я к нему по знакомству попал, сейчас он уже почти не консультирует. Ну а насчет вас… – Он вздохнул. – Что скрывать. Я подумал тогда, что лучше мне к тебе все же не приближаться. Во-первых, потому что ты ассоциировалась у меня с хорошим, а она – не очень. Во-вторых, я боялся, как бы она не заявила, что так я хочу влезть в ее расследование. Подобраться ближе.

– Да господи, думаешь, она могла бы? – искренне удивилась Саша, но почти тут же ответила себе сама: да, еще как. Система многих такими делает, судя по Марти.

– Не она – так ее зеленоглазый истукан. Или вообще тот, бешеный и лохматый, с тростью… – Миро вздохнул, поморщился и спохватился: – Только ты не обижайся. Это я тогда так думал. Мы с Никой на связи и сейчас, она по возможности даже что-то мне рассказывает, и она, кажется, добрая… – Он помедлил, улыбнулся. – Зря я ее мучил. Ты явно не дружишь с плохими людьми. Кстати, поесть не хочешь?

Он кивнул на палатку с вафлями, но Саша покачала головой. У них у троих – у Аси, у Ники, у нее – после 8 марта начались жуткие проблемы с аппетитом, тошнота могла накатить в любой момент. Марти, наоборот, мела еду в столовке за четверых, но только худела, что тоже явно не было хорошим признаком. Миро вздохнул.

– Возьми себе что-нибудь, я же не против, – заверила Саша, но он покачал головой.

– Тогда я попозже отведу тебя в классное место, где лучшие хот-доги и мини-бургеры. Мини, правда, то есть на один укус. Не заметишь, как слопаешь, зато можно взять сразу шесть, – снова он улыбнулся. – Это здесь же. Но пойдем еще пройдемся.

И они побрели дальше – к центру. Саша молчала, опустив глаза на качающиеся лиловые «лапки». Думала о том, что Марти, ненавидящая этот цвет, скорее всего, уничтожила бы горшок беспощадно. И не могла признаться, что хотела бы дослушать историю, о которой Миро словно забыл. Но он вспомнил:

– Ну и вот. Настает конец мая. Плаваю я такой, плаваю, а тут проявляешься ты. Снова. В моем вузе. Мой мозг взрывается, я начинаю вести себя странно, изображаю таинственного психопата, вместо того чтоб просто завопить: «Ой, привет, а ты на мои лекции ходишь, давай познакомимся?» – Он глянул почти укоризненно. – Могла бы и сама догадаться. – Но тут же спохватился: – Хотя понимаю, тебе вообще было не до меня. Та подруга… она как?

– Плохо, – честно ответила Саша и еще честнее призналась: – Как, в общем, и все мы. Ну, друзья. И так как мыши разбегались из-за всех этих дел, включая уголовные, а тут еще и наш общий друг… ну я говорила.

Невнятно, с мычанием и запинками, зато честно. И почему-то это казалось естественным. Миро признался, что ходил к терапевту. Саша бы скорее умерла, чем поделилась с почти чужим человеком таким вот «Привет, я не в порядке».

– Очень сочувствую, – тихо сказал Миро. Понял, наверное, что здесь беседа точно зайдет в тупик, и осторожно перевел тему обратно. – Ну и вот мы тут, я, может, по-прежнему пугаю тебя, но теперь ты хоть понимаешь, что это не ромкомовая любовь с первого взгляда. Ты правда мне очень симпатична. – Он пожал плечами. – Но я ничего не… не… – Он опять прикрыл лицо руками и рыкнул: – Блин! Короче, если ты просто продолжишь ходить на лекции, а после них согласишься иногда пить со мной кофе, будет классно. Ну и книгу твою я, кстати, купил. Мне про тебя препод рассказал, он про зеленую ленточку услышал и сразу такой: «Это же Шурка тебя побила!» Он тебя так зовет, хо-хо. Как тебе?

– Фу! – поморщилась Саша, но все же рассмеялась. – Только папе можно!

– А вот я, кстати, – он снова чуть посерьезнел, – все-таки не Мирослав. Правда, Миро.

«Просто имя такое. Мама придумала. И я им дорожу». Так он сказал у пруда, но Саша, конечно, этому значения не придала.

– У него две версии происхождения, кстати. Греческая и цыганская. Вам с твоей подружкой, – он негромко рассмеялся, – явно ближе вторая. Спорим… – И он многозначительно приподнял брови. – Из-за дурацкого сериала, где так зовут красивого дядьку, влюбленного в героиню? «Кармелита», да?

Саша не на шутку смутилась. Последнее, в чем она хотела бы признаваться Миро или кому-либо еще, – что смотрит дешевые мыльные оперы. Да она и не смотрела, только две-три серии, случайно! Она быстро парировала:

– А ты-то откуда знаешь? Смотрел?

Миро радостно фыркнул:

– У меня два администратора в возрасте и гардеробщица. Как ты думаешь, о чем они разговаривают? Я знаю кучу героев, в кого они влюблены, кто чей сын и брат, кто в коме…

Саша засмеялась, а потом вспомнила кое-что еще.

– Поэтому ты скрывался от своих сотрудников? Одна из теток, администратор, говорила, что не видела Голос в лицо.

Прозвучало забавно, но Миро понял и покачал головой.

– Не поэтому, конечно. Я не против теток и сериалов. Я просто боялся, что дело загнется на корню, и поначалу предпочитал, чтоб они думали, будто лектор и наследник Штольца, дающий на планетарий деньги, – два разных человека.

– Как Бэтмен и Брюс Уэйн? – уточнила Саша, и он одобрительно, как-то по-мальчишески хлопнул ее по плечу.

– Леди, да вы разбираетесь в комиксах! Круто!

– Ну, Бэтмена-то все знают, – возразила Саша. – По кино.

А еще это любимый мультик Аси. От мысли о которой снова сжалось сердце. Вспомнилось, как посреди леса Миро обнимал ее, и выглядело это так, будто он готов защищать совершенно незнакомую зареванную девчонку от всего мира. И вот оказалось, что нравится ему совсем другая. Точно что-то из детства вывернулось наизнанку.

– Если серьезно, – голос Миро опять потускнел, – мама, конечно, дала мне имя задолго до сериала. Она увлекалась этой культурой: читала книги, ходила в «Ромэн», очень любила там «Мы, цыгане» – такой старый-старый спектакль, до сих пор идет. Кровь рома в ней тоже была. Папа говорит, она и характером была очень рома. Беспокойная. Вспыльчивая. Свободолюбивая, но очень любящая.

– А рома – это… – заскрипела мозгами Саша.

– Ветка цыганского народа. Мама, конечно, не из табора, ничего такого, но была у нее такая родня. Я их не помню, они не общаются с нами с тех пор, как ее нет, то есть с моего рождения. Отец их не очень понимал, он-то совсем другой. Но иногда он зовет…

Миро осекся и остановился. Саша не поняла, что случилось, пока мысленно не прокрутила оборванную фразу еще раз. Тогда она тоже остановилась, не решаясь заговорить. Миро натянуто улыбнулся.

– «Цыганва». Он иногда звал меня в шутку цыганвой. От него-то у меня только глаза. Отец… он рыжий. Был рыжий.

Саша молча смотрела ему в лицо. На языке крутился еще вопрос, и язык приходилось прикусывать, обещая себе: «Спрошу у Ники». Теперь – точно спросит. Как-нибудь осторожно, чтобы правда не было милицейской паранойи. Выкрутится ведь? Но Миро, похоже, угадал то, что не спросили, сам. Поколебался, глубоко вздохнул и объяснил:

– Он с большим трудом выиграл грант. Деньги обещали втихаря состричь кому-то другому, на строительство, блин, то ли навороченного паркинга, то ли бань бизнес-класса, то ли рынка очередного, не помню. И когда вот мы все это начали воплощать, почти сразу посыпались обвинения, что мы… точнее, отец… воруем, и проверки, и препятствия – вроде того, что нам не хотели давать эту землю. На отца давили. Сильно. Первый инфаркт был у него, еще когда умерла мама, очень рано. Второй стал последним. Вот. И да, нас довольно сильно опозорили. В том числе поэтому я ненавижу… ненавидел… ментов.

Саша кивнула. Миро пошел вперед, и в этот раз она сама его догнала. «Ты в порядке?» – нет, Саша не готова была это спрашивать. Скорее всего, Миро просто опять отшутился бы. Заверил бы, что все отлично, все в прошлом и так далее… И она спросила другое:

– Так что значит твое имя по-цыгански? В сериале я про это ничего не слышала.

Миро, глядя на желтые огоньки в переплетенных ветвях, ответил:

– «Мой». Ничего особенного, просто «мой». Она очень меня ждала. У нее были проблемы со здоровьем. Я не знаю, может, лучше бы и не дождалась.

Захотелось стукнуть его, но Саша сдержалась. Только поругала:

– Ну и кто был бы тогда душой и голосом такого классного планетария?

Миро улыбнулся.

– А действительно?

Они пошли дальше. Впереди уже маячила знакомая фигура из сияющего металла и слышалось тихое журчание воды. Миро прибавил шагу, Саша машинально последовала его примеру, и вот они уже оказались возле фонтана. Олень склонялся к ним. Вода из его рогов била назад искристыми цветными струями.

– Привет, приятель! – Миро быстро подошел, прижался лбом к оленьей морде и зажмурился.

Саша замерла рядом. Ее удивило, что он сделал это при людях, ведь сейчас фонтан буквально оккупировали со всех сторон и многие гуляющие стали пялиться.

– А ты точно за мной не следил? – полушутливо спросила она. – Я тоже его тискаю иногда…

Но не так, конечно, а только наедине. Саша присела на каменный бортик. Миро сел рядом и, опустив одну руку, стал болтать пальцами в воде.

– С чего такие грязные подозрения?

– Да так, – не став развивать тему, Саша попыталась пошутить: – Но ты меня сейчас удивил. У тебя телепатический обмен с этой статуей?

Миро неожиданно помрачнел, дернул плечом и уставился на воду. Пальцами он рисовал по ней круги.

– Шизофрении нет. Наверное. Ну, если ты об этом.

– Нет, конечно, – заверила Саша. Она не обиделась на резкость, вспомнив, как обозвала всю семью Миро сумасшедшей, и даже добавила: – Ты вообще прости меня, пожалуйста. Я правда мерзко разговаривала с тобой у пруда. Я сложно отношусь к мистике в последнее время, ну ты, наверное, понял по той моей подружке, Марти. Она пытается объяснить вот этим всем слишком много сложных вещей.

Миро снова посмотрел на нее, с каким-то сомнением. Ох, не скажет ли сейчас «Так, я передумал, ты не мой типаж»? Но он сказал другое, ровно и буднично:

– Просто понимаешь, выбора иногда не остается. А в таких вещах, как ни странно, можно спастись. И даже найти рациональные корни. Не всегда, но…

– Ты ищешь? – Саша сама не осознала, что перебила. Просто вспомнила сам факт: Миро, блин, плавал в университетском прудике, нашаривая какой-то там энергетический узел или бог знает что. Может, все-таки скажет – зачем?

– Да, – после еще одного промедления ответил Миро. Вздохнул. Облизнул губы и вынул мокрую руку из воды. – Ладно. Наверное, я могу сказать. Чтобы ты не гадала, например, зачем я выспрашивал у твоей Марти про голоса в голове.

Саша кивнула. Этот вопрос тоже ее беспокоил, просто потускнел на фоне всего, что она услышала. Может, речь о побочке от препаратов? Ну, как у самой Марти? У нее же была побочка?..

– Мой папа, – заговорил Миро, и Саша скорее превратилась в слух, – не был политиком. Он преподавал физику и астрономию в школе, полжизни, а о том, что сейчас, только мечтал. Но как ты понимаешь… – Он вытер руку о джинсы. – Мечтают многие. Добиваются единицы. А нужны для этого две вещи, которых у него никогда не было. Деньги и связи.

– Ну да, – опять кивнула Саша. – Это почти нереально и нужно до фига работать.

– До фига, – согласился Миро. Задумчиво стал обводить взглядом гуляющих людей. – И отец работал, прошел с низов: от муниципального депутата к довольно большой должности в минобре, весь этот путь занял около двадцати, где-то так, лет. Но… – Поднявшийся ветер опять привел в беспорядок его волосы. Поправлять пряди Миро не стал. – Я все равно как-то пропустил эту точку. Точку, где папу стали слушать большие люди. Точку, где у нас случился евроремонт, появились иномарка, дорогая одежда, хорошая еда. И то зелье удачи, которое он выпил, чтобы в девяностые остаться в живых. Ведь он, представь себе, всегда вел политику чисто. Насколько это вообще возможно.

Да, звучало… нереалистично. Саша теперь сама опустила руку в воду, стала легонько брызгать в сторону, щелкая пальцами. Вода была ледяной и приятно чистой, никаких окурков и презервативов.

– Если кратко, – продолжил наконец Миро. – Папе, в общем, очень везло, а объяснить это не мог ни я, ни… кто-либо. Его друзья. Враги. Журналисты, в том числе оппозиционные, которые слова плохого о нем при жизни не сказали, а когда нас начали травить, вступились. Какая сказочка о мандате и портфеле, а? – Он улыбнулся желчно, не так, как обычно, и сильно тряхнул головой. Саша машинально протянула руку и сама убрала волосы с его глаз. – Спасибо. А потом, вот незадолго до его смерти, произошла довольно странная вещь. Я подслушал кое-что и, возможно, впервые усомнился… да во всем.

Задумавшись, Саша стала болтать рукой в воде, Миро тоже. Он рисовал круги, она – восьмерки, хотя сразу даже не осознала этого. Утешила себя: не восьмерка, а знак бесконечности! Не помешана она на своих друзьях, нет!

– К папе приехал давний друг, не помню, вроде они вместе преподавали. Я оказался у кабинета, когда они пили вискарь или что-то еще. – Миро посмотрел Саше в глаза снова. На его скулах вдруг заходили желваки. – Тот друг спросил вот примерно то, что я тебе сказал, ну, «Как ты так поднялся-то? Кто тебе помог?» А папа ответил такую дичь, что у меня волосы дыбом встали, Саш. Сказал: «Мне в восемьдесят девятом сон приснился. А там один человек, такой холеный император в лиловом плаще и сияющей короне, сказал, что я что-то мало делаю для своей мечты. Надо идти к ней, потому что скоро все изменится. Он поможет. И препятствия все я обойду, если буду настойчив. Ну… я попытался. И обошел».

Саша вздрогнула. Волосы на голове, наверное, дыбом не встали, но на руках – да. Она даже ничего уточнить не смогла. Миро снова неестественно усмехнулся.

– Я бы, может, это все не воспринял так, но тот друг был жутко воцерковленный и загоношился: «Слушай, а ты душу дьяволу не продал? Он в обмен у тебя ничего не попросил?» Отец засмеялся, конечно, он у меня куда проще ко всему этому относится… относился. Заверил: «Да нет, конечно. Я же ничего не подписывал. Он мне только сказал, когда я спросил, с чего щедрость, мол „Рука руку моет, может, и ты мне когда-нибудь чем поможешь или твой сын“». Друг продолжил его стращать, выпытывать подробности, отец в конце концов вспылил и велел: «Так, Гриш, хватит. Ничего он не просил, а возьмет – так пусть, смотри, сколько всего я сделал. Он мне все эти годы подсказывал будто, я его слышал! Здорово же?» – Миро совсем помрачнел. – Ну и вот. А вскоре случился тот скандал с коррупцией. Началась травля. Папа умер. Вот такая удача и такие… голоса. А потом еще эта цепочка с пешкой, вынутая уже из гроба. У отца такой не было, Ника права.

Саша все думала, пялясь в пустоту. Шок-признание, блин, похлеще «Я в тебя влюбился». По спине бежали мурашки, но тормозить не стоило: Миро выглядел очень расстроенным и даже напуганным. Саша потянулась навстречу и поймала его руку в воде.

– Все глупости. – Она очень старалась говорить убедительно, а не умоляюще. – Так. Самоубеждение, интуиция, везение. Не был он шизофреником. И никаких сделок не было, и тебе ни за что расплачиваться не придется… вот. – Она запнулась: Миро, воспользовавшись моментом, все-таки сжал ее пальцы и лукаво улыбнулся. Ну и ладно.

– Надеюсь, – кивнул он, но не очень бодро. – Спасибо, Саш. Стараюсь тоже так думать, но и другие варианты не отметаю. Проверился вон… и изучаю всякое.

– Бизнес-мышление! – одобрила Саша, смеясь. – Просчитать побольше сценариев, даже самые страшные. Ты как один мой друг!

Мысль о Леве кольнула, и Саша решила не продолжать. Миро не держал ее крепко, она освободила руку, выпрямилась и снова уставилась на людей. Парочки. Компании.

– Эй, – тихо раздалось рядом. Миро подсел ближе. – Вот блин. Я тебя гружу, взрываю мозги, да? Прости!

– Нет-нет, дело не в тебе, – поспешила заверить Саша. Встала. Почему-то, внезапно, есть захотелось нестерпимо. Может, организм совсем скопытился и потребовал наконец восполнения сил. – Слушай, где там твои бургеры? Пойдем поедим?

Он отвел меня в правда классное место – тебе бы понравилось, Макс, – дайнер «От заката до рассвета». Тесный фургончик, мало мест, открытая кухня – в общем, малая Америка во всей красе. Бургеры-малыши правда оказались зачетные. Я впихнула в себя всего два, зато Миро слопал шесть. А главное, мы больше не говорили о плохом.

Обсудили планетарий, кино, мою книжку. Миро признался, что у него в голове тоже бродит сюжет, но он не знает, как такое воплощать, не смогу ли я помочь и вот это все. Сюжет классный. Астрономический. По мнению Миро, Макс, вот эти все истории, где звезды падают на землю, становятся людьми и учатся жить, скучные, а вот если наоборот… У него герой-парень. Которому после смерти предложили вознестись в звездный мир, и он согласился – в надежде найти отца, умершего раньше. И вот он становится стэросом – так называется раса человекозвезд – и путешествует, ища папу. Но дело в том, что папы нет. Папа был не таким добрым, как парень думал, и попал в беду. Жутенько, но мне понравилось. Может, мы даже напишем вместе.

Это не всё. Оказалось, Миро еще и знает много-много разных историй. Например, городских легенд, связанных с нашим парком! И о том, что олень оживает и превращается в принца, и о местных привидениях, и даже о феях. Одна оказалась очень жуткой. Ее я даже записала. Потому что она смутно мне напомнила все о том же, о чем я не хочу думать.

О Марти. О Нике. О несправедливости.

ИЗВОЗЧИК БЕЗ ГОЛОВЫ

Юный граф Николай Р. не был похож на других. Не любил кутить, не хотел праздной бальной жизни, не коротал часов за вистом и острословием. Когда над Империей загрохотала русско-турецкая война, Р. одним из первых записался в полк. Его бедная мать, гадавшая на картах, умоляла: «Не ходи, ты вернешься чудовищем. Так говорит король пик». Но юноша пошел.

Война поила мир кровью, но Р. не отсиживался в штабе, не прятался за чужими спинами, не посылал на смерть тех, кого должен был вести. Он всегда был впереди, не знал страха. Солдаты и янычары прозвали его Белым Драгуном: он был бледен лицом, волосы у него были светлые, и белым был его конь. Только кровь расцвечивала иногда эту белизну.

После одной захлебнувшейся атаки Белого Драгуна бросили другие командующие, и он попал в плен. Он сумел бежать, но поначалу, доискиваясь до секретов ставки, турки пытали его: били, увечили, насиловали, но главное – до невозможности изуродовали лицо каленым железом и ножами. Он был страшен настолько, что когда вернулся к своим, солдаты не сразу его узнали и с криками разбежались. Они решили: восстал мертвец. Некоторые продолжили так думать, даже когда полковой медик воззвал к их разуму: «Очнитесь! У него бьется сердце! И бьется за нас…»

Белый Драгун, ранее вдохновлявший людей сражаться, отныне многих устрашал. Несмотря на это, он остался в строю и не потерял ясности ума. Теперь один его вид приводил неприятеля в ужас, как некогда сарацины страшились вида прокаженных рыцарей Иерусалима. Белый Драгун стал легендой по обе стороны; он сражался отчаяннее волков. Никто не понимал: на самом деле он очень хочет попасть под пулю или сабельный удар. Собственное уродство, пережитые унижения и чужой страх мучили его. Если бы только он нашел смертный покой… Но судьба хранила его.

Война кончилась. Р. вернулся в Москву. Горе и ужас родителей, увидевших его, были сильнее гордости за награды, почести и благодеяния, обрушенные на семью. Отцу и матери трудно было принять увечный облик сына-героя, трудно было смотреть на него и слушать его кровавые рассказы, еще сложнее – слушать молчание. С победой и славой в дом пришло несчастье.

Невеста отказалась выйти за Р.; друзья стали бывать в доме реже. Постепенно он остался один, и то, что судьба отказала ему в славной смерти, начало сводить его с ума, отзываться насмешливым голосом: «Живи. Мучайся. Плати за свою храбрость, храбрость всегда была дешевкой, нормальность важнее». Он жил. Более всего на свете он желал новой войны, где был бы нужнее и где, может, мог бы умереть. Но войны не было.

Постепенно Р. возненавидел тех, кто предал его и зажил спокойной прежней жизнью. Он покинул дом, и его никто никогда больше не видел. Говорили, он свел с собой счеты: то ли застрелился, то ли бросился в реку, то ли нарвался на пьяную драку. О графе забыли, забыли даже его фамилию. Остался только герой войны, Белый Драгун, окутанный мрачной славой.

А потом в городе появился экипаж, в который были запряжены черная и белая лошадь. Он ездил по улицам ночью, и лошади оглашали Москву бешеным ржанием, сыпали искрами из-под копыт. Возница был в темном плаще с высоким воротником – таким высоким, что некоторым, особенно спьяну, казалось, будто у него нет головы. Сначала никто не видел ничего необычного, мало ли по городу разъезжало карет? А потом начали пропадать люди.

Многие, кто сел в странный экипаж, не вернулись домой. Были среди них друзья молодого графа, и родители его невесты, и штабные офицеры, и простые солдаты, и полковой медик. Но были и пассажиры случайные.

Полицейские тревожились. Поймать возницу им не удавалось, хотя ночами они ждали его в разных районах Москвы. Но где бы они ни ждали, он появлялся в другом месте и предугадывал каждую их хитрость. Наконец им все же повезло. Два замаскированных полицейских смогли сесть в экипаж Извозчика Без Головы – так его прозвали напуганные москвичи. Полицейские верили, что найдут его убежище, может, даже спасут пропавших. Следом должны были мчаться другие сыщики и отряд солдат. Ничего плохого не должно было произойти.

Полицейские ехали на собственную смерть. Но не знали об этом.

Почти сразу лошади понеслись как бешеные, и люди, прикрывавшие двух смельчаков, отстали. Полицейские и не заметили, как Москва осталась позади, извозчик уже мчался через густой лес, пестревший злыми голубыми огнями. И тогда полицейские испугались. Они выхватили пистолеты, и один, высунувшись, окликнул возницу. Тот только пуще хлестнул лошадей, тогда сыщик, совсем еще молодой человек, отважно выбрался, добрался до козел и бросился на извозчика. «Останови!» – закричал полицейский и схватил преступника за воротник… Но только пустота была под черными отворотами. Запах гнилого мяса окутывал холодное окоченелое тело. Развернувшись как живое, это тело с силой ударило сыщика и сбросило с экипажа.

Прежде чем упасть, полицейский успел понять две вещи. Первое: возница носил драгунский мундир, и сверкала под его плащом звезда с красным крестом – орден Святого Владимира. Второе: у возницы действительно не было головы. Тело засмеялось, смех шел из утробы.

Полицейский закричал. Лошади, возница и экипаж с напарником вспыхнули пламенем и провалились под землю. Вот здесь. На территории нашего парка, а тогда еще просто в лесном уголке.

…Обезумевший седой сыщик вернулся в город к утру. Извозчик без головы больше не появлялся на московских улицах. Но говорили, долго еще говорили, будто это был тот самый юноша-герой. И говорили, что виной всему было проклятье, которое сам он на себя навлек, призывая смерть. Смерть не пришла. Пришло чудовище. Но правды не узнают уже никогда.

Вот так, Макс. Я в очередной раз обманулась насчет человека. Он казался веселым придурком, бесящим умником, а на самом деле он просто кладезь страшных выдумок и всамделишных бед. Ты свои беды прятал лучше. Может, это и привело тебя туда, куда привело.

Я скучаю по тебе. Я тебя люблю. Мне очень жаль, что вы никогда не познакомитесь.

– Ты, наверное, сейчас снова стукнешь меня сумкой, – посетовал Миро уже у метро.

Сашино благоразумие все же победило, и она отказалась выдавать Миро домашний адрес – наоборот, сама вызвалась проводить его до станции. Он не настаивал.

– Чего? – Саша насторожилась. Неужели все-таки полезет целоваться? Если в щеку, она, может, не так и против. Или против? Она пока не решила, даже заволновалась. Но Миро только переминался с ноги на ногу с виноватым видом.

– Это насчет твоих друзей. Ники, Мартины и остальных. Ты много говоришь о них, так вот… ты же еще дашь им шанс?

– Шанс? – переспросила Саша. И опять этот ком в горле. – А. Тебе показалось, что я хочу прекратить общение с ними? Да нет. Вряд ли. Только если оно само как-то…

– Когда папа умер, я остался с этим один. – Миро внимательно посмотрел на нее. – У меня, Саш, плохо с друзьями. В какой-то момент, еще в школе, они все стали сильно завидовать мне из-за денег и отвалились. Это грустно. А у вас…

– У нас «клубок целующихся змей», – и почему вспомнились злые слова Марти в день отъезда Макса? Саша сжала губы.

– Не похоже, – возразил Миро. – Даже по описанию. Ну и по тому, как вы себя на полянке вели с девочками.

– А на что похоже? – прямо спросила Саша и уставилась ему в глаза, может, даже сердито. – Ну давай, расскажи, интересно, что там со стороны видит ученый.

Он не дрогнул.

– На эксперимент. Очень интересный и бог знает кем поставленный.

– Провалившийся? – жалко усмехнулась Саша, но Миро упрямо помотал головой. – И как мне это понять? Что провала пока нет?

– Продолжить жить, – он говорил спокойно. – Ну и посмотреть на данные. Вводные и итоговые. Вы же не зря столько были вместе, а восемь – это цифрища. Я бы держался, будь у меня такая компания. Помнишь вот… – он оживился, даже в ладоши хлопнул, – королевских мушкетеров Дюма? Знаешь, почему, несмотря ни на какие сюжетные коленца, это все-таки прежде всего книжка о дружбе, а не о тайнах двора?

Саша поморщилась. «Три мушкетера» обожали многие в Восьмерке, а вот ее любимцами они не были, хотя фильм с Боярским нравился. Саша вообще не очень любила всю эту «убивательную» прозу про солдат, индейцев и капитанов, где все постоянно ранятся, пьют, ссорятся из-за ерунды, влипают в интриги, которые зачастую прокручивают друг у друга за спиной… тут Саша буквально подскочила. Вот же! Вот!

– Потому что, – выдохнула она с усилием, – это только по советской экранизации кажется, что у них все легко и здорово, они друг для друга созданы, вот и сошлись. «Когда-а твой дру-уг в крови-и» и все такое. А по книжке… они все сволочи и немножко психи. У таких вообще друзей быть не должно: один морду задирает, второй суется во все темные делишки, в какие может, третий заноза в заднице, четвертый мрачнее любого мрачняка. А они все равно сошлись. Сошлись вопреки. И остались вместе.

Слова очень горчили. Саша запила их глотком кофе из стаканчика.

– Ну вот! – Миро скорчил комично разочарованную, а на самом деле торжествующую мину. – Ничем тебя не удивишь. Чуть ли не единственную книжку из классики помню, блеснуть хотел, а ты…

– Ты блеснул, – серьезно сказала Саша. – Спасибо.

И подумала о звездах, освещающих дорогу. А попрощалась уже с легким сердцем.

27.05.2007. Крыс

Привет, Макс. Помню, ты, уходя, прощался со всеми нами по отдельности. Мне не хочется за тобой повторять, но не потому, что мне нечего кому-то сказать. Просто это только твоя манера – в самом лучшем смысле переходить на личности. Я буду проще. А вот идею Саши возьму.

На выпускном мы с тобой болтали. Я как обычно иронизировал, а вот ты как раз решал, что делать с жизнью. Тогда я этого, к сожалению, не понял, а честнее – мне было плевать на эти твои подростковые метания. Иначе я сказал бы тебе другие слова, я бы нашел их, и, может, ничего бы не случилось. А может, наоборот. Каждому, чтобы стать собой, нужно наступить на свои грабли. Жаль, не все сходят с них живыми.

Когда я лежал в L., я много думал о тебе, о том, что ты был прав. Вроде я всегда знал, куда, зачем и почему иду; мог объяснить это на пальцах попсовыми формулировками: медицина, гуманизм, нужность, Чехов. В том и суть: я объяснял на пальцах. Я не знал, что на самом деле такое лечить, как Крыс из книжки не знал настоящих приключений. В твоих глазах я выглядел как пафосный, бесящий, но хорошо себя знающий придурок. Но чутьем ты поставил мне диагноз: это не так. Летом я себя узнал. А ты – нет. Мне жаль. Но я постараюсь прожить жизнь и за тебя тоже. Нам всем нужно попробовать.

Рей передал ему бокал вина, и оба устало повалились на ветхие балконные стулья. С бетонной плиты что-то посыпалось. Кирилл бы и не обратил на это внимания, но сегодня нервы шалили.

– Слушайте, вам бы подремонтировать хату. Не хватало еще обрушений.

Рей вяло кивнул. Он выглядел расстроенным, и похоже, перспектива свалиться с высоты пары этажей вместе с собственным балконом пугала его мало. Можно понять.

– Как вы? – проигнорировав совет, спросил он. Кирилл натянуто улыбнулся.

– Ну как сказать. Это все еще не «приморская птичка», но это чудовищно.

Рей кивнул. Он не сводил взгляда с моря, темного, мрачного и мирного. Затаившегося.

– К сожалению, у меня мало знакомых полицейских. Да и вряд ли я донесу до них необходимость охранять русского туриста, впавшего в кому. Но я буду заглядывать и узнавать через свои каналы. И конечно, расследование будет, для нас это нонсенс.

– Спасибо. – Их бокалы тихо дзынькнули друг о друга. Часы в Москве, скорее всего, как раз били. – Огромное.

Оба они замолчали, подставили лица холодному зимнему бризу. На губах соленый привкус смешивался с винным, дышалось легко. Кирилл прикрыл глаза, пытаясь отвлечься от чудовищной картины – рыжие волосы, слипшиеся от крови, переломанные пальцы на одной руке и сжатый кулак другой. Дорохов сражался. Точно сражался. С кем? И кому, кому, черт возьми, он помешал?

Что-то тяжелое вдруг мягко легло на колени, заставив вздрогнуть.

– С праздниками, кстати. Вы не прилетели на Рождество, ну пусть на Новый год.

Кирилл опустил взгляд. Книга «Ветер в ивах». Красиво иллюстрированное издание на французском. Просто восторг, за исключением одной досадной детали:

– Рей, классно, но мне бы язык подучить, чтобы перечитать. Я его не настолько летом прокачал, только до разговорного. А тут классика.

– Жизнь длинная, – Рей лукаво усмехнулся и опять поднес к губам бокал. На руке блеснул перстень с зеленым крестом. – Не представляете. Я вообще забыл, что как бы праздники и как бы надо дарить подарки. А тут вы вот с этим, – он пошевелил указательным пальцем. – И Марти. С двумя бутылками водки и дорогущей фигуркой моего паладина, между прочим! Стыдно.

Кирилл засмеялся, Рей тоже. А потом тихо, серьезно спросил:

– Почему вы с ней не улетели?

Смеяться сразу перехотелось, Кирилл сделал большой глоток вина и опять уставился на море. Действительно, почему? Одним Дороховым не отговоришься даже перед собой. Может, потому что рвался в отпуск несколько месяцев и не хотел обрывать его на такой ноте? Может, потому что от самой мысли тоже объяснять что-то бесконечно усталой Нике воротило? Нике хватит и Марти. Хорошо, если они поймут друг друга.

– Потому что знал, что вы будете угрюмо сычевать, – отшутился Крыс. Рей недоуменно на него уставился.

– Сы… что? – переспросил он. Все-таки некоторые тонкости русского от него пока ускользали.

– Ну, отмечать праздник в гордом одиночестве и без тени радости! – кое-как пояснил Крыс и, подумав, добавил. – Радости все равно маловато. Но есть хотя бы компания. А завтра или послезавтра – полечу.

Если честно, никогда не верил во всю эту ересь вроде «Я не чувствую, что живу в своем времени», «Я не чувствую, что живу в своей стране». В любом месте ведь можно жить хорошо. По большому счету, люди одинаковые.

И тем и тем страдала моя сестра Ритка: подростком мечтала жить в викторианской Англии, а повзрослев, перемахнула в Штаты, потому что «там мой дух». Марти говорит, что, может, Рита правда жила и в Англии, и в Америке в прошлых жизнях, вот они и щекочут. Папа – и я заодно – всегда думал иначе: кино пересмотрела. Но в последние месяцы я понял: разница есть – между простым увлечением чужой культурой, образом жизни, глянцевыми картинками и этим «щекочет». Особенно если ты правда пожил где-то «там». И видел что-то, кроме глянцевых картинок.

– Так странно, что вы общаетесь на вы, – тихо сказала Ритка, через плечо машинально глянув Кириллу в экран монитора. – Это же русский язык. Это дистанция?

– Это любовь, – хохотнул он и уточнил: – Ну какое-то глубинное взаимоуважение. Мы привыкли. Это не мешает нам ржать и прикалываться.

Рита подкрутила прядь вишневых – точно в цвет глаз – волос. Невольно Кирилл отметил в ее речи акцент – все-таки прожила в Штатах много лет, заметно во всем. А вот теперь приехала гостить. И сразу бросилась не в Питер, домой, а в Москву, к младшему братцу. Тоже любовь. Разве нет?

– Кирилл, – она с улыбкой взъерошила ему волосы, – а ты не думаешь туда сбежать ненадолго? Ты какой-то грустный, мне кажется. Тебе пора опять сменить обстановку.

– Я не могу позволить себе этого сейчас, – признался он. Был февраль, он уже увидел труп дипломата и никак не мог выкинуть из головы. – В городе, Рит, происходит дичь. Эту дичь пытаются остановить мои друзья. Я тоже в нее немного замешан. Мы…

– Вы безуспешно ловите маньяка. – Рита кивнула. – Да, если ты думаешь, что папа не следит за происходящим, то заблуждаешься. Я чуть-чуть в курсе. Но за дело взялся какой-то крутой следователь. Ты уверен, что ты там нужен?

«Я не уверен, что без меня не станет хуже», – вот что Кирилл хотел бы сказать, но промолчал. Он и сам видел, что все меняется: с появлением Рыкова город и льющаяся в нем кровь будто закипели, кипение тревожило, а больше всего тревожила прямая вовлеченность Марти. Накануне она оставила дикую запись о том, что видела Ивана Рыкова в L. И, по ощущениям, теперь эти двое таскались друг за другом как приклеенные. Кто из них кого преследовал, почему?

– Ты ревнуешь, – сказала Рита. Кирилл заскрипел зубами и предпочел перевести тему:

– На самом деле да, я решаю вопрос с заграничной интернатурой. Так что к маю, возможно, перееду. В больнице у Рея мне будут рады, там еще с лета не восполнен кадровый состав. Не едут люди из больших городов.

– Тогда лови момент, – пробормотала сестра. Она задумчиво смотрела в окно. – Я переезжала, еще не зная, не ошиблась ли. Будет ли мне там хорошо. Меня просто тянуло. А ты уже знаешь, что там мог бы быть твой второй дом. Друзья. Союзники.

Когда ты умер, Макс, я поставил все на паузу, передумал даже досрочно сдавать экзамены. Приличные крысы не бегут с тонущих кораблей. Но сейчас, наверное, я все-таки поеду, потому что от моего присутствия кому-то действительно перестает становиться легче.

Мы все меньше общаемся. Я все лучше вижу то, что и было изначально, – те самые «звездные пары» из Сашиных записей. Они все еще вращаются в непосредственной близости друг от друга, но некоторые звезды выпали. А некоторые ищут новые системы.

Это нормально. Папа был прав. Мы все уже проверены боем, даже несколькими боями, и выдержали почти все. Я верю, что мы останемся чем-то единым. Мушкетерами, стрелками, шарами из газа, стаей животных разных видов, неважно. Останемся, но сейчас правильнее себе не врать. Нам всем нужен он – свежий ветер, который прогонит трупный запах. А я хочу еще и быть поближе к Дорохову: мне пишут, что его состояние стабилизируется. Может, он очнется. Может, помнит убийцу. Рей держит обещание, палату, конечно, не охраняют с оружием, но Вячеслав Александрович под присмотром.

Я никому не дам его тронуть.

И сделаю все, чтобы этот ад кончился.

Бой продолжается. Да, Макс?

29.05.2007. Марти

Не нужно домом быть, чтоб призрак

Тебя настиг.

Он в голове, далек и близок.

Так – каждый миг.

Куда страшней, чем полуночный

Бесплотный рой,

Тот белый день, когда приходит

Мучитель твой.

Куда страшней, чем в церкви старой

Хор мертвецов,

Из мыслей изгонять усталых

Врага лицо.

Ты думал, убежал, закрылся

И силы есть.

Но повернулся, а убийца

Уже ждет здесь.

Грохочет револьверный выстрел.

Стон тишины.

Но нет в победе этой смысла

Ведь призрак – ты.

Перекресток. Память петуха

Наш новый домашний любимец – «труп» – открыл глаза и застонал. От малейшего движения ледяная корка теперь трескалась, опадала кусками от его матросской формы, таяла. Наконец парень сел, встряхнулся, начал оглядываться. Я протянул ему предусмотрительно принесенный из города сэндвич с тунцом. Человек же должен немного расслабиться, если его приветствовать едой? Стараясь придать голосу побольше непринужденности, я сказал:

– Добро пожаловать на Перекресток, приятель. Кстати, как тебя зовут?

Парень потер затылок, тупо уставился на маячивший перед носом сэндвич и поморщился.

– Что-то мне не очень. Я… я не помню.

– Не помнишь, как есть? – на всякий случай уточнил я. Мало ли что делала с этим парнем Бэбс.

– Не помню, кто я, и…

Он осекся и оглядел меня – от красного ирокеза до художественно драных штанов и желтых ботинок. Затем окинул взглядом расстилавшийся вдали город – не самое приятное местечко, особенно под тем обугленным небом, что прилипло к нам в последние дни. Я терпеливо ждал. Чего угодно, кроме следующих его слов.

– И кажется, я… немножко умер? Потому что есть я не хочу.

Догадливый. Хотя для добавочных в этом нет ничего особенного. Я в замешательстве потер нос: мы с Гонни не обсудили, что делать, если у нашего гостя вдруг обнаружатся мозги. Да что там, мы вообще не особо рассчитывали, что он проснется, уже привыкли к нему скорее как к элементу интерьера. Хотя что-то заподозрить можно было, уже когда начал слабеть запах, а слабеть он начал почти сразу.

– Ты кто? – тем временем спросил парень.

Он опять пялился на мои желтые ботинки. И чем они всех так привлекают?

– Я Руби, Верхний страж, – помедлив, представился я. – Сейчас придет моя помощница. Нижний страж. Но только ты это… без пошлостей. Она не в этом смысле нижняя. Мы как бы ангел и демон. Если по-вашему.

– А, – тупо сказал парень. – Ладно.

Он не казался удивленным, и это меня настораживало. Пусть даже у парня был вид не очень-то сообразительного качка, а эта публика вообще удивляется редко.

– Так я умер? – спросил он.

Я почесал затылок и решил не вдаваться в детали, тем более я их не знал. А вот что-нибудь разнюхать самому, поддерживая беседу, стоило. С самым скорбным видом я кивнул:

– Немножко. Ты помнишь, что с тобой случилось?

Парень громко шмыгнул носом. Полез в карман, вытащил размокшую бумажку, вздохнул и выбросил ее в Расщелину. Там полыхнуло, но парень даже не дрогнул.

– Я был на корабле. Потом мы натолкнулись на… что-то, что вырубило наши приборы. И я утонул. Меня подобрала какая-то старая темная посудина; там было много бородатых мужиков, которые сказали, что их капитан получил прощение от какого-то Милорда и они тоже хотят, поэтому заботились обо мне, как капитан велел. А потом… не помню. Может, я утонул окончательно.

Последнее он произнес без сожаления. Он вообще не напрягался, даже теперь, когда считал себя покойником. Его рассудок словно плавал в тумане. Хотя многие, кто приближается к Городу Мертвецов разными нетрадиционными путями (полусмертями), попадает под такое действие. Души здесь точно обколоты транквилизаторами, в каком-то смысле так и есть. Их транквилизатор – неопределенность, которая может длиться вечно.

Парень опять покрутил головой.

– У вас тут ничего, живописно. Куда вы меня пошлете? В рай, в ад? Как у вас все вообще устроено?

– Ну… лифт Вниз сейчас только грузовой работает. А мост Вверх… – Я покосился на коряво сбитые доски, маячащие над откосом слева, – он вон.

Парень проследил за моим взглядом и присвистнул. Мост Вверх всегда повергает в шок. Выглядит он как сплошная гниль, с которой ты свалишься при первом шаге. Никаких тебе золотых врат, сияющих перил и поющих птичек. Нужна определенная храбрость, чтобы шагнуть на эти доски. Ну а кто сказал, что испытания кончаются со смертью и дальше будет просто? Дорога к свету – старая гнилая лестница.

– Тре-эш! – заявил парень, но без особого страха, скорее восхищенно.

– Вообще-то, – я придержал его за плечо, не дав встать и шагнуть в сторону досок, – нам сказали пока оставить тебя тут.

– Кто сказал? Бог? – Он послушно остался на месте, только удобнее сел на камнях.

– Смерть.

– А-а-а…

На этом глубокомысленном ответе рядом приземлилась Гонерилья. За ее спиной с шумом опустились, а потом исчезли черные перепончатые крылья.

– Проснулся? – Она окинула парня взглядом. – Ну, с прибытием.

– Спасибо… мне даже еды предложили.

Он созерцал ее ноги в разрезе юбки. Наш человек! Я хмыкнул и повернулся к Гонни:

– Твои конечности вносят радость не только в мою работу.

Продолжая рассматривать нашего гостя, она ответила не сразу.

– Заглохни, петух.

Парень вздрогнул, тряхнул головой, схватился за нее, тихо взвыв. Что это еще такое? Я озадаченно на него уставился, Гонни тоже. Не зря. Его светлые глаза вдруг, как по мановению волшебной палочки, перестали быть глазами блаженного идиота и приобрели живое, осмысленное выражение. Брови сдвинулись.

– Повтори, – попросил он кого-то из нас.

– Не повторяй! – велели мы друг другу хором, поняв, в чем суть.

Парень заерзал, разглядывая нас внимательнее. И ох как мне это выражение не понравилось. На всякий случай я подошел ближе и наклонился:

– Приятель, ты как, нормально?

– Петух… – Парень помолчал, собираясь с мыслями, и опять уставился сначала на меня, затем на Гонни. – Так ведь Пэтух – это же я!

Надо же было проколоться вот так. Я почесал в затылке. И упустил момент.

– Это что же… – Он огляделся повторно. Еще мгновение – и резко, пружинисто вскочил. – Я умер? Нет, не пойдет! Выпустите меня! Сейчас же!

Да блин! Снова он завертел головой, паникуя с каждой секундой все больше: скорее всего, воспоминания носились в мозгу громадным роем. Теперь его едва ли интересовали наши скудные достопримечательности; парень искал выход и, конечно, не находил его. Я продолжал ошалело наблюдать: добавочные… блин… сложнее было только с чародеями. А вот Гонерилья с самым равнодушным видом уселась на ближайший плоский камень. Щелкнула пальцами – и парень опять плюхнулся на задницу.

– Не выйдет, приятель. – Она вытянула ноги. – Нам сказано держать тебя тут.

– А потом?! – Он попытался снова встать. Бесполезняк.

– Потом посмотрим.

– За что?! – Его голос был как пламя, а ее – как лед:

– Так получилось. Только не думай, что мы тебе рады.

– Но… – Тактика сменилась: вместо того чтобы напирать, парень попытался воззвать к жалости, заблеял: – Меня друзья ждут! Мама! Папа! И я вообще не собирался сводить счеты с жизнью, я…

В чем-то сильно сомневался. Где-то себя потерял. Или что-то о себе возомнил. Обычно именно такие вляпываются в Ван дер Деккена. Ну как «обычно»… полвека не было – и вот опять.

– Они уже получили весть о твоей смерти, – беспощадно сообщила Гонерилья. – И достаточно давно смирились. Говорю тебе, расслабься.

– Я не согласен! – Он ударил по камню мощным кулаком. От прикосновения живой плоти наш мертвый булыжник моментально разлетелся. Гонерилья не впечатлилась. Когда пара обломков подкатилась к ее ногам, она брезгливо пнула их, а затем закурила. Увидев, как денежная купюра сама вспыхнула в ее руках, Макс вздрогнул.

– Такая красивая и… черт? – спросил он шепотом, даже подзабыв про отчаяние.

Гонни подняла глаза. Вместо светло-голубых радужек и белков там была сейчас сплошная звездная бездна.

– Я хуже. Замри сейчас же. И перестань ломать вещи!

Вряд ли он послушался сам, скорее она пригвоздила его окончательно. Парень уронил голову на руки и начал что есть сил тереть лицо.

– Не может быть, не может быть, не может, блин… – твердил он.

– Не думай, что мы тебе рады, – повторила Гонни, затянулась и выдохнула дым.

– Не может быть, не может…

Она наконец все-таки разозлилась. Вернув себе нормальные глаза, ругнулась, растоптала сигарету и, глубоко вздохнув, повысила голос:

– Не ори тут уже. Хватит! Будто мне одного идиота, – она бросила красноречивый взгляд на меня, – мало. Ненавижу мужчин! Сиди, и, может, все обойдется.

Это впечатлило. Парень замолчал, затравленно оглянулся на меня и сглотнул. Я ободряюще улыбнулся. В конце концов… должны же у него быть союзники, пока он мертв. Значит, буду я. Ангел я или нет?

– А что всё? – осторожно уточнил он, поднимая взгляд к приветственной надписи из болотных огоньков: «Умерли? Не расстраивайтесь!..»

Надпись мигнула лиловым.

– Ничего, – предательски сорвалось с языка, а потом камни под нами задрожали.

02.06.2007. Марти

Привет, Макс. Я соскучилась. Очень. И как ты, наверное, видишь, от черных курочек твоих мало что осталось. И несут они сюда в основном всякий ужас.

Как ты там, Пэтух? Если бы я была в хорошем настроении, спросила бы, верен ли ты Асе или пошел налево? Если ты жив и пошел налево, я вырву тебе глаза и яйца. Если ты мертв и обнимаешь ангелов… Я не знаю. Ничего не знаю. Очень трудно почему-то стало с этим словом.

Мертв.

Ладно. Крыс уехал, знаешь? Уехал и написал, что думал о тебе. Мы все о тебе думали, но от него это было прямо неожиданно. Хотя Крыс стал другим. Наверное, правда стал Крысом. Тем самым. Книжным. Странным, строгим, заботливым и совсем, совсем чуть-чуть колючим. Может, поэтому я стала чувствовать к нему – и его – иначе.

– Точно нет? – он спрашивал так, будто готов был в любую секунду подхватить ее на руки и просто закинуть в машину. Без загранпаспорта, без денег, без вещей.

– Точно нет, – Марти улыбнулась как можно задорнее. – Хватит, Крыси, хватит. А то у тебя такой страстный взгляд, что я вот-вот побегу наутек, громко визжа.

Она преувеличивала: Кирилл стоял у тихонько ворчащей машины вполне безмятежно, ну разве что «рентгенил», как обычно, но это терпимо. И все-таки разговор хотелось скорее закончить. И долго, медленно, задумчиво идти после этого домой. А дома пить.

– Не беги и не визжи, – велел он и притянул ее к себе. Марти заурчала, обняла его за шею. – Догоню и точно увезу.

– Нет! – Марти легонько царапнул его шею. – У меня дела. Много дел. Ася, за которой нужен глаз да глаз. Ника. Трупешники.

– Мама, – тихо добавил Кирилл.

– Мама, – кивнула Марти и опустила глаза на его грудь.

Там темнел деревянный кулон с маленькой металлической вставкой – звезда жизни. Точная копия того, который теперь носил Рей. Марти не знала, что думать, – просто, отправляясь прощаться с Крысом, спросила маму: «Не хочешь ничего подарить Киру на память?» И мамин праздно-веселый магловский взгляд на миг стал прежним – цепким, искристым, ведьминским. Мама кивнула, промчалась через квартиру к своим бесконечным шкатулкам с ювелиркой и принесла эту подвеску. Но молча. Марти обняла маму. Нет, утопическая вселенная «Гарри Поттера» не работала так больно, не превращала волшебников в маглов. Так больно работала только вселенная «Порри Гаттера», где коварный техноколдун Мордевольт в любой момент мог просто наставить на своего врага ружье-трубу, выпалить потоком фиолетовых искр – и забрать всю магию, вместе с памятью и адекватностью, себе.

– Что все-таки она должна вспомнить? – в который раз спросил Кирилл, и Марти закусила губу.

– Себя.

– А ты-то помнишь? – тепло шепнул он и поцеловал ее в щеку. Захотелось вырваться и толкнуть его.

– Да, – только и сказала Марти, отстраняясь очень мягко. – Да, Крыси, да. И хватит уже расходовать бензин. Проваливай.

Но Кирилл все не садился в салон и все держал ее за руку, не давал даже подальше отойти. Буравил глазами, покусывал губы и словно искал еще какие-то слова. Наконец нашел – и, не улыбаясь, не разжимая пальцев, сказал напрямик:

– Я думал, ты будешь меня удерживать. Хотя бы пока не завершится расследование.

Марти сказала единственную правду, которая была у них общей и которую никому не удалось стереть.

– Я не Крот, чтобы висеть на твоих ногах. Я не Квак, чтобы попасть в неприятности, как только ты отвернешься.

– И тебе нравятся Странники, а еще Барсуки, – закончил он сам. Пальцы наконец разжались.

– Да, – кивнула Марти, и он открыл дверцу. – Именно так. Но ты пиши мне, каждый день. И будем гонять паладинов. Охотиться на ордынцев. И все такое. Вот видишь, как низко я пала?

Кирилл улыбнулся. Но искорки тревоги все еще можно было увидеть в его глазах.

– Если Вячеслав Александрович придет в себя и что-то скажет, я сразу напишу вам всем.

– Не всем, – на всякий случай попросила Марти. – Мне и Нике. Рыкову не пиши.

Кирилл посмотрел на нее цепко, задумчиво, с сомнением и все-таки кивнул.

– Осторожнее с ним.

Сложно сказать, что он имел в виду.

– Не ревнуй, – поддразнила Марти, и он тут же состроил ей рожу. А вскоре любимая, ставшая почти родной серебристая «хонда» выехала со двора.

Начинался дождь. Марти медленно пошла в ту же сторону, поправляя сломанную спицу. Ей давно пора было поменять зонтик. И свою гребаную жизнь.

Центр привычно не спал: светились витрины, спешили люди, прячась под цветными зонтами и дождевиками. Много туристов: симпатичные азиаты в больших очках, улыбчивые итальянцы, гордые немцы с фирменными рюкзаками; сверкающие глазами провинциалы с югов и северов. Точно туристы: легко было отличить по оживленным взглядам. Остальные привыкли к Москве, она была словно увядающая жена: как бы ни принаряжалась и как бы ей ни шел моросящий дождь, жители ее упорно не замечали.

Марти смешалась с толпой и двинулась к метро. Заверещал мобильник, и она бездумно нажала кнопку приема. Может, Крыс уже соскучился? Или вовсе передумал? Ха. Она ему всыплет. Похоже, он и так слишком долго откладывал планы, а Рей там, между прочим, зашивается без обещанного помощника. Но звонил, конечно, не Кирилл.

– Привет, Марти, – зазвенел голос Аси. – Ты как? Можно я к тебе зайду?

Марти молчала: ею, вот прямо сейчас, овладел вдруг приступ чудовищной усталости. За это она себя ненавидела. Ася, уже неувереннее, продолжила:

– У нас опять пробки выбило. Мне страшновато одной. И лучше выйти на улицу, чем тут торчать. Я…

– Меня нет, – наконец ответила Марти, удивляясь, как плохо слушается голос. – В смысле, дома нет.

– Опять влезли куда-то с Крысом? – мрачно спросила Ася. – На трупы смотрите?

– Нет.

– Вру-ушка! У тебя же загробный голос!

Еще недавно Марти порадовалась бы, что Ася более-менее бодра, что пытается шутить, что соскучилась и просится в гости. А сейчас хотелось отсоединиться, а может, и разъяснить подруге ситуацию отборным матом или хотя бы простым человеческим «Ась, мне очень грустно, на двоих меня не хватит». Но Марти только вздохнула, выбралась из толпы, чтобы не быть снесенной в подземку, и привалилась к стене рядом с банком.

– Ась, Кирилл уехал во Францию, на стажировку. Если ты забыла.

«А ведь ты забыла. Хотя сама подписала ему книжку на прощание».

– Что? – удивилась подруга. – А, ой, точно, он говорил…

– Да. Уехал. А мы все вместе не попрощались, – продолжала Марти, испытывая внезапно какое-то мерзкое удовлетворение. – Ну, может, и к лучшему: меньше соплей.

– Все из-за меня… опять…

Этот ее дрожащий голосок и уловимые даже в устной речи многоточия. Марти спохватилась и дала себе мысленную оплеуху: да что она взбеленилась? Ася ни в чем не виновата, разве что в том, что мотала всем нервы в последние недели. Да и в этом не виновата, мотала она их прежде всего себе самой, и не потому, что ей так захотелось. Стоило бы поставить себя на ее место. Вряд ли Марти была бы приятным собеседником и… как там она сама приложила бедную Сашку? «Беспроблемным другом»?

– Если хочешь увидеться, – Марти постаралась смягчить интонацию, – встретимся в «Бараньем клыке», попьем вина. Если не хочешь туда, зажги дома свечи.

– Зачем? – удивилась Ася.

– Чтоб пробки на место встали, это же закон подлости! Ай! – Марти задел плечом лохматый парень с розовым зонтиком и проскользнул мимо. – Пока.

– Пока… – грустно откликнулась подруга и отключилась первой.

Она не придет в бар. Это было ясно.

Марти пошла быстрее. Мир вдруг показался невыносимо, нереалистично ярким. Может, так всегда бывает, когда от этого мира откалывается важный кусочек.

Когда голова забита чем-то, приносящим боль, мозг строит защитный барьер. Целую стену, и это не просто стена. Она в щупальцах, которые хватают все, что только может тебя отвлечь. Каждая деталь мира, звук, запах с особенной силой впечатываются в сознание. Все ради одного: отвлекись, отвлекись, ты ничего уже не исправишь. Все идет так, как идет. Так, как должно.

Вот красивый дом, Макс, смотри, его построил знаменитый купец для своей сестры и там, говорят, десять ванных комнат.

Вот идет тетенька в платье в слоника, и слоников на платье шестнадцать.

Вот малыш в зеленом в лужу прыгнул, а вот голубь, который похож на далматинца своим оперением.

Вот, вот, вот. А вот…

Рядом притормозил знакомый автомобиль, а из тонированного окна выглянул знакомый следователь. Марти готова была заплакать: не хватало только его, чтобы вечер стал еще поганее, поганым окончательно и бесповоротно. Кто, кто, черт возьми, над ней издевался? Какие злобные духи Вселенной? Даже рожи ректора поблизости не видать.

– Вы, – прохрипела она, вжимаясь в стену. Тщетно: сквозь кирпичи проходить Марти не умела.

Нелегко оказалось забыть, как они расстались в последний раз. Смутный стыд по-прежнему не давал покоя. Стыд был второй причиной поменьше лезть в «шахматное дело» в последние недели: так Марти удавалось избегать Рыкова. До сегодняшнего дня.

– Вечер добрый. – Он оглядел ее с головы до ног. – Прогуливаетесь? Или чего другое, учитывая, что это Тверская?

Он говорил как ни в чем не бывало, вполне мирно, пусть и пытался вернуть хотя бы одну из полученных у порога ОВД шпилек. Марти это устраивало: можно было тоже включить обычное острословие. Она дернула плечом, встретила взгляд и наконец отступила от стены.

– О, свежий юморок девяностых… Я дороговата. А вы, видимо, спешите с работы. – Это она почти пропела. – Хорошая машина, давно хочу сказать. А у папы «Лада», хотя под ним целый ОВД.

Рыков снисходительно улыбнулся. Наверное, ему и не такое говорили те, кто ему завидовал, или те, кого он бесил. И скорее всего, ему было плевать.

– Я тоже не беру борзыми щенками. – Он опустил стекло ниже и метко отправил окурок в урну у остановки. – Может, вас подвезти? Дождь-то мощный.

Общаться не хотелось. А может, немного и хотелось, но кое-что мешало. Например, тщетные попытки понять по лицу, помнит ли Рыков вообще столкновение на пороге ОВД? Было ли оно действительно отвратительным? Может, все ее фразочки для него – как с гуся вода? Кстати о воде, волосы-то намокли. Да и в туфлях хлюпало.

– Марина? Ау.

Она вздрогнула и поморщилась, поправляя:

– Марти.

– Что?

– Меня зовут Марти. Мартина.

Зря: он только вытаращился, будто не слышал большей чуши.

– Не впервые слышу, но… кто же вас так зовет?

«Те, кто мной дорожит». Такой должен был быть ответ, но Марти сказала:

– Я.

Он озадаченно потер щетину, и Марти вполне его понимала: она тоже опешила бы от таких претензий. Рыков все-таки был, как ни крути, законником, не самого низкого ранга бюрократом. Имена для него существовали только те, которые значились в официальных документах, никаких подростковых кличек.

– Так что, Мартина, или как вы хотите? У меня вообще-то тут машина простаивает…

Уступил. И от этого пробрал озноб.

Марти уже даже не прикидывала, считать ли следователя, с которым N раз поругалась на месте преступления, а потом разок странно поговорила, малознакомым и потенциально опасным мужчиной. Не вспоминала, как он пару раз едва ли не за шкирку пытался выдворить ее из отдела на глазах у Ники. Марти просто решила. И плевать. Да в конце концов, что самое страшное может случиться? Ее насильно потащат в койку? Пусть. Сейчас она именно в том состоянии, когда может сделать что угодно, сказать что угодно, лечь с кем угодно: сам черт не брат. Бояться больше нечего и не за что.

– Ладно, везите. – Она обошла машину, открыла дверцу и села рядом с Рыковым. – На Белорусский вокзал.

– Уезжаете? – вроде он правда удивился, поднял левую бровь.

– Хочу выпить. – Она сбросила короткую кожанку и оправила платье.

– Это многое мне объяснило, – прокомментировал он, трогаясь с места.

Сев поудобнее, Марти ненадолго сомкнула ресницы.

Сначала они ехали молча, через бесконечную череду цветных огней. В салоне пахло водорослями – не трупниной. Глухо пела Марлен Дитрих, странно, что не блатняк. Марти все еще напрягалась, да и Рыков наверняка жалел, что проявил такую учтивость. О чем было разговаривать? С такой разницей в возрасте, с таким оправданным непониманием друг друга? Марти все еще его проклинала: как, как столкнулись, почему? Хотелось затвориться в себе и ни к кому не выходить, точно – не к нему. Но тут она услышала его голос, и пришлось открыть глаза.

– Часто гуляете вот так? Или следуете правилу «ищи маньяка в толпе»?

Это он собрался проехаться по ее дедуктивным способностям? Не вовремя. Она настолько устала, что не хотела даже грубить.

– Да ничему я не следую, не до того. – Марти махнула рукой. – Друга провожала. Он уехал во Францию.

Захотелось проверить реакцию Рыкова на «друга», она и сама не знала почему. Разумеется, он и ухом не повел, только спросил:

– Надолго?

– Говорит, полгода-год. Он врач, у него стажировка.

Вот тут Рыков неожиданно оживился и принялся злорадствовать:

– А-а, тот судейский сынок? Рвет когти, хотя мы даже не раскрыли дело?

Надо же, как он легко вспомнил Крыса и как легко включил его в эфемерное «мы». Впрочем, кто бы смог так просто его забыть? Кирилл ведь был из породы въедающихся в память, а кому не повезет – еще и в сердце. Сама мысль, что завтра она не сможет вот так просто, как домой, нагрянуть в его общагу или вытащить его в бар, все-таки угнетала, как с собой ни борись. Колола, мешала, хуже горошины под задницей.

– Нет, – резко возразила Марти. – Это мне важно расследовать дело. Он просто не мог меня оставить; теперь смог, и к лучшему. Камень на чужой шее – не мое амплуа.

Слова заставили Рыкова одобрительно хохотнуть, но почти сразу он посерьезнел:

– А почему все-таки вам это так важно? Вы же посторонний человек. Не опер, не следователь, вряд ли вас толкает лишь дружба с юной стажеркой Великого Быка.

Марти опять ненадолго зажмурилась. «Знал я когда-то… в сороковые… одного немецкого офицера». Мамины глаза. Глаза Ники. Глаза Дэна.

– Мой коллега, – с усилием произнесла она, – тот единственный, который выжил и который в коме. Мы были вместе на Ривьере, дважды; Кирилл тоже был с нами, и еще одна из его целей – сейчас быть к Вячеславу Александровичу поближе на случай…

– Не защитит, – отрезал Рыков тускло, но понимающе, как-то по-человечески. – Если что случится, вряд ли: тут нужен наряд. Транспортировать по-прежнему опасно?

– Да, – кивнула Марти. – С регенерацией что-то плохо; врачи говорят: возраст и количество травм, но, может, дело в чем-то еще. А вы…

Другое воспоминание – о корабле – заставило осечься. Марти выпрямилась и пытливо посмотрела на Рыкова. Он неотрывно глядел на дорогу, покоились на руле его широкие руки, как могли бы покоиться на рукоятях штурвала.

– Вы точно никогда не были в L.? – вкрадчиво спросила Марти.

Он не переменился в лице и не помедлил с ответом, скривился, будто его спросили, любит ли он спаржу.

– Курорты – вообще не мой отдых, мне бы лес, речку, готические соборы, руины, фьорды в крайнем случае. Забавно, что все разговоры приводят вас именно туда.

– Куда – туда? – Марти ожидала хоть какой-то слабины, подсказки. Может, поэтому была сбита с толку, и Рыков, покосившись на нее как на идиотку, уточнил:

– К морю.

Он был прав: такое случалось. Но как он ловко юлил, хотя… юлил ли? В прошлый раз любопытство казалось искренним. Марти сдалась: хватит, хватит докапываться, все равно нет пока сил. И она просто объяснила:

– Этот город дорог нам с Кириллом. Там многое случилось. Долгая история.

– Вы там лечили больных во время эпидемии, верно? – Его голос звучал все так же равнодушно. – Название еще такое гадкое, «приморская птичка».

– Да.

– Мужественный поступок для такой особы, как вы.

Марти даже удивилась: и чего его сегодня так тянуло с ней поругаться? Не собиралась она на подобное вестись, хотя из любопытства все-таки уточнила:

– Как я? Какой же? Я выполняла… – Она вспомнила еще кое-что из давнего разговора и, подражая сухому баритону Рыкова, передразнила: – «свой гражданский долг».

Неожиданно он улыбнулся.

– Учитывая, что вы находились даже не в своей стране, не гражданский. Общечеловеческий. А это уже даже не поступок. Это подвиг.

Вот тогда, Макс, я и поняла, почему этот прокурорский – такая опасная шишка. Как же он стреляет, если смог обезоружить меня одной небрежной фразой? Мне было приятно это услышать. Не просто приятно – лестно и… сэрденько мое уставшее вроде немного успокоилось. Но, стараясь не показать этого, я только хмыкнула:

– «Такие особы» вообще иногда совершают странные поступки. Вспомните хотя бы Марию Магдалину.

Рыков так удивился, что даже соизволил на нее посмотреть.

– Я сейчас не намекал, что вы путана. Да и это спорный вопрос, была ли ею названная вами женщина.

Вот и попался. Марти усмехнулась.

– А почему вы сразу о путанах? Я вообще-то о том, что многим окружающим она казалась чокнутой и даже бесноватой. Как я вам.

Рыков тихо, почти мягко рассмеялся, запрокидывая голову. Тут же его холодный взгляд вновь сосредоточился на машинах и огнях. Но он ответил удивительно мирно, и в интонации вроде бы послышалось смущение.

– Вы мне такой не кажетесь. Отнюдь. Так что цыц. Кстати, мы рядом.

Вокзал маячил впереди. Как обычно, машины облепили его, как тараканы булку, трудно было куда-то пристроиться. Отсюда ведь уходило много ночных поездов; иногда Марти казалось, что даже больше, чем дневных. Во всяком случае поезда, увозившие в самые интересные места, точно были ночными.

– Приехали. – Рыков пристроился между двух такси. – Второй вход. Устроит?

– Спасибо, – отозвалась Марти, собираясь набросить куртку.

– Не за что.

Он внимательно, по-прежнему дружелюбно, как-то тревожно смотрел на нее. А она вдруг поймала себя на странной мысли: что не хочет оставаться одна. Не может.

Без тебя, Макс, без Крыса, без Восьмерки… А может, и без себя.

Я проклинаю себя за это. Буду. Всегда.

Рыков выбрался из салона вслед за Марти. Она удивлено обернулась.

– Хотите присоединиться? Вы, между прочим, за рулем, вам все равно нельзя пить. Хотя… зная вас, не думаю, что это помешает.

– Правильно не думаете, – усмехнулся он, закрывая машину. – Возьму такси, если что, или услугу «трезвый водитель». Ведите. Хочу посмотреть на место, которое влечет вас в такую ночь.

Марти еще раз покосилась на него, скорчила гримасу и направилась ко входу. Толпа тут же начала затирать ее, но Рыков появился рядом – и люди, как по колдовству, стали огибать странную пару: худую особу в коже и высокого мрачного типа в старомодном наряде. Может, чуяли, что у каждого под верхней одеждой по кобуре.

– «Бараний клык»? Оригинально, – прокомментировал Рыков, когда они остановились перед деревянной вывеской.

Марти понравилась эта мирная реакция. Зиновий не оценил бы сарказм.

– Еще как. – Она отодвинула черную бархатную портьеру. – Ну… идемте?

В баре было многолюдно, пылало новое приобретение – большой, почти в человеческий рост электрокамин. За столами сидели разношерстные странники, пили темное пиво, хотя кто-то ограничивался кофе. Марти привычно прошла к стойке.

– Доброго вечера, детка. – Зиновий приветливо пожал ее руку своими огромными лапами. – Скучал. Тебе как всегда? Кого привела в этот раз?

– Телохранителя. Отдел нравов, – ответил за Марти Рыков. Он внимательно разглядывал бармена; татуировка на черепе явно его не удивила, да и при виде дробовика он лишь в очередной раз усмехнулся. – Да тут все серьезно, я смотрю. И с выпивкой явный непорядок. Кто крышует?

– А что нас крышевать? – довольно оскалился Радонский. – Сами с усами. Виски?

– Будем-будем, – улыбнулась Марти, устраиваясь на высоком стуле и закидывая ногу на ногу. – А тебе не интересно узнать, где Крыси?

– Он забегал, говорил, что валит на год, прощался. – Бармен шмыгнул носом. – Подарил мне именную флягу и отличные сигары. – Он вынул из кармана грязную тряпку и сделал вид, что вытирает глаза. – Хороший парень! Буду скучать!

– Скотина, – искренне возразила Мартина. – Мог все же собрать нас.

– Видимо, не успел, – отозвался Зиновий. – Да и долгие проводы… – Он трубно высморкался. Продолжение было ясно и отвечало истине. Два стакана с алкоголем и льдом появились как по щелчку; Марти едва заметила, чтобы Зиновий куда-то отходил, а он уже возобновил разговор: – Итак, ты считаешь, прокурорский – наилучшая замена?

Рыков, равнодушно слушавший их треп, посмотрел Зиновию в глаза. Марти подметила пару молний в этой переглядке, подметила и другое: плотное, необычное, грязно-землистое поле бармена вдруг немного от него… отщепилось, потянулось навстречу чужой свинцовой лазури, сегодня довольно яркой. Тронуло. И отпрянуло, как пес. А вот на лице Зиновия ничего не изменилось, не повел бровью и Рыков, лишь задал вопрос:

– Как узнал?

– Я ж просто дьявол, – осклабившись, пошутил Зиновий и принялся разливать виски. – У вас, гражданин начальник, на морде написано. Да и машина…

Рыков засмеялся. Марти слушала и умилялась. Хитрая жопа Зиновий, умеет нравиться даже таким мудакам. Вот бы научил так же.

– Машину-то когда успел увидеть? – Рыков прищурился, стуча по стойке пальцами.

– Не видел я, – хмыкнул Зиновий. – Забегал приятель, сообщить, что моя детка, – он подмигнул Марти, потягивающей виски, – вышла из чьей-то шикарной тачки.

Зиновия позвали, он откочевал к другому концу стойки доливать пиво. Рыков сделал глоток из стакана и опять оглядел помещение.

– Вот, значит, где искать наблюдательных информаторов. Но вы-то что забыли в этом заведении? Притон же, самый настоящий. И блатной, раз разрешают продавать крепкое.

Не стоило признаваться, для Зиновия это была статья: алкоголь несовершеннолетним. Но может, плевал он на статьи, если держит дробовик на стене? Хотя вдруг оружие правда сувенирное? Марти поколебалась и, решив не углубляться в даты и возраста, пояснила:

– Мы здесь с друзьями давно, это первое место, где нам налили. И я сюда всегда прихожу, когда, как там говорят… заедает шестеренки. Как сейчас.

– Что, совсем заело? – с иронией поинтересовался Рыков. – Хотите упиться до… – Его взгляд снова упал на Зиновия, только что вразумившего кулаком одного из шумных посетителей. – Хотя куда упиваться, раз все черти тут?

– Вы уже влюбились, – констатировала Марти. – Да, «Клык» затягивает.

Рыков не ответил. Может, ему даже было нечем крыть.

– К некоторым местам быстро привязываешься, – неожиданно для себя продолжила Марти. – Как мы к L. И к людям… даже если весь такой из себя сильный… сильный.

Губы вдруг задрожали, голова закружилась, и она замолкла. Рыков нахмурился:

– Не замечал подобного за собой. Не привязываюсь.

Да кто бы сомневался, мистер Дохлая Венера.

– Вообще знаешь…те… – Марти сделала приличный глоток виски и навалилась на стойку. – У нас там… в … есть… союзник, можно сказать. Мы его любим, он нас, но у нас все было как-то странно. И вот… я жалею, что я тут, а он… они… Хочу к ним. Нет, не хочу. Вообще я, видимо, просто устала, я же тоже устаю!.. – Она вновь хлебнула из бокала, отставила его и придвинулась к Рыкову вплотную. Она знала, что пожалеет о словах, и все равно сказала: – А вы нет? Вы что, из стали? А что будет, если море вас все же коснется? Снова? Я коснусь?..

«Перестаньте так себя вести. Скажите правду хоть раз. Вы явно не от хорошей жизни колесите ночами на машине, слушаете Марлен Дитрих и пользуетесь таким одеколоном, хотя это ведь не одеколон, да?» Но Рыков даже не соизволил ответить, да и вид у него в течение всей этой тирады был отсутствующий. А когда Марти замолчала, он развернулся на стуле и лениво обратился к Зиновию:

– Минеральной воды, пожалуйста.

На широком лице отразилось легкое недоумение, но вскоре Зиновий поставил рядом еще стакан. Марти играла отворотом пальто Рыкова, время от времени дотрагиваясь пальцами до его шеи и продолжая болтать. Шрамы, шрамы… на коже они ощущались стежками. Ноздри щекотал запах: морской одеколон и курево, не самое дешевое. И все это, пожалуй, умиротворяло. Марти больше не вслушивалась в собственный голос и уже не думала. Она слышала себя как со стороны:

– В вас что-то есть. Так обычно говорят про женщин: «В вас есть загадка». Вы не женщина, но… но…

– Браво-браво. А в вас достаточно придури, мы квиты.

Рыков взял стакан и выплеснул минералку ей в лицо. Несколько посетителей, сидевших здесь же, мигом замолчали и ловко, бочком, начали пятиться к дальним столам. Завсегдатаи знали Марти достаточно. Опасались драки. Сам Зиновий, прежде чем застыть столбом, слишком громко поставил бутылку с вермутом на деревянную поверхность. Это был единственный звук на весь бар.

Тишина вдарила Марти по вискам. Она успела заметить: в первые секунды Рыков напрягся, не сразу принял привычный вид Статуи Командора. Возможно, он ожидал, что Зиновий вступится за свою знакомую, но тот – скотина – лишь наблюдал с ухмылкой.

Даже не забыл попросить воды. Мог полить и виски, но пожалел растрачивать хорошее пойло на какую-то там меня. Поступок, достойный его, и достаточно мягкий намек, что спектакль пора прекращать. И он был прав: пора. Но я хотела закончить по-своему. Хотя даже не понимала, зачем начала.

Марти некоторое время сидела неподвижно, глядя на Рыкова и выжидая момент. Наконец трезвым и очень грустным голосом она поинтересовалась:

– Правда считаете, что я окосела от полбокала виски? Уже и пошутить нельзя.

И она, вздохнув, откинула мокрую челку. Жест послужил сигналом: вылезайте из укрытий, перестрелка и поножовщина отменяются. Пространство снова заполнил гомон. Зиновий удалился в угол бара и заговорил с какими-то иностранками, многозначительно дергая густым кустом почти сросшихся бровей.

– А папа хоть знает, как вы шутите черт знает с кем? – Рыков вытащил сигареты.

– Да что вы все «папа», «папа»? – Марти выудила одну из его пачки. – Мой папа все знает. Не было бы меня на местах преступления, если бы он правда так уж не хотел. И… «черт знает с кем»? Круто вы о себе.

– Какого вы вообще лезете? – Он достал зажигалку и помог ей прикурить, потом закурил сам. – Понимаю, друг. Понимаю, месть. Но это безнадежно, висяк. Кровавый бессмысленный висяк. Я уже сам жалею, что согласился, что тяну это и только получаю по роже от начальства, что срываю злость на Левицком и вашей девчонке, что…

Марти придвинула бокал ближе и уставилась в него, гоняя соломинкой лед. Кубики стукались об стенки, плаксиво звенели. Звон был хрустальный, очень-очень хрупкий. Как чужая жизнь.

– Ни в чем, – вызывающе бросила она. – Хочется. Вот и лезу. Может, вообще жить надоело, вот и лезу! – Она весело посмотрела на Рыкова. – И теперь сама, одна снова сунусь. Никто не остановит! Может, это вообще я виновата? В чем-то, чего не знаю?

Больше она не дразнилась, не кривлялась. Она точно знала: сунется. С тем, что сводило ее с ума, надо было покончить. С тем, кто сводил ее с ума, надо было разобраться. Он нарезал сужающиеся круги вокруг их с Асей и Сашей общей маленькой жизни. Пора было что-то решить. Нет, надо было сразу. В сентябре.

– Остановлю. Я. Лучше бы вы катились подальше со своим дружком и вашими… домыслами.

Марти вздрогнула. Рыков стряхнул пепел от сигареты в пустой бокал. Он опять смотрел злобно и надменно, или так казалось – воплощение стальной уверенности, той самой, к которой так стремилась Ника и которая часто приводила в отчаяние Марти. Высокомерие, от которого сводило зубы. Непробиваемое, фатальное высокомерие, совсем как… да, пришло время не только вспомнить пятерку из зачетки, но и извлечь ее на свет. Еще один долбаный Свидригайлов-Карамазов. Который уверен, что прячется достаточно хорошо. Как же Марти устала.

– Зиновий, дай водички, пожалуйста, в горле свербит, – буднично попросила она.

Радонский слишком хорошо ее знал. А может, она просто была предсказуемой. Во всяком случае, просьба привела его в сомнение:

– Ты уверена?

– Уверена-уверена, – широко улыбнулась Марти. – Свербит.

Зиновий быстро поставил перед ней воду. Марти задумчиво повертела стакан в руках, а затем выплеснула часть содержимого Рыкову на голову – быстро и метко, так, что он успел перехватить ее запястье, только когда минералка уже стекала по его лицу.

– Вечер томный, да? – Она пошевелила пальцами. – Отпустите, вы заслужили это больше, чем я. Вы меня неправильно воспринимали. Лучше улыбнитесь и возьмите это.

– Вы…

Он осекся. Марти извлекла из кармана куртки платок и протянула ему, напомнив:

– Зиновий все равно не позволит меня убить. Не рычите, господин Р-рыков.

– Не позволю, – угрожающе пообещал Радонский, забирая стаканы у них обоих. – И вообще рановато водные процедуры открывать. Выпейте лучше еще за счет заведения.

Новые бокалы с алкоголем и звонкими льдинками появились на стойке.

– Отличный виски, – небрежно похвалил Рыков. – Не паленый.

– Польщен, гражданин начальник, – фыркнул Зиновий и без паузы заорал: – Так, а ну пошел вон, ублюдок, чтобы я тебя до среды не видел! Ты меры не знаешь!

Вопль был адресован какому-то почти заползающему в помещение мужчине. Бармен вышел из-за стойки и вразвалку направился к посетителю. Марти проводила его взглядом.

– Чертовски хорошо, да? Бдит, заботится, кого попало не искушает. Если и дьявол, то очень разборчивый!

Рыков красноречиво промолчал, но рот все-таки дернулся в улыбке. Марти отодвинулась и положила подбородок на стойку. Снова становилось грустно, острить, эпатировать и пикироваться дальше не хотелось. Рыков уже даже не бесил. Может, потому что принял местные правила игры и как-то расслабился, даже чуть расправил плечи.

– Что вы думаете насчет белой половины доски? – помедлив, спросила Марти то, о чем раз за разом начинала думать и с чего почему-то раз за разом соскакивала. Точно чувствовала: стул не обычный, а электрический.

– Что? – Рыков даже вздрогнул. – Белой?..

– Подумайте сами. – Марти всмотрелась ему в глаза. – Черные шахматы есть. Где белые? Партию не сыграть с половиной фигур и без противника.

Рыков потер лоб. Мысль его определенно заинтересовала.

– Ну, некоторые играют сами с собой. Взять тех же гроссмейстеров, они могут провести что угодно: хоть сеанс одновременной игры с несколькими партнерами, хоть партию вообще без. В свое время я сам занимался. И меня просто до колик восхищает сцена турнира в Нью-Васюках из «Двенадцати стульев», помните?

Кивнув, Марти с интересом на него поглядела: какие детали биографии. Возможно, у нее на лице отразилось что-то в духе «Я думала, вы идиот и не знаете, с какого боку открывается книжка», потому что Рыков вдруг понурил голову и стал тереть виски. Даже глаза закрыл ненадолго, а потом и нахмурился.

– Что-то случилось? – спросила Марти, и льдистые глаза снова посмотрели на нее.

– Нет, что вы. – Прозвучало совсем тускло. – Немного… зазвенело в ушах. Это бывает. Просто довольно непредсказуемо.

Марти прикоснулась к руке Рыкова, решив проверить его пульс: вид стал какой-то правда неважный, Лева иногда похоже загибался от гипертонии. Но тут же она пугливо отдернулась. Ее будто ударило током или…

Тогда, Макс, я решила, что поехала окончательно. У меня, мать твою, были видения. Какие-то жуткие видения штормов, орущего ворона и милого юноши в джинсовке, перед которым Рыков лежал то ли мертвым, то ли спящим на палубе корабля. Потом и вовсе – калейдоскопное панно. Много вращающихся фрагментов: дорожная шахматная доска и пионерский галстук, русский город у моря и томик Ильфа и Петрова; что-то вроде крейсера и милицейский уазик; пирог со смородиной; белая фигурка-болонка, пистолет Макарова, танки, чье-то личное дело, Алеф – только помоложе, более улыбчивый и выбритый. И еще много всего, от чего у меня тоже зазвенело в ушах.

А пульс Рыкова еле-еле бился.

– Про игру без противника, – Марти с усилием вернулась в реальность. – Это глупо. Если не брать гроссмейстеров и шоуменов, так играют только психи.

Она ждала, что с ней заспорят чисто из принципа, но Рыков только вздохнул:

– Согласен. Чертово дело. Да еще из-за француза огромные проблемы.

Дипломат. Лежал навзничь, прикрывая лицо ладонью, будто нежился на солнце, и в то же время оно страшно ему мешало. Марти помнила эту картинку. И несколько других.

– Хотите, расскажу, почему он оказался в списке жертв? – Она выпрямилась, подняла взгляд. – Почему наш маньяк его забрал?

– Что-то на тему прошлых жизней? – уточнил Рыков. Ему явно полегчало, раз он сумел сказать это тоном «О, опять вы принесли мне говно на лопате, как чудесно!»

– Как вы догадались! – умилилась Марти. – Так что, послушаете? Учитывая, что мы все равно болтаемся в тупике вот уже пару месяцев?

– Давайте. – Он закурил новую сигарету и привалился к стойке. – Что выдумали?

Марти опять подалась к нему ближе и понизила голос.

– Наш консул, – жестом она отказалась от предложенной сигареты, – в конкистадорские времена искал сокровища и был в числе тех, кто обнаружил цивилизации в Южной Америке. Он нашел подземный город, полный богатств: золотые колонны, серебряные лестницы, изумруды, украшающие шпили похлеще, чем у Волкова в книгах… знаете легенду об Эльдорадо? Сокровища той страны не сравнятся с теми, что нашел наш мертвый друг. Богатства, конечно же, захотели вывезти.

– А жители заартачились, и он их поубивал? – предположил Рыков. – А давайте ваши байки будут меньше похожи на кино?

Марти закусила губу. Если бы было так просто.

Я ведь видела: Эрнандо Андагойя, предводитель конкистадоров, полюбил те места, но более всего – не сверкающие чертоги, а особые храмовые площадки. Они прятались в ущельях, но пестрели зеленью и выводили на воздух. Жителям подземелий не хватало света. В определенные дни они шли туда, ложились на камни, смотрели в небо и молились. Они думали, что говорят так с богами. У них, к слову, были интересные боги, например, они верили: солнце светит, потому что это лик прокаженного юноши, бросившегося ради своего народа в костер. Знали бы они, что много веков спустя этот юноша переродился в Иерусалиме, надел корону и бросился уже в иное пламя…

Андагойя, конечно, веровал в иного бога. Но когда впервые он попал в подземный город еще желанным гостем, когда задержался там и начал сходить с ума от темноты, местные привели его, умирающего, на храмовую площадку; в одно из обнесенных скалами, но открытых небу и солнцу зеленых святилищ. Там он лег на прогретые камни, прикрыл глаза рукой. Там свет заполнил его, и он услышал чужих богов. Он в очередной раз убедился, как туземцы добры. Ведь их святилища были тайными, туда не пускали чужаков. Эти святилища… они же были единственными выходами из города в случае опасности.

Соратники настаивали: сокровища надо забрать, дикари все равно не знают их ценности. Андагойя возразил: не зная цены золота и камней, индейцы создают из них реликвии для своих божеств и дорожат ими. Он попытался решить все мирно, договориться об обмене, но получил тот ответ, которого ждал. Никто не позволил бы вынести из пещеры золотую фигуру Прокаженного Божества, и сверкающие сапфирами перстни Богини Природы, и все то, чего так жаждали белые люди. Жрецы не злились. Они падали Андагойе в ноги и плакали, говоря: город обрушится без защиты священных предметов. Андагойя уступил и объявил своим, что экспедиция уходит.

Андагойя правда ушел бы, чтобы найти на обмен что-то, за что дикари отдадут реликвии. Ушел бы, чтобы вернуться с миссионерами, обратить чужой народ в христианство и забрать потерявшее святость золото. Ушел бы, чтобы, в конце концов, Корона прислала кого-то другого грабить город, ведь, чтобы защищать их, он был слишком малодушным. Но сложилось иначе.

В ночь перед отбытием священник, что был с конкистадорами, видел сон – по крайней мере, так он поведал, разбудив экспедицию. Сон был страшен, ведь там Христос бился с воином – прокаженным юношей с сияющим ликом. Был тот юноша смугл, носил туземную одежду. Кровавым был бой, настолько, что священник увидел и Святую Деву. Та плакала в стороне, глядя, как дикарь наносит рану за раной ее сыну.

Люди испугались. Многие и так не желали отбывать с пустыми руками. Многие невзлюбили сильных мудрых дикарей. «Город надо разрушить», – увещевали люди, а Андагойя не знал. Его потрясли слова о знамении; он не мог даже подумать, что священник лжет, и когда люди повалили валом, когда вооружились и устремились к городу, он не решился остановить их.

Он плакал потом, этот человек. Когда своды начали рушиться. Когда люди заметались, пытаясь хотя бы детей вывести через храмовые площадки. Когда понял: священник, от которого у Андагойи не было тайн, рассказал солдатам, где тайные выходы. Выходы завалили. Обвалился и главный. Никто не выбрался, ни дикари, ни белые. И ныне те набитые золотом и изумрудами чертоги – лишь груда камня. Наверное, Андагойя многое осознавал, умирая в руинах. Наверное, сон о Христе, даже если сон не был фантазией священника, выдуманной, чтобы посеять смуту, имел другой смысл. Во всяком случае, я его вижу. Две цивилизации – белая и чужеземная – встретились. Они сошлись в поединке за свои ценности и веру. Неизвестно, кто победит. Но для обеих бойня будет кровавой. Так нужна ли она?

Рыков довольно долго молчал – казалось, подбирал наиболее обидное оскорбление. Но вместо этого он, опять туша окурок, задумчиво спросил:

– В новой жизни испанец стал французом? И пошел, по сути, заниматься опять дружбой народов?

– Было бы логично, разве нет?

– Какая же ересь. – Рыков вздохнул. – Хотя, если бы маньяк думал, как вы, он несомненно счел бы это хорошей причиной расчленить человека, тут Левицкий прав. Жаль, убийцей не можете быть вы или кто-то из ваших друзей с бурной фантазией.

– А может, могу? – усмехнулась Марти. – Я была развитым ребенком.

Но Рыков эту теорию даже не рассматривал, отмел широким взмахом ладони.

– Не можете. Одно из убийств – почти двадцатилетней давности – произошло в Штатах. Пешка, жертва – псих, который сидел за убийство девяти детей, которых он «отправлял к ангелам». Его убили в одиночной палате, камеры ничего не зафиксировали. Парня разорвали так же, как остальных. И оставили фигурку.

– Значит… их тринадцать?

– Тринадцать. И вас я посадить не смогу.

Она рассмеялась бы в ответ, но уже не могла смеяться. Она не отвечала, постепенно собираясь. Прямо сейчас, на числе «тринадцать», она вдруг поняла: больше молчать нельзя. Смутные мысли, пробудившиеся на экзамене, окончательно вгрызлись в рассудок, и чем крепче вонзались невидимые зубы, тем яснее Марти понимала: на самом деле мысли появились раньше. Намного раньше. Прямо там, в L., а потом…

– Ау? – Рыков, перестав похохатывать, склонился к ней. – Марина? Марти?..

Она все так же молча, кусая губы, посмотрела в его глаза. Шрамы, слово «Вечно…» и небьющееся сердце под тканью пальто. Вялый пульс, странный запах и калейдоскоп обрывочных воспоминаний, слишком… утрированных, чтобы быть правдой. А еще она вспоминала Никину странную запись, разговор с Алефом и уже его слова, слова сыщика, к которому стоило, просто необходимо было прислушаться раньше.

«Его будто вклеили. Вклеили в мою жизнь». Или вшили грубыми белыми стежками?

Настало время припереть его к стенке. Время понять, кто здесь действительно спятил, и время бежать – если Марти права. Рыков позвал ее снова. Протянув руку, она медленно провела по его щеке, просто чтобы убедиться: хотя бы плоть настоящая.

– Что? – переспросил он, но пока не отстранился.

– А знаете, – голос дрогнул, но она его обуздала, – знаете, кого я убила бы следующим, если бы была этим маньяком? Повернутым на прошлых жизнях.

Он вздрогнул, теперь сразу отпрянув, будто его ударили током. Нахмурился:

– Что за глупые шутки? Вам-то откуда знать?

– Шутки… а ведь вы сами уже все сказали. Давно сказали. Страшно?

Марти взяла его ладонь в свою. Продавила ногтем линию жизни – ровную, без разрывов, не внушающую никаких опасений, так не сочетающуюся с одним-единственным браслетом жизни. Браслетом того, кого, похоже, вписали в нее, но на самом деле не дали ее прожить, а только… только… В голове зашумело. Предупреждающе. Но пути назад не было.

Интересно, на что это похоже – когда у тебя вроде как есть прошлое? Есть дом, мама и папа; первая любовь и первая школьная двойка; пять-шесть смененных работ и нелюбимый начальник; друг-враг, которому ты то даришь фарфоровых песиков, то устраиваешь служебные проверки; любимые книги и спорт; предпочтения в алкоголе, брендах и сексе… но на деле всего этого нет. Все это – кино, которое тебе показали; возможно, даже дали сыграть главную роль; возможно, в никому не видимом павильоне фильм снимался те самые тридцать восемь, как тридцать восемь попугаев, лет. Но это все еще просто кино. Его вкусы, запахи, ощущения, шрамы – просто спецэффекты. А на тебе – слой грима толще, чем пласт земли, скрывающий твою могилу. Так каково это? Каково?

– Так что, догадываетесь? – было невыносимо вообще открывать рот.

– Кого же? – Он все еще, казалось, недоумевал.

– Вас, – просто сказала Марти. – Человека, ненавидящего море и корабли. Человека, испортившего мне и моим друзьям столько нервов. Человека, появившегося неожиданно и из ниоткуда. Проклятого капитана Хендрика Ван дер Деккена.

Макс, он знал. Понимаешь? Знал. Видимо, стежки разошлись в какой-то момент. Говоря эти слова, я подумать не могла, что он… знал. Я ждала ругани, насмешек, вопросов, воды, снова выплеснутой в лицо, – чего угодно. Но нет. Он посмотрел на меня спокойно и скорбно. А потом кивнул и сказал:

– Не стоило давать вам руку. Вы же… правда умная. И ведьма.

Марти молчала. Ее тошнило. Казалось, сейчас вырвет, вывернет прямо на стойку или на него. А он все говорил, будто что-то в нем наконец треснуло:

– Мне сказали, что я забуду и у меня будет другая жизнь. Так и было, но постепенно я вспомнил; начал, когда понял, что не знаю мелочи: какие любимые цветы у моей – не моей – мамы. Тогда я посмеялся, решив, что заработался, но этих мелочей ловилось все больше. Даже шахматы… – опять он потер виски. – Марина, я в последний раз играл в шахматы со своим старпомом, когда весь мир воевал с Наполеоном. И не читал никаких Ильфа и Петрова, точнее, я взял перечитать месяц назад с мыслью «Молодость вспомню», но понял, что прочел впервые. О господи, Марина… – Он запустил пальцы в волосы и покачнулся. – Воспоминания… ложные… все? Хоть что-то настоящее есть? Или только последние полгода, в которые я правда был тут? – Он посмотрел на нее сквозь пальцы, замученно, как громадный волк, которого тычут острыми палками. – Марина, я ходил обедать с коллегами, которые вспоминали наш круиз по Нилу трехлетней давности. Я… мне вчера написали из собачьего приюта, благодаря за пять лет регулярных пожертвований. Мне строит глазки бывшая однокурсница, которая недавно перевелась к нам из МВД. Марина… – Он отвел руки от лица; казалось, он сейчас схватит ее за плечи и начнет трясти, но нет. – Марина… получается, моим первым настоящим были вы? Там, у мола? Я ведь вспомнил, не сразу, но да, долго гадал, как попал в L.; решил, что вышло как в «Иронии судьбы» или вроде того, после корпоратива. Марина, за что? Зачем?..

Марти молчала, потому что не знала, как тут помогают. Зато ей вспоминался Обливиэйт, заклинание из «Гарри Поттера», – наверное, оно действовало примерно так же. Вот только там ложные воспоминания накладывались поверх правдивых, а здесь ложь просто легла на пустоту; образовала слой тонких цветных стеклышек, но вдарь по ним кулаком – распадутся.

– И жизнь, – пробормотал Рыков. – Все та же. Просто матросы с иными лицами. И появилась на палубе девушка. Вы. – Его улыбка стала вдруг почти нежной, тревожной. – Слушайте. Прыгайте-ка за борт, пока не поздно. А то я и вас куда-то утащу.

Марти и самой захотелось отстраниться, когда он подался к ней, но она как окаменела. Окаменела, и они смотрели друг на друга, смотрели, смотрели, не отводя глаз.

Страшно стало не сразу. Марти была скорее какой-то околдованной, плохо соображала. Это потом острые слова нашли ее, не врезались, а вонзились в рассудок пилой. Слова, прошептанные знакомым насмешливым голосом.

Спасибо, моя Лидс! А теперь скажи «Битлджюс, Битлджюс, Битлджюс!»

– Марти?

Рыков не касался ее, только по-прежнему вглядывался. Наверное, думал, что сейчас заорет, убежит или велит Зиновию вызывать дурку. А Марти подумала: вот бы он шутил. Вот бы просто подыгрывал, чтобы потом оскорбить, как обычно. Вот бы. Вот бы. Вот бы. Тогда он был бы в безопасности, потому что тогда оказалось бы, что она ошиблась. Но он не подыгрывал. А Марти не ошиблась. У Зиновия в динамиках заиграло:

Shake, shake, shake, Senora,

Shake your body line…

Пьяные клиенты заворчали: латинос била по их размякшим мозгам.

Первая мысль, Макс, была – срочно уходить. Вторая: чушь, такую ошибку делают во всех ужастиках, и к концу в живых не остается ни одного героя. Нет, уходить нельзя. Здесь людно, дежурит милиция, освещен каждый коридор. Маньяк не нападет там, где куча народу, где Зиновий, дробовик и выпивохи с крепкими кулаками. Даже если маньяк – демон.

Я молодец. Но я забыла о том, что не все герои ужастиков разбегаются сразу. Некоторые пытаются быть умными, просто у них не получается. Я – такая. Одна из тех бессчетных героинь, у которых ничего не вышло.

– Знаете, – все-таки выдавила Мартина. – Ваша история…

– Напугала вас до печенок? – предположил Рыков все с той же каменно-нежной усмешкой. – У нее много редакций. Например, где я убиваю возлюбленную. Или где бросаю в беде тонущий корабль. Я чертовски популярен.

– Нет. – Сказать это оказалось удивительно легко. – Я никогда вас не боялась. И никогда не верила в другие редакции.

Он не смог скрыть удивления, даже подался еще ближе. Марти, выдохнув, тихо продолжила:

– У каждой жизни, легендарной или нет, много редакций. Но я чувствую, какая настоящая. Та, где вы просто шли вперед и не хотели сдаваться. Та, где…

– Где из-за гордости потерял людей, которые были со мной, – кивнул он. – Да, Марти. Именно так. Мне хотелось в те земли. Проложить путь. Назвать его своим именем. Возможно, и завоевать, создать что-то вроде Тортуги.

– Вы все равно всегда казались мне удивительным человеком.

– В самую худшую сторону.

Марти невольно усмехнулась:

– Может быть. Но проклятия вы не заслужили. Если ваши ошибки считать такими страшными, то вечно скитаться по морям должна половина населения Земли.

Рыков поднял брови, и Марти вдруг поняла, что это выражение его лица – привычное – представляется, стоит зажмуриться. Оно отличалось от обычного – жесткого, сосредоточенно-угрюмого. Исполосованный ветрами человек в такие мгновения пропадал, на его месте появлялся другой. Кто-то, кому дали второй шанс. Кто-то, снова умеющий удивляться и радоваться. И кто-то, кто, возможно, действительно прожил хоть какой-то кусочек новой маленькой жизни – с шахматами и пионерским горном, с Остапом Бендером, Алефом и родителями-профессорами. С девяностыми. Карьерой, дорогими сигаретами и железной верой: все маньяки будут сидеть в тюрьме.

– А вы добрее, чем кажетесь, – медленно произнес он. – Никогда бы не подумал. Слушайте… не расстраивайтесь, когда я сдохну, ладно? Не такая потеря. Я уже нашел того, кому можно передать дело. Жаль, нельзя Левицкого. Но…

Марти выдохнула, снова протянула руку, коснулась щеки Рыкова. Со щеки рука скользнула на шею, оттуда – легла на сердце. Не билось. По-прежнему. Рыков покачал головой. Несколько русых прядей упало на его лоб.

Senora, she's a sensation

The reason for aviation

And fellas, you got to watch it

When she wind up, she bottom,

She go like a rocket!

Песня надрывалась над залом. Кто-то пытался подпевать заплетающимся языком. Марти хотелось зажать уши, но еще больше хотелось ударить Рыкова; невыносимо хотелось, а может, даже впиться ногтями ему в лицо за эту безнадегу, за это бессилие. Хотелось кричать и визжать, чтобы все увидели, чтобы сбежались, чтобы столпились плотным кольцом… Чтобы защитили.

Но она поступила иначе.

– Проклятья, говорите? К черту проклятья. Я – настоящее.

И она, сев вплотную, поцеловала его. Разве не так снимают проклятья?

Он вздрогнул, а потом вдруг судорожно, крепко обнял ее, зарываясь пальцами в волосы. Он больше не был ледяным; наоборот, Марти словно упала в горячую бездну. Запах моря, тяжелый и мертвый, безнадежно мертвый, как мертва была большая часть его памяти, обступил со всех сторон. Сколько же всего он не делал никогда; сколько не делал давно, но целоваться он умел. Кололся щетиной, царапался сухой обветренностью губ, каждым вдохом – забирал часть ее дыхания, отдавая взамен другое. Ей казалось: море из его сердца переливается в ее сердце – пустое. И заполняет. Утонуть бы, спрятаться, но она не успела. Шторм утих. Швырнул их на берег.

– Едем отсюда. Скорее.

Он отстранился и поднялся. В зале уже не играла музыка. И все посетители казались какими-то… осоловелыми? Двигались медленно. Будто под водой. Не пили.

– Нет… – начала было Мартина, но осеклась.

Вид у Рыкова был встревоженный. Он вытащил из кобуры пистолет и схватил Марти за руку. Она ни о чем не спросила, тоже почувствовала: что-то поменялось. Поменялось так, как не менялось еще никогда; как не было ни на одном из мест преступления. Ведь преступление пока не совершилось. Оно только кралось к вокзалу.

Голоса посетителей тоже зазвучали будто сквозь воду. Движение замедлилось, даже идти было тяжело, и все же Марти позволяла Рыкову тащить ее к выходу. Ее гнал самый настоящий животный ужас. Она готовилась и ждала, но оказалась совсем не готова. От мысли, кто надвигается, ее трясло, и невольно она постоянно бросала взгляды на тени от предметов. Такие черные. Такие густые. Шевелящиеся. Свет мигнул лиловым. Раз-два.

Марти окликнули; она обернулась. Зиновий жестом просил ее подойти – наверное, забеспокоился, собирался уточнить, все ли нормально.

– Жду в коридоре, – бросил Рыков и скрылся за портьерой.

Марти вернулась к стойке и, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, заговорила:

– Я в порядке. Что-то нужно?

– Чтобы вы были поразумнее, – негромко ответил бармен и протянул ей желтую бутылку. – А это Серпентинке. Пусть порадуется, совсем она скисла.

В коридоре что-то грохнуло. Радонский поморщился:

– Опять дерутся, уроды. Прибью. Так передашь Асе?

– Спасибо, передам. – Марти развернулась, но Зиновий заговорил снова:

– Тебе правда хочется знать про белую половину доски?

Она удивленно кивнула. Он нахмурился:

– Белые всегда остаются неизвестными. Не ищи их, они сами тебя найдут.

Марти пристально вгляделась в крупное лицо с густыми бровями.

– Что ты имеешь в виду? – Доходило запоздало. – Ты что-то знаешь про дело? Информаторы знают?..

Зиновий мотнул головой.

– Я-то не белый. Мне откуда знать.

Марти невольно усмехнулась: ей даже как-то стало поспокойнее от странной беседы в стиле «Страны чудес». В шутку она пригрозила:

– Ментов натравлю, темнишь. Папу позову.

Зиновий радостно оскалился:

– Ментам рад буду! Давай, клиентов новых не было давно. Рожи все приелись.

Марти засмеялась уже в голос и махнула рукой, повернулась и пошла к выходу. С удивлением отметила: за пару минут все поменялось. В воздухе снова все нормально; никакой тревоги; посетители машут руками, вопят. И музыка – шансон, ничего необычного. «Девушку из маленькой таверны…»

– Прости.

Она обернулась. Зиновий болтал с носильщиком. Марти опять пошла вперед.

Динамики стонали. Тени от предметов потеряли устрашающую глубину. Нормально звучали голоса – пьяные, бодрые. В потолочном окне приветливо сияла луна.

– Я должен был тебя уберечь. Хоть тебя.

В этот раз она не оборачивалась. Просто отодвинула черную бархатную портьеру и наступила в огромную, теплую красную лужу.

Кап. Кап. Кап.

Кровь залила все, даже стены и потолок; неестественно дымилась на тусклых лампах и капала оттуда. Пистолет валялся на полу вместе с так и не выпустившей его рукой, у самой портьеры. Знакомая фигура – точнее, лоскуты и ошметки, которыми она стала, – скорчилась у стены, метрах в трех. Марти выронила бутылку с лимонным ликером. Кровь у ног чавкнула будто болото. Откуда столько? Откуда?..

Неподалеку от Рыкова в крови лежал огромный черный зверь с непропорционально длинным телом. Его агония уже заканчивалась, лишь конвульсивно дергалась задняя лапа. Бешеные глаза слабо блеснули. Ослепительно вспыхнули багровым. Лиловым. Погасли.

Больше в коридоре не было никого.

Мне так страшно, Макс. Мне так жаль, Макс.

Я тебя ненавижу, Макс. Ведь я знаю, кто это сделал.

* * *

Рублик проснулся и потянул носом душный воздух. Была ночь, в доме все крепко спали. Щенок принюхался: кровь. Сильно, сильнее, чем когда-либо, пахло кровью. Поскуливая от страха, Рублик выбрался из коробки и, цокая когтями по паркету, побрел в комнату хозяйки. Там всегда было теплее. Спокойнее. Лучше.

Дверь оказалась приоткрыта, хозяйка лежала на спине. Щенок запрыгнул в кровать и, переступая лапами, устроился у нее под боком. Она застонала. Ей снился кошмар.

– Не хочу… Нет… Марти…

Рублик почувствовал привычную вину. Хозяйка часто видела плохие сны. Из-за него. Так велел Зверь, Тот, Кто незримо повелевал всем в собачьем и волчьем мире почти с самого его сотворения. Но сегодня все изменилось.

– Ты свободен.

Щенок лизнул хозяйке руку и заснул. Он знал, что несколько минут назад Зверь умер. Что он больше не нужен Хозяину. А его, Рублика, хозяйка больше не увидит плохих снов. Однажды Рублик наконец вырастет в большого пса. И искупит свою вину.

10.06.2007. Ника

Привет, Макс. Все пишут тебе, вот и я пишу. Кому еще? Вроде мы были не такими девочками, чтобы, только нас обидят, бежать к тебе. А сейчас бежим. Больше не к кому. Где бы ты ни был.

Убийство Рыкова не ложится в схему действий маньяка, Макс, да?

Да что я, блядь, несу. Какая схема, нет ее и не было! Я идиотка. Я упустила что-то важное и проиграла, теперь проиграла все, что могла. Вокруг хаос, внутри хаос.

Кто держал дома такую псину, у которой эксперты не смогли даже определить породу? И почему кто-то так просто позволил эту тварь убить? Животное не могло попасть в здание само. И точно не могло вложить в руку мертвого Рыкова шахматную ладью. В руку… в огрызок уцелевшей руки… и вот я смотрю, смотрю, вспоминаю, вспоминаю… Вспомнила. Нет. Не так.

Но больше меня не обмануть.

С бумагами высокий лысый эксперт отдал Нике и Алефу пластиковый пакет с пулей. Вид у криминалиста был крайне озадаченный, едва ли не возмущенный. Но ничего, даже отдаленно похожего на сожаление, за этим возмущением не читалось.

– Вот скажи-и-ите-ка, – протянул он, – в прокуратуре все тронутые или только Наше Величество Пиздец?

Подействовало не хуже оплеухи: сразу схлынуло тупое болезненное оцепенение, а с ним и отрицание, и отчаяние, и торг. Сколько желчи, сколько старых обид на рыковские претензии и понукания, которые, как теперь-то ясно, были справедливыми. Он же говорил: «Кто знает, а может, вы следующие? Или я?» Он не шутил. Он что-то чувствовал, подозревал; видимо, опыт подсказывал. А теперь вот. Его нет. Ника с трудом проглотила ярость и подняла взгляд, искренне жалея, что не может им убить.

– Что?.. – просипела она, хотя прекрасно все услышала.

Мерзкий мудак. Мразь, мразь, мразь. Хорошо, что этого не слышала Марти; хорошо, что Марти тут нет. Наверное, Ника въебала бы этому типу, плюнув на все, во всяком случае обматерила бы точно. Но Алеф, опережая ее, ровно поинтересовался:

– Вас что-то особенно удивило, Дементий Иннокентьевич? Поделитесь.

Еще и имя такое… хрен запомнишь, хотя сотрудничают не впервые. Конечно, Алеф не поддержал шутку этого клоуна в белом халате, даже формально не улыбнулся. Нику это немного успокоило.

– Соблюдайте профессиональную этику, пожалуйста, – сочла нужным бросить она как можно суше. – Это все-таки наш коллега.

Эксперт уничижительно оглядел ее с головы до пят. «Пигалица», – читалось в водянистых карих глазах. Ника отвернулась, сжимая кулаки. Захлебнуться злостью или зареветь ей не дали только следующие слова, адресованные Алефу.

– Да не то слово, удивило. Пуля-то серебряная и вся в каких-то письменах! Откуда такая взялась? В жизни не видел. Молитвы, что ли? От оборотней?

Ника снова подняла голову. Она видела: Алеф так же крепко, как она сама, сжимает кулаки. Бесится? Нет, вряд ли, что-то скорее беспокоило его, чем выводило. Убирая следственные материалы в сумку, он тихо сказал:

– Кто знает, Дементий Иннокентьевич. Кто знает. Тронутые… не тронутые. Рыков был своеобразным человеком, но ключевое слово все-таки «был». Вам не стыдно?

Эксперт досадливо скривился.

– Какие все стали не-ежные в последнее время, высокомора-альные!

– Стареем, – лаконично отозвался Алеф. Его теплая ладонь легла Нике на плечо и сжала, мягко и успокаивающе. – Ну… идемте. Дела ждут.

Она многое отдала бы за такое прикосновение и такой тон еще недавно. Теперь все это заставило ее только крепко зажмуриться и всхлипнуть. Если мир вокруг рушился, какой смысл был в нежности?

Пуля правда оказалась в письменах на мертвом языке. С ними бились несколько дней, в итоге родили тупой вердикт «чо-то старенькое, из арамейской группы» и посоветовали отдать на растерзание специализированным востоковедам и религиоведам. Если бы жило на свете существо, питающееся загадками, оно уже сдохло бы от переедания. Хотя я все яснее убеждаюсь: Марти права. Мир полон разных монстров. Наверняка есть и пожиратели тайн. Хорошо, что хоть они пока обходят меня стороной.

Куда хуже другое. Только подумаю, что погибнуть могла еще Марти, – сразу трясутся коленки, хочется блевать и плакать. Господи, благослови Зиновия, что ему что-то от нее понадобилось. Что он ее задержал. Я не пережила бы этой смерти. А впрочем… действительно ли Марти спаслась?

Она, не здороваясь, вошла в кабинет – тихая и чужая. За эти несколько дней она еще больше похудела и осунулась; глаза запали и погасли. Волосы, еле расчесанные и немытые, висели патлами. Никакой косметики. Никаких каблуков. Походка мертвеца – обугленного скелета, кем-то по нелепости воскрешенного.

– Привет… всем, ребят, – прошелестел хриплый голос.

Опера отозвались невнятным гулом и почти синхронно опустили глаза. Промолчала даже Медянка, все утро изводившая Нику расспросами в духе: «А че она на похоронах-то так убивалась? Мутили они? А? А? Да ладно, скажи!» Ника вскочила из-за стола, но тут же неловко замерла. Она почти боялась этого скелета, боялась, что сейчас скелет закричит: «Это все ты, ты, ты виновата!» – и будет прав. Но скелет молчал. И Ника, решившись, все же попросила:

– Дай я тебя обниму.

Но Марти только покачала головой, и это Ника тоже поняла и приняла. Села на место, впилась в какую-то подшивку побелевшими пальцами, сжала зубы. Марти слабо, благодарно улыбнулась и, подойдя, наклонилась над столом.

– Как ты? – спросили они одновременно. И обе одновременно отвели глаза.

Ника ничего не знала о том вечере, понятия не имела, что Марти и Рыков забыли в «Бараньем клыке», но спрашивать боялась. Только в рамках протокола: случайно встретились, говорили о деле, пили виски, вроде поладили. Остальное пусть останется достоянием мертвецов. Нике не нужна была та правда, но так или иначе гибель вроде бы незнакомого следователя окончательно уничтожила ее лучшую подругу. Нет, все еще сестру.

Марти вдруг со стоном склонила голову и прижалась лбом к ее лбу. Ника заглянула в бледное заострившееся лицо и прикусила губы. Так они замерли почти на целую минуту. И хотя все, кроме Алефа, были сейчас на местах, никто ничего не вякнул.

– Зачем ты пришла? – наконец выдавила Ника. – Я не вызывала.

Марти выпрямилась. Некоторое время она сосредоточенно рылась в сумочке. Наконец на стол перед Никой лег смятый глянцевый лист.

– Я кое-что нашла. Последнее подтверждение… теории. Возьми, хуже уже не будет.

Лист был из женского журнала, номер двухлетней давности. С верхнего фото красивый мужчина, облокотившись на спинку стула, глядел в кадр. Взгляд был томный, губы пухлые, руки тонкие. Ника взяла страничку. Кажется… она знала это лицо.

– Я не настаиваю, – ровно произнесла Марти. – Но вам лучше об этом знать. Почитай.

Ника пробежала глазами заголовок и поняла, что не ошиблась: она действительно видела это лицо и, конечно же, неоднократно слышала имя. Фред. Фредерик Самойлов. Он давал кому-то интервью.

«…Ф. (смеется): Нет, знаете, я не из тех, кто черпает идеи из сновидений. Я вообще нечасто вижу сны, особенно интересные. Чаще – повседневную ерунду или фантасмагорический бред с зелеными слониками. Хотя знаете, недавно мне кое-что примечательное все же приснились. Могу рассказать.

К.: Поделитесь! Это должно быть что-то выдающееся.

Ф.: Можно сказать и так. Сон напоминал сказку какую-то, в эстетике Гофмана или Геймана. Героем был директор передвижного театра, живший в Средневековье. Да-да, близкая мне профессия, правильно улыбаетесь. Так вот. Тот человек до безумия любил своих актеров, и не зря: играли они как боги. Покоряли как богатеев, так и чернь. В каждом городе, куда бы ни приехал балаганчик, на спектакли валили толпы. Люди пропускали ради них даже службы в церкви. Люди плакали. Смеялись. Бросали к ногам актеров цветы и золото. И никто не знал тайны, страшной тайны. Догадываетесь, о чем я?

К.: Не представляю!

Ф.: На самом деле они были куклами – те актеры. Идеальными, а если по-современному, то… биороботами, наверное. Великолепными машинами, такие даже японцы еще делать не умеют. Правильно ведь, это японцы у нас по роботам умные? Ну неважно. В общем, за то, чтобы создать такие машины – на основе живых людей, заменив им все кости и большую часть внутренностей, – директор заплатил высокую цену: продал душу. Зато актеры его не старели и не болели. Люди восхищались и ими, и самим директором – их хозяином. Балаганчик ездил, ездил, ездил. Из города в город, из страны в страну. Сегодня актеры играют для короля, завтра будут играть для папы, а послезавтра могут и потешить людей после казни разбойника. Вот так вот. Искусство не знает грязных глаз и грязных сердец, а на окровавленные руки ему плевать.

К.: Очень жутко. Но, кажется, это тоже не самое жуткое?

Ф.: Не-ет. Самое жуткое дальше. Однажды – поняв, что актеры правда не стареют, а словно бы становятся только прекраснее с каждой постановкой, – директора заподозрили в колдовстве. Сначала хотели арестовать, но слишком много сановитых людей его любили и защищали. В итоге ночью люди просто сожгли его балаганчик. Все актеры погибли. И он сам бросился в пламя. Там долго еще звучал его крик. Мой крик. Ведь во сне директором был я.

К: Как интересно! Необычный сон, прямо готовый сценарий.

Ф. (смеется): Жаль, жанр пока не мой. Не вытяну. Там же должны быть темы и искусства, и этики, и веры, и средневекового сознания на сломе с Возрождением… На эротике не выехать, хотя эти актеры не лишились чувств и чувственности. Я точно помню, кто из них кого любил, кого любил я… Это была трогательная маленькая семья. Хотя в основе ее и лежал дикий эксперимент в стиле „Головы профессора Доуэля“.

К: А вы бы согласились снимать в картинах не людей, а идеальных кукол?

Ф. М-м-м. Вы меня искушаете? Возможно, это удобно, но в моем жанре естественность на вес золота, а не красота, красота уже приелась, никто в нее не верит. Да и над живыми людьми ради создания механизмов я издеваться бы не стал. Это… неправильно как-то. Я больше скажу: я против роботов также. Говорят, у них нет чувств, один интеллект. Но ведь будут? Судя по Азимову, будут, если обучить? Так зачем приводить в мир еще каких-то существ, чтоб они страдали, если мы и так делаем это с детьми?»

Дальше Самойлов и корреспондентка говорили о другом. Ника отложила статью; что сказать, она не знала. И она задала – неожиданно для самой себя – только один вопрос:

– Как думаешь, он будет собирать и белых?

Марти нахмурилась и покачала головой:

– Боюсь, не он.

– Боишься?

– Боюсь.

Вскоре Марти ушла. Коллеги тоже поредели: кто-то отправился есть, кто-то по делам. Ника уйти не успела; ровно в два в кабинете неожиданно появился Алеф, а с ним – еще более неожиданно – Миро. На плече тот нес здоровенную сумку.

– Привет! – поздоровалась с ним Ника. – Здравствуйте, Александр Федорович!

– Я проверил алиби Арсения Володарского, – не здороваясь, ответил Алеф, – по всем убийствам. Картина получается занятная.

Миро кивнул. Он выглядел бледным и каким-то сонным, глаза словно… туманились? Ну все, еще одного человека доконали уголовщиной. И что вообще он тут забыл? Ника насторожилась. Миро они в курсе расследования держали очень условно, просто чтобы тот убедился: отца потревожили не впустую. А тут Алеф при нем рассказывает, что делал, под кого «копал»… Но сейчас, пожалуй, важнее было другое.

– Вы… верите Марти? – удивилась она. – Про ректора?

– Я хочу сделать хоть что-то, – откликнулся Алеф резко и зло. – Как и ты. Я больше так не могу.

Стало тихо. Ника, сглатывая ком в горле, глянула на Миро. Тот стоял истуканом. Было ощущение, что сумка оттягивает ему плечо, но он ее не снимал.

– Я проверяю все, что можно, – уже спокойнее продолжил Алеф. – Выбора все равно нет. И знаешь, что выяснилось?

– Что?.. – одними губами спросила Ника.

Она ждала бури. Буря грянула.

– У этого типа стопроцентное алиби лишь на Дорохова. Этот тип заказывал цветы в магазине Мининой, он есть в клиентской базе сети. И во французском посольстве бывал, по вопросу студенческого обмена. Работал с ним лично наш убитый. Про то, что он знал Леонову, тебе известно; Флорентийского он звал читать лекцию художникам-графикам; почти не сомневаюсь, что и Нагарин его возил. И да, на какой-то зарубежной премии он познакомился с сестрами Шапиро.

– А еще наши друзья опознали его по фото и сказали, что он был на похоронах отца, – впервые подал голос Миро. Он смотрел вроде на Нику, а вроде мимо. Похоже, принял что-нибудь вроде транквилизаторов, узнав, что…

Что?

Александр Федорович выжидательно молчал, но и Ника тоже. Что сказать? Информация обнуляла многие проблемы, ведь в их мире вопросы мести решались довольно просто: если найдутся малейшие доказательства, прокуратура, взбешенная смертью одного из лучших своих, с превеликой радостью включится. Докопает. Добьет. И все же яростная радость, вспыхнувшая в первые мгновения, удивительно быстро угасла. Ника, сама того не желая, начала делать то, чему Алеф учил ее все эти полгода, – думать.

Нет. Слишком просто, с бухты-барахты размотался клубок, месяцами остававшийся смертельно запутанным. Опыт и интуиция подсказывали: кровавые секреты никогда не открываются вот так, по щелчку. Зато именно так захлопываются ловушки. Но более всего Нике не нравилось, что Алеф злился. Злился и спешил. Злился, пусть даже голос оставался спокойным, а лицо бесстрастным. По сузившимся глазам и подрагивающим пальцам было ясно: он на взводе, настолько, что блестящее мышление выдает ему только подсказки, подтверждающие шаткую версию. Подтверждающие, но правильные ли? И Ника, набравшись решимости, робко начала:

– Но с остальными жертвами он не… американец… ребенок… ваш коллега…

– Если покопаем, и не такое вскроем, наверняка, – заявил Алеф.

Он ее перебил, и перебил грубо, чего тоже никогда не делал. Ника, встревоженная еще сильнее, нахмурилась.

– Я не уверена…

– НЕ УВЕРЕНА?

Теперь он орет? Ника пригляделась. Глаза Алефа наливались кровью. А рядом все такой же статуей стоял Миро, обычно бодрый, слегка – по-доброму – ироничный и способный выдать что-то в духе «Спокойно, Маша, я Дубровский!»

– Алеф… – с дрожью позвала Ника. – Александр Федорович…

Но он уже повернулся к Миро и с ненормальным, злорадным восторгом сообщил:

– А тут у нас, Ник, слабоумие и отвага. Этот приятный молодой человек кое-что для нас украл. И прямо из кабинета Володарского. И очень вовремя.

Хотя бы понизил голос – и на том спасибо. Но Ника все равно вытаращила глаза, а лицо Миро так и осталось каменным. И выглядел он, кстати, плоховато – мятый, с тенями под глазами и небритый. Как странно, они же вроде замутили с Сашкой. Разве общение с ней не должно было вдохнуть в него жизнь?

– Показывай, – велел Алеф.

Миро механически поставил сумку на стол. Механически ее открыл. Механически вытащил коробку, длинную, широкую…

– Ника, – снова раздалось над ухом. – Да что с вами? Открывайте глаза. Мы почти у цели. Скоро это кончится.

И она открыла. Когда только зажмурилась?

На столе темнела старинная шахматная доска.

Черно-белые клетки. Мертвый камень – наверное, мрамор. И почти осязаемый холод, разлившийся вдруг в воздухе. Снова накатила тошнота, такая же, как при мыслях о Марти, и Ника покачнулась. Алеф поддержал ее: руки легли на плечи бережно, но сжались стальными тисками. Нике неожиданно захотелось вырваться.

– Откуда это у вас? – охрипшим голосом спросила она.

– Я же сказал. – И снова непривычное раздражение: «Какая ты тупая!»

– Из кабинета Володарского, – повторил и Миро, посмотрев наконец Нике в глаза. Все больше казалось, что у него жар. – Я проснулся и вспомнил, как ты спрашивала о связях отца. Ты ведь тоже между делом уточняла, не знал ли он ректора. А еще я крал твой блокнот, пока ты выходила. Когда ты меня опрашивала. И тоже видел там его имя. А он никогда мне не нравился. Решил проверить.

Фразы были куцыми, взгляд – тяжелым, хотелось отвернуться. И Ника, сама не понимая, почему умный и безобидный юноша, к которому она, в принципе, привыкла, сейчас так ее пугает, действительно отвернулась – опять посмотрела на Алефа.

– Александр Федорович, вы ведь понимаете, что он вторгся туда без…

Пальцы сдавили ее плечи так, что наверняка оставили на коже следы, но эта боль была, пожалуй, необходима. Только она еще напоминала, что происходящее – не кошмарный сон.

– Да, без постановлений и оснований, – холодно откликнулся Алеф. – Да, это незаконно. И да, я никогда такое не одобрял. Но Володарский уехал, а умный мальчик этим воспользовался. – Алеф кивнул Миро. – Потому что, что бы там ни было, за отцов нужно мстить. Не удивлюсь, если и к скандалу Володарский причастен. О его делах в девяностые много говорят, и в политику он тоже ломился, да только без успеха.

Ничего такого Марти, например, не рассказывала. И вообще обронила странную фразу: что биография Володарского выглядит… как же… шитой белыми нитками. Да, точно. Примерно так же Алеф высказался о биографии Рыкова. Имелось в виду, что фактов много, но все они разрозненны и зачастую противоречат друг другу. Откуда там политика? Там и нефть вроде была, и театр, и меценатство…

– Не бойся, – снова заговорил Миро, и его губы растянулись в странной улыбке. – Я же ученый. Я вскрыл кабинет тихонько и чисто. И даже могу вернуть все назад.

Алеф выпустил Никины плечи, но лучше ей не стало. Заложа руки за спину, он неторопливо прошелся по помещению. Его осанка была очень прямой, голос теперь звучал с привычным, почти сонным спокойствием:

– Так, да, пожалуй. Володарский в командировке, вернется в понедельник, а сейчас мы так же тихо вернем доску. «Найдем» потом. Когда приедем не одни и с ордером. Забирай наши сокровища – и на улицу. Я сейчас приду.

Миро, снова взвалив на плечо сумку, вышел – не обернулся, не попрощался. Алеф задержался. В задумчивости он постукивал пальцами по столу, там, где лежала недавно каменная доска. Ника, хотя догадывалась об ответе, спросила:

– В кабинете были фигурки?

– Нет.

– Никаких?

– Нет.

– Вы правда верите, что он всех убил?

Алеф упорно смотрел куда-то на столешницу.

– Я не знаю, Ник. Я…

Внезапно он дернулся и развернулся всем корпусом, но не к Нике. Его глаза скользнули сначала по Шпендику, потом по Медянке; оба занимались своими документами. Коллеги, словно почувствовали взгляд, почти одновременно вскинулись. Медянка, нервно дернув саму себя за заплетенную косичку, спросила:

– Эй, ты… ты чего, иноходец?

– Выйдите, – попросил Алеф. – Оба. Пожалуйста.

– Да фиг… – начала было она, но Шпендик, выпрямляясь во весь рост, неожиданно осадил ее:

– Ну. Идем покурим.

Коллеги вышли. Ника, по-прежнему тщетно силясь успокоиться, сама подошла к Алефу. Он стоял неподвижно и глядел в пустоту, более осмысленно, чем Миро недавно, но все-таки жутко. Ника робко протянула руки и повторила его недавний жест: накрыла ладонями широкие плечи.

– Что с вами? – прошептала она. – Вы так переживаете. Из-за Рыкова? Из-за Добрынина? Из-за…

Алеф не отступил, не сбросил Никиных рук, но опять опустил голову. Зажмурился – и даже это сделал как-то обессиленно, будто закрывал глаза в последний раз в жизни.

– Алеф! – Ника запнулась.

– Я вижу сны, – наконец ответил неживой голос. – Ник, я вижу повторяющиеся сны. Я никогда ни во что такое не верил, но они сводят меня с ума.

Она будто подавилась воздухом, ладони дрогнули, но Алеф крепко сжал их в своих. Он поднял тяжелые веки, и зеленый мшистый взгляд столкнулся с Никиным. Там по-прежнему читались тоска, гнев и… бессилие.

– Что вам снится? – спросила Ника.

Она уже знала, что ей не понравится ответ.

– Я вижу себя другим человеком. – Губы Алефа сжались. – Вижу рыцарем. Этаким увальнем без страха и упрека, матерым воякой, верно служащим своему королю. Великому королю. Лучшему из всех королей на свете. И очень сожалеющим о том, что когда-то он взял да и перетравил, маленький дурак, собак своего отца.

– Ого, – выдохнула Ника. – Вы, наверное, могли таким быть. Марти…

– А потом мой король предает меня. – Алеф не слушал ее. – Мой мудрый король проливает невинную кровь. Мой мудрый король оказывается вовсе не тем, за кого себя выдавал, он монстр. Я восстаю. Я обвиняю его. И…

– И убиваете его? – Ника не сомневалась, что получит кивок. – Боже.

Глаза Алефа сверкнули, руки дрогнули. Пальцы все еще сжимали Никины, а в какой-то незаметный миг вовсе сплелись с ними крепким болезненным замком. Алеф наклонился. Их с Никой лица были почти вплотную.

– Не я его. Он меня. И… вас. В тех снах вы – моя жена и союзница.

Перехватило дыхание, и невольно она сама крепче впилась в сильные широкие руки. На губах расцвела непрошеная улыбка, которую нужно было срочно прогнать, но не получалось. Ника покраснела, потупилась, но, снова вскинув взгляд на Алефа, поняла, что он не улыбается в ответ, нисколько не смущен и думает совсем о другом.

– Рядом с нашими телами, Ника, – он почти чеканил слова, – были шахматные фигуры. Конечно, я мог переутомиться, конечно, это может быть психоз и маразм, конечно, но… на доске у маньяка как раз не хватает двоих. Короля и королевы.

– Вы думаете…

– Он писал нам письмо, Ника.

– Вы думаете…

– Он знает, кто мы, Ника.

– Вы думаете…

– Марина учится у него, если это он. Возможно, он вас уже нашел. Возможно…

– Прекратите!!!

По мере того как наставник понижал голос, Ника повышала. Последнее слово она уже выкрикнула Алефу в лицо, вырвалась, отпрянула. Ей становилось все хуже и хуже, даже живот скрутило. К глазам подступали слезы – то ли паники, то ли обиды.

– Это чушь, – отрезала Ника. – Это все – точно чушь.

Алеф снова шагнул к ней. Отступать было некуда: Ника уже вжалась лопатками в служебный сейф. Она лишь устало зажмурилась, когда ладони снова поймали ее руки, потянули, прижали к груди.

– Ника, посмотрите на меня. Пожалуйста.

Она с усилием подняла подбородок, Алеф благодарно кивнул. Он будто не замечал, как Ника вся вспыхнула, как закусила губы. Его взгляд стал знакомо сосредоточенным, колючим, деловитым.

– Меня не будет два-три часа, не больше. Пока кто-либо из наших на месте, оставайтесь тут. Если разъедутся, идите в людное место. Людными улицами. Не оставайтесь одна. Дежурного – недостаточно. Повторяю, если кабинет опустеет…

– Он что, может…

– Я не знаю, – отрезал Алеф. – Но я приказываю. Позвоните мне. Я вас заберу. Если я верно помню, вечером у нас с вами…

– Рейд в сомнительные гаражи, – хоть это напоминание как-то заземляло. – Где якобы собираются наркоманы и зарезали вчера девочку-скрипачку.

Алеф кивнул и нервно усмехнулся.

– Полагаю, даже там будет безопаснее. Ну… до встречи.

Он хотел отпустить ее. Ника не разжала рук.

– Алеф, разговоры про то, что в той жизни я была вашей женой…

Он улыбнулся уже спокойнее и, подавшись ближе, вдруг поцеловал Нику в лоб. Ее обдало жаром, потом нестерпимым ознобом. Она в который раз пожалела, что не может, никогда не могла как Марти: схватить за грудки, привлечь к себе, сбить этим напором с ног, вообще, как говорит подруга, засосать в мясо… Она может только стоять. И теряться в догадках, что ей обещают, и обещают ли. Наконец Алеф отступил и отвел взгляд.

– Я не мог утаить: судя по этим снам, вы тоже в опасности. Извините, что я вас смутил. Я ни на что не намекал.

Он быстро вышел. Дверь захлопнулась.

– Жаль, – глухо сказала в пустоту Ника.

Коллеги вскоре разъехались: у нас на жопе редко подолгу сидят, только если повезет погрязнуть в постановлениях. Мне пришлось подчиниться Алефу, поискать себе людное и безопасное место. И вот я здесь, Макс. На нашей площадке, у нашего Дуба. Тут детишки играют. Мамы сидят. Бабульки.

В какой-то момент, Макс, стало так плохо, что я начала читать все записи, с начала. Увидела странное, очень много нестыковок с тем, что я помню. Например, историю про то, как меня – и маленькой, и взрослой – преследовал пес-монстр из шкафа. Или про маму Марти, которая не прокормить нас пыталась в 90-е, шарлатаня как все, а была настоящей ведьмой. Или… сказки какие-то дурацкие, не Сашины и не Асины. Например, про рыцаря и короля, почти точную копию сна Алефа. Я не понимаю, откуда это. И что это. И главное – почему это звучит правдивее моей памяти.

Но что бы ни было правдой, важно одно: мы – настоящие мушкетеры, мы много прошли вместе. И если кто-то среди нас должен быть Арамисом – той злобной, хитрой, но справедливой тварью, в которую он превратился двадцать и десять лет спустя, – что ж, им буду я. Мне есть за что мстить и есть с чем разбираться. Собака-убийца, мультяшный человек из кошмаров, дверца шкафа, рытвины на асфальте, все эти ужасы, которые Мартина видела, когда принимала стимуляторы. Ведь если подумать, цепочка получается. Страшная, но получается. Кто-то зачем-то следил за нами, но убивал других, теперь другие закончились, а мы остались. Логично. Но почему-то я вдруг совсем-совсем успокоилась. Мне не страшно. Не страшно. Я для этого и пошла работать в органы. Алеф подозревает ректора – значит, он прав. И Марти права. Может, поверь я ей раньше, я спасла бы хоть кого-то?

Завтра мы арестуем В. и будем колоть его уже вместе с прокурорскими. Они очень злятся. Они не дадут ему вывернуться и закроют глаза на все, что бы мы ни сделали. Я представляю это – и улыбаюсь, будто у меня день рождения. Малыши на качелях улыбаются со мной, а я думаю о том, что мне больше не придется сжигать окровавленные кроссовки. Я стала той, кем хотела стать. Мне все можно. И мне не стыдно. Я уничтожу зло, Макс.

Что ж, звоню Алефу. Гаражики ждут, гаражики и торчки. А потом я отомщу за тебя, Дэн, и за тебя, Марти. За вашего доктора, учителя, следователя. За всех и каждого. И меня никто, никто не убьет. Слышите?

* * *

Название проекта: «Добавочные поколения».

Дата внеочередного запуска: 06 мая 1985 года (задействовать временные парадоксы и интегрирование в перспективах от 20 до 40 лет; подключить Отдел Памяти).

Ликвидирован: 18 июня 2007 года.

Пометки: служебная необходимость.

Комментарии: по не зависящим от Нас причинам.

Бар «Бараний клык». Тьма

В пустом зале Нейтрино пил «Кровавую Мэри» – с хлюпаньем втягивал через соломинку вязкую багровую дрянь, отдающую дурными предчувствиями. «Без паники», – повторял он себе. Немигающий взгляд, как он надеялся, плескал пустотой, но барабанящие по стойке пальцы точно выдавали нервозность. Он ждал долго. Пока перестанут звенеть осколки бутылок и утихнет грохот мебели. Пока осыплется на пол последнее стекло из потолочного окна. Пока босс опустит руки и обернется.

– Они тебя все равно сделали. На то они и белые, – наконец констатировал Нейтрино, отставляя стакан. – Мы поэтому зло, мы честнее. Плати, только если сволочь, если хороший – иди гуляй. Ты сам так научил. Никаких мучеников, никаких…

Босс кивнул, медленно приблизился и оперся локтями о стойку.

– Ты разрушил свой дом. – Нейтрино выразительно огляделся. – Один из домов. Так, будто…

Босс рассмеялся. На пол с грохотом обрушилась оконная рама.

– Ты просто не видел, как убивается интеллигент, видящий, что на аутодафе сжигают хорошие книги.

– Любовь к книгам не от Верхних? – недоверчиво приподнял бровь Нейтрино. – Разве не вся любовь есть Свет?

На него посмотрела звездная бездна из узких заплывших глаз. Он понял, что, как и всегда, ошибся, и прикусил язык: именно поэтому боссом был не он, а тот, кто снова разгуливал сегодня в нелепом, жирном, старом человечьем теле. В засаленной черной футболке, с татуированными руками и покрытыми тюремными «перстнями» пальцами.

– Не любовь, – отчеканил босс. – Одержимость. Зависимость. Безудержное любопытство, сносящее все препятствия. Так от кого же?

Отвечать было не нужно.

– Как думаешь, сколько до партии? – спросил босс.

– Час, максимум. Валаар не будет больше ждать. – С языка само сорвалось: – Хорошо, что не использовал того мальчишку. Был бы идеальный убийца.

– Останешься? – тон стал вкрадчивым и даже угрожающим.

– Не хочу.

– Такое увидишь не каждый день.

– Знаю. Поэтому… есть идейки.

– Какие?

В голосе босса не было надежды. Нейтрино и не нужно было, чтобы на него надеялись. Плевать, он слишком долго наблюдал, и теперь ему просто хотелось поучаствовать. Сыграть свою обычную роль. И не дать потом, мать их, все замять.

– Хорошие.

Босс кивнул и молча поднял глаза к небу за разрушенным окном. Материл свою остальную семейку, или… что похуже? Нейтрино разумно заключил, что больше с ним говорить не хотят. Мысли босса были далеко. Он ждал других гостей. И Нейтрино не оставалось ничего, кроме как ждать с ним.

Он не был трусом. Но что-то подсказывало: по завершении, независимо от результатов, лучше поскорее убраться подальше.

Небесная почта

Белая королева повязала волосы красной лентой и взлетела в черное небо. Она не любила летать – от этого слишком свистело в ушах, но сейчас ей нужно было спешить, чтобы хотя бы остаться на месте. Белая королева внимательно оглядывалась, а ни одна из падающих с неба звезд, таких же белых, не могла задеть ее даже по крылу. Белая королева улыбалась, но улыбку просто пришили к губам. Красную улыбку.

Мешок Белой королевы становился все легче, осталось всего ничего фигур – а на сердце из тонкого космического льда было все тяжелее. Больше всего хотелось упасть – или, наоборот, помчаться так высоко, чтобы о ней забыли. Но чем выше она поднимется, тем меньше у нее шанс быть забытой. Поэтому она все летела и летела.

Белая королева глубоко вдохнула запах моря, и ей стало печально: у моря были те, на кого с трудом поднималась рука. Они сидели не на балконе с вином, как она надеялась, а в больничной палате, у изувеченного тела, окруженного датчиками и оплетенного трубками. Смотрели и ждали, глаза горели тревогой и надеждой. Они шептались о фэнтези-мире, куда любили убегать, потому что больше бежать было некуда. Белая королева взмахнула сияющей косой на костяной рукояти – и они упали возле койки, под тревожный писк датчиков, которые, точно напуганные грызуны, почуяли чужую. Белая королева замерла и над телом, занеся косу еще раз, но увидела то, что и должна была. Черную ладью. Она пропала из ящика полицейского и снова ждала здесь, разливая тяжелые волны злости. «Убирайся. Убирайся, ты не испортишь игру». Белая королева оставила рядом с мертвецами две белые фигуры, вылетела в окно и помчалась над златоглазым континентом назад, к красной крепости. Ветер свистел. Запах моря исчезал.

В сверкающем дворце Белая королева увидела рыжего ученого – тот, присев на корточки у большой лабораторной клетки, шептался со своими мышами: обещал им долгую и счастливую жизнь, перемежая русские слова с английскими. Белая королева приземлилась, подошла, взмахнула косой – и ученый упал. Кровь попала в клетку, разлилась туда большой лужей из перерубленного горла. Мыши стали пить ее. Пешку на окровавленном полу было почти не видно. Белая королева взлетела снова, подумав, что теперь-то ей снова придется стирать платье. Какая же у нее грязная работа.

Следующими на одной из темных грязных улиц Белая королева увидела двоих – и поняла, что Отдел Судьбы предупрежден хоть насчет чего-то. Черноволосая девушка-оперативник и ее наставник-рыцарь уже лежали мертвые, прошитые очередью из краденого автомата. Люди с пустыми глазами и синюшными руками бесновались вокруг: хихикали, блевали и играли на гитаре. Хотелось махнуть косой и на них, но нет, нельзя. Белая королева бросила еще две белые фигурки рядом – и убралась прочь. В небе стало легче. Платье теперь нужно было отстирывать не только от крови, но и от грязи и рвоты.

Белую королеву ждали на Звездной башне, одной из трех Звездных башен, так не похожих на Звездные башни в иных мирах. Башни были из стекла и бетона, а прятались в уютном парке, в гуще благоухающих люпинов – лиловых, розовых и белых. На Средней башне, на верхней площадке, тоже стояли двое: писательница с зеленой лентой в волосах и околдованный астроном. Она держала его за руку. Он говорил ей о головной боли и о том, что даже произнес имя «Румпельштильцхен», но это не помогло: похоже, он все-таки сделал что-то неправильное, отдавая долг отца. «Ты не виноват», – сказала писательница с зеленой лентой. «Ты не виноват», – повторила Белая королева, взмахнула косой, и башня обрушилась, убив двоих. Белые фигуры потерялись в руинах.

Надо было лететь быстрее – Белая королева чувствовала. Но в темном лесу, возле пруда, она все-таки опустилась на траву отдохнуть, потому что ей осталось самое сложное. У пруда она встретила ведьму – та шла к розоватому огромному дому, а короткая кожаная куртка ее оттопыривалась слева, будто пряча что-то большое и недоброе. «Куда ты идешь, ведьма?» – спросила Белая королева, преградив ей дорогу. «Я иду убивать», – ответила ведьма, улыбнулась, и Белая королева, заметив безумие в ее глазах и гниль на лице, подняла косу. Ведьма упала, скатилась в овраг. Она тоже не могла, не должна была остановить игру. Белая королева вложила белую же фигуру в ее прохладную ладонь и взлетела вновь.

Время, время, время – оно сжималось и взрывалось, а белые звезды все падали вокруг. Белая королева не заметила, как в полете ее обогнала черная птичья тень, огромная, как древние крылатые динозавры, и как устремилась в старенькую серую многоэтажку иным путем. Когда Белая королева влетела в окно, было поздно – принцесса с изуродованной головой стояла над кроватью спящей матери с ножом в дрожащей руке, а ворон, стоя за плечом, шептал: «Удар-рь же. Удар-рь!» Но принцесса все плакала, нож не опускался, и тогда ворон просто схватил ее, забросил на спину и ринулся прочь. «Хватит и так, – твердил он. – И так. Ты никому из них не нужна, зато пригодишься нам». Принцесса могла бы спастись, если бы только она крикнула, Белая королева схватила бы косу и кинулась бы в бой. Но принцесса молчала.

Белая королева приземлилась в квартире, оглядела кровать, оглядела спящую мать с лицом, аккуратно вымазанным душистым кремом. Белая королева отвернулась, прошла в другую комнату, увидела стол и подошла, сама не зная зачем. Там лежала открытая тетрадь. Белая королева посмотрела на первые строчки и с трепетом поняла, что падает в них, да, падает, как, похоже, падал в человеческие вещи хозяин бара «Бараний клык». Ей почти стало страшно, у нее вспотели ладони, но тут кто-то снизу потянул ее за белый плащ с кровавым подбоем и спросил: «Тетенька… а вы кто?» Белая королева обернулась. Малышка с длинными белыми хвостиками стояла рядом в ночной рубашке и, несомненно, видела гостью, хотя вообще-то ее не видел никто. «Я часть твоей судьбы. – Что еще могла сказать Белая королева? – Возьми подарок». Девочка доверчиво взяла белую фигурку. Белая королева занесла косу.

У нее оставался последний, последний, последний, к кому она совсем не хотела лететь. Она сама ругала других себе подобных за любимчиков, что вообще может быть отвратительнее любимчиков у таких созданий? Но факт оставался фактом: Белая королева завела любимчика среди людей, не фаворита, а именно так – любимчика, и именно поэтому теперь она летела неровно, словно падая в воздушные ямы, вдоль серебристой железнодорожной колеи. Под ней стелились реки. Ползли сияющие гусеницы поездов. Она не хотела, чтобы путь кончался.

Белая королева прилетела и постучала в старый викторианский дом. Белой королеве открыл юноша, но не тот, которого она ждала, не светлоглазый джедай, а черноволосый, остроносый демон с розовым зонтом под мышкой. Он, конечно же, увидел ее взгляд. И, конечно же, улыбнулся так, будто знал все, что она чувствовала.

– Нет, Наташа. Так не будет. Ему ты глаза не завяжешь.

Он схватил Белую королеву за руку, втянул в дом и захлопнул дверь.

* * *

«Привет, Макс».

«Мне так страшно, Макс!»

«Я ненавижу тебя, Макс!»

«Макс!»

«Макс!!!»

Все это витало вокруг и звенело в ушах. Я мотал головой в тщетных попытках это вытряхнуть, будто рой цветных бабочек, а-а-а-а! Игнес-фатуи мерцали лиловым так истерично, будто собирались вовсе разлететься.

– Им плохо. Я чувствую! Я не… не должен тут быть!

Я ничего не отвечал Максу. Я видел: уже давно в обугленном небе нет привычных вспышек душ. Стало холодно, это чувствовалось миллионами мурашек и ломотой костей. Лед сковал даже пламя в Расщелине, далеко внизу. При мне оно ни разу еще не замерзало.

Гонни смотрела вдаль, на Город Мертвецов. Я приблизился и крепко взял ее за руку.

– Ненавижу эту белобрысую дрянь. – Голос дрожал. Она говорила о Наташе, это я понял сразу. Но мне пришлось ответить то, что Гонни вряд ли хотела услышать:

– Белая гвардия делает то, что велит Лорд. Ничего более.

– Руби. – Она дернулась. – Так не должно быть! Даже мой босс, он…

Я и сам знал. В Мироздании все повязаны, а мы еще и эмпаты. Мне очень не нравились эмоции, которые испытывало существо, именуемое десятками самых страшных имен. Он не был в ярости, нет. Зло вообще вопреки стереотипам редко злится. Куда чаще оно подобно льду и, может, поэтому редко ошибается в расчетах. Но босс Гонни… нет, он не был спокоен. Гнев пылал в нем. Даже если его расчеты и оправдались.

– Эй, вы! – закричал Макс. – Отпустите меня, мои друзья в беде!

Он стоял у плоского камня и смотрел на призрачный образ той шахматной доски. Фигуры не до конца выстроились, кого-то не хватало. И все же стоящих на клетках можно было легко узнать. Мы приблизились. Макс перевел умоляющий взгляд с меня на Гонни:

– Слушай. Я не говорил, но ты на девушку мою очень похожа. Светленькая… красивая. Добрая. Отпусти, а? Пожалуйста! Она умереть может! Я не знаю, как, но…

У Гонерильи задрожали губы, и я видел это впервые с нашей встречи. Ну же, детка, уступи. Уступи, ведь слуги Лорда вроде меня не могут такого позволить. С тебя будет спросу меньше. Ну же, Гонни. Ну. Пусть этот идиот хотя бы идет и умирает с ними. Пусть он неопределившийся балбес. Пусть вряд ли просто так не стал пешкой, а оказался здесь. Тем более если Хаос скоро рванет, то разницы уже не будет.

Она упрямо сжала кулаки и мотнула головой, а потом сказала:

– Это ты ее такой сделал. А значит, вряд ли ты смог бы ее спасти.

Партия «Армагеддон»[30]

Дебют

Асфальт был весь в черно-белых клетках, но половину квадратной площадки между вокзальными корпусами все еще скрывала тень. На освещенной части выстроились четырнадцать фигур: пешки, два слона, два коня и две ладьи. Не хватало короля и королевы.

Ближе всех стоял Иван Рыков, ладья на королевском фланге. Руки он прятал в карманах, лицо – за воротом пальто. Упрямо склонил голову, противясь невидимому ветру. Взгляд опустел. Казалось, Рыков никого не узнаёт, не узнаёт себя, вообще не понимает, где оказался. Реальность дрожала. И чем дольше Дэн вглядывался, тем яснее видел кого-то другого – в кителе, еще выше, заросшего всклокоченной бородой. Сверкали лишь глаза – льдистые и тоскливые.

– Где я? – кому задавать вопрос, как не прокурорскому следователю, что бы за этим следователем ни скрывалось, кому, если в памяти осталось одно: как домой вломился незнакомый лохматый тип с розовым зонтом, а за ним – перепуганная Наташа, как эти двое ругались до хрипоты, а потом просто схватили Дэна за руки и… провалились сюда? На задний двор Белорусского вокзала.

Рыков не ответил. Только сейчас Дэн увидел широкие черные цепи поперек его груди. Что-то похожее было и у других: у кого кандалы, у кого колодки.

Дэн перевел взгляд, и в горле мгновенно пересохло: через клетку, на месте слона, замер Учитель. Стоял, скрестив на груди руки, понурившись, продрогнув и борясь со сном. Но точно почувствовав взгляд, он повернулся прямо к Дэну, попытался растереть скованные руки.

– Здравствуйте, – прохрипел тот. – Я вернулся. Я пришел. Я…

В глазах не отразилось ни упрека, ни понимания – они глядели сквозь. Учитель упрямо вскинул подбородок и превратился в другого человека, смуглого, кудрявого, одетого в старинную парчу – великолепно синюю и расшитую зигзагами черненого серебра. Он был очень красив, но на месте глаз зияли провалы. Алые капли бежали по скулам и подбородку, падая на рубашку.

– Что происходит? Зиновий?..

Дэн обернулся. Бармен, каким-то образом оказавшийся рядом, молчал. Он тоже глядел на доску, но без удивления – будто тут собрались пьяные завсегдатаи его бара, чтобы поиграть в какую-то изощренную игру.

– Они же умерли! – Дэн шагнул к нему. – Ты видишь? Что все они…

– Займи свое место, – тихо приказал Зиновий.

На лице, которое казалось сейчас еще более зверским, чем обычно, не было привычной улыбки, делавшей его знакомым и нестрашным. Бывший уголовник – вот кто держал бар «Бараний клык». А за что, собственно, он сидел? Дэн понял, что не знает этого, только сейчас. Как понял и другое: Зиновия окружает что-то темное, землистое, какой-то кокон… Марти же говорила. «Слушай, у него такое странное поле! Такого цвета! Ты бы видел!» Видел!..

– Я не понимаю. Что за…

– Белая королевская пешка, встань на клетку. Шевелись. – Слова дышали безумием и одновременно были предельно понятны. Нет, не может быть, так ответ все время маячил рядом? Дэн отшатнулся и принялся тереть глаза.

– Маньяк… Шахматный Маньяк – это ты?!

Он ожидал чего угодно, но точно не хохота. А Зиновий загоготал так, что затрясся круглый живот. Он смеялся, смеялся, смеялся, а глаза становились злее, злее, злее.

– Дэн, иди, – наконец устало, как ребенку, повторил он и указал в темноту, на дальнюю сторону площадки. – Тебе туда. И поскорее.

– Но там ничего нет, – прошептал Дэн, вглядываясь. – Совсем.

– Ошибаешься. – Зиновий явно попытался улыбнуться, хотя получилась гримаса.

– Уйди с дороги. – Дэн сжал кулаки. – Хватит! Я иду в милицию.

Он обогнул бармена и сделал пару быстрых шагов к вокзальному корпусу. Тут же что-то тяжело ткнулось ему в лопатки, щелкнуло, прошептало холодным металлом: «Подумай дважды». Он обернулся. Зиновий не скалился, но в его зрачках играли те же блики, что и на стволе поднятого дробовика.

– Встань на клетку. И поверь… ментов там достаточно. Сам посмотри.

Растаяла тень, и Дэн увидел белые фигуры – пока не все. Король, высокий и будто светящийся, кутался в плащ, скрывший лицо и фигуру. Шипы венка из роз поранили укрытую шелком голову, и ткань окрасилась алыми разводами, ослепительными на снежной белизне. Король стоял недвижно, такой же мраморной скульптурой, как и королева рядом. Дэн узнал ее – белая мантия, алая кайма по краю. Волосы Наташа заплела в косу; коса несколько раз огибала голову надменной тиарой. Взгляд был ясный и совсем пустой. И как Дэн обманулся? Как? Такие девочки не работают в могильных журналах. Не листают чужие скетчбуки. Не воруют вишенки с тортов. Они судят. Бьют. И скорее всего, убивают. Он ее окликнул. Она посмотрела, но тут же отвернулась.

– Прости. Это просто моя работа. Но памятник будет красивый.

Он не успел ответить. Было и нечего.

– Молодой человек?..

Кто-то тихо окликнул его. Дэн узнал Алефа, опера с яркими зелеными глазами. Он занимал место белого королевского слона, против черного двойника. Анатолий Добрынин – молодой мужчина, по-богатырски крепкий, заросший, кудрявый, в серой от времени милицейской форме – мрачно взирал на него с той стороны доски.

– Что происходит? Объясните. Почему вы его не… – Дэн осекся. Он увидел дыры у Алефа в груди, и слово «арестовали» осталось непроизнесенным.

Алеф вынул из кармана сигареты и закурил. Казалось, мир за пределами клетки не интересовал его, он даже чему-то про себя улыбался. На его месте проступал кто-то незнакомый, но Дэн не готов был, не хотел больше смотреть. Он обернулся к Зиновию и опять уперся грудью в ствол дробовика.

– Эй, не бойся. – Миро с места белого коня вдруг подмигнул и вытер ладонью стекающую по виску кровь. – Будет быстро. Намечается крутой эксперимент на тему Кота Шрёдингера. Это когда что-то вроде как есть, а вроде и нет, вроде как живо, а вроде как мертво. Например, наши шансы. Или… глаз моего двойника, гангстера-детектива? Вот уж не думал!

Черным конем действительно был кто-то, похожий на персонажа американской классики, старомодный итальянец с золотым глазным яблоком. Мужчина подкрутил ус. Мертвый глаз заглянул Дэну прямо в сердце, так же, как живые глаза Миро.

– Понимаешь, Дань, – грустно усмехнулся с клетки ферзевого слона ухоженный темноволосый мужчина, его милицейская форма была новой и опрятной, – мою жену, не раз спасавшую меня и моих ребят от следственных бед, околдовали. Обезмажили. Стерли ей память, как в «Людях в черном». Ну вот я и… за нее как бы. Замещаю. Честь семьи, а?

Эти оливковые глаза, эта строгая и одновременно мягкая улыбка, вскинутые руки, готовые на снейповский манер раздавать подзатыльники. Владимир Петрович. Тоже мертвый?.. Дэн сжался. А Лукин только усмехнулся:

– Эй, малыш. Отставить круглые глаза.

– Надо спасти Аську, Дань! – выпалила Лина Железнякова. Она, замерев на месте пешки, прижимала к груди черного щенка. – Я же… тоже за нее тут. Но она не виновата. Она добрая. – Девочка ткнулась носом в загривок щенка. – Всегда была. И… он тоже! Кто бы не разозлился, если бы у него убили маму, а его кинули в колодец?

Против нее на месте черной пешки стоял красивый мальчик в лохмотьях и держал на руках жирную уродливую крысу, всю в розово-черных болячках. Лина улыбнулась – это была та самая погибающая с возрастом улыбка «Давай играть вместе!» Мальчик покраснел, оскалился и… зарычал. Лина тут же перестроилась и скорчила ему рожу.

– Черт возьми, даже я согласился поучаствовать, хотя у меня в школе ремонт! – прогудел знакомый бас. – Ну же. Иди к нам, ты, менагер по впариванию кисточек!

Анатолий Викторович в обычной своей гимнастерке стоял навытяжку, в роли ладьи, а напротив его двойник, эсэсовец лет сорока, мерил шагами тесную для него клетку. Директор показал ему кулак, но тут же, увидев, как за немцем проступает рыжий усталый врач, со смущенным кряхтением сунул руки за спину. Вторая белая ладья – высокий, гривастый, тоже рыжий мужчина в лабораторном халате, накинутом поверх делового костюма, – осуждающе и насмешливо покачал головой, цедя сквозь зубы: «Солдатня…» Сизиф. А Левы нет. Подкатил тошнотный ужас: и Левиного отца… убили? и директора? Но неожиданно Сизиф заметил его и отсалютовал, вполне бодро и живо, блеснув в темном воздухе золотым кольцом. После чего странным понимающим взглядом уставился на черную пешку напротив. Дэн не знал этого человека. Но знал. Что за союз рыжих – еще один очень хорошо одетый мужчина с огненными в красноту волосами, с вытянутым приятным лицом и живым взглядом голубых глаз. Единственный среди черных – без следов крови, остальных уродовали либо огромные укушенные раны, либо хотя бы ссадины. Зато черная цепь, вся украшенная уродливыми звездами, отягощала шею мужчины и венчалась ядром у ног, заставляя сутулить худые плечи. Дмитрий Штольц. Политик, построивший убежище для Сашки… для Сашки, где бы она ни была.

– Страшно, а? – снова Дэн поймал взгляд Сизифа. – Да, и меня жуть берет. Но мы с ними со всеми разберемся и всем вправим мозги. – Он чуть ощерился в улыбке. – Девяностые пережили? И это переживем.

– Дэн, – донесся до него знакомый голос. – Он прав. И пора заканчивать.

Марти прошла мимо, коснувшись его плеча, и остановилась против Штольца и Рыкова. Она словно была вся изломана и гнила заживо, на ее тело там и тут налипли листва и мох. Штольц быстро потупил глаза, он вообще держался так, будто ему мучительно стыдно тут находиться, а Рыков, наоборот, жадно уставился на Марти. Подруга приподняла поломанную руку. Помахала с привычным кокетством. И закрыла разбитое лицо.

Прошла Ника с такими же ранами, как у Алефа, и встала пешкой перед ним. Она остановилась против Ольги и Татьяны Шапиро; певицы переглянулись и сжали руки друг друга. Они стояли вплотную, на общей клетке, нарушая симметрию «черных». Как расколотое надвое создание. Дэну казалось, он видит на месте бледных, эпатажно загримированных звезд, улыбавшихся некогда с плакатов, таких же юных девушек в средневековых платьях. Заплаканных. Простоволосых. Но держащих один тяжелый, выкованный из лунного серебра меч на двоих.

– The brave and the bold[31]. Все скоро кончится. I’m here for you[32], Дэн!

На белую сторону шел Лева. Он ступал с трудом; его кренило вбок. Дэн, подавив желание броситься навстречу, шепнул:

– Почему… да почему это происходит с нами?

Что бы это ни было.

Лева молча занял крайнюю клетку, перед директором, а вот теплый взгляд кинул на отца. На черной половине эсэсовец с непонятной болью отвел глаза, зато холеный, улыбчивый американец в легкой белой рубашке и белых же брюках принялся подмигивать и едва ли не скакать. У него тоже были ролекс и дорогие ботинки. Его тоже очень любили дети. А он – их. Любых. Настолько, что, убедившись в полной погруженности Левы в себя, опять принялся метаться голодными глазами с Линки на мертвого мальчика с крысой.

Появилась Саша, тоже еле бредущая и окровавленная; зеленая лента в волосах почти вся пропиталась красным. Но подойдя, Сашка бодро показала черной половине язык.

– Они все там загнанные и дохлые. Они не выстоят. Мы тоже умотались, но все равно мы свежее.

Она заняла место пешки перед Миро. Ее черный двойник, юноша в драгунской форме, издевательски поклонился: снял свою голову. Но глаза головы были тоскливыми.

Уже другой голос спокойно и насмешливо спросил:

– Тебе кажется, что все это просто кошмар, Дэн? Я тоже так думал, но кошмары – уже наша профессия, разве нет? Так есть ли разница между сном и явью?

Последние вопросы Крыс адресовал молодому человеку с длинными черными волосами. Рейнальду. Дэн опустил взгляд: эти рваные халаты, кожа, исполосованная в лоскуты… Двое прошли мимо Дэна. Крыс встал перед Лукиным, против томного, красивого брюнета в розовой рубашке, и тот оценивающе на него уставился. Фред Самойлов. Его прошлое воплощение – директор театра – не отличалось ничем, кроме морщин и седины. И старый директор театра тоже восхищался Крысом – его пепельными волосами, вишневыми глазами, подвижным харизматичным лицом. Восхищался и мысленно потрошил. Рей стоял на месте коня, готовый защищать – и Кирилла, и маленькую Лину, свою пешку. Бесцветный французский посол напротив – черный конь – смотрел на него устало и затравленно, но проступающий за узкими плечами конкистадор Андагойя разглядывал двойника со смесью настороженности и интереса. Возможно, он все еще знал цену не только сокровищам, но и людям.

– Ждут только тебя, – произнес Зиновий. – Что-нибудь решил?

Дэн не решил. Хотелось бесконечно щипать себя за руку, звонить в милицию или бежать в ютящуюся за мостом церковь. Но что бы все это, черт возьми, ни значило, остальные здесь. Что бы они, черт возьми, ни делали, выглядит это явно опасно. И какой бы эта опасность, черт возьми, ни была, он их не бросит. Не должен. Не сможет. И…

– Эй, перестань чертыхаться, – одернул Зиновий. – Я тут вообще-то!

Дэн сделал несколько шагов и встал перед безликим королем. Против него оказалась молодая женщина в черном коротком платье. Женщина вся дрожала и, как и Мартина, гнила; меж ребер пустил корни плющ. Лара Минина. Персефона. Оккультистка, помогшая Зверю снова попробовать кровь. Не сумевшая разорвать узы с Хозяином, нашедшая крест под крыльцом. Да, она узнала слишком много… как Дэн, кажется, узнавал сейчас остальное. Лариса всхлипнула. Дэн зачем-то попытался ей улыбнуться.

Осталась клетка, которую все обошли стороной. Место перед Наташей, против увешанной бижутерией лохматой женщины, курившей вонючую вишневую сигарету. Дэн знал Оксану Леонову – единственного автора книг о любви, в чтении которого признался бы без смущения. Смерть вернула ей краски: Леонова осматривалась с интересом, ее явно будоражили отсутствующие союзник и противник – Черная королева и белая ферзевая Пешка. «Оживу – напишу роман», – заявила вдруг она. И ее бесстрашие успокаивало.

Снова повисла тишина. Но вскоре ее нарушили.

– Ну вот. Красивая, однако, композиция. Какие личики… морды… хари.

Из здания появился мужчина, которого Дэн сразу вспомнил: ухоженная рука, любовно проводящая по полотну «Ночь за нашими спинами»; значок на лацкане пиджака – белые лотосы; пальцы-черви. Запах денег и кривая ухмылка. Глубокий голос сочился елеем:

– А ведь я дал довольно времени. – Он прошелся вдоль золотых букв, но, дойдя до «белой» половины, замер. – Пустая клетка! Так-так. Радонский, не желаешь?

Но Зиновий остался стоять.

– А где твой собственный ферзь? – рявкнул он. – Где королева, Валаар?

– Всему свое время.

– Ты и так тянул долго! – Ему, похоже, все сложнее было скрыть злость.

– Давал вам подготовиться. – Он окинул взглядом площадку и скорбно вздохнул. – И ради чего? Ни одного зрителя кроме тебя! Но ты-то в этой помойке почти живешь.

Зиновий осклабился. Он нервничал – но хотя бы это скрывал как мог.

– Остался тем же самонадеянным ничтожеством. Неужели думаешь, что кто-то соизволит тратить на тебя свое драгоценное время? Это только я люблю балаганы!

– Балаганы! – почти пропел Валаар, и его голубые глаза сузились. В несколько шагов он занял место короля и властно поднял руку. – Что ж, начнем без гостей. Уверен, тебе понравится моя королева. – И снова голос засочился сладостью. – Асенька? Выходи!

Дэн ждал. Но ему все равно показалось, будто его придавило камнепадом.

Ася шла гордо, по ее плечам струилась темная мантия, отороченная чем-то иссиня-черным вроде вороньих перьев. Лицо было отрешенно-нежное, мягко сияло изнутри. Никаких цепей – только корона из черных звеньев. С Аси можно было писать картину. Действительно самую темную из всех королев.

– Серпентинка! – позвала Марти. – Ох, мать твою…

Ася заняла место рядом с королем и равнодушно уставилась на белых. Маньяк Морриган жадно улыбнулся: в Асе, маленькой и хрупкой, он явно видел такого же ангела, как в ее сестре и Принце, и, может, был прав. Ася странно мерцала; на ее месте то и дело появлялась низенькая девчонка в замызганной водолазке и с высокими хвостиками, перехваченными дешевыми, уродливыми розовыми резинками.

– Почему? – Дэн едва узнал свой голос. – Как ты ее заставил? Как?!

Тот, кто украсил его картинами свой кабинет, недоверчиво улыбнулся.

– Я? Помилуй, мальчик, она сама. Больше никто быть с ней рядом не хотел, даже ты. Вы слишком быстро поверили, что время лечит. И вас правда можно было так вылечить. Ее – нет. Она другая. Хороший алкоголь зреет дольше дешевого винца из одуванчиков…

Ася молчала, в глазах ничего не отражалось. Мужчина – ее король – ненадолго шагнул с клетки и ласково приобнял хрупкие плечи. Но смотрел он все еще на Дэна.

– Знаешь, что на самом деле вас объединило, юноша? У вас у всех с довольно раннего возраста было то, что многие ищут до гроба. Свои смыслы. Идеи. Подвиги. Расследования. Открытия. Вы были чертовски богаты. Даже ты, нищеброд. Блаженны, как говорится, нищие духом, но это ложь, ложь… – Валаар отвлекся, чтобы похохотать.

«Есть у меня ощущение, что чем больше тебе дают, тем отвратительнее ты это растрачиваешь и тем больше от этого страдают другие». В чьей-то записи это было. У Марти. Точно.

– И вот вы, – теперь Валаар таращился именно на нее, – все такие стахановцы-тимуровцы, берете Асеньку под крыло. Продолжаете расти. Творить. Кусаться. Выигрывать. Трахаться, как кролики. В общем, приумножать чертовы капиталы! А ее-то смыслом всю вашу расчудесную дружбу был один человек, больше она ничего не успела по-настоящему найти. Музыка – по верхам, сказочки и горы – ну та-ак!

– Это неправ… – начала Саша, замахнувшись на Валаара кулаком, но он пропел:

– Заткнись-ка, солнышко русской посредственности. – И продолжил: – И вот Асенька пыталась искать, вертела головой, плакала… – Он вздохнул. И к ужасу Дэна, Ася вдруг кивнула. – Не нашла. А потом потеряла и человека. Из-за… – он зыркнул на Крыса, – в том числе, заметь, тебя с твоим умением крутить хвостом. И из-за твоей посудины, предатель, – он зло обернулся на Рыкова, но тут же опять переключил внимание на белых пешек. Его лицо менялось, как в ускоренной перемотке: злоба-злорадство-скорбь-любопытство-презрение. – Вы что? Зарыли и дальше побежали. Она осталась. И уже ни гор, ни музыки, ни сказочек, ни любви. Блаженны, блаженны нищие духом! И… я вот понял ее. А вы? «Макс то, Макс это…» А сами?

Дэн видел: все потупились. И сам клонил голову. Ему вспомнился неслучившийся поцелуй в кафе, Асино грязное, заплаканное, злое лицо и слова: «Так я все-таки слабая?» Все это он принял за нервный срыв. И не связал слова с другими: «Кто же я?» Валаар будто прочел его мысли. Хватка на Асиных плечах стала крепче.

– Я подарил ей все свои уродства и кошмары. А с ними – все величие, геройства, хорошие поступки, окончившиеся гибельными ошибками. Все, чего ей не хватало. Все, что совершили они. – Валаар обвел взглядом «черную» половину доски. – Мои бриллианты. Что, нет? – Он махнул на Леонову. – Смотри, тоже ведь бумагомарательница. И такое же было горячее сердечко, преданное друзьям, но покрепче, никаких созависимых мальчишек… так что когда друзья начали, как тараканы, разбегаться, а она знаешь что?

– Раз – и в писатели, – как заколдованная закончила за него Леонова и мерцнула черно-белым. – В миры. В звезды. Нашла там смысл… и пусть никто не приближается.

Сделала очень многих счастливыми. Стала полностью несчастной и начала это счастье презирать. Решила, что лучше рваные нитки, чем нитки с узелками. Дэн прочел все это у женщины в глазах. Саша, вздохнув, буркнула: «Ну и дура».

– Асенька делала ходы все это время, – продолжал Валаар. – Собрала мои драгоценные фигурки. А теперь стала одной из них. Тех, кто слишком светел для тьмы и слишком темен для света. Тех, кого качал из стороны в сторону Хаос. Как меня. Но разве это плохо?

– Ася, а как же Макс? – зарычал Зиновий, делая шаг вперед, но не ступая на клетки. – Девочка, он бы тебя не простил! – его взгляд метнулся на Валаара. – Ты на рожу этого урода посмотри! Обезьяна обезьяной, перебил кучу народу и…

Дэн не ждал ответа, но вдруг Ася ожила. Прямо посмотрев на бармена, она перебила:

– Макс бы не стал меня прощать или не прощать. – Губы сжались. – Потому что никогда меня не судил. А вы, – она оглядела белых пешек, – делали это. Ненавижу. Не-на-ви-жу. Думаете, вы крутые? Да вы такие же долбаные достигаторы, как моя мать, которая стирает пакеты и экономит на резинках, чтобы купить на дачу диван! А вы… – Ася будто хотела шагнуть к Зиновию, но ее все еще обнимали за плечи. – Вы могли бы и не рассуждать о том, кто и что должен мне прощать. И кто убийца. Она, например, – Ася махнула на сестру, – не сама сдохла, ведь правда? Правильно выбрали. Настырный ангелочек, вечно мешается под ногами, донашивает мои вещи… теперь даже моих друзей.

Дэн остолбенел – столько бешенства было у Аси в голосе, в глазах. Лина заревела на своей клетке, выпустила щенка и, кажется, хотела убежать. Рей подскочил, удержал ее за плечи и, наклонив голову, что-то успокаивающе зашептал на ухо. Ася метнула на него испепеляющий взгляд и поинтересовалась: «Удочерите? А то заебала».

– У, милая. – Володарский ласково улыбнулся. – Какая ты становишься злая. Ну не надо, не надо, тебя никто не тронет. А когда все кончится, вы с твоим мушкетером, или кто он там, встретитесь. – Пальцы-черви погладили ее по щеке. – А я позабочусь о…

– Не верь ему, Ась! – крикнула Марти. – Не встретитесь! Он всего лишь…

Валаар засмеялся.

– Марти, девочка дорогая, не надо обижаться и ревновать. Я многое делал и для тебя, я так люблю всех своих студентов. И не только их. Я многое люблю.

– Любишь… – повторила Марти одними губами. Он вдохновенно продолжал:

– Планетарии и картины, сказки и честную милицию, мотоциклы, стихи, ведьм. Звезды, тайны, краски, ветер, шоколад. Все, что бросает вызов порядку, и все, что этот порядок охраняет. – Он обвел белую половину взглядом и продолжал: – Вас. Пестрый отрядик смертников, созданный, чтоб меня запутать, но сделавший все интереснее… – Теперь он обвел взглядом собственные фигуры. – Но их больше. Обиженных. Проклятых. Обломки истории. Обломки вашей в целом жалкой планетки. Идеальный Хаос. И я просто не верю. – Ухмыльнувшись, он выпустил Асю и занял свою клетку. – Не верю. Я смог. Я их собрал. И вы повелись, выставив противника.

– А дальше?

Это произнес незнакомый голос. Захлопнулась дверь. И раздался звук шагов.

Дэн и раньше встречал в «Бараньем клыке» его – молчаливого голубоглазого бродягу с длинными волосами, неизменно в вареной джинсе или белых рубашках, с серебряным колечком в ухе. Теперь незнакомец шел к доске, не сводя взгляда с лица Валаара. Взгляд не был недружелюбным, полнился скорее сочувствием и интересом. А Валаар просиял. Даже занес ногу, чтобы сойти с клетки, но передумал и ограничился дурашливым поклоном. Он радовался случайному зрителю. Или неслучайному?

– Здравствуй, Лорд, – протянул Зиновий. – Опаздываешь. Доска готова.

– Нет, – возразил Валаар. – У белых не хватает фигуры. Ферзевой пешки.

– Как не хватает? – Тот, кого назвали Лордом, вышел на площадку. Перешагнув букву D, пройдя по клеткам, он встал перед Наташей и небрежно ей подмигнул. – Вот.

Глаза Валаара расширились, оттуда исчезла вся снисходительная глумливость. Мечась взглядом по небритому лицу бродяги, он даже слегка побелел, скривился в полуоскале и опять скрючил пальцы – точно собираясь схватить его за горло.

– Ты? – наконец выплюнул он. – Пешка? Ты?

– А пешка отличается от короля? – будто передразнивая его удивление, отозвался молодой человек. – Ходит на клетку. Слаба. Разница лишь в том, что никто не ограничит ее свободу, ее не нужно защищать. – Он помедлил. – Она может идти куда угодно. Пересечь доску. Стать ферзем, если необходимо. А королю… – В мягком взгляде промелькнула синяя звездная бездна. – Все короли выходят на доску, только чтобы ждать шах, а потом и мат. Другой судьбы у них нет. Разве не так, Ваше Величество?

В улыбке вместо иронии и угрозы была грусть. Валаар сжал кулаки.

– Я не был королем. – Он точно за что-то оправдывался. – Лишь бароном. Всегда.

– Всегда?.. – Бродяга задумался. Кулаки Валаара сжались крепче.

– Делай ход! – почти рявкнул он. – Пора!

Дэн вгляделся в спокойное лицо Лорда. Он начинал понимать, на кого Валаар смотрит с таким непониманием, отвращением, презрением, за которым едва скрывает страх. Но кто тогда прятался под белым королевским плащом?

Незнакомец с длинными русыми волосами поднял руку. Партия началась.

Миттельшпиль

Настоящее сминалось под ударами прошлого и било в ответ. Обращалось в щепки единое пространство, десятки историй разворачивались одновременно. Горел мрак. Чернел свет. На каждом вздохе и крике Хаос сотрясал расчерченную площадку и смотрел в глаза каждому. Из глаз каждого. Положение менялось. Это не были ходы – это была бойня.

Хрупкий мальчик – Принц из колодца – наблюдал, как крысы пожирают околдованную девочку. Мальчик улыбался, слушая не голодный писк и не стоны боли, а отдаленные воззвания отца девочки к Господу. Потом, уже в пустой церкви, мальчик спросил: «Мама, ты теперь заберешь меня? Я отомстил». Но мама не пришла. Вместо нее среди потемневших фресок появился рыцарь в фиолетовом плаще и протянул мальчику руку. «Идем, мой принц. Идем». А вот уже десятилетний Коля Лодзинский, сын проститутки, бил кого-то до кровавых соплей, крича: «Не смей! Не смей! Она не такая!», а потом лежал на детской площадке в кольце угрюмых милиционеров. Рука с перечеркнутыми браслетами жизни мелькнула в брезентовом мешке.

Ника медлила всего несколько секунд, прежде чем свернуть мальчику шею одним быстрым, сильным движением. Дэн не знал, когда она научилась так. Но когда упало тело, увидел, какой она была раньше.

Черноволосая дева шла под венец с молодым, но седым рыцарем, беззаветно верным своему королю, а потом они оба лежали в море крови на самом верху самой высокой башни. Ника. Алеф. Они же – сидели на скамейке под дождем. Со спины казалось, это один толстый человек, накинувший на голову плащ.

Мужчина в милицейской форме, капитан Добрынин, Мясник, тьма которого выплескивалась из попыток защитить свет, свернул шею уже ей. И выстрелил в него.

Мастер из Флоренции поднес к лицу нож. На портрете перед ним была Афродита с цветами и фруктами; в постели напротив – мертвая, будто выпитая кем-то натурщица. Мастер надавил на нож. Реальность окрасилась кровью. И вот учитель сидел, сутулясь, у мольберта; дрожал от самому ему непонятного озноба; говорил уходящему юноше: «Не давай пустых обещаний и не рисуй пустых стен. Обещания причиняют боль, а стены слишком легко превратить в тюремные решетки. Вот так».

Дэн шагнул, занося руку, в которой откуда-то взялся старинный меч, и учитель упал.

Кто-то плечистый и усталый мыл багровые руки в серебряной чаше. Завыл. Упал. Медленно обратился в мраморную девочку с белыми волосами, а та вдруг сорвалась с места, схватила косу с голубым лезвием и кинулась на черную тень. На девчонке был плащ с алой каймой; он развевался как ангельские крылья. Девчонка проиграла бой, закричала, рухнула в бесконечность. Воскресла. Снова пошла. И каждый раз, как заведенная, девчонка шептала: «За Тебя. За Тебя. За Тебя». Дэн быстро глянул на Наташу и произнес, не узнавая своего голоса:

– Ты убиваешь тех, кого он любит. Разве это искупление? Даже ради других?

Наташа только устало склонила голову.

– Я знаю, Дэн. Ты чудо. И спасибо. За твой свет.

Вскоре белый ферзь исчез с доски. Все поверженные фигуры оставались лежать, но королева просто растворилась в воздухе. У нее была роль, растянутая на века, и нынешнюю часть она сыграла. Ее смели бурное море и треск гнущихся мачт.

Капитан Ван дер Деккен бросил небу вызов. Его людей сожрала бездна, а его жизнь переписали заново, чтобы он – хотя бы один из черных – попытался победить Хозяина. И вот Иван Рыков, израненный осколками ложных воспоминаний, наклоняется, закрыв глаза. Его целует черноволосая девушка с бесцветно-зелеными глазами. Они – одно серое, мрачное, постепенно утихающее море.

– Я – настоящее. Слышишь? Слышишь?

Марти крикнула это, поднимая руку с пистолетом и стреляя Рыкову в лоб. Через еще несколько ходов она упала сама, но Дэн не запомнил, кто убил ее. Морриган или Мясник? А может, Ася? Эти трое, по-своему безумные, кружились и атаковали больше всех, не всегда даже разбирая, кого бьют, своих или чужих. И никто никак не мог убить их.

Жизни. Смерти. История – упавшая фигура; упавшая фигура – история. Дэну хотелось отвести взгляд, хотелось бросить меч, но он не мог ни того, ни другого. Партия продолжалась – и он увидел, что Крыс и Рей оба совсем рядом с мертвой Марти.

Рей стремительно шагнул в сторону. Он попытался ударить рыжего врача, за которым проступал ариец в эсэсовской форме. Мужчина свалил его на землю, тяжелым ударом ноги сломал ребра, но бледное лицо было пустым, движение – механическим. Врач уже не сопротивлялся, когда Крыс схватил с доски чей-то нож и вонзил ему в горло. Но и Крыс не простоял долго. Его прошила очередь старого пулемета.

Обшарпанный офис с единственным столом был безнадежно американским: то ли из-за полосатого света сквозь жалюзи, то ли из-за самого серого воздуха, пропитанного густым джазом. За столом беременная девушка подпиливала ногти; высокий мужчина с залысинами рылся в картотеке; подпевал радио белобрысый парень. Детективное агентство ждало клиентов. Вошли двое с автоматами. От грохота заложило уши, а в следующий миг Дэн уже видел молодого итальянца в светлом костюме – тот стоял на пороге и смотрел на тела. Картинка сменилась: итальянцу, одетому в тюремную форму, приветливо махал человек в поношенном пиджаке и плоской шляпе. Человека выдавал знакомый значок на лацкане поношенного пиджака. Тот же рыцарь, что увел Принца, в новую эпоху напоминал коммивояжера, но не стал менее опасным. Итальянец взял ручку и вывел на бумаге подпись. А коммивояжер вытянул руку и вырвал ему глаз.

Прежде чем картинка сменилась, гангстер упал. Над ним стоял черноволосый астроном, Миро, с таким же мечом, как у Дэна. Наверное, раньше он не убивал людей. Его открытое спокойное лицо при виде трупа исказилось; он едва устоял; хотел попятиться, но не мог покинуть клетку. Огляделся. Понурился.

– Ты бы девочку нашел, цыганва, – пробормотал рыжий, еще не старый мужчина на больничной койке. Вот тот, с темной половины. Отец. – Это… всему придает смысла. А то будешь как я. И закончишь так же.

– Они все пустые какие-то… – поморщился Миро. – Думают только про деньги. Как искать-то? Только если в лягушку превратиться.

– Почему в лягушку? – изумился мужчина и даже перестал держаться за левую сторону груди, заулыбался бескровными губами.

– Ну если какая-нибудь девушка влюбится в меня-лягушку, значит, и дальше нам с ней будет по пути.

– Сына… – мужчина вздохнул и прикрыл глаза. – Как ты все усложняешь. В маму пошел. Но ты только знай, я тебя и лягушкой любить буду. И если сам в лягушку влюбишься, и ее приму. Купим ей… что там… коробчонку?

Отец и сын засмеялись. Датчики у койки надсадно запищали. Картинка померкла.

…На кладбище не плакал никто, только сама тишина. Рыжий мужчина в гробу будто спал. Одна его рука прижимала к груди карту звездного неба.

Миро улыбнулся Дэну; кажется, хотел сказать что-то, но тут упал как подрубленный. Снова дикий контраст – светлая рубашка, измазанный черной краской асфальт. Над астрономом стоял Белый Драгун с занесенной саблей и отрешенно смотрел, как клетку заливает кровь. Дэн подумал: хорошо, что Саша упала раньше. Оксана Леонова убила ее почти сразу после того, как умерли, так и не расцепив рук, сестры-ведьмы. Леонова уже лежала и сама – гордая, холодная, похожая на мертвую Клеопатру. Над ней стоял с тяжелым куском арматуры Сизиф.

– Сына! – А это голос не из прошлого. Это Штольц словно сбросил с себя морок и, волоча ядро, неуклюже попытался добраться до Миро.

Не добрался. Сделал другое. Легко поднял цепь с ядром, крутанул – и врезал Драгуну – Нагарину – по черепу, расколов его, как глину. Извозчик упал. У него снова не было головы.

– Тварь продажная! – рявкнул Валаар, над его рукой вспыхнуло лиловое пламя и ударило старшего Штольца в спину. Вся доска вдруг затряслась. Дэн понял: свои. Нельзя убивать своих. И увидел, как засмеялся таинственный Лорд. – А ты заткнись!

Видели ли фигуры, что происходит? Или сплетенные реальности существовали только для Дэна, а остальные просто заново проживали жизни, не замечая друг друга? «Ему ты глаза не завяжешь». Точно радуясь, что о нем вспомнили, голос странного парня с черными растрепанными волосами и розовым зонтом снова заполнил сознание.

– А знаешь, чем игра в шахматы отличается от игры в людей? Нет? Это же просто! Шахматы могут быть из дерева, камня, пластмассы. Некоторые даже используют конфеты или водочные стопки. Неважно! А вот когда играешь людьми, победа зависит от того, кого поставишь на доску, из чего этот кто-то будет сделан. Ошибешься – проиграешь. Или умрешь… но ты не умрешь. И никто. Больше – нет, нет, нет…

Голос затих вместе с миром вокруг. Дэн знал: площадка усеяна трупами; знал, не открывая глаз. Истории кончились, фигуры больше не были нужны, значит, их пора убирать.

Но когда он сам успел сделать очередной ход? Под его ладонями что-то хрипело и билось; это так резало слух, что Дэн крепче сжал пальцы, безотчетно стискивал до тех пор, пока удары не прекратились. Тогда он открыл глаза и разжал руки. Перед ним на клетку рухнула чужая королева, в светлых волосах которой темнела корона-цепь.

…Маленькая блондинка с высокими хвостиками просила у мамы игрушечный синтезатор. Тыкала в него пальчиком и пищала, пищала, пищала, но мама резко схватила ее за руку и поволокла к коробке с уцененными куклами. Все они были белокожими блондинками. А малышка очень хотела брюнетку-афроамериканку.

…Девочка постарше, с хвостиками пониже, висла на крупном, сутулом, рыжеусом папе: просилась в кузов большого грузовика, хоть раз посмотреть, как он «работает работу» – но папа ухватил ее за подмышки, поставил на место – и, не поцеловав, с невероятной для такого веса прытью скакнул в кабину. Машина сердито чихнула на девочку темным дымом и, вонюче громыхая, поехала прочь.

…Девочка еще чуть старше, с хвостиками еще ниже, сидела с коляской во дворе. Легонько катала ее, а потом, посмотрев на часы сидящей рядом мамы, тихо сказала:

– Через пять минут «Бэтмен» по СТС… можно ты полчасика без меня?

Мама – такая же светловолосая, но с мальчишеской стрижкой – поморщилась:

– Это где мужик в костюме упыря прыгает по стенам? Ох, Ась… ну ты ради него нас бросишь, что ли? Смотри, погода какая, солнышко!

– Он мне очень нравится, – пробормотала девочка, но мама не отставала:

– Бросишь? А если Лина проснется? Я ее не могу быстро успокоить… все опять смотреть будут, будто я виновата, что она визжит хуже свиньи.

Девочка молчала.

– Я тебе этот канал настраивала… настроила на свою голову. Никакой помощи, вечно эти твои мультяшки.

– Хорошо. – Девочка, привставшая было, села. – Посидим.

…Девочка лет одиннадцати рассматривала крупного добродушного мальчика, с которым села за парту. Дорогие джинсы и фирменная майка, красивые электронные часы, но главное – добрые глаза. Он тоже рассматривал девочку, а она стискивала кулаками понурые хвостики, чтобы спрятать от взгляда уродские розовые резинки с пластмассовыми кошачьими мордочками. Девочка всегда ненавидела этих китайских кошек, больше – только Микки-Мауса. Но «взрослые» резинки с металлическими сердечками и стразами стоили на двадцать рублей дороже.

– Я Ася, – зачем-то представилась она, хотя ее уже познакомили с классом.

– А я Петух, – радостным шепотом сообщил мальчик, осторожно огляделся на предмет коварной училки и спросил: – А ты «Бэтмена» случайно не смотришь?..

…Девочка лет двенадцати, с непривычно распущенными волосами, смотрелась в зеркало, а две ее ровесницы – черноволосые и зеленоглазые, как сестры, одна кудрявая, вторая лохматая – делали ей макияж. Одна подводила глаза, вторая красила губы.

– Тебе идет персиковый, – сказала восхищенно кудрявая.

– И перламутровые тени, – добавила лохматая. – А давай ты всегда будешь так ходить? В Орифлейме можешь такие же заказать! Это прям твой стиль!

– Не смогу… – Девочка отвела глаза. – Мне и незачем… хотя красиво.

Ее подружки понимающе переглянулись. Розовые резинки лежали на столе рядом. Пластмассовые кошечки смотрели злобно и надуто.

– Это твой стиль, – повторила кудрявая и протянула девочке тюбик помады. – А мне не идет, все равно хотела выкинуть. Мне темное идет, у меня большие губы.

– А мне синие тени идут, – сказала лохматая и протянула коробочку. – Тут все цвета не мои, нежные слишком. Мне их в подарок положили, они бесплатные. Бери.

Девочка упрямо замотала головой. Тогда лохматая взяла маникюрные ножницы, одну розовую резинку и угрожающе защелкала стальными концами в воздухе.

– Нет, нет! – всполошилась девочка. – Не трогай! Мама убьет, это…

Лохматая коварно ухмыльнулась:

– Тогда бери тени. И помаду. Бери, пока тушь не всучили.

И девочка сдалась.

…Девочка лет четырнадцати сидела на балконе и перебирала печатные страницы. Всего шесть глав, а стопень толщиной с кирпич. В трубку радиотелефона она говорила:

– Прочитала. Понравилось. Я тебе тут немного ошибки поправила и написала вопросы. Мне… не всегда понятно, почему персонажи так себя ведут. Потому что они так себя ведут у Толкина? Но ты не Толкин… Ты Макс. И герои у тебя другие. Нет-нет, мне правда понравилось. Только надо поработать.

Страницы все были в синих пометках. Девочка глядела на них и нежно улыбалась.

…Девочка лет шестнадцати склонялась к подруге с зеленой лентой в волосах и шептала:

– Да, вдруг получится? Ну… книга. Менделеев благодаря сну сделал таблицу, которой мучает весь мир, а мы можем сделать сборник.

– Которой будут мучиться школьники, когда она станет классикой? – подруга прыснула. – Ну ты даешь, Аська! А если никому она на фиг не будет нужна?

Девочка помедлила. А потом упрямо улыбнулась:

– Ну… нам же будет? Разве это не главное? Я очень хочу попробовать. Но одна боюсь.

Глаза подруги округлились. Она подергала себя за хвостик ленты, сморщила нос, осмотрелась и шепнула:

– Знаешь… вообще я тоже. Давай бояться вместе?

– Как Котенок Гав и Щенок Шарик. – И девочка под столом взяла подругу за руку.

В детстве она так не делала: папа руку обычно не давал, а мама – только если сама цапала за запястье, больно цапала, и сразу дергала, и тащила. Друзья же давали руку всегда, да еще улыбались. И это было здорово – сплести ладошку с ладошкой подруги или пальцы с пальцами Макса. Правда, девочке казалось, что так – все время хватаясь за кого-то – она никогда не вырастет. Но пока это было неважно.

…Девочка лет семнадцати смотрела «Бэтмена» по СТС и плакала. У нее изменилось все: город и школа, квартира и улица; выросла грудь; появились друзья; завелся парень; пропал парень. Но по каналу детства крутили все те же мультики – наверное, потому, что новые были каким-то ужасом. Иногда девочка хватала сотовый, набирала номер и слушала гудки. Трубку не брали. Не взяли ни разу. Только когда «Бэтмен» кончился, в сотовом ласково прошептали:

– Привет, Асёна. Да… вот такой вот я дурак.

Секунды три девочка молчала, а потом прошептала:

– Я без тебя не смогу.

И не смогла.

Девочка оттолкнула все протянутые к ней руки, потому что одну, самую важную, протягивали ей из сердца моря. Без нее остальные казались просто частью темного людского леса, корявыми ветвями разнопородных деревьев. Девочка отвернулась и побежала. Она искала море. А шесть деревьев людского леса повздыхали – да и потянулись к солнцу и небу.

Девочка не нашла море. Она бежала так долго, что заблудилась в чаще, где горели тысячи злых зеленых глаз. Сгустились тучи, стало темнеть, поднялся ветер – а девочку никто не искал, и ее тропа заросла. И только тогда девочка что-то поняла. Попыталась выйти. Ветки показали ей путь. Но уже росли слишком высоко.

Девочка протянула руку лохматой подруге, но та не заметила: сражалась с призраком, да так исколола себя лиловыми цветами, что прикасаться было страшно.

Девочка протянула руку кудрявой подруге – но та, защелкивая на ком-то наручники и слушая чей-то мат, не повернула головы.

Девочка протянула руку рыжему ученому – но тот не видел, говорил по голографической связи с принцессой Леей, шептавшей: «Помоги мне, Оби-Ван Кеноби. Ты моя единственная надежда».

Девочка протянула руку светловолосому художнику – но тот шагнул в раму своей картины, полной прекрасных лиц.

Девочка протянула руку своему соавтору – но та слишком запуталась, устала и перестала быть солнцем, обратив лик к звездам.

Девочка готова была даже протянуть руку доктору с пепельными волосами – но как всегда видела только его гордо выпрямленную спину и ослепительно белый халат.

И тогда к девочке подошел мужчина с глазами буддиста и манерами Крестного Отца. И протянул ей руку сам.

…Девочка крепко спала в своей постели, на спине. Она напоминала белого призрака. Черным пятном на ее груди свернулся щенок. Его глаза светились красным.

…Коротко остриженная девочка стояла над окровавленным телом прокурорского следователя и пристально смотрела на его бледное лицо. Когда он застонал в последний раз, присела на корточки. Улыбнулась. И с силой ударила по щеке, так, что голова мотнулась. Изо рта хлынула кровь.

– Предал короля, – прошипела девочка чужим голосом. – Убил моего парня. Забрал у меня Марину. Почему мы не убили тебя первым? Почему?..

За поворотом раздались шаги и голоса. Черная портьера заколыхалась. Девочка, все так же улыбаясь, поднялась, отступила в глубокую тень и пропала.

Дэн наконец не выдержал и упал сам. И тело, и рассудок, и душа – все стало одной отбитой, трясущейся тушей.

Эндшпиль

– Ничья, – прозвучал голос Валаара. – Но в вашем случае это ведь мат.

– Так подойди к белому королю.

Длинноволосый бродяга – Лорд – говорил глухо. Подняв к лицу руки тем же движением, каким делал это Дэн, он оглядывал мертвых. Они, изломанные, окровавленные, лежали вокруг и смотрели не в небо. Их небо было тут, внизу.

Вспоминая лихорадочные передвижения белых фигур, Дэн понимал: все они нарушили главное правило; защищали вовсе не короля, оставшегося на своей клетке и не проронившего ни слова, а его. Пешку. Точно на неведомый огонь, тянулись, окружая его и умирая. Дэн так и не видел его истории, равно как и истории его противника, медленно направлявшегося к закутанной фигуре.

– Гюльчатай, открой личико… – Валаар замер против белого короля и насмешливо поклонился. Тот поднял руку и сам откинул капюшон.

Плащ с шелестом скользнул на пол, упал венец из роз. Последние звуки, даже дыхание Дэна, пропали. Над площадкой сгустилась полная, мертвая тишина.

– Э. Ты шутишь со мной, Лорд? Не шути.

Валаар смотрелся в объемное зеркало, повторяющее человеческий силуэт. Он скривил лицо, строя сам себе гримасу, он обошел зеркало по кругу, ища подвох. Наконец – озадаченный достаточно, чтобы снизойти до вопроса, – он спросил:

– Что это? Что ты мне подсунул?

– Твой король. – Лорд отвернулся. – Ты столько говорил о нем и наверняка хотел с ним встретиться. Так смотри. Всё вода, в воду и уйдет. И господни ангелы, и черные помыслы, и розы, и клинки… и Кальвера. И все Кальвере подобные.

Стекло забурлило. Потемнев, оно в точности стало повторять черты того, кто в нем отражался. Валаар отступил. Двойник схватил его за руку и хитро сощурил глаза.

– Приве-е-ет! Давно не виделись! – дурным голосом затянул он. – Гюльчата-ай!

– Это не по правилам! – Настоящий Валаар дернулся, но пальцы, став длиннее, обвились вокруг его запястья. – Я выиграл! Король должен умереть!

– И он умрет. Никто ведь не обещал, что это вновь буду я, да?

Лорд сошел с клетки. Нетвердо, иногда оступаясь, он приблизился к демону, тщетно борющемуся с собой. Зеркальная масса рябила, но приобретала все более четкий облик. Хаос забирал то, что играло с ним и приносило ему в жертву души. И, судя по дикой улыбке, Хаос был в восторге.

– У нас, – тихо заговорил Лорд, – нет короля, которого мы могли бы отдать. Мы умираем друг за друга, без вассалов и сюзеренов. Именно поэтому любой из них… – Он бросил взгляд на мертвую Лину, лицо которой лизал щенок. – Был сильнее тебя.

– Наивный ты ублюдок.

– Я, – Лорд не повысил голоса, – выбрал себе фигуры. Здесь и сейчас, живущих так, как умеют. Ты собрал других… чтобы напомнить, что иногда я ошибался.

Снова его взгляд заскользил по телам на клетках. Надолго замер на капитане, на Золотом Глазе, на Белом Драгуне, с тоской скользнул по красивому лицу директора театра. Наконец Лорд приблизился к Асе и прикрыл ей глаза.

– Ты прав: они были яркими вспышками в сравнении с моими – даже эта девочка, почти примирившая своего парня с новой жизнью, но так и не принявшая ее сама. Ты прав: они были слишком светлы для тьмы, слишком темны для света, и это мешало нам… – Тень легла на его лицо. – Принять их. Мы проклинали, мы говорили об искуплении и грехопадении, мы тянули время. Но теперь решение принято. Я принимаю его на свой риск, вопреки законам Мироздания. Они – мои. Все до одного. Я их прощаю.

Валаар, переставая дергать рукой, расхохотался.

– Детоубийцы? Садисты? Извращенцы? И даже тип, выпотрошивший своих актеров ради искусства, тебе мил?

Лорд посмотрел на Фреда Самойлова снова.

– Его искусство спасало людей еще до того, как ты отравил его разум этой идеей. И в новой жизни он не приблизился к ней ни на шаг.

Валаар глухо зарычал, а губы его все так же неестественно растягивались:

– Да за такое всепрощение Достоевский бы тебя…

– Заткнись, Достоевский мертв, – хмуро буркнул Зиновий.

– Один из твоих замов возразил бы, что Достоевский бессмертен, – мягко поправил Лорд, даже усмехнулся, но тут же опять стал серьезным. – Но я не Достоевский и даже не Иван. Мне всегда был немного ближе Алеша.

Легкие ладони хлопнули с отчетливым, почти набатным гулом. Двойник растекся; жидкое темное зеркало поползло по ногам Валаара выше, и все расплывчатее становились его собственные черты. Его стирали из миллиардов миров и воспоминаний разом. Ему отказывали в самом праве существовать – где-то, когда-то. Дэн чувствовал это даже в собственной голове. Демон рябил. Мигал. Таял.

– Ты хотел быть над Светом и Тьмой. – Лорд приблизился почти вплотную. – Значит, хотел быть ничем. Ничем и станешь. В конце концов, все мы вышли оттуда.

Валаар задергался на месте. Стекло уже доползло до его колен.

– Ты так не поступишь! – Он покачнулся. – Черт! Не можешь, не смеешь, это не в твоих правилах, ты… – Он осекся. Губы опять расползлись в ухмылке, уверенной и даже сочувственной. – Ну конечно. Правила! Ты кое-что забыл, важную детальку. Набирай хоть полную коробку Котов Шрёдингера для игрулек и пускай в расход. – Он кивнул на мертвых «белых». – Но ты не можешь убить просто так. Зато ты обещал простить всех, кто попросит. Раскаяние, чистосердечие, все такое…

Лицо Лорда не дрогнуло, но Дэн догадывался: это стоит усилий, как и мягкий вопрос:

– Уверен, что это действительно мои слова?

– Их тебе приписывают слишком многие. Вся планета. Не увильнуть. – Валаар простер стекленеющую, подрагивающую руку. – Посмотри, святоша. Ты не можешь убить меня, не можешь, я человек, я все еще немного человек! Вы меня создали! Вы…

Лорд молчал. Он смотрел, как расползается темное зеркало по живому телу. Демон тоже наблюдал за этим, молча и уже почти спокойно. Больше не дергался. Гордо ждал. Только когда зеркало добралось до самого его горла, он, задирая подбородок и скаля зубы, отчетливо произнес:

– Я каюсь, Лорд. Прошу прощения от всей моей погубленной души и за всех, кого погубил. Понимаешь, у меня убили маму. Понимаешь, все отняли, всего лишили! Понимаешь, я просто хотел понять, за что, хотел справедливости и вот этого, простого, ну, счастья!..

А по запрокинутому лицу блуждала кривая улыбка. Конечно, Валаар не каялся, и более того, немо обещал: «Повторю, все повторю, сделаю еще хуже». Чушь… Полная чушь. Даже тот, кто сыграл сегодня за ферзевую пешку, едва ли мог принять такую мольбу о прощении. Конечно, не мог. Но должен был. Потому что стоял тут без отца. И Лорд, медленно и глубоко вздохнув, подчинился. В его взгляде не было сомнения, когда он протянул свою изувеченную сквозным шрамом ладонь навстречу Валаару. Демон потянулся в ответ. Жидкое зеркало начало плавно опадать.

– Хороший мальчик. Такой, каким тебя и лепили. Вот так…

Грохнул оружейный залп. Черное стекло брызнуло в стороны. Тело рухнуло на шахматные клетки.

– Он не мог. Зато я теперь могу. – Зиновий фыркнул, опуская ствол и созерцая ряд кровавых дыр в деловом пиджаке Володарского. – Ты мне никогда не нравился, ублюдок. А тут ты от меня еще и отрекся. – Он переменил тон, развернулся и миролюбиво уточнил: – Эй. Как ты, племяшка? Выглядишь… не очень.

Несколько секунд Лорд молча смотрел на него, а потом вдруг осел на колени и опять закрыл лицо руками; смуглые пальцы вцепились в волосы. Когда он все же поднял голову, в светлых глазах будто сгорало небо. Он не упрекал. Не благодарил. Он просто не знал, что делать, не мог осмыслить случившееся и от этого казался намного младше, чем во время партии, робче и слабее. Дэну вдруг показалось, Зиновий вот-вот приблизится, нет, даже бросится навстречу с какими-то утешениями, как престарелая курица к цыпленку. Но нет. Тот, пробормотав «Правильно я детей не завел, один геморрой…» – уже лениво, на ходу обтирая дробовик платком, шел к зданию вокзала.

– Зато обошлось, – бросил он, уже скрываясь в коридоре. – Пойдем выпьем, что ли?

Лорд не двигался. Он окаменел, сжался, его потряхивало. К нему вдруг подбежала та уродливая крыса, что была с Принцем, – он потрепал ее по спине, как щенка, но даже не видя. Он что-то бормотал. И хотя вокруг его опущенной головы разливалось нежное золотое сияние, он был похож на того, кто уже ничего не решает и ничем не поможет, потому что нуждается в помощи сам. Но Дэн все-таки потянул к нему руку.

– Пожалуйста… кто бы вы ни были… – Слова превратились в хрип.

Так не могло быть. Не могло быть, что он, который чуть не помиловал врага, оставит как есть доску, усеянную телами союзников. Котов Шрёдингера, пущенных в расход. Нет. Даже если таковым был план, этого не будет. Он…

– Слышите? Слышите меня?

Молчание. Или может? В конце концов, коты – не слишком редкие животные. Они плодятся очень быстро. На подходе седьмой миллиард.

– Да пошли вы!

И Дэн с силой, хотя, казалось, ее в теле не осталось, ударил кулаком по асфальту. Зазмеилась вперед длинная косая трещина. Хотелось заорать, чтобы на него хотя бы посмотрели; хотелось заплакать, чтобы отпустило, но из горла вырвался только очередной, странно булькающий хрип. Дэн приподнялся и сплюнул кровью. Она заполняла уже весь рот. Видимо, кто-то сломал ему ребра. А он и не заметил.

…Открыв глаза после короткого беспамятства, он понял: Лорд пропал, пропали все трупы, пропали щенок и крыса. Дэн остался единственным на клетчатой площадке. Он попытался встать, но тело не слушалось. Падение вдарило по нему новой болью.

Вжимаясь в покореженный асфальт в надежде хоть куда-то провалиться, Дэн увидел: из трещины медленно, прямо на глазах, пробивается кривой ярко-зеленый росток. Это жалкое недоразумение тянулось листьями к небу точно против лица Дэна.

Когда оно доросло где-то до уровня его макушки, он наконец закрыл глаза.

* * *

Нейтрино, держа над головой розовый зонт, смотрел на распростертое у ног тело. Казалось, парень все-таки умер: не двигался, на коже живого места не было от ссадин. С губ натекала на асфальт кровь. Уже почти лужа.

– Бедняга, вот и помогай им. А они что? Травку на твоих костях вырастят?

Нейтрино занес ногу над пробивающимся ростком. Сверкнула молния – кажется, близилась гроза. Демон пожал плечами, попятился и выше поднял зонт, буркнув: «Да понял, пошутил!»

Насвистывая что-то, он оттолкнулся ногами от асфальта и быстро взлетел. Сверху вокзал казался зеленым пятнышком плесени на куске сыра. И не скажешь ведь, что узел мира. Нейтрино хмыкнул. Будь у него сердце, там было бы сейчас легко и спокойно.

19.06.2007

«Правило первое: чужие записи не читать.

Правило второе: не забирать тетрадь из Дупла.

Правило третье: не исправлять. Это для потомков».

Я хорошо все запомнил. И другое тоже: в правилах нет запрета постороннему вписать что-то в вашу хронику. Вы даже передали привет участковому. Я не участковый. Хотя как посмотреть.

Я не знаю, чего не хватает на этих страницах. Здесь расследования и приключения, любовь и дружба, загадки, легенды и вечера. Но прежде всего, конечно, вы, ваши жизни. Так пусть будет и моя. Маленькая и банальная, но не всем же быть уникальными.

Прекрасная любящая мать. Сильный мудрый отец. Семейное дело. И Я.

Я рос в обычном городе – разве что там, может, было слишком много олив. Я не отличался от других детей ни талантами, ни недостатками – мне только очень хотелось сделать что-то хорошее, важное, чтобы это запомнили во всех мирах. Такое вот желание. Которое пришло очень рано.

Марти хлопнула бы в ладоши и сказала: «Смелый какой. А расплата?» Кирилл бы скептично усмехнулся: «Какие амбиции с малых лет». Ника бы возразила: «Он наверняка хотел справедливости». А Дэн: «Он был добрым человеком». Я живу давно, но не знаю, что из этого правда. Может, и к лучшему. Лучше никогда не узнавать себя до конца, потому что это-то и будет твоим концом.

Годы шли. Миры менялись. Как-то я посмотрел вокруг и поразился этим переменам. Зло становится разборчивее. Добро – изобретательнее. А спирали судеб все чаще переигрывают загаданные сценарии. Да, забыл сказать: мое окно довольно высоко. Из него я наблюдаю за каждым миром, который когда-то держал в ладонях. Глупо звучит, но тоже правда. Это невероятно – держать в ладонях мир. Чтобы ни один мир не остался брошенным, я стал помогать отцу: он в каком-то смысле за эти миры отвечает. В моей голове роились планы, один безумнее другого. От кого такое?.. Наверное, от дяди. Он у меня гениальный манипулятор, изобретатель революций, генератор переворотов и просто кладезь бурь в стаканах. Люблю дядю. Хотя он единственный на свете, кого я не обязан любить.

Отец не всегда поддерживал мои идеи. Какие-то были не ко времени, какие-то невозможны, какие-то якобы могли что-то расшатать. Но один проект, который был особенно мне дорог, он иногда позволял возвращать к жизни. У проекта было необычное имя. «Добавочные поколения». Каждый раз, когда мы выпускали его на свободу, у нас были неприятности. И невероятные победы.

В какой-то момент «Поколения…» остановили, потом – по необходимости – запустили снова. И вот я увидел вас. Людей, которым нечего было делать вместе, но которые крепко-крепко друг за друга держались. Каждого из которых будто бы окутывал цветной дым – дым будущего, прошлого и возможного.

Вы удивляли раз за разом, каждой записью и поступком. А потом не принятые мной решения по мне ударили. А вы меня спасли.

Теперь я сижу на этой площадке. Пробили часы. Я – пешка, вы – короли и королевы, но я жив, а вы остались на доске. Я не вижу вас, не слышу, а ваш мир лежит в моих ладонях. Меня это больше не радует. Страшно. И все моя вина.

Вы выиграли эту игру, и вы никогда не прочитаете эти строки. Скоро молния ударит в старый Синий Дуб и сожжет ваш дневник, в котором слишком много засекреченной информации. Но я не сдамся. Мне пора наконец вспомнить, кто я, и вернуться к своему высокому окну. Там я смогу что-то сделать. Я уже знаю, что именно я сделаю.

И тогда мы снова увидимся. Однажды. Скоро.

Ваш друг

P. S. Ася, допиши сказку.

Перекресток. Конец рабочего дня

Вспышек в небе мелькнуло много, можно было загадать с десяток желаний. И все-таки их, этих «посмертных звездочек», я насчитал не тридцать две и даже не шестнадцать. Я облегченно вздохнул. Лорд справился. А впрочем, мог ли я сомневаться?

Он появился не со стороны моста, а из-за скал. Он был в черном, но даже на черном я увидел кровь. И как никогда отчетливо я увидел зажившие шрамы на руках.

– Ну привет, Руби. Ждали?

Я всматривался в его лицо, пытаясь понять, что там. Скорбь, страх, радость, облегчение? Наконец я понял: такого лица я у него не видел уже кучу времени. Там отражалась обычная усталость. Он прошел к оттаявшей Расщелине. Снял с плеча сумку и швырнул вниз.

– Лорд, – тихо окликнул я. Он не обернулся, только произнес:

– Совсем забыл, что это сумка одного парня. Теперь сгорит вместе с доской.

– Ничего, он себе новую купит… – попытался утешить я. – Они же люди. У них на каждом шагу продаются сумки.

Я не понимал: тронулся Лорд, что ли, от таких-то стрессов? Чего он переживает из-за какой-то идиотской сумки? Рядом вдруг тихо рассмеялась Гонни:

– Вы удивительный.

Она осторожно приблизилась. Я тоже подбежал поближе, чтобы взглянуть на ее смущенную мордашку. Лорд обернулся. Гонни молча обняла его и тут же отпустила.

– Извините. Корпоративная солидарность. Вы молодец.

Дура она все-таки. Нахватается флешмобов у людей…

– Максим вернулся на Землю? – спросил Лорд.

– Да, Барбара забрала, – торопливо отчитался я. – Доставит в целости. Да и другие с корабля объявятся. А… – Я помялся немного. – Как всё? Ну с этими шахматами?

– Кончилось, – просто сказал он. – Все получат чего захотят. Кто-то уйдет. Кто-то вернется живым. В конце концов, – это он произнес задумчиво, – может, если бы все всегда получали именно то, чего искренне желают, у нас было бы меньше проблем.

Да вот только и движухи никакой бы не было, потому что не было бы мотивации шевелиться. И между прочем, Лорд сам это говорил. Но, не напоминая об этом, я сказал другое:

– «Счастье для всех, даром, и пусть никто не уйдет обиженным»?

Обожаю цитировать классику, и не совсем классику тоже. Вот, например, Аркадий и Борис Стругацкие с Земли – стоящие парни. Иногда мне кажется, они, как Данте, подслушивают наши разговоры и переиначивают на свой манер.

Лорд, услышав меня, вдруг тепло подмигнул.

– Забавно. – Он убрал с лица волосы. – Только смертные находят идеальные образы для того, что придумываем мы. Облекают в истории. Картины. Молитвы. Что угодно. Мы никогда подобному не научимся.

– Может, и к лучшему? – усмехнулась Гонерилья и направилась к автомату с кофе. Обернулась и поинтересовалась: – Вам сегодня с сахаром, мальчики?

Жизнь продолжалась.

* * *

Этот огонь пришел не убивать – лишь делать бумажную уборку. Горел архив Генеральной прокуратуры. Университет печати. Синий Дуб и здание ОВД, начальником которого был Владимир Петрович Лукин. Москва, как во времена булгаковской свиты, пылала, но люди из охваченных пожарами мест по невероятному совпадению успели уйти. Горел и Белорусский вокзал, а с ним – бар «Бараний клык».

Дэн с трудом разлепил веки. Было трудно дышать, будто что-то сдавило ребра и забило легкие. Вокруг – взволнованные голоса, рев сирен, топот, но над головой – только темное небо, озаренное пламенем. Дэн облизнул губы. Тут же кто-то поднес к ним открытую бутылку.

– Давай пей! Ты чуть не задохнулся.

Склонившийся над ним парень казался знакомым: короткие волосы, серо-голубые глаза, квадратный подбородок. Только небритость искажала привычные черты. Небритость и то, что парень ухитрился одновременно подкачаться и осунуться.

– Макс?.. – прошептал Дэн.

В голове все перемешалось; он уж не понимал, где сон, где реальность. Что случилось на заднем дворе «Бараньего клыка»? Это была явь? Кошмар? Или…

Дэн услышал довольный смех.

– Да, Пэтух героически вынес тебя из горящего бара! Только что!

– Но ты же, ты… – Дэн попытался сесть и не смог. Макс поддержал его и рассмеялся:

– Думал, я помер? Да я тоже!

Дэн снова начал заваливаться назад. Макс помог ему лечь, что-то подложил под голову – кажется, собственную свернутую куртку. Дэн устало опустил веки. Голос друга он слышал как сквозь горячий липкий туман.

– Подобрали меня далеко. Экипаж корабля, который аж в Арктику шел. Я… я, видимо, башкой ударился. Подзабыл, кто я, не смог ничего объяснить. Потом меня напоили водкой с перцем, да к тому же медсестра на корабле была жесть как на Аську похожа. Я и вспомнил!..

Дэн не видел, но знал: говоря, Макс размахивает руками, все изображает в лицах, мотает головой. Понятно же: писатель. И, ощущая, как на губах сама появляется улыбка, Дэн слушал. Все, даже несмотря на дикость обстановки, становилось нормальным.

– …А тут возвращаюсь. Иду в родной бар, думаю: застать бы кого из вас. Только зашел – и все задымилось! Народ в ор, в визг, сигнализация пищит… Ну, видишь сам. Это все проводка. Наверное, прогнила. – Макс шмыгнул носом. – Камин не потянула. Тебя придавило балкой в коридоре. Я Левке звякнул, едет, отвезет тебя в больницу.

– Не надо меня везти никуда, все в…

Дэн осекся. До него запоздало дошел смысл последних слов, и он переспросил:

– Лева? Макс, Лева не приедет, он…

Вблизи второго входа – там, где обычно кучковались такси, – затормозил «хаммер». Дэн снова оборвал себя на полуслове: выскочивший из машин Лева уже подлетел к нему. Опустился рядом, сжал плечи, всмотрелся в лицо. Белый как полотно. Руки точно тряслись и невольно трясли Дэна.

– Damn! Какого хрена ты тут делал?

Из машины высовывал лоснящуюся морду Обломов.

– Живы? – запинаясь, спросил Дэн. – Все живы?

Лева потрогал его лоб, тревожно переглянулся с Максом, но наконец улыбнулся.

– Да что нам будет, сейчас приедут. – Он опять посмотрел на Макса. – Даже Аська, хотя она внезапно разродилась новой сказкой и нашипела на нас за то, что отрываем.

– Даже на меня, прикинь! – Добавил Макс и комично надулся. Лева продолжил:

– Мы же собирались отметить возвращение героя, не дозвонились только до тебя, Инна сказала, у тебя температура, ты спишь. И… what the fuck? Как ты сюда попал?

Дэн покачал головой.

– Никак. Уже неважно.

Лева с Максом переглянулись теперь уже совсем озадаченно. Дэн посмотрел на подкоптившееся здание Белорусского вокзала, окруженное людьми. Пожар, кажется, закончился. Но небо по-прежнему освещали неровные рыжие вспышки.

Текст, который меня освободил

Колдунья Маи была злая – не описать насколько. Она много в свое время горевала из-за настоящих бед и выдуманных глупостей, и вот доброты в ней не осталось ни капельки. Когда-то капелька была, но этого не помнил уже никто.

Хотя Маи ослепляла красотой, даже красота была ненастоящая: колдунья крала ее, заколдовывая детей. На самом деле лет или лун ей было сотни, а может, тысячи. У Маи не было ни дома, ни друзей, ни врагов. А может, все были ее врагами, во всяком случае, не любил ее никто.

Иногда Маи встречала рыцарей и волшебников: жаждущие подвигов, они сами искали ее, надеясь победить в честном – а некоторые и в нечестном – поединке. Но Маи была непобедима. Рыцарей она, скучая, превращала в лягушек, а волшебников – в черных лебедей. Трудно сказать, почему ей так полюбились эти птицы. Может, потому что их можно было запрягать в большую тучу, на которой она летала, или потому, что Маи нравилось, как хрипло и противно они кричат, пытаясь вырваться.

Не раз с Маи сражались прекрасные принцессы и девочки из заколдованных королевств, но ничего не получалось и у них. Для них у колдуньи была своя участь: они превращались в цветы и годами украшали чужие балконы. Но одна девочка – из королевства весьма и весьма неволшебного – оказалась хитрее.

Вероника Винчестер жила в непримечательном городочке Сомнамбул. Там было все для тех, кто устал от приключений или боялся их: благовоспитанные жители, ровные дороги и дождь строго по расписанию – два часа после обеда. А еще в городе было много библиотек, но книжки – под стать всему остальному. Толстые, пыльные, без картинок.

Не сказать, что жители городка были несчастливы. Нельзя даже сказать, что они были скучны. Просто они не верили ни книгам, ни снам, зато верили своим часам и никогда не откладывали дела на завтра. Этому учили и детей. Но Веронику научить почему-то не очень получалось.

Вероника опаздывала в школу и недоучивала параграфы в учебнике. Каждый вечер Вероника забиралась на крышу дома и смотрела на звезды, где кто-то пил чай. Она ждала, не пролетит ли Космический Ветер. Ведь тогда можно попросить забрать ее с собой, в какой-нибудь более веселый город. Но все пролетающие ветры были чужими, и им не было дела до какой-то девочки. Разочарованная Вероника ложилась спать и видела сны, прекрасные и ужасные.

Однажды Вероника узнала, что в городке пропал рыцарь. Об этом немудрено было узнать: вообще в Сомнамбуле почти ничего не случалось; каждый новый светофор был событием. Зато если вдруг случалось что-то позначимее, судачить начинали все – и на улицах, и в школах, и в лавках, и даже в библиотеках, где вообще нельзя разговаривать. И вот Вероника услышала:

– Чудак. Он полюбил принцессу-художницу, еще когда она приезжала с выставкой!

– Вот так, с первого взгляда? Нонсенс!

– А принцессу-то теперь заточила в Хрустальном Лесу сама Маи.

– Он что, поехал спасать ее?

– Фи, как глупо.

– Ну даже вульгарно! Спасать!

– И что же, так и не вернулся?

– С прошлого Праздника Новой Луны о нем ни слуху…

– Бедный малый. Мог ведь быть славным стражником.

– А стал славной лягушкой.

Вероника загрустила, ей жалко было храброго рыцаря. И вдруг она поняла: вот, вот что ей нужно! Подвиг! Если она освободит всех, кто попал под чары Маи, ее, конечно, перестанут держать в Сомнамбуле и говорить, что делать. И параграфы учить больше не придется. Вероника крепко задумалась. Все-таки она была хоть и чудаковатой, но жительницей своего города – города толстых и пыльных книг. С них она и начала.

В библиотеке Вероника прочла очень-очень много; от пыли у нее начали болеть глаза, покраснел нос, и она постоянно чихала. Но все, что она находила, – описания заклинаний, страшных ведьминых преступлений и иногда совершенно посторонние вещи вроде чьих-то волос, ногтей и перьев. Вероника почти отчаялась, идя в Самую Темную Комнату – дом старейших книг.

Нет, не книг, а Книг. Они боялись света, потому что были древними; читать их разрешалось лишь с маленькой свечой. Вероника, в свою очередь, боялась темноты, потому что была маленькой, и даже спала, не гася свечку. Ох, она испугалась, когда, едва войдя в Самую Темную Комнату, услышала шелест сотен страниц. А потом одна Книга со стуком упала с полки и сама поползла навстречу. За собой Книга волокла оборванную цепь. Вероника наклонилась, открыла первую страницу… и нашла то, что искала.

В Книге было много непонятного, но одно Вероника поняла точно: Маи, как и все злые колдуньи, не держала сердце при себе, чтобы каждый встречный мог его пронзить. Маи спрятала сердце в самом, казалось бы, неожиданном месте – в пещере неподалеку от родного городка. А где родилась Маи? Позор Сомнамбулу, позор его спокойному строгому бургомистру и шестерым его пра-пра-пра-прадедушкам; Маи родилась здесь, много-много лет назад!

Вскоре маленькая девочка, уже возомнившая себя храбрым победителем колдунов, спешила к окраине. Жаль, Вероника, как и всегда, была очень-очень невнимательной, пока читала Книгу. Пещеру Маи охранял дракон. На этом можно было бы закончить историю. Она стала бы хорошим уроком всем невнимательно читающим девочкам и вообще бестолковым детям. Но именно таким девочкам почему-то везет.

Благовоспитанные жители Сомнамбула очень удивились и возмутились бы, узнай они, что по соседству живет такое малоприятное создание, как Дракон. И это несмотря на то, что Дракон был тоже очень благовоспитанным. Чтобы никому не мешать, он не нападал с рыком на окрестные селения и не пожирал жителей. Вместо этого он закидывал каждое утро сеть в озеро; именно поэтому там никому, никогда не удавалось выловить ни одну рыбешку, а о Драконе никто не знал. Так все и жили – воспитанный городок, не менее воспитанный Дракон и озеро без рыбы.

Вероника тем временем уже подошла к пещере – конечно же, мрачной, холодной и неприветливой – и хотела войти. Но тут…

– Девочка, а девочка, тебя что, не учили стучать? Где твое воспитание? – Большой лиловый дракон с книжкой в лапе хмуро перегородил ей проход. – Что тебе тут нужно?

Вероника никогда не видела драконов, более того, не подозревала, что дракон может где-то попасться. Испугавшись, она не стала ничего выдумывать, а сказала правду:

– Сердце колдуньи Маи.

Дракон нахмурился еще больше. Веронике это не понравилось: он хмурился совсем как папа. Потоптавшись немного, она на всякий случай скромно добавила:

– Пожалуйста. Вам ведь, наверное, тоже не нравится здесь сидеть и охранять его?

Дракон почесал подбородок короткой лапой. Потом пожал плечами:

– Ты странная девочка. Как тут может не нравиться? Тихо, никто не шумит. Дождь по расписанию. Все по расписанию. Здорово.

– Ужасно! – возмутилась Вероника. – Скучно!

– Как посмотреть, – философски откликнулся Дракон. – Тебе скучно, потому что за тобой никто с мечом не гонялся. А я вот устал. Так что проваливай отсюда подобру-поздорову уроки учить. Сердце я бы тебе и не смог отдать, даже если бы захотел.

– Почему?

– А я его съел.

Вероника шмыгнула носом. Все насмарку! Как теперь победить Маи? Вероника не уходила и хмурилась, и Дракон тоже хмурился: все-таки он был очень вежливым. И когда Вероника шмыгнула носом особенно громко, он вдруг сказал:

– Она раньше такая не была – Маи. Я знаю.

Вероника фыркнула, тихо и обиженно:

– А какая же? Добрая, что ли?

– И добрая она тоже не была.

– А какая была?

– Никакая. Как все.

Вероника обиделась и топнула ногой:

– Я – не никакая!

– Вот никакие это обычно и говорят, – отозвался Дракон. – Она тоже говорила. Говорила, говорила… А впрочем, заходи. У меня чайник вскипел.

В пещере они пили душистый сливовый чай из фарфоровых чашек белого цвета. С ровными-ровными кубиками сахара – тоже белого цвета. И с белым-белым шоколадом. А Дракон рассказал девочке странную историю.

…Маленькую девочку звали Майей, и ей грустно было в родном городке. Здесь ее заставляли учить параграфы, ложиться спать в одно время, а еще здесь не было книжек с картинками и приключениями. Девочка выросла в девушку. Но по-прежнему почти каждую ночь – прежде чем ее гнали спать – она шла на крышу и звала Космический Ветер. Просила забрать ее с собой.

Однажды Ветер сжалился, и с неба Майе в руки упало белое лебединое перо. Перо было волшебным, исполняло желания. Ура! Первое, что загадала девочка, – улететь как можно дальше, улететь, улететь! Желание сбылось.

Улетая, она не заметила, что уголок белого пера почернел. Волшебство Ветра не любит плохих поступков, а поступок-то получился плохим. Ведь Майя никому ничего не рассказала и не знала, как сильно плакала ее мать, узнав, что дочка пропала. Майя слишком торопилась увидеть дальние дали и показать всем, какая она – девочка из обыкновенного города – необыкновенная.

Но вот беда, жителям всех городов, куда она прилетала, Майя казалась обычной и даже не самой приятной девушкой. Ее не звали на балы: она была не очень воспитанна, хоть и хороша собой. В нее не влюблялись все подряд встречные юноши: им хватало своих красавиц. Трубадуры не писали Майе стихов, и сама она писать стихи не умела. В общем, вся ее необычность заключалась в том, что она сбежала из мест, где жила, и всегда очень дурно о них отзывалась. Никто ее не замечал, а если и замечал, то не так, как бы ей хотелось: пытался воспитывать и давать советы. Как дома.

В конце концов Майя – а к тому времени, чтобы стать хоть чуточку необычнее, она стала звать себя Маи, – вспомнила о волшебном пере. Желания, которые она загадывала, становились все хуже, хуже. Она требовала любви, стихов, подарков, подвигов, дружбы прекраснейших королев. Но все это не длилось долго: поработает волшебство, и человек его сбросит, потому что очень уж Маи резка. И тогда она решила отомстить. Прекрасных королев она превратила в змей или цветы, рыцарей – в лягушек, бессчетные свитки стихов сожгла. Стала злой колдуньей. Какая она и сейчас.

Вероника задумалась, допила чай, а потом спросила:

– Но ведь это не оправдывает того, что она делает плохие вещи? Делать плохие вещи, чтобы быть необычной, – плохо. Лучше делать хорошие и…

Она запнулась. Она не хотела прибавлять «…быть обычной». Она не была уверена, что правда думает так, сильно-сильно засомневалась и огорчилась. Дракон предложил ей еще чашку чая с аккуратным кубиком сахара, но Вероника отказалась. И ушла. Здесь тоже можно было бы окончить историю, и она стала бы хорошим уроком всем девочкам и мальчикам, которые так хотят быть необычными, что забывают: важнее быть хорошими. Но так тоже не случилось.

Бедная Вероника, не зная, что делать, побрела вдоль озера к городу. Она еле передвигала ноги: возвращаться не хотелось. И она все думала, как, ну как же теперь победить Маи? Если ее сердце съел дракон, а она жива-здорова?..

– Все потому, девочка, что нет у нее сердца. И не так просто ее победить.

Вероника подпрыгнула – так испугалась. Кто, кто с ней заговорил? А это была толстая лупоглазая лягушка, которая сидела в озере на белом камешке.

– Фу, – сказала Вероника, забыв о том, что она вежливая девочка.

– Никакое не фу, – обиделась лягушка.

Белый камешек зашевелился и начал странно дергаться, вылезая из воды. Лягушка спрыгнула в воду. Вскоре Вероника увидела, что перед ней всего-то длинношеий лебедь с очень красным клювом. Лягушка (хотя, судя по голосу, лягушк, мальчик, а то и мужчина) снова уселась у лебедя на спине. Оба смотрели на Веронику с любопытством.

– Ты ведь пришла убить ее, маленькая девочка? – грустно спросил лебедь.

– Ну да, – настороженно отозвалась Вероника. – А вы кто такие?

– Я рыцарь. – Лягушк выпятил грудь.

– А я волшебник, – склонил голову лебедь. – Профессор. Доктор наук, вообще-то.

Тут Вероника поняла:

– Вас заколдовала Маи?

Оба кивнули, а лебедь добавил с гордостью:

– Не смогла сделать меня черным. И в упряжку не взяла. Вот и сиди теперь здесь, ешь улиток да пиявок, якшайся не пойми с…

– Не очень-то и хотелось, – ответил ему лягушк, а потом представился: – Сэр Саймон. Блистательный. А он просто Енсенуан.

– Доктор Енсенуан, – хлопнул крыльями лебедь. – Ну… почти доктор. Кандидат.

И тут Вероника снова догадалась:

– Так это ты пропал! – ткнула она пальцем в сэра Саймона. – И про тебя сплетничают в городе! Ты влюбился в принцессу и…

– Так ты влюбился в принцессу? А мне сказал, что героически дрался! – Лебедь довольно, скрипуче загоготал. Вероника явно сделала что-то не то; ей стало стыдно, и она сказала, видя, что лягушк совсем приуныл:

– А что мешает влюбиться и драться одновременно?

И тут сэр Саймон тихо, совсем тихо сказал:

– Ах, если бы только я мог ее спасти. Если бы только… она бы меня поцеловала, и я бы, может, стал обратно человеком, и я бы…

– А если кто-нибудь поцелует меня, я тоже стану человеком и смогу дописать диссертацию? – спросил с интересом лебедь.

– Она и тебя поцелует, она такая добрая! – щедро уверил его сэр Саймон.

– Так что же ты сразу не сказал? – заволновался лебедь, забил по воде крыльями. – Летим спасать твою лягушку!

– Мою принцессу! – поправил его лягушк, цепляясь за перья.

Оба приятеля пришли в такое страшное беспокойство, что напрочь забыли про Веронику. Лебедь уже начал подниматься на крыло, когда девочка пришла в себя, поняла, что кое-что придумала, и закричала:

– Меня с собой возьмите! Я легкая! Правда, легкая!

Лебедь соображал быстро – не зря же ученый. Он просто поддел Веронику крылом так, что она упала ему на спину и вцепилась в шею. Она едва не раздавила маленького сэра Саймона. Квакая, он сердито полез ей за пазуху и устроился там. Бр-р-р! Вероника чуть не свалилась. Но ей слишком хотелось попасть в приключение, чтобы вот так глупо и быстро из него выпасть.

Лебедь полетел. Быстро-быстро он поднимался над синим озером в синее небо, стараясь успеть до того, как начнется плановый дождь. И он успел. И встретился ему на пути Космический Ветер, который тут же подхватил путешественников и понес. Быстрее и быстрее, мимо мерцающих светил, по Белой Долине. Пролетали они и мимо меня, так, что с меня упала шляпа, – с тех времен я и ношу ее на ленточках под подбородком.

На самом деле ни доктор Енсенуан, ни Ветер не знали, куда лететь. Эта история могла бы кончиться прямо здесь, став хорошим уроком всем мальчикам и девочкам, лебедям и лягушкам, отправляющимся путешествовать без компаса. Но так не случилось.

Ветер заскучал и бросил их. Лебедь полетел дальше через сине-черную пустоту, и от его крыльев так искрило, что зажигались новые звезды. Доктор Енсенуан устал, ведь волшебником он был тихим и кабинетным, бегать не любил, а уж летать…

– Домой хочу, девочка. К лягушкам… к пиявкам… – Разве что язык не вывалил.

Но сэр Саймон был бодр. Он прыгнул лебедю на макушку и стал его подбадривать:

– Ну же. Ну давай же. Не зря же мы с тобой выбрались. Не зря же принцесса ждет. Вот выведем ее из леса и…

– А знаешь ты, сколько в мире лесов, дурень? – проворчал доктор Енсенуан. – Вот мой знакомый делал об этом доклад, и их двести тридцать миллиардов триста миллионов семьсот семьдесят восемь… – Лебедь только крылом махнул и добавил: – А сто тысяч из них – Хрустальные. По статистике.

– Но принцесса-то у меня одна, без всякой там ста… стот…

Сэр Саймон сказал это тихо, приложил лапку к груди и еще тише зашептал:

– Мое сердце. О мое бедное влюбленное сердце… Направо, друг мой, направо. И осталось нам девять планет.

Доктор Енсенуан даже шею попытался на него вывернуть.

– По какой формуле ты посчитал это?

Сэр Саймон молчал. Вероника взяла его в ладошки, почувствовала, как колотится крошечное лягушачье сердечко, и сказала:

– Я тебе потом покажу. Лети… – Она поправилась: – Летите, доктор!

И доктор Енсенуан полетел.

Он летел не очень долго, может, потому что очень быстро. Планеты: огненная, три конфетные, ракушечная и какая-то покрытая шатрами – оставались позади. Потом осталась булатная, потом водяная и наконец…

– Мы здесь! Мы прибыли!

Маленькая планетка, на которую спускался усталый лебедь, была покрыта густым черным лесом. В сумраке листвы и иголок переливались радугой хрустальные стволы.

Путешественники спустились к узенькой речке. Лебедь поймал несколько рыбок, но Вероника отказалась есть их сырыми, а разводить костер было страшно, да и нечем. Так что профессор с рыцарем поужинали вдвоем, урча от удовольствия. Вероника только сорвала себе немного черники, пожевала ее и уснула голодной. К тому же было холодно, пусть лебедь и укрыл ее пушистым крылом. И сыро: трава оказалась росистой. А в чаще, которая начиналась в паре шагов, ухали птицы, подвывали звери. Вероника подумала (не в первый раз), что как-то это неудобно – приключения. И что если она простудится, никто не даст ей грелку и малиновый чай. А мама, наверное, тревожится.

Проснувшись утром, Вероника увидела перо. Простое, черное, оно плыло по воде, но зачем-то девочка его поймала. Длинное-длинное перышко, такое красивое, что…

– Как в моем хвосте!

Это проснулся профессор. Сэр Саймон тоже проснулся. И они отправились в путь.

Вообще-то пути особо не было, только влюбленное сердце сэра Саймона: он прыгал впереди, легко перебираясь через кочки и кустарник. Лес был дремучий, неприветливый. Он цеплял ветками Вероникины волосы и одежду. Вероника то и дело вздыхала, у нее даже наворачивались на глаза слезы.

«Хочу домой, – думала она, отмахиваясь от комаров. – Домой. Мне-то зачем эта дурацкая принцесса?» Но потом она вспомнила, как колотилось под ее руками маленькое сердце сэра Саймона. И подумала о том, как грустно и одиноко принцессе блуждать среди деревьев. Что, если принцесса день за днем ест только чернику, а то и сырую рыбу?! А ведь принцессы не такие выносливые, как простые маленькие девочки. Принцессам, чтобы жить, нужны пирожные и фрукты… и подушки… и принцы…

Вероника прибавила шагу. Она даже не заметила, что краешек пера, которое она зачем-то вставила в свои волосы, побелел.

Снова наступила ночь. И не было по пути никакой принцессы, и даже реки, чтобы напиться. Трое попытались сложить костер, но все отсырело, сухих веточек оказалось не найти. Доктор Енсенуан устало раскинул крылья, и Вероника с сэром Саймоном примостились поблизости. Девочка начала очень быстро засыпать, даже несмотря на то, как хотела есть. Но сквозь сон она еще слышала, как говорят рыцарь-лягушк и волшебник-лебедь:

– Я не спрашивал. А была у тебя семья?

– А ты думал? Конечно! Мои книги! И библиотечные книги! И еще книги, которые…

– Эх. Так вот почему ты формулу мою не знаешь.

– Я знаю все формулы! – Лебедь даже зашипел тихонько.

– Какой ты странный… потише, ну. Девочку растревожишь.

Вероника уснула. Она не видела, что еще больше побелело черное перо от звуков лягушачьего голоса. И не слышала, как грустно шумят черные деревья Хрустального леса.

На следующий день было тепло и солнечно, так что Вероника совсем забыла об усталости. У нее почти ничего не болело; она первая проснулась, нарвала черники и даже поймала немного мух, жирных слизняков и прочей вкуснятины для своих друзей. Ей отчего-то стало хорошо. Приключение опять начало нравиться. Она удивлялась самой себе, но когда проснулись и заулыбались профессор и рыцарь, – перестала. Дело ведь не в том, какое приключение. А в том, с кем его делишь.

Снова они отправились в путь. Лес был все такой же дремучий, и так же назойливо цеплялись за Вероникины волосы ветки. Но отовсюду лился нежный солнечный свет, и от этого легче было идти. Сэр Саймон запел старинную рыцарскую песню. Он пел красиво, как ни одна лягушка во всем Темном мире. Вероника заслушалась и неожиданно подумала с тоской и даже завистью: «Жаль, я не принцесса. Если бы меня кто-нибудь так искал и любил». Но потом она подумала, что, чтобы тебя любил такой рыцарь, как сэр Саймон, недостаточно быть принцессой. О той, кого заперла в Хрустальном лесу Маи, говорили столько славного: была она и умница, и художница, и радость родителей. И не понравилось Маи, как принцесса изобразила ее, а ведь принцесса просто увидела дыру у колдуньи в груди. Так бедная принцесса и стала пленницей, и не просто пленницей. Все забыли даже ее красивое имя. Может, Веронику тоже полюбит какой-нибудь рыцарь… да, наверняка. Просто нужно подождать.

И еще побелело перо. Оно было белым уже наполовину.

А потом лес вдруг закончился. Растаяли последние деревья, и в то же мгновение зарядил косой дождь. Просто разом затянулось все небо, и ливень злобно зашипел на пенящееся серое озеро. Оно тянулось там, впереди. Сэр Саймон открыл рот и поднял лапку к груди. Но ничего сказать он не успел, а успел только тихо, испуганно квакнуть.

На краю берега стояла колдунья Маи.

Она была в белом, она была черноволоса, а глаза ее были фиалковые. О, она была необычной; наверное, это стоило ей колдовства, какое и не снилось другим ведьмам. Она завораживала, и завораживающим был ее острый взгляд.

– Вас двоих я видела, – сказала колдунья и посмотрела прямо Веронике в лицо. – А кто же ты, моя… землячка?

Веронике стало холодно от этого слова – так, что она прогнала страх, выступила на два шага вперед и сердито заявила:

– Нет тебе места в нашем городе. Ты нам не землячка! Отдай принцессу!

Колдунья засмеялась, ничуть не обидевшись.

– Мерзкая маленькая нахалка, – пропела она. – Из тебя получится хорошенький куст чертополоха. Или репейника. Или…

– Отдай принцессу, Маи!

Это грозно проквакал сэр Саймон, прыгнув вперед. Прекрасная колдунья смерила его взглядом, поморщилась и бросила:

– Что? Да ты даже имени ее не знаешь. Вечно вы, глупые существа-мужчины, гонитесь, не зная за чем. Ну, милый лягушонок?

Вероника была уверена, что она не права. О похищенной принцессе и правда помнили всё, кроме всего-то одной вещицы – ее имени, такого звонкого, нежного. Но сэр Саймон…

– Я слышал его во сне, слышал… – Но как же беспомощно звучал его голос.

Колдунья Маи улыбнулась:

– Так назови.

Сэр Саймон молчал. Он вспоминал, весь ушел в память и потерял осторожность. Колдунья Маи подняла с земли булыжник и швырнула в него.

– Не смей! – взвизгнула Вероника и бросилась вперед.

Но раньше нее с колдуньей поравнялся лебедь, и, шипя, раскинул крылья, и забил ими что есть сил. Еще он, кажется, ущипнул Маи за ухо, потому что она вскрикнула и впилась когтями ему в горло:

– Ах ты, вонючий. Скользкий. Мерзкий. Белый…

При каждом слове она встряхивала заколдованного волшебника и все сильнее сжимала пальцы, а дождь хлестал и хлестал. Бил он и по щекам Вероники, цеплявшейся за белое колдуньино платье. Вероника слышала, как хрипит бедный доктор Енсенуан; ей было очень страшно, и она дергала, дергала ткань, пытаясь дотянуться до рукава.

– Да уйди же ты, глупая девчонка!

Колдунья ударила Веронику коленом в живот и швырнула в озеро. Вода оказалась горькой, тяжелой и липкой, как испорченная манная каша. Вероника захлебнулась, ушла по самую макушку, но испуганно распахнула глаза, ощутив, как что-то еще и схватило ее за руку. Что-то, так похожее на пальцы, что Вероника закричала бы, будь у нее воздух. Девочка повернула голову и увидела бледное лицо в обрамлении рыжих волос – ярких, знакомых медово-рябиновых кудрей. Вероника знала: эти кудри принадлежали…

– ИЗИЛГУР!

Имя всколыхнуло воду. Веронике, которая потихоньку лишалась чувств, показалось, что даже разрезало. Такие мелодичные буквы, такие кружевные…

– Изилгур, прекрасная Изилгур…

Все тише звучал голос в ушах Вероники. А потом чьи-то руки подхватили ее и понесли. Бедная путешественница так и не смогла потерять сознание, хотя лучше бы потеряла. И это было бы еще одним хорошим уроком о том, как скверно убегать из дома с незнакомцами. Но нет.

Дождь лил. Колдунья Маи исчезла. Наверно, она довольно наблюдала, став тенью. Ведь она уже сделала все, что хотела. Заколдованная принцесса с девочкой на руках прошла мимо плававшего в воде трупа лебедя на берег, к полураздавленной булыжником лягушке. Здесь она опустила Веронику. Ее нежно-серые глаза остановились на маленьком существе, повторившем:

– Моя прекрасная Изилгур…

Вероника, кинувшаяся к сэру Саймону, успела почувствовать последний удар крошечного сердца. Изилгур задрожала.

– Ох, девочка… зачем же ты привела их меня спасать?

Вероника ничего не ответила принцессе. Повернулась и побежала в лес.

В лесу дождь сразу кончился, зато вернулись колючие ветки. Но Вероника бежала, долго-долго, спотыкаясь, падая и глядя куда-то в пустоту перед собой. Вероника плакала, и ее слезы терялись в росе.

Вероника ненавидела себя, такую слабую и трусливую. Права принцесса: она сорвала доктора и рыцаря в приключение, потому что, видит Космический Ветер, она так хотела это приключение! Что она себе думала? Думала ли хоть что-то? Но ведь… Но ведь она не думала, что все будет так плохо! Не думала, что кто-то погибнет. Не думала, что…

– Приключения могут быть плохими. В жизни только так и бывает.

Колдунья Маи стояла перед ней – красивая, белая, с фиалковыми глазами. Стояла и смотрела с ласковым пониманием. Вероника замерла шагах в шести и ничего не сказала.

– Бедный ребеночек, – прошептала колдунья, тоже не двигаясь. – Кто же теперь отвезет тебя домой? Крылатый больше не летает…

Вероника молчала. Колдунья все-таки сделала шаг навстречу:

– Я могла бы… ты попросишь? И принцессу отдам, не нужна она мне. Слишком много вы из-за нее натворили. Зависть берет: если бы кто-то так спасал меня!

И на это нечего было сказать. Вероника подумала вдруг, что совсем-совсем не хочет возвращаться. Даже спасительницей принцессы. Да и что за глупости, девочки не спасают принцесс!

– Зачем, – едва шевеля губами, шепнула Вероника, – ты убила их? Если тебе не нужна принцесса.

Маи подошла еще немного и посмотрела в самую душу:

– Они славные. Храбрые. И верные. Ты права. Но почему они решили, что вправе мешать мне и судить меня?

Но это не звучало уверенно и зло. Это напоминало скорее жалобное оправдание вроде «Да, я не доучила параграф по географии, но почему он такой скучный?» Такие неравнозначные вещи. И такой похожий тон. Вероника покачнулась. Ей стало тошно.

– Так убей и меня! Ведь и я тебе помешала!

Но колдунья миролюбиво покачала головой:

– Ты? Ты похожа на меня, глупое дитя. Думаешь, я тебя за это накажу?

Нет! Нет! Не похожа, нет! Вероника оцепенела. А Колдунья приблизилась еще на шаг. Снова на губах появилась нежная улыбка:

– Хочешь – я верну тебя домой. Хочешь – возьму в ученицы. Хочешь – отправлю на любую планету, какую ни пожелаешь. Твоя воля. Добрая воля. А взамен всего лишь одно…

– Что ты хочешь? – Вероника всхлипнула. – Потому что я не хочу ничего!

Последним шагом колдунья оказалась рядом и протянула руку:

– Отдай свою безделушку. Это славное перышко!

Вероника отпрянула. Изящные пальцы Маи схватили только воздух. Вероника вскрикнула, быстро выпутала перо из мокрых, грязных волос. Как только оно не утонуло в озере? Неужели цеплялось как живое? И почему оно так невыносимо сияет белым?

– Отдай, – снова взмолилась Маи. – Я так давно хотела его найти!

А ведь Дракон рассказывал ей о пере! О волшебном пере, которое исполняло все желания девочки Майи и чернело, чернело, чернело с каждым неправильным. Вероника все поняла, сжала кулак и крикнула:

– Не отдам! Я загадаю сама! Все загадаю, что захочу, и отомщу тебе! – Вероника отбежала подальше, прижала перо к самым губам и забормотала: – Хочу, чтобы доктор был жив, и рыцарь, и чтобы они оба были людьми, и чтобы принцесса любила Саймона, как он ее, и вернуться домой, к маме, и чтобы у меня были приключения, и много новых хороших книг, и… и… И ЧТОБЫ ЭТА ТВАРЬ СДОХЛА! – Последнее вырвалось из самой глубины сердца, испугало саму Веронику… но она ни за что не взяла бы слова назад.

Увы, перо, слабо трепетавшее от горячего дыхания, только светилось. Ничего не происходило. Маи вздохнула и неторопливо пошла навстречу. Странно, но она не злилась, а только продолжала улыбаться и качать головой.

– Ты любишь их. Я понимаю. Но перо устало, девочка, как и я. У него есть силы на одно желание. Всего на одно. Дай же мне его загадать, я так хочу…

Улыбка пропала. Молча и грустно Маи посмотрела на Веронику. Колдунья недоговаривала, но неожиданно Вероника все-все-все поняла. Потому что сама, наверное, поступила бы так же, натворив столько ужасных глупостей и увидев, что вопреки этим глупостям с ней все равно сражаются. Она вытерла последние слезы. И гнев ушел.

– Да, – сказала она. – Я знаю. Но все-таки я загадаю его сама.

– Не веришь мне?

– Не до конца.

Колдунья смиренно кивнула и… опустилась перед Вероникой на колени.

– Твое право.

И Вероника загадала всего одно желание.

Чем кончилась та история? Волшебное перо сгорело у Вероники в руках, сгорело белым пламенем, но искр хватило, чтобы осветить весь Хрустальный лес. Хватило их и чтобы кончился дождь на озерном берегу, и чтобы высохли слезы на щеках принцессы-художницы Изилгур, и чтобы стали волшебниками черные лебеди, запряженные в грозовую тучу. И уже их сил хватило, чтобы вернулись к жизни доктор Енсенуан и рыцарь сэр Саймон, и чтобы стали собой прежними. Наконец-то сэр Саймон в золотых доспехах взял за руки свою рыжую возлюбленную, а долговязый близорукий профессор, почти уже доктор, посмотрел на них во все глаза, пробормотав:

– Вот она какая, формула!

Ему ничего не надо было объяснять.

Все они вернулись домой, и в городе Сомнамбуле был большой шумный праздник, на который позвали и Дракона. Вероника тихонько веселилась с родителями, так никому ничего не рассказав. Ей хотелось, чтобы все скорее стало как раньше, к тому же она все-таки простудилась, и у нее болело горло. И вместе с тем… она очень-очень гордилась собой. Потому что теперь многому знала цену. И еще была счастлива, что у нее наконец-то появились настоящие друзья. И пусть когда-то они были лягушкой и лебедем, это осталось секретом.

Один из этих друзей – тот, кто знал все волшебные формулы и вообще многое о волшебстве, – однажды все же спросил ее заговорщицким шепотом:

– Какое же желание ты загадала тогда, Вероника? Чтобы Маи умерла? Ведь это рассеяло ее злые чары?

Вероника улыбнулась. Покачала головой. И только посмотрела на новую библиотекаршу, которая перебирала на стеллаже книги. На молодую темноволосую девушку с голубовато-фиалковыми глазами. Обычную. Ведь Маи устала так, что всего-то и хотела снова быть обычной, но жить среди людей, и чтобы никому никогда не пришлось сражаться. Ни с ней, ни за ее спасение.

Разве это много?

Эпилог

Правило первое: чужие секреты – это чужие секреты.

Правило второе: не забирать Сокровище из Дупла.

Правило третье: не исправлять. Лучше не будет.

Правило четвертое: посторонним В. То есть Welcome. Хотите добавить от себя пару строк? Присоединяйтесь!

Тетрадь в темной шершавой обложке лежала в дупле большого, слегка обугленного дуба. Она пахла клеем и старой бумагой. Листы – широкие, клетчатые, с нерасчерченными полями – пустовали. Почти все.

Снова.

04.07.2007. Максим Гордеев

– А все потому, – назидательно сказал мне Зиновий, мешая в стакане дешевую бесхитростную «Кубу Либру», – что «Бараний клык» – нервный узел мира. Так и записывай, умник. Прекрасное начало для вашей повести, или что у вас там? Вон, смотри, какая красота, будто и не было дурацкого пожара. Запомни, парень. Здесь все и всегда будет так. Тихо, как в океанской бухте. Кстати, сколько океанов ты проплыл, пока служил? Ни одного? Досада…

Макс поставил стакан на стойку и снова взялся за ручку. В самом шумном и странном баре Белорусского вокзала еще пахло краской: здание недавно реставрировали. Этот внезапный пожар был только частью явно не случайной цепочки поджогов; с вокзалом загорелись объекты по всему городу. К счастью, все обошлось. Никто даже не погиб – редкость для московских несчастий.

Макс и его друзья любили «Бараний клык» с девятого класса. Походы к Зиновию стали традицией для них – компашки «малявок», которым больше нигде не наливали и вечно требовали паспорта.

– Зато было много другого интересного, – сказал Макс.

– Не жалеешь, что пошел?

– Наоборот! Голова проветрилась. И мышцы во какие! И идей уйма! Во-первых, смешной фэнтези-роман про гномов-пиратов, во-вторых, сборник бытовой короткой прозы про то, каково вообще на флоте новобранцам, в-третьих, про Петра I и Либерталию…

– Куда летишь, Хрененгуэй? А как же тетрадка? – Бармен ткнул толстым пальцем в страницу, открытую перед Максом.

– Мы все успеем. Не сомневайся.

Что-то странно я начал, но отброшу-ка писательскую неуверенность, хрен бы с ней! И так она проела мне плешь в прошлом году. Начну по-другому, как советовала мне моя подруга Саня (Пушкина, между прочим!). Привет, тетрадка! Я – Макс. А где-то здесь рядом рассыпались мои отвязные друзья. И теперь мы будем тебя вести, что бы это ни значило. А еще мы назвали тебя Сокровищем. Скажи спасибо, что хоть не Прелес-стью!

Вообще мы хотели начать что-то типа «коллективного дневника для потомков» еще в том году, когда оканчивали школу – ну, я хотел, по тем дурацким причинам, по которым некоторые семейные пары ходят к психотерапевту. С терапией в итоге не сложилось, вместо этого я ушел в армию, и ребята не стали без меня ничего начинать. Пока меня не было, многое изменилось, но идея осталась.

Более мелкий я начал бы с пространных попыток описать всех участников данной оргии, прости господи. Крепкие кулаки, восхитительные волосы и попу Ники – оперативницы из ОВД; ведьминские замашки и модные черные кружавчики Марины – стервозной версии той самой Мартиши Аддамс; безумные и гениальные картины, а заодно джедайскую косичку Дэна, самого ангелоподобного в команде. Я бы спел дифирамбы рыжему татуированному Левке – потому что он крутой фармацевт и будущий преемник большой корпорации. А еще обязательно вспомнил бы Крыса – не менее крутого реаниматолога, он во Францию свалил, но мысленно с нами. И той самой Сане нашлось бы место, потому что она пишет крутые тексты, и ее внезапному парню-астроному Миро, который абсолютно на голубом глазу (ха-ха, у него, кстати, голубые глаза!) однажды пришел к нам и просто, как в детстве, заявил: «Я тоже хочу с вами дружить». И конечно, я бы растекся мыслью по древу, описывая Аську, мою девушку. Ладно… мою бывшую девушку. Которую «бывшесть» не делает менее крутой.

Ого! Смотрю на этот сумбурный поток блуждающих деталек и резко понимаю, что мне нравится, никакого синдрома самозванца в духе «Ты ж писатель, ну хоть претендуешь, пиши чище и не смей тут про какие-то попы, косички и прочее!» Похоже, я правда здорово вырос над собой за этот год, был-то просто ад какой-то. Мда. Вот об аде – или, если точнее, о лимбе – наверное, я написать должен. Я обещал. Себе и другим.

Многого бы вот тогда, год назад, не случилось, если бы меня не шарахнул период затяжного, что называется, поиска себя, в ходе которого я не хуже Гоголя сжег старые рукописи (ОЧЕНЬ. МНОГО. РУКОПИСЕЙ!) в большой дачной бочке, а потом ушел в армию, не предупредив друзей, как настоящая свинья. Все это здорово мне аукнулось и продолжает аукаться сейчас, но это правда мне помогло, ведь я отслужил в Морфлоте и пережил пару приключений, о которых как-нибудь напишу. Да, что бы ни менялось в моей жизни, я все еще очень хочу писать книги, ну а если не выйдет – буду акулой газетного пера, поступаю ведь на журналистику. Что еще про меня?.. Один раз терял память, один раз якобы умер и долго был дураком, не умеющим ни объективно смотреть на людей, ни впускать их в свою жизнь, ни выпускать из нее, – и с этим было тяжко жить. В общем, кличку «Пэтух» заслужил целиком и полностью. А теперь радуюсь, что могу быть просто хорошим парнем в окружении таких же хороших девчонок и парней.

Удивительно, каким чудом я их не растерял. Мне ведь долго казалось, будто я их недостоин. Кто-то умнее, кто-то целеустремленнее, кто-то талантливее, богаче и притом щедрее, добрее… А чем хорош я? Ничего не находилось, все вышло так, как вышло, а хорошие качества моих друзей прошли проверку на прочность. Ну и… под занавес, уже почти когда я вернулся, Ася – моя Ася – нашла для нас обоих ответ и написала хороший-хороший текст, который нас освободил. Аська моя – сказочница, кто не знает.

Я говорю «моя», конечно, по привычке, по нежной привычке – ну и с надеждой. Не просто так мы были вместе три года, а тянулись друг к другу еще дольше, чуть ли не с пятого класса. У нас еще и были схожие проблемы с людьми, только Асёна – девочка «всех впускать, никого не выпускать», она, казалось, может найти уголок для каждого, а особенно большой угол был моим, и я стал от этого… зависим? Но вот я вернулся и застал ее совсем другой – без длинных светлых хвостиков, забросившей все, чем мы занимались вместе, и очень печальной. Когда мы остались наедине, она тихо сказала, что совсем разучилась – а может, никогда и не умела – жить без меня. «Я же снова здесь», – попытался утешить ее я. Но она покачала головой и сказала, что так невозможно. И я понял ее. Ну а после текста понял и себя. И что скрывать, опять покомплексовал немного: у нее там лебеди и лягушки разговаривают, но это все равно очень круто читается!

Недавно она подала документы в Гнесинку, продавив все-таки маму: всегда хотела быть музыкантом. А еще сделала себе невероятную стрижку в стиле Лизы Симпсон и – как и я – начала новую книгу в неожиданном жанре, это триллер. Кошмарнейшая (в хорошем смысле!) история об английской девушке, которая живет в доме с пятнадцатью призраками и расследует загадки их гибели. Даже не представляю, откуда она взяла такой сюжет, но он очень нравится Марти, и они уже обсуждают проект сериала в будущем. А я просто наблюдаю. Читаю главы, периодически вытаскиваю Аську на скалолазную стенку, чтобы она не приросла к стулу, делюсь с ней идеями и получаю от нее по репе за ошибки в репетиционном сочинении. Это не то, что было у нас раньше, это… свободнее, веселее и проще. Мне нравится, и может, нам обоим это нужно. А вообще какая-то долбаная ирония, честно! В мое отсутствие почти все, кроме Дэна, Крыса и Левки, нашли пары, а я потерял! Ну сами посудите: Ника ухитрилась втрескаться в своего наставника из милиции, Саша подцепила Миро, Марти вообще загуляла с целым прокурорским следаком, для которого теперь совмещает в своем стиле те самые готические кружавчики и строгие рубашки… А я вот. Грустно бегаю хвостиком за бывшей.

Ну, на самом деле я бегаю хвостиком за всеми и грустно заглядываю им в глаза. Я правда поступил плохо, убежав, как какой-то долбанутый колобок, и лишь по недоразумению не оказавшись кем-нибудь сожранным. Так любит пошутить Иван, вот тот самый мужик Марти, его юмор – это что-то с чем-то, хотя обычно он ходит с такой угрюмой мордой, что ему хочется подарить ромашку независимо от вашей ориентации. Ну неважно… главное, они меня простили. Все, даже Сашка, которой я единственной рассказал о своих планах (и подставил перед другими), и Дэн, который все это время пытался поддерживать Асю, параллельно решая свои проблемы. А проблем у него было до фига. Он и на сложную специальность поступил, и за девушкой какой-то непростой ухаживал, которая оказалась сумасшедшей и чуть его не убила, и потерял важного человека – у него умер учитель по рисованию. И вдобавок он мастер притягивать странности – например, когда бар загорелся, он был там и чуть не погиб. Зато с того дня у него появились новые мотивы в работах: лица людей из других веков, шахматные фигуры, тяга к графике, разбавляемой каким-нибудь одним цветом, чаще всего зеленым. Но несмотря на некоторый мрачняк, он в порядке. За этим следит Левка, с которым они просто спелись. Эх-х. Мои друзья, мое богатство. Вот такой, наверное, ответ я в Аськиной сказке про лебедей и лягушек и считал.

Деление на «обычных» и «необычных», «ярких» и «неярких» – это не про дружбу. А если вдруг оно начинается, дружбу пора чинить. Ну а если друзей у тебя нет, ищи их в бою и приключениях. Ведь боев и приключений в жизни много.

Ну что, неплохо для первого раза, да?

Макс отложил тетрадь и огляделся. Дэн, Лева, Саша и Миро собрались вокруг бильярдного стола. Ника говорила по сотовому, Ася играла на саксофоне. Зиновий слушал ее, подперев рукой щетинистый подбородок, и время от времени прочувственно вздыхал – видимо, вспоминал юность. Или прикидывал, не нанять ли Асю развлекать гостей.

– Эй, ты что-то про нас накатал, Пэтух? – К Максу приблизилась Марти и бесцеремонно заглянула через плечо. – Какие мы противные?

– Наоборот, – ответил Макс, но тетрадь закрыл.

Марти улыбнулась и села рядом. На ней было строгое закрытое платье в черную и белую клетку, и Макс не удержался:

– Иногда мне кажется, наша жизнь похожа на шахматы. Помнишь, мы с тобой в детстве в них все время играли?

– Помню. – Она поморщилась. – Дурацкая игра, больше не люблю ее.

– А не помнишь, кто выигрывал?

– Ты забыл? – Марти подняла брови. – У нас с тобой всегда выходили либо ничьи, либо патовые ситуации. Это когда никто не может ни выиграть, ни проиграть и игру приходится прекратить.

– Надо же. – Он потер лоб. – Да. Забыл. Странно, да? – Тут Максу в голову пришла занятная мысль, и он протянул: – А вот предста-авь, играли бы в шахматы Добро и Зло. И был бы у них пат. Или ничья. Что бы они делали?

– Глупости, Пэтух, – усмехнулась Марти. – Так не бывает. Мир бы завис, как комп. Кто-то должен все время выигрывать или проигрывать. Просто они играют очень часто. Даже не воспринимая друг друга как противников, скорее как партнеров.

Макс некоторое время обдумывал ответ, как всегда полный парадоксов и недосказанности. Нет, конечно же, он не верил в то, что Марти – потомственная колдунья, но все же… ему нравилось слушать ее рассуждения о мироздании. Они были частью их общей маленькой жизни. Слишком много лет.

Он поднял голову и подмигнул затянутому облаками небу в потолочном окне. Потом топнул кроссовкой по каменному полу.

– Что ж. Желаю вам приятной игры.

30.08.2011

Примечания

С. 67, 238. Пять коней подарил мне мой друг Люцифер – первая сточка стихотворения Н. Гумилева «Баллада» (1917), входившего в сборник «Романтические цветы» (1918).

С. 68. И отчаяние было имя ему – неточная цитата из стихотворения Н. Гумилева «Баллада» (1917), входившего в сборник «Романтические цветы» (1918).

С. 128. Прочь влияние извне, привыкайте к новизне – строчка из песни В. Высоцкого «Утренняя гимнастика» (1978).

С. 132. Красота! Среди бегущих первых нет и отстающих – строчка из песни В. Высоцкого «Утренняя гимнастика» (1978).

C. 326. Shake, shake, shake, Senora, shake your body line… – припев из песни Jump in the Line (Shake, Senora) в стиле афрокарибского музыкального танца – калипсо, написанной Лордом Китченером.

С. 569. Над землей мороз. Что ни тронь – все лед. – строчка из песни В. Цоя «Апрель» (1989).

С. 570. Every time I look at you I don’t understand // Why you let the things you did get out of your hand – Смотришь на тебя – и всякий раз невдомек… Почему ты все бросаешь на самотек? (англ., перевод В. Птицына) – строчка из песни Superstar из рок-оперы Эндрю Ллойда Уэббера и Тима Райса «Иисус Христос – суперзвезда» (1970).

С. 764. Когда-а твой дру-уг в крови-и – строчка песни «Друзья» из фильма «Д’Артаньян и три мушкетера» (автор текста – Ю. Ряшенцев).

С. 770. Не нужно домом быть, чтоб призрак… – стихотворение Эмили Дикинсон «Призрак». Перевод Е. Звонцовой.

С. 861. Счастье для всех, даром, и пусть никто не уйдет обиженным – цитата из романа братьев Стругацких «Пикник на обочине» (1972).

Послесловие от психолога

Персонажи этой книги – очень разные. У Ники сложные отношения с отцом, она не понимает себя и не чувствует внутреннюю опору. Макс так и не признал свой талант, запутался. Из-за боязни совершить ошибку он поверил, что он неудачник. Но хотя герои книги разные, все они столкнулись с неизбежным – необходимостью взросления, поиском ответов на глубокие вопросы о смысле жизни и ответственностью за свой выбор.

Если в ком-то из героев вы узнали себя и вдруг поймали себя на мысли: «Что дальше?», если вас пугает перспектива не реализовать мечты и желания, не достигнуть цели, провести жизнь впустую или вообще так и не понять себя и то, чего вы хотите на самом деле, – это послание для вас!

ШАГ 1. Узнайте свою силу

Люди склонны обращать внимание на свои слабости и недостатки и часто считают, что, только критикуя себя, можно добиться успеха. Это ловушка ума! Гораздо полезнее найти свою уникальность, «фишечки», поискать то, что выгодно отличает нас от других и развивать свои достоинства, таланты и способности, а не заниматься самокритикой.

Напишите список своих сильных качеств, успехов и талантов, за которые вы цените и уважаете себя. Нужно записать даже маленькие победы. Скромность в этом задании неуместна. Упражнение поможет понять, чем вы отличаетесь от других, что делает вас уникальным и что вы можете предложить этому миру.

ШАГ 2. Победите страх и неуверенность

Страх и неуверенность – самые большие препятствия на пути к реализации своего потенциала. Страх сковывает и мешает добиваться целей. Вместо того чтобы впадать в отчаяние, как только начинаете сомневаться в своих силах, испытываете недовольство собой, успокойте «самокритика» и скажите «стоп!» мыслям: «У меня не получится!», «Я хуже всех».

А затем придумайте и запишите фразы-помощники, которые вас поддержат. Например:

«Я верю в себя».

«У меня все получится!»

«Я могу!»

Чем чаще вы будете их повторять, тем сильнее станет ваш внутренний помощник, а не критик! Трудности могут встречаться на пути, но их преодоление еще больше вдохновляет, стимулирует к развитию и самосовершенствованию. Нет «неуспеха», есть обилие возможностей!

ШАГ 3. Поставьте цель

Ни врожденный талант, ни сумма полученных знаний и ни даже везение не сделают вас на 100 % успешными. Только воля и ежедневные действия.

Но что делать, если вы вообще не понимаете, чего хотите и что вам нравится? Вот несколько решений. Можете самостоятельно выбрать, какие варианты действий и последствий вам подходят, а какие нет:

1. Ваше решение: не делать вообще ничего, пока вы не поймете, чего хотите.

РЕЗУЛЬТАТ: не очень понятно, каким образом вы сможете понять, что вам нравится, если не будете пробовать.

2. Ваше решение: делать то, что нравится вашим друзьям.

РЕЗУЛЬТАТ: есть вероятность, что вас это увлечет. Но вдруг то, что могло бы понравиться вам больше всего, не будет делать никто из вашего окружения?

3. Ваше решение: научиться делать максимально хорошо то, что у вас хотя бы немного получается уже сейчас.

РЕЗУЛЬТАТ: обычно то, что получается, со временем становится очень интересно делать.

Если же вы уже определились с целями, составьте список того, чего хотите достичь. Помочь в этом может метод правильной постановки цели SMART. Важно, чтобы ваша цель была:

• Specific – конкретной и четкой;

• Measurable – измеримой в цифрах и навыках;

• Achievable – достижимой, поэтому ставь цель, которая тебе по силам;

• Relevant – важной для тебя;

• Time-bound – со сроком выполнения.

ШАГ 4. Начните действовать!

Не нужно ждать! Прямо сейчас сделайте небольшое дело, хотя бы маленький шаг, который приблизит вас к цели. Когда мы начинаем с малого, растет мотивация. Чаще всего сложно именно начать действовать. Поэтому попробуйте заниматься своим делом всего 10 минут, но каждый день в одно и то же время. 10 минут – это очень мало, поэтому легко выполнимо и мозгу не кажется трудным. Постепенно занятие войдет в привычку, появится результат, который вас вдохновит действовать дальше, и можно увеличивать время до 15–30 минут и больше.

Надеюсь, эти советы вдохновят, придадут сил, уверенности и помогут достичь цели, приблизиться к пониманию того, чего вы по-настоящему хотите.

Движение вперед – это путешествие. Лучше пробовать и ошибаться, чем так никогда и не узнать, способны ли вы на большее.

Ищите свой путь, потому что его определяете вы сами. В какой-то момент нужно перестать размышлять о том, что вы будете делать в жизни, и просто начать действовать. Самоопределение и выбор профессии – это процесс, который требует постепенного развития и роста.

Татьяна Балеевских,

подростковый и семейный психолог,

коуч, конфликтолог, автор курсов и тренингов

для подростков и родителей.

t-baleevskih.ru

Примечания

1

Ха-ха, поверили? Хватал, еще как. Каждый, кто после смерти прилетает в наше захолустье, вспыхивает у нас в сером небе яркой звездой. Все ради света жизни! Так что это я фигурально. – Примеч. «ангела» Руби.

2

Неплохо, я даже запускал петицию для переименования. Не особо поддержали, увы. – Примеч. «ангела» Руби.

3

Мои долбаные гении, я прав? (англ.)

4

Эй, чувак (англ.).

5

Прю Холливелл (полное имя Пруденс Холливелл) – персонаж сериала «Зачарованные».

6

Сабрина Спеллман (полное имя Сабрина Виктория Спеллман) – персонаж серии комиксов Archie Comics «Сабрина – маленькая ведьма».

7

«Звезда жизни» – шестиконечная звезда с прямоугольными лучами, в центре – жезл Асклепия, бога медицины и врачевания в древнегреческой мифологии.

8

Хроматограф – прибор для разделения и анализа смесей вещества.

9

Луи Пастер (1822–1895) – французский химик, разработчик технологии пастеризации и вакцины от бешенства.

10

Александр Флеминг (1881–1955) – британский микробиолог. Впервые выделил пенициллин из плесневых грибов.

11

Смирись с этим (англ.).

12

Покровительница чайников (англ.)

13

Имя главаря мексиканской банды, с которой сражалась Великолепная Семерка.

14

Пол Хлебников (1963–2004) – американский журналист и публицист, основатель и главный редактор русской редакции журнала Forbes.

15

Мордевольт – антагонист пародийной серии «Порри Гаттер», волшебник-технократ. Лишал своих врагов колдовских сил при помощи оружия, плюющегося фиолетовыми искрами.

16

Машина для моей дамы! (англ.)

17

За деньги и мед (англ.).

18

Моника Тагастинская (331–387) – христианская святая, мать одного из Отцов Церкви, блаженного Августина.

19

Вопрос ориентации Клайда Бэрроу до сих пор остается туманным для историков, и сейчас большинство их отрицает версию гомосексуальности, но в нулевые она была очень популярна.

20

Так странно, но так верно (англ.).

21

Не твое дело (англ.).

22

Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей (ит.).

23

Мы все умрем (англ.).

24

Надеюсь, ты выживешь (англ.).

25

Я рада, что вам нравится (англ.).

26

Я не понимаю (англ.).

27

Жутковато (англ.).

28

В чем смысл (англ.).

29

Смирись (англ.).

30

Армагеддон – решающая партия, которая играется на необычных условиях: белых устраивает только выигрыш (в случае ничьей черные признаются выигравшей стороной).

31

Отважный и смелый (англ.).

32

Я с тобой (англ.).

Content

Екатерина Звонцова
Белые пешки

Пролог Посмертья

Пролог Земли

Арка 1. Девочки-амазонки, мальчики-паладины

Смерть первая. Цветочная колдунья

Бар «Бараний клык». Сложное утро

Арка 2. Чайка, Принц и Монстры

Смерть вторая. Благотворитель

Арка 3. Помоги мне, Оби-Ван Кеноби

Бар «Бараний клык». Рабочий полдень

Арка 4. Хаос и его изумруды

Бар «Бараний клык». Файф-о-клок

Арка 5. Кошачье фортепиано

Сфера рандома

Перекресток. Корпоративные новости

Арка 6. Неблагие знамения

Перекресток. Силовые структуры

Безвременье. Проклятые воды

Арка 7. Явление волков

Бар «Бараний клык». Пьяный вечер

Арка 8. Шитые белыми нитками

Перекресток. Смерть ей к лицу

Арка 9. Обливиэйт!

Перекресток. Память петуха

Бар «Бараний клык». Тьма

Небесная почта

Партия «Армагеддон»

Перекресток. Конец рабочего дня

Текст, который меня освободил

Эпилог

Примечания

Послесловие от психолога

Примечания