Яа Гьяси

Мир неземной

Yaa Gyasi

TRANSCENDENT KINGDOM

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© YNG Books, Inc., 2020

© Перевод на русский язык, издание на русском языке, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2022

* * *

Посвящается Тине

Мир полон до краев величьем Божьим.

Оно слепит, как слитков мириад.

Джерард Мэнли Хопкинс «Божье величие» (пер. А. Парина)

Ничто не входит в этот мир, никто из него не выходит.

Шерон Олдс «Границы»

Глава 1

Стоит подумать о матери, как перед глазами неизменно встает одна и та же картина: женщина, лежащая на двуспальной кровати, в коконе из тщательно выстроенной тишины. Мама не покидала комнату по несколько месяцев, засев среди простыней, точно вирус; первый раз это случилось еще в моем детстве, второй – когда я пошла в аспирантуру. На время первого кризиса меня отправили к родне в Гану, переждать. Помню, мы с тетей шли по рынку Кеджетия, как она вдруг схватила меня за руку и стала куда-то указывать.

– Гляди, – сказала тетя на родном наречии чви. – Видишь? Сумасшедший.

Мне стало ужасно стыдно. Тетя так громко говорила, а высокий человек с грязными дредами стоял совсем неподалеку.

– Да вижу, вижу, – зашипела я в ответ.

Мужчина прошел мимо, бормоча себе под нос и размахивая руками. Только он сам и понимал, что же это значит. Тетя удовлетворенно кивнула, и мы стали протискиваться дальше сквозь толпы людей на этом кошмарно тесном рынке к прилавку, где проводили остаток утра в попытках сбыть поддельные дизайнерские сумки. За те три месяца, что я там прожила, удалось продать лишь четыре штуки.

Даже теперь, спустя годы, я не до конца понимаю, зачем тетя специально обратила мое внимание на того человека. Может, думала, в Америке сумасшедших нет и я их никогда не видела. А может, вспомнила мою маму и настоящую причину, почему тем летом я торчала в Гане, обливаясь потом за прилавком, пока мать лечилась дома в Алабаме. Мне было одиннадцать, и я видела, что мама не больна – по крайней мере, не так, как, по мнению ребенка, болеют люди. Я не понимала, от чего ей нужно лечиться. Не понимала, но что-то подспудно чувствовала. Это ощущение наложилось на стыд от бестактного поведения тети по отношению к тому мужчине. Она говорила: вот, смотри, как выглядят сумасшедшие. А я взамен слышала мамино имя. Видела мамино лицо, недвижное, точно водная гладь. Вспоминала, как пастор мягко касался ее лба, а тихая молитва наполняла комнату монотонным гулом. Не уверена, знаю ли, как выглядят люди с ментальными расстройствами, но по сей день, слыша «сумасшедший», представляю разделенный надвое экран, где по одну сторону тот мужчина с дредами из Кеджетии, а по другую – мама на своей кровати. И ведь никто, ни единая душа на всем том рынке не обращала внимания на беднягу, не боялась его, не презирала. Лишь моя тетя решила мне его показать. Создавалось впечатление, будто он совершенно умиротворен, вопреки бурной жестикуляции и несвязному бормотанию.

Зато мама, при всей своей внешней неподвижности, переживала внутреннюю бурю.

Глава 2

Когда случился второй кризис, я узнала об этом по телефону в нашей лаборатории при Стэнфорде. Мне как раз пришлось рассадить двух мышей по разным коробкам, а то они начали друг друга драть. Я нашла кусочек плоти в уголке их прежнего домика, но не смогла определить, кто же так пострадал. Обе мыши были в крови и, убегая от меня, метались по коробке, хотя, по сути, бежать им было некуда.

– Послушай, Гифти, она почти месяц не появляется в церкви. Я звонил ей домой, но никто не отвечал. Я иногда заглядываю, проверяю, есть ли у нее еда, но боюсь… боюсь, это снова случилось.

Я ничего не ответила. Мыши практически успокоились, но меня до сих пор трясло от их вида. Я переживала за свой эксперимент. Переживала за все.

– Гифти? – позвал пастор Джон.

– Ей лучше пожить со мной.

Уж не знаю, как пастор посадил маму на самолет. Когда я встретила ее в аэропорту Сан-Франциско, она выглядела совершенно обмякшей и безучастной. Невольно представилось, как пастор Джон уложил ее наподобие того, как сворачивают свитер: скрестил руки на груди, подтянул ноги к животу, аккуратно упаковал в чемодан, наклеил сверху ярлык «Осторожно, хрупкое» и передал стюардессе.

Я крепко обняла маму, но она вся сжалась. Я глубоко вздохнула и спросила:

– Багаж забрала?

– Daabi, – ответила она.

– Ясно, багажа нет. Отлично, тогда идем прямиком к машине. – Меня саму так затошнило от собственного приторно-сладкого голоска, что я прикусила язык и сглотнула выступившую на нем кровь.

Мама пошла за мной к моей «Тойоте-Приусу». В иных обстоятельствах мать посмеялась бы над машинкой, ведь сама в Алабаме привыкла ездить на пикапах и внедорожниках. «Гифти, мое кровоточащее сердце», – иногда называла она меня. Не знаю, где мама подцепила эту фразу, полагаю, у пастора Джона или какого-нибудь из телепроповедников, которых она любила смотреть, пока готовила. Возможно, так уничижительно называли людей, которые, как и я, бежали из Алабамы и поселились среди грешников, ведь чрезмерно кровоточащие сердца ослабили нас и не позволили остаться среди стойких избранников Христа в Библейском поясе. Мама также являлась поклонницей Билли Грэма, который любил выдавать сентенции вроде: «Настоящий христианин – это тот, кто может отдать своего домашнего попугая главному сплетнику в городе».

Помню, в детстве я еще думала: как жестоко отдавать кому-то своего попугая, он же к тебе привык!

Забавно, что все такие подцепленные фразочки мама вечно произносила немного неправильно. Я была не просто кровоточащим сердцем, а ее кровоточащим сердцем. Не вопиющий поступок, а вопящий. Мама говорила с легким южным акцентом, который оттенял ее родной ганский. Прямо как волосы моей подруги Энн, которые вообще были каштановыми, но на солнце отливали рыжинкой.

Мама села в машину и уставилась в пассажирское окно, тихая, как церковная мышка. Я попыталась посмотреть на все вокруг ее глазами. Когда я впервые приехала в Калифорнию, все казалось таким красивым. Даже трава, пожелтевшая, пожухшая от бесконечной засухи, смотрелась будто не из нашего мира. Наверное, я угодила на Марс, ведь не может же и это быть Америкой? Я вспомнила однообразные зеленые пастбища из своего детства, небольшие холмы, которые мы звали горами. Меня поразили масштабы западного пейзажа. Я приехала в Калифорнию, потому что хотела потеряться и найти себя. В колледже я прочла «Уолден, или Жизнь в лесу», потому что та книга нравилась мальчику, который нравился мне. Помню, ничего в ней не поняла, но повыделяла кучу цитат, в том числе эту: «Пока мы не потеряемся – иными словами, пока мы не потеряем мир, – мы не находим себя и не понимаем, где мы и сколь безграничны наши связи с ним».

Если маму и впечатлил пейзаж, я этого не заметила. Мы ехали в общем потоке, и рядом с нашей машиной пристроилась другая. Ее владелец быстро отвернулся, потом оглянулся на меня и снова отвернулся прочь. Мне почему-то захотелось подействовать ему на нервы или, может, передать часть своей неловкости, поэтому я продолжила пялиться. Мужчина стиснул руль, стараясь больше не оборачиваться. Его побелевшие костяшки перевивали красные жилки. Наконец он сдался, бросил на меня сердитый взгляд и одними губами спросил: «Что?» Я всегда замечала, что движение по мосту подталкивает каждого к его личной грани. Словно водители внутри машин смотрят на воду и задаются вопросом: «А что, если?.. Существует ли другой выход?» Мы снова двинулись вперед. В плотном потоке мужчина был так близко, буквально руку протяни. Что бы он сделал, если бы мог прикоснуться ко мне? Куда бы выплеснул свою ярость, если бы не приходилось сдерживать ее, сидя в своей «Хонде-Аккорд»?

– Есть хочешь? – спросила я маму, наконец поворачиваясь к ней.

Она пожала плечами, все так же глядя в окно. Во время прошлого кризиса мама потеряла тридцать килограммов за два месяца. Когда я вернулась из Ганы, то с трудом узнала ее, ту самую женщину, что всегда считала худых людей оскорблением природе, как будто какая-то лень или недостаток характера мешали им ценить чистую радость от хорошей пищи. В итоге она сама пополнила их ряды. Щеки ее впали, живот сдулся. Она опустела, исчезла.

Я твердо решила более такого не допускать и купила в сети поваренную книгу по ганской кухне, дабы наверстать те годы, что увиливала от обязанностей по готовке. Еще до приезда мамы я опробовала несколько блюд в надежде набить руку. Купила фритюрницу, хотя студенческий бюджет не предполагал приобретения таких экзотических ингредиентов, как бофрот (ганский пончик) или плантан (разновидность банана). Мама обожала жареную пищу. Ее мать продавала такую с тележки у обочины дороги в Кумаси. Бабушка была из народности фанти[1], родом из рыбацкого городка Абандзе, и славилась своим презрительным отношением к другой народности, ашанти[2]. Ее упрямство доходило до того, что старушка наотрез отказывалась говорить на чви даже после двадцати лет жизни в столице. Покупаешь еду у нее – обязан слушать ее язык.

– Приехали, – сообщила я и поспешила помочь маме выбраться.

Она пошла чуть впереди, хотя никогда прежде не бывала в этой квартире. Мама всего пару раз навещала меня в Калифорнии.

– Прости за бардак, – извинилась я, хотя никакого бардака не было. С моей точки зрения, но ведь я – не она. Каждый раз, стоило маме приехать ко мне домой, она проводила пальцем по вещам, которые мне и в голову не приходило вытирать, – по ламелям жалюзи, по дверным петлям – и подчеркнуто демонстрировала скопившуюся там черную пыль. Мне оставалось лишь пожимать плечами в ответ на обвинения.

– Чистота дома – это благочестие, – любила повторять мама.

«Чистота дома – это почти как благочестие», – хотелось поправить мне, но она бы лишь нахмурилась, мол, какая разница?

Я показала спальню маме, она молча забралась на кровать и погрузилась в сон.

Глава 3

Едва услышав тихое похрапывание, я на цыпочках выбралась из квартиры и пошла проверить своих мышей. И пусть я их рассадила, наиболее пострадавшая корчилась от боли в углу коробки. Судя по всему, долго бедняга не протянет. Мне почему-то стало ужасно грустно, но, когда двадцать минут спустя мой напарник Хан застал меня рыдающей в углу комнаты, стыд не позволил признаться, что причиной слез стала вероятная смерть мыши.

– Паршивое свидание выдалось, – соврала я.

Лицо Хана исказил ужас, но напарник все же выдавил пару слов поддержки. Несложно догадаться, что он при этом думал. «Я пошел в науку не затем, чтобы разбираться с женскими истериками». Мой плач превратился в смех, громкий и хриплый, отчего ужас на лице Хана стал явственнее, а уши запылали, точно красный сигнал светофора. Я оборвала смех, выбежала из лаборатории в уборную и уставилась в зеркало. Покрасневшие опухшие глаза, нос как слива, кожа на ноздрях шелушится после салфеток.

– Возьми себя в руки, – велела я женщине в зеркале, но получилось так ненатурально, словно я воспроизводила сцену из фильма, словно у меня нет «я», за которое можно было бы ухватиться, – или, скорее, целый миллион «я», слишком много, чтобы собрать воедино. Одно стояло в уборной и играло роль; другое – в лаборатории глядело на раненую мышь – животное, к которому я ничего не испытывала, но чья боль каким-то образом пришибла меня. Или, наоборот, расщепила. Еще одно все еще думало о моей матери.

Мышиная драка так потрясла меня, что я проверяла зверюшек куда чаще, чем следовало. Когда я вернулась в лабораторию, Хан уже был там, оперировал свою мышь. И как обычно, закрутил термостат до минимума. Я поежилась от холода, и напарник поднял голову.

– Привет, – сказал он.

– Привет, – ответила я.

Мы уже месяцами трудились вместе, но дальше обычного приветствия не заходили – кроме того момента, когда Хан застал меня в слезах. Теперь напарник больше мне улыбался, но стоило попытаться завязать беседу, его уши снова вспыхивали красным.

Я проверила мышей, ход эксперимента. Никаких драк, никаких неожиданностей.

Я поехала обратно в квартиру. Мама все так же лежала в спальне под облаком из одеял. С губ ее срывался звук, похожий на мурчание. Я так долго жила одна, что теперь меня нервировал даже этот тихий шум, по громкости не превышавший легкий гул. Я уже и забыла, каково это: жить с мамой, заботиться о ней. Долгое время – на самом деле почти все мои сознательные годы – были только я и она, однако наше сожительство было неестественно. Она это знала, я это знала, и обе мы старались забыть правду – что изначально нас было четверо, а потом трое, двое. Когда мама уйдет, добровольно или нет, останусь я одна.

Глава 4

Дорогой Боже!

Мне все любопытно, где же ты есть. В смысле, я знаю, что ты здесь, со мной, но где именно? В космосе?

Дорогой Боже!

Черная Мамба много шумит, но вот когда злится, то двигается очень медленно и тихо, а потом вдруг бац! – и оказывается прямо перед тобой. Базз говорит, это потому, что она африканский воин и обязана уметь подкрадываться незаметно.

Базз очень забавный. Лазит везде тихонько, а потом вдруг как нависнет, подберет что-то с пола и спрашивает: «Это что такое?» Он больше не показывает Чин Чина.

Дорогой Боже!

Если ты в космосе, то как меня видишь? И на что я тогда для тебя похожа? А как выглядишь ты, если ты вообще как-то выглядишь? Базз говорит, ни за что не станет астронавтом. Думаю, я тоже, но если ты в космосе, я бы к тебе слетала.

Глава 5

Когда нас было четверо, я, в силу малолетства, этого не ценила. Мама любила рассказывать истории об отце. Метр девяносто пять ростом, пожалуй, самый высокий человек, какого она только видела, – может, даже самый высокий во всем Кумаси. Вечно крутился у их тележки, подтрунивал над упрямой бабулей с ее приверженностью фанти, уламывал угостить его бесплатно ачомо, ганскими чипсами, которые он называл «чин чин», как нигерийцы в городе. Когда родители встретились, маме было тридцать, когда поженились – тридцать один. Старая дева, по ганским меркам, но мать твердила, мол, Господь велел ей подождать, а когда она встретила папу, то поняла, кого же столько ждала.

Мама звала его Чин Чин, такое прозвище дала ему бабушка. Когда я была маленькой и хотела послушать о нем, то стучала себя по подбородку, пока мама не сдавалась. «Расскажи о Чин Чине», – просила я. И почти не воспринимала его как своего отца.

Чин Чин был старше мамы на шесть лет. Жил со своей матушкой и не испытывал никакой потребности жениться. Его вырастили католиком, но стоило маме с ним сойтись, как она затащила его в свое пятидесятничество. В этой вере их и обвенчали. Стояла ужасная жара, а гостей собралось так много, что на третьей сотне просто перестали считать.

Родители молили Бога о ребенке, но месяц шел за месяцем, год за годом, а ответа не было. Вот тогда мама впервые усомнилась в воле Божьей. «Мне ли, когда я состарилась, иметь сие утешение? и господин мой стар»[3].

– Ты можешь завести дитя с другой, – предложила она, по-своему истолковав молчание Господа, но Чин Чин лишь рассмеялся. Тогда мама заперлась в гостиной бабушкиного дома и провела три дня в посте и молитве. После такого она, должно быть, выглядела как ведьма и пахла как бродячая собака, но, выйдя из молитвенной комнаты, сказала моему отцу: «Сейчас», – и они возлегли вместе. Девять месяцев спустя родился мой брат Нана, мамин Исаак.

«Видела бы ты, как Чин Чин улыбался Нана, – любила повторять мама. – От всей души. У него загорались глаза, губы растягивались до самых ушей, и даже сами уши приподнимались». Нана отвечал отцу тем же. И если папино сердце напоминало потускневшую от времени лампочку, брат был чистым светом.

Нана пошел в семь месяцев. Так родители поняли, что он вырастет высоким. Его обожали все соседи, вечно звали на праздники. «А вы Нана с собой приведете?» – спрашивали они, желая озарить свой дом его улыбкой, повеселиться, глядя на его неуклюжие детские танцы.

Каждый торговец держал про запас подарок для Нана. Плошку коко – острой пшенной каши, кукурузный початок, небольшой барабанчик. «Разве есть что-то, чего мой сын не может получить?» – задавалась вопросом мама. Почему бы ему не завоевать весь мир? Она знала, что Чин Чин с ней согласен. Нана, любимый, обожаемый Нана заслуживал только самого лучшего. Но что лучшее мог предложить ему мир? По мнению Чин Чина – бабушкины ачомо, суету Кеджетии, красную глину и вкуснейшее фуфу[4] его матушки. То есть Кумаси, Гану. Мама так не думала. Ее кузина переехала в Америку и теперь помогала семье в Гане деньгами и одеждой. А значит, по ту сторону Атлантики полно и денег, и одежды. После рождения Нана Гана стала казаться слишком тесной, а мама хотела, чтобы сыну было куда расти.

Родители бесконечно спорили, но в итоге легкая натура Чин Чина позволила ему так же легко отпустить мою мать. Недели не прошло, как она вступила в лотерею на получение грин-карты. В те времена ганцы еще редко эмигрировали в Америку, поэтому шансы на выигрыш были высоки. Несколько месяцев спустя мама узнала, что система случайным образом выбрала ее заявку и дала добро на ПМЖ. Мать собрала свои нехитрые пожитки, взяла маленького сына и уехала в Алабаму, штат, о котором ничего не знала, но где собиралась жить с кузиной, которая как раз доучивалась на докторскую степень. По уговору Чин Чин должен был присоединиться к маме позже, когда подзаработает денег на второй билет на самолет и их собственное жилье.

Глава 6

Мама спала весь день и всю ночь, сутки напролет. Она практически не двигалась. При любой возможности я старалась убедить ее что-нибудь съесть. Стала готовить коко, свое любимое детское блюдо. Мне пришлось обойти три разных магазина, чтобы отыскать нужный сорт проса, подходящую кукурузную шелуху и правильный арахис для посыпки. Надеялась, что уж кашу-то мама проглотит не задумываясь. Утром, перед тем как пойти на работу, я оставила миску у ее постели, но, когда вернулась, поверхность блюда подернулась пленкой, а все, что ниже, так слежалось, что пришлось немало потрудиться, выскабливая кашу в раковину.

Мама всегда лежала ко мне спиной, словно чуяла, когда я войду в комнату с тарелкой коко. Я представила, вот бы кто-нибудь заснял это и сделал монтаж: внизу подстрочником мелькают названия дней недели, но единственное, что меняется в кадре, – моя одежда.

Примерно через пять суток в таком режиме я вошла в комнату, а мама не спала и лежала лицом ко мне.

– Гифти, ты все еще молишься? – спросила она, когда я поставила чашку с коко.

Пожалуй, милосерднее было бы солгать, но милосердие во мне закончилось. А может, никогда и не начиналось. Я смутно припоминала, что в детстве была доброй, но, вероятно, путала доброту и младенческую невинность. Между мной прежней и нынешней было так мало общего, что казалось бессмысленным выказывать матери чувства вроде милосердия. Разве тогда я его знала?

– Нет, – ответила я.

В детстве я молилась. Читала Библию, вела дневник, где писала письма Богу. Жутко боялась, что их прочитают, поэтому придумала кодовые имена для всех тех, кто, по моему мнению, заслуживал его кары.

Если пролистать этот дневник, становится ясно, что я была из тех ярых христиан, что от души верят в искупительную силу наказания. «Причина, почему они еще не упали и не падают, может быть только одна – не пришло назначенное Богом время. Поэтому и сказано, что, когда оно придет, “нога их поскользнется”. Бог не будет больше поддерживать их на скользком месте. Он оставит их одних»[5].

Свою мать я назвала Черной Мамбой – мы в школе как раз проходили пресмыкающихся. Учитель показал нам фильм, где двухметровая змея, похожая на изящную женщину в обтягивающем платье, скользила по пескам Сахары в погоне за кустарниковой белкой.

В ту ночь я записала в своем дневнике:

Дорогой Боже!

Последнее время Черная Мамба со мной очень плохо обходится. Вчера сказала, что, если не приберусь в комнате, никто не захочет на мне жениться.

Брат Нана проходил под кодовым именем Базз. Не помню почему. Поначалу Базз был моим героем:

Дорогой Боже!

Базз сегодня бегал к фургончику с мороженым. Себе взял эскимо-ракету, а мне леденец с Флинстоунами.

Или:

Дорогой Боже!

Сегодня в центре отдыха другие ребята не захотели со мной играть в трехногие гонки, мол, я слишком маленькая. А Базз пришел и сказал, что встанет со мной в пару! И знаешь что? Мы победили, и я получила приз.

Временами брат меня донимал, но тогда его промахи были невинными, заурядными.

Дорогой Боже!

Базз вечно вламывается ко мне без стука! Ну сколько можно!

Однако несколько лет спустя мои просьбы о вмешательстве свыше приобрели совсем иной характер.

Дорогой Боже!

Прошлой ночью Базз пришел домой и начал кричать на ЧМ. Я услышала, как она плачет, и спустилась вниз, хотя мне полагалось уже быть в постели (извини). ЧМ попросила Базза не шуметь, а то он меня разбудит, но Базз схватил и разбил телевизор об пол, а потом еще и дыру в стене кулаком пробил. У него начала течь кровь, ЧМ расплакалась, посмотрела вверх и увидела меня. Я побежала к себе, а Базз закричал: «Пошла нахрен отсюда, лошня назойливая!» (А что такое лошня?)

Мне было десять, когда я это записала. Хватало мозгов придумывать условные имена и помечать новые для себя слова, но не хватало, чтобы понять: любой человек при желании с легкостью расшифровал бы мой код. Я прятала дневник под матрасом, но так как мама убиралась повсюду, то наверняка в какой-то момент его нашла. Впрочем, она ни разу об этом не упомянула. После того случая с телевизором мама прибежала ко мне в спальню и заперла дверь, а Нана остался бесчинствовать внизу. Мать прижала меня к себе, поставила нас обеих на колени у кровати и принялась молиться на чви.

Awurade, bɔ me ba barima ho ban. Awurade, bɔ me ba barima ho ban. Боже, спаси моего сына. Боже, спаси моего сына.

– Ты должна молиться, – заявила она мне теперь. Взяла коко, проглотила пару ложек и отставила миску обратно на тумбочку.

– Вкусно? – спросила я.

Мама пожала плечами и вновь повернулась ко мне спиной.

~

Я отправилась в лабораторию. Хана там не было, так что в комнате стояла приемлемая температура. Я повесила куртку на спинку стула, собралась с духом и отловила пару мышей, чтобы подготовить их к операции. Сбрила шерстку с макушек, осторожно просверлила черепа, вытирая кровь, пока не показались ярко-красные мозги. Грызуны лежали под наркозом, их грудные клетки механически расширялись и сдувались.

И пусть я уже миллион раз выполняла подобную процедуру, вид мозга по-прежнему меня завораживал. Даже если бы я досконально изучила маленький орган внутри крошечной мыши, он все равно не отражал бы всей сложности аналогичного органа в моей собственной голове. И все же мне пришлось постараться понять его работу и перенести это ограниченное понимание на тех из нас, кто составлял вид Homo sapiens, самых сложных животных – единственных животных, кто считал, будто вышел за пределы своего царства, как любил говорить один из моих учителей биологии в старших классах. Эта вера, эта трансцендентность хранилась внутри самого органа. Бесконечная, непознаваемая, одухотворенная, возможно, даже волшебная. Я променяла пятидесятничество своего детства на эту новую религию, этот новый поиск, зная, что никогда ее полностью не постигну.

Я училась в Медицинской школе Стэнфордского университета по специальности «неврология». Мое исследование было посвящено нейронным цепям поведения, связанного с жаждой вознаграждения. Однажды на свидании, еще на первом году обучения в аспирантуре, я изрядно утомила парня, пытаясь объяснить ему, чем же занимаюсь весь день. Он отвел меня в «Тофу-хаус» в Пало-Альто, и, пока сам сражался с палочками для еды, роняя кусочки бульгоги на салфетку на коленях, я рассказывала ему о медиальной префронтальной коре, прилежащем ядре и двухфотонном лазерном микроскопе.

– Мы знаем, что медиальная префронтальная кора играет решающую роль в подавлении импульсов, связанных с жаждой вознаграждения, просто нервная система, которая позволяет это делать, еще мало изучена.

Я встретила его на сайте знакомств. У него были соломенного цвета волосы и постоянно обгоревшая кожа. Такой типичный серфер из Южной Калифорнии. До похода в ресторан мы только переписывались, и я гадала, не стала ли его первой темнокожей подружкой, не вел ли он список чего-то нового и экзотического, что хотел бы попробовать в жизни, – вроде этого корейского блюда, с которым уже устал мучиться.

– Ха. Как интересно, – протянул парень.

Наверное, ожидал чего-то другого. В моей лаборатории из двадцати восьми сотрудников насчитывалось всего пять женщин, и я была одной из трех чернокожих кандидатов наук во всей медицинской школе. Я сказала серферу, что получаю докторскую степень, но не уточнила, в какой области, потому что не хотела его отпугивать. Нейробиология, возможно, и круто, но вот совсем не сексуально. Добавить сюда еще мой цвет кожи – видимо, это оказалось для него уже чересчур. Он мне так и не перезвонил.

С тех пор на свиданиях я говорила, что моя задача сперва подсадить мышей на кокаин, а потом забрать его у них.

Двое из трех задали один и тот же вопрос: «Так что, получается, у вас там тонна кокаина?» Я так и не созналась, что мы давно заменили кокаин на «Эншур», пищевые добавки. И достать проще, и мыши на него легко подсаживались.

Меня заводило то, что я могу сказать что-то яркое и скандальное этим мужчинам, с большинством из которых разок пересплю и больше никогда не увижусь. Я чувствовала силу, когда их имена возникали на экране моего телефона спустя часы, дни, недели после того, как они увидели меня голой, впились ногтями в мою спину, иногда до крови. Читая их сообщения, я ощущала эти метки. Чувствовала, что в моей власти так и держать их на уровне имен на экране, но через некоторое время они переставали звонить, и тогда я черпала силу в их молчании. По крайней мере, ненадолго. Я не привыкла к доминирующей роли в отношениях, к сексуальности. В старших классах меня никогда не звали на свидание. Ни разу. Я была недостаточно крутой, недостаточно белой, еще какой-нибудь «недостаточной». В колледже вела себя застенчиво и неуклюже, все еще держалась за христианство, которое требовало блюсти чистоту до брака и заставляло меня бояться мужчин и своего тела. «Всякий грех, какой делает человек, есть вне тела, а блудник грешит против собственного тела»[6].

– Я же симпатичная, да? – спросила я однажды маму. Мы стояли у зеркала, она красилась на работу. Не помню, сколько именно мне было, но краситься еще не разрешали. Приходилось тайком лазить в косметичку, когда мамы нет дома, – впрочем, задача была несложная. Мама все время работала. Ее никогда не было рядом.

– Это что еще за вопросы? – спросила она, схватила меня за руку и рывком подтянула к зеркалу. – А ну смотри, – велела мама, и впервые мне показалось, что она на меня рассердилась.

Я пыталась отвернуться, но стоило опустить глаза, мать снова меня дергала. Столько раз, что мне казалось, сейчас рука оторвется.

– Смотри, что создал Господь. А теперь смотри, что нарисовала я, – сказала мама на чви.

Долгое время мы гляделись в зеркало. До тех пор, пока у мамы не сработал будильник, сигнал, что пора заканчивать одно дело и приниматься за другое. Она накрасила губы, послала себе в зеркало воздушный поцелуй и побежала на работу. А я так и осталась на месте, глядя на себя и посылая себе поцелуи.

~

Мыши медленно приходили в себя, оправляясь от анестезии и обезболивающих. Я ввела вирус в прилежащее ядро и имплантировала линзу в их мозг, чтобы во время экспериментов видеть, как срабатывают нейроны. Иногда я задавалась вопросом, заметили ли зверюшки дополнительный вес в головах, но старалась не развивать подобные мысли, не очеловечивать подопытных, ведь это затруднило бы мне выполнение задачи. Я привела лабораторию в порядок и пошла в кабинет. Предстояло написать работу, по-видимому последнюю перед выпуском. На вычисления, самую сложную часть, обычно уходило несколько недель, но я занималась ерундой, тянула время. Проводила эксперименты снова и снова, пока предстоящая защита не становилась чем-то далеким. Я подумывала повесить плакат над столом, чтобы привести себя в чувство. «ДВАДЦАТЬ МИНУТ В ДЕНЬ НА ДИПЛОМ, ИЛИ…» Или что? Пустая угроза. После двадцати минут рисования закорючек я сдалась и вытащила дневник, который прятала в недрах стола, чтобы читать в те дни, когда уставала от работы, когда чувствовала себя подавленной и одинокой, бесполезной и безнадежной. Или когда возникало желание найти работу, где мне платили бы больше семнадцати тысяч долларов, львиная доля которых уходила на оплату жилья в дорогом студенческом городке.

Дорогой Боже!

У Базза сегодня выпускной, он надел костюм! Ярко-синий с розовым галстуком и платочком. ЧМ пришлось специально его заказывать, ведь Базз очень высокий и в магазине на такой рост ничего не нашлось. Мы весь день его фотографировали, смеялись, обнимались, а ЧМ плакала и все повторяла: «Ты такой красивый». Потом настало время забирать его девушку. Приехал лимузин, Базз сел туда, высунулся в окно на крыше и помахал нам. Он выглядел совершенно нормально. Пожалуйста, Боже, пусть всегда так и будет.

Три месяца спустя мой брат умер от передозировки героина.

Глава 7

К тому времени, как я захотела узнать в подробностях, почему родители решили иммигрировать в Америку, мама расхотела об этом говорить. Привычная версия – что она мечтала подарить Нана мир, а Чин Чин неохотно согласился – всегда казалась мне какой-то усеченной. Как и большинство американцев, я очень мало знала об остальном мире. Годами я сочиняла небылицы другим детям, якобы мой дед был воином, укротителем львов, великим вождем.

– И вообще, на самом деле я принцесса! – заявила я Джоффри, вечно сопливому приятелю по детскому садику. Мы вместе сидели в самом конце класса. Я всегда подозревала, что учительница специально меня к нему запихнула, чтобы я любовалась на сопли Джоффри и еще отчетливее ощущала, что мне здесь не место. Меня такое положение дел возмущало, и я от души отрывалась на Джоффри.

– Врешь, – заявил тот. – Черных принцесс не бывает.

Я пришла домой и спросила маму, неужели это правда. Она лишь велела мне замолчать и не беспокоить ее по пустякам. Это я слышала всякий раз, когда просила рассказать мне семейную историю – а в то время я была просто одержима историей. Мне хотелось послушать, как мама жила в Гане с моим папой, и чтобы в сюжете непременно были всевозможные короли, королевы – и проклятия, ведь как, если не ими, объяснить, почему отца нет рядом? И пусть все окажется куда грандиознее и элегантнее той скупой версии, которую я уже знала. А если уж мамина жизнь на сказку не походила – ладно, я была согласна и на сюжет вроде тех, что видела по телевизору, где Африку неизменно представляли континентом голода и военных действий. Однако никаких войн мама не застала, а если и испытывала проблемы с питанием, то совершенно иного рода – когда ешь одно, а хочется другое. Неутолимую жажду недостижимого. Я тоже мучилась схожей жаждой, и мамины истории вечно казались мне недостаточно экзотичными, недостаточно яркими, недостаточно… В общем, такими было не защититься от Джоффри, его соплей, учительницы в детском саду и этого места в самом конце класса.

Мама говорила, Чин Чин присоединился к ним с Нана несколько месяцев спустя после их переезда в Алабаму. Отец тогда впервые полетел на самолете. Взял с собой лишь один чемодан и пачку бабулиных ачомо и махнул в Аккру в переполненном автобусе. Изнывая от жуткой толчеи, от необходимости почти три часа ехать стоя, он от души радовался своему росту, благодаря которому мог глотнуть свежего воздуха, возвышаясь над прочими пассажирами.

Увидев, куда папа направляется, служащие аэропорта «Котока» порадовались за него и пожелали счастливого пути. «Вот бы и нам за тобой, chale[7]», – сказали они. А вот в аэропорту имени Джона Кеннеди у отца на таможне конфисковали его чипсы.

В то время мама зарабатывала десять тысяч долларов в год, трудясь сиделкой у человека по имени мистер Томас.

– Поверить не могу, что мои дерьмовые детки наняли мне ниггу, – часто говаривал он.

Мистер Томас разменял девятый десяток и страдал Паркинсоном на ранней стадии, однако тремор никак не мешал его способности изрыгать оскорбления. Мама вытирала ему задницу, кормила его, смотрела вместе с ним телевикторину – и посмеивалась, ведь нахал не мог ответить почти ни на один вопрос. Мистер Томас успел сменить пять нянек, но все не выдерживали и сбегали.

– Ты по-ан-глий-ски по-ни-ма-ешь? – орал старик каждый раз, когда мама приносила ему оплаченные «дерьмовыми детками» полезные блюда, а не бекон, которого он упорно требовал.

Лишь на эту работу маму и взяли. Она оставляла Нана с кузиной или брала с собой, от чего вскоре пришлось отказаться, ведь мистер Томас взял за привычку называть моего брата «мелкой обезьянкой». Все чаще ей приходилось бросать сына одного на всю суточную смену и молиться, чтобы он просто спал до утра.

Чин Чину было еще сложнее устроиться на работу. Поначалу его тоже наняли компаньоном к больным людям, но слишком многие отказывались от услуг, едва завидев папу на пороге.

– Кажется, они его пугаются, – однажды сказала мне мама, но не объяснила, как пришла к такому заключению. Она почти никогда не думала о расизме. Даже мистер Томас, что в принципе не звал маму иначе как «этой ниггой», для нее был просто чудаковатым стариком.

Однако, гуляя с моим папой, мама стала замечать, как американцы воспринимают больших чернокожих мужчин. Отец позабыл про гордую осанку, стал горбиться, сжиматься. Особенно ходя по «Волмарту», где его трижды за четыре месяца успели огульно обвинить в краже. Папу отводили в комнатку у выхода, ставили к стене, охлопывали с головы до ног. Он тосковал по родному дому, чувствовал себя униженным и вскоре вовсе перестал выходить на улицу.

Тогда-то мама и нашла пятидесятническую церковь Собраний Божьих на Бридж-авеню. После переезда в Америку службы остались в прошлом, она старалась брать все воскресные смены, ведь по воскресеньям большинство алабамцев покидало дома ради двух священных обрядов – сходить в церковь и на футбол. Американский футбол маму не интересовал, а вот по службам она скучала. Приезд папы напомнил ей, сколь многим она обязана Господу, какая сила кроется в молитвах. Она хотела избавить отца от его страха, а для этого ей требовалось сперва освободиться от своих.

Церковь Собраний Божьих представляла собой маленькое кирпичное строение, не больше дома с тремя спальнями. На фасаде висело табло, где высвечивались послания, призванные зазвать людей внутрь. Иногда они представляли собой вопросы, вроде «Вы уже видели Его деяния?», «Вы обрели Бога?» или «Чувствуете себя потерянным?». Иногда ответы, например «Обойди весь белый свет, Иисуса лучше нет!». Уж не знаю, эти ли фразы привлекли мою мать, но церковь стала ее вторым домом, местом самых искренних молитв.

В тот день, когда она первый раз туда пришла, в святилище по громкоговорителям играла музыка. Завороженная голосом певца, мама медленно двинулась к алтарю по воле этого бесплотного зова. Она преклонила колени перед Господом и молилась, молилась, молилась. А когда подняла голову с мокрым от слез лицом, то подумала, что может и привыкнуть к жизни в Америке.

Глава 8

В детстве я думала, что стану танцовщицей или епископом Пятидесятнической церкви, женой священника или гламурной актрисой. В старших классах я добилась таких успехов в учебе, что казалось, мне нет иного пути, как пойти в доктора. Шаблонный вариант для любого способного иммигранта, вот только обычно к нему прилагаются сверхзаботливые родители. Маме же было плевать, чем я занята, она ни к чему меня не принуждала. Подозреваю, мною бы больше гордились, если бы я сейчас стояла на кафедре Собраний Божьих и невнятно мяукала сто шестьдесят второй псалом из книги песнопений перед собравшейся паствой. Почему-то все хористы в этой церкви ужасно пели. Когда мне разрешили посещать «взрослые службы», как звали их ребята из церковной школы, я каждый раз пугалась визгливых завываний епископа. Те вызывали неприятные ассоциации. Когда мне было пять, а Нана одиннадцать, мы нашли выпавшего из гнезда птенца. Брат сгреб беднягу в свои большие ладони, и мы кинулись домой. Там никого не было. Там всегда никого не было, но мы знали – надо торопиться. Если мама придет и обнаружит в доме птенца, то либо пристукнет его на месте, либо унесет и бросит где-то умирать. А еще непременно расскажет, как именно поступила. Мама никогда не берегла наши чувства, в отличие от прочих родителей. Если я клала под подушку выпавший зуб, надеясь на приход зубной феи, то наутро просто находила его на том же месте. Нана отдал мне птенца, а сам пошел налить ему молока в блюдечко. Держа в руках крошечное тельце, я ощутила пронизывающий его страх, нескончаемую дрожь – и сама принялась плакать. Нана сунул птенца клювом в блюдце, но тот не стал пить. Его дрожь передалась мне. Вот такие образы и вызывал у меня голос епископа – трясущееся тельце несчастной птицы и перепуганный ребенок. Так что от этой профессии я отказалась.

Следующим вариантом в списке значилась жена священника. По моим наблюдениям, супруга пастора Джона ничем особо не занималась, но я решила подготовиться и повадилась молиться за домашних питомцев всех своих друзей. Например, золотую рыбку моей подруги Кейти, которой мы устроили похороны в унитазе. Глядя, как ее оранжевый хвост уносит потоком воды, я вознесла поминальную молитву. Еще был Бадди, золотистый ретривер Эшли, игривый, озорной пес. Бадди любил переворачивать мусорные баки, которые соседи выставляли на улицу по вторникам. А значит, в среду наутро наша улица вся была завалена яблочной кожурой, пивными бутылками и коробками из-под хлопьев. Мусорщики жаловались, но Бадди упорно гнул свое. Однажды миссис Колдвел, которая и так подозревала мужа в неверности, обнаружила у своего бака трусики, причем не свои, что и стало последней каплей. На следующей же неделе она съехала, а во вторник вечером мистер Колдвел устроился в шезлонге у своего бака с ружьем на коленях.

– Если этот чертов пес еще раз сунется к моему мусору, вам понадобится лопата.

Эшли, испугавшись за жизнь Бадди, попросила меня за него помолиться. К тому времени я уже обрела славу отпевальщицы домашних животных.

Мы дождались, когда мама уйдет на работу, а Нана – на тренировку по баскетболу. Я подозревала, что с точки зрения церкви наша затея выглядит довольно сомнительно, поэтому и решила обойтись без свидетелей. Отодвинула мебель в гостиной, расчищая место под святилище, и велела привести пса. Стоило нам с Эшли начать голосить гимн «Свят, свят, свят», Бадди почуял неладное и принялся вертеться. Пока хозяйка его держала, я возложила длань на голову пса и попросила Господа изгнать из охламона дух непослушания и наполнить его душу умиротворением. Судя по тому, что Бадди остался жив, сработало, однако я все же сомневалась в своем предназначении.

А вот в сторону науки мне посоветовала обратиться учительница биологии. Мне на тот момент исполнилось пятнадцать – в этом самом возрасте мы поймали брата на том, что он употребляет наркотики. Мама нечаянно узнала об этом, когда убиралась в его комнате. Принесла из гаража лестницу, решила протереть лампу под потолком. А когда сунула руку в плафон, обнаружила там таблетки оксиконтина. Они походили на жуков, что слетелись туда на свет да так там и умерли. Годы спустя, после похорон, когда наконец разошлись все гости, оставив нам джолоф – рис с курицей, ваакье – бобы и листья сорго, а также суп с арахисовым маслом, мама призналась мне, как винит себя, что в тот день уборки не сделала для сына больше. Надо было как-то ее утешить, успокоить. Заверить, мол, ничего не поделаешь. Но в глубине души я тоже обвиняла маму в случившемся. И ее, и себя. Вина, сомнения и страх уже обосновались в моем теле, словно привидения в доме. Я задрожала и за ту секунду, что распространялась дрожь, перестала верить в Бога. Все произошло так быстро. Вот только есть Бог и он держит весь мир в своих руках – как вдруг мир стремительно летит вниз, в тартарары, и полету этому нет конца.

Миссис Пастернак, учительница биологии, была христианкой, собственно, как и все в Алабаме, но говорила фразы вроде: «Думаю, мы сделаны из звездной пыли, а Господь создал звезды». Тогда мне это казалось чушью – сейчас же дарило какое-то странное ощущение умиротворения. Тогда мне все время казалось, будто с меня содрали кожу – только коснись, и открытая рана болезненно запульсирует. Теперь я покрылась коркой, зачерствела. Миссис Пастернак в тот год сказала еще кое-что очень памятное:

– На самом деле мы не знаем, чего мы не знаем. Мы даже не можем понять, какие вопросы должны задать, чтобы это выяснить. Но стоит только найти крошечную крупицу истины – и будто в темном коридоре загорается лучик света и появляется следующий вопрос. Затем мы тратим десять, сто, тысячу лет в поисках ответа на него, чтобы зажегся еще один лучик. Так устроена наука – но ведь не только она, верно? Все остальное тоже. Пробуй. Экспериментируй. Задавай сотни вопросов.

~

Первым экспериментом на моей памяти был опыт с яйцом. Его нам задали на физике в средних классах, и я запомнила его отчасти потому, что мне пришлось попросить маму добавить в список покупок кукурузный сироп. Она целую неделю жаловалась на подобное расточительство. «Чего бы учительнице самой не купить тебе кукурузный сироп, раз ей надо, чтобы ты занималась этой ерундой?» Я призналась учительнице, что вряд ли мама купит сироп, и та, слегка подмигнув, подарила мне бутылку из глубин своего кладового шкафа. Я думала, мама обрадуется. В конце концов, она ведь сама об этом просила, но мама почувствовала себя униженной. «Она думает, что мы не можем позволить себе кукурузный сироп!» Это были самые тяжелые годы, начало жизни, когда мы с мамой остались только вдвоем. Мы не могли позволить себе кукурузный сироп. Учительница ходила в нашу церковь; она знала о Нана, о моем отце. Знала, что моя мать работает по двенадцать часов каждый день, кроме воскресенья.

Мы начали опыт в начале недели, погрузив яйца в уксус. Тот медленно растворил скорлупу, и к уроку в среду у нас было по голому яйцу желтушного цвета и размером больше обычного. Затем каждый положил яйцо в новый стакан и залил кукурузным сиропом. На следующий день оно стало сморщенным, расплющенным. Мы поместили эти блинчики в окрашенную воду, и на наших глазах синяя жидкость напитала яйца, делая их все больше, больше и больше.

Эксперимент был призван показать нам принцип такого явления, как осмос, но я слишком отвлеклась и не сумела его оценить. Смотрела, как яйцо впитывает синюю воду, а перед глазами стояла картинка: мама с красным от гнева лицом трясет бутылочкой сиропа, вопит, чтобы я его забрала, а потом и вовсе падает на землю и сучит ногами.

Наши с ней отношения тоже напоминали эксперимент. Оставался только один вопрос: хорошо ли у нас все закончится?

~

Иногда я приходила из лаборатории, шла в свою комнату, которая теперь стала маминой, и рассказывала, как прошел мой день. Только не вслух, а мысленно. «Сегодня я увидела, как мышиный мозг вспыхнул зеленым», – думала я, и если мама в этот момент шевелилась, значит, она вроде как меня слышала. Да, ребячество, ну и пусть.

«Хан пригласил меня к себе домой на вечеринку, – послала я ей мысленное сообщение однажды вечером. – Шевельнись, если, по-твоему, мне стоит сходить». Мама почесала рукой нос, поэтому я схватила куртку и вышла.

Хан жил в одном из тех многоквартирных домов, безликих и запутанных, которые своей идентичностью напоминают тюремные блоки или военные казармы. Я обнаружила, что вместо дома 5H забрела к 3Н. За каждым поворотом обнаруживалась очередная группа жилых домов в испанском миссионерском стиле с теми фирменными черепичными крышами, что так распространены на Юго-Западе и в Калифорнии.

Когда я наконец добралась до 5H, дверь была приоткрыта. Хан поприветствовал меня, неожиданно обняв и слегка приподняв.

– Гифти-и-и, – протянул он.

Хан явно был навеселе (тоже для него редкость!), и я заметила, что кончики его ушей раскраснелись, прямо как в тот день, когда он застал меня плачущей в лаборатории.

– Кажется, я впервые вижу тебя в шортах, Хан, – сказала я.

– Оцени мои голые ноги, – похвастал он, поиграв пальцами. – Наша униформа совершенно не позволяет тебе оценить всю мою природную красоту.

Я рассмеялась, а Хан еще сильнее покраснел.

– Чувствуй себя как дома, – махнул мне он.

Я прошла в гостиную, болтая с коллегами. Разброс в возрасте был от двадцати двух до сорока семи. Кто бы чем ни занимался – роботехникой, молекулярной биологией, музыкой, психологией, литературой, – суть оставалась одна. Все дороги вели к мозгу.

Чаще всего на вечеринках мне не нравилось, но вот такие я любила. Поразительно, насколько крутым ты можешь казаться, когда ты единственный черный человек в комнате, даже если ты вообще ничего крутого не сделал. Я ни с кем из присутствующих особо не дружила, не до такой степени, чтобы рассказать им о матери, но к концу ночи алкоголь развязал мне язык, я расслабилась и решила затронуть мучающую меня тему.

– Не думаешь когда-нибудь вернуться к психиатрической практике? – спросила я Кэтрин.

Она была одним из старших сотрудников моей лаборатории, окончила бакалавриат в Оксфорде и получила медицинскую степень в Калифорнийском университете, прежде чем получить докторскую степень здесь. Между нами завязалась своего рода осторожная дружба, основанная главным образом на том факте, что мы обе выросли в семьях иммигрантов и были двумя женщинами во всем отделе. Меня не покидало ощущение, что Кэтрин хотела бы узнать меня получше. Она была дружелюбной и открытой – как по мне, даже слишком. Однажды на работе Кэтрин призналась мне, что рылась в вещах своего мужа и нашла календарь, где были отмечены дни ее овуляции. Она заподозрила, что, возможно, супруг решил тайком заставить ее завести ребенка раньше, чем они планировали. Кэтрин так свободно вывалила мне эту информацию, как будто рассказывала о простуде, а вот я пришла в ярость и предложила ей бросить придурка. Стив, ее муж, как раз стоял по другую сторону гостиной Хана, потягивал сангрию, запрокинув голову, и я видела его ходящий туда-сюда кадык. Теперь я уже не могла смотреть на него как прежде и не видеть подвоха, хотя говорил и пил он совершенно обычно.

– Да все время думаю, – призналась Кэтрин. – На практике я вижу, как помогаю людям. Вот приходит пациент, от нервов все руки содраны, проходят месяцы – и ни царапинки. Это радует. А вот с исследованиями… Все неоднозначно.

Моя мать ненавидела терапию. Она приходила с ободранными руками и уходила с ними же. Не верила в психологов и душевные болезни. На этом она и стояла. «Я не верю в душевные болезни». Мама относила их ко всем прочим «западным выдумкам», которые она не одобряла. Я рассказала ей о книге «Перемены» Амы Ата Айду, где один из персонажей, Эси, говорит: «Нельзя заявлять, будто явление или предмет попали в какое-то общество извне, если не можешь доказать, что в языке коренных жителей нет и не было слова или фразы, описывающей это явление или предмет».

Abodamfo. Bodam nii. Эти слова значили «сумасшедший», именно их я услышала в тот день в Кеджетии, когда тетя тыкала пальцем в мужчину с дредами. Моя мать отрицала логику. Отказывалась называть то состояние, в которое впала после смерти моего брата, депрессией. «Американцы насмотрятся про эту свою депрессию по телевизору и рыдают», – повторяла она. Мать редко плакала. Она долго боролась с болезнью, но однажды, вскоре после опыта с яйцом, легла в постель, накрылась одеялом и больше не встала. Мне было одиннадцать. Я трясла ее за руку, приносила еду, прежде чем пойти в школу, убиралась по дому, чтобы, когда мама наконец очнется, она не расстроилась, что я запустила жилище. Я так старалась, поэтому, найдя маму в ванной с открытым краном и льющейся на пол водой, почувствовала себя преданной. У нас же все нормально.

Я посмотрела на живот Кэтрин. Прошло несколько месяцев, а он оставался плоским. Интересно, Стив до сих пор делает пометки в календаре? Сказала ли она ему, что знает о его предательстве, или решила промолчать, спрятать это знание глубоко в сердце и открыть лишь тогда, когда все окончательно рухнет?

Сама я никогда не ходила на терапию и, когда пришло время решать, чему же учиться, выбрала не психологию. А молекулярную биологию. Наверное, когда люди узнавали о моем брате, то думали, что я занялась нейробиологией из чувства долга перед Нана, однако на самом деле я не ставила себе цель помочь людям, просто эта область казалась самой сложной, а мне хотелось преодолеть себя. Хотелось стряхнуть любую ментальную слабость, как напряжение с мышц. В старших классах я не позволила себе ни капли алкоголя, жила в страхе, что зависимость – это что-то вроде человека в темном плаще, который преследует меня, ожидая, когда я сойду с хорошо освещенного тротуара и сверну в переулок. Я видела этот переулок. На моих глазах туда свернул Нана, следом отправилась моя мать, и я ужасно на них злилась. Ну почему им не хватило сил оставаться на свету? Поэтому я и взвалила на себя самую сложную задачу.

В бакалавриате я подшучивала над психологией – «мягкой» наукой. Да, в ней речь тоже шла о мозге и познании, но также о настроении – чувствах и эмоциях, созданных человеческим разумом. Эти чувства и эмоции казались мне бесполезными, если я не могла разобрать их на составляющие, если воочию не видела, как работает нервная система. Я хотела понять, почему возникают чувства и эмоции, какая часть мозга их вызывает и, что более важно, какая часть мозга способна их остановить. Я была очень самонадеянным ребенком. Поначалу во времена моего христианства, когда заявляла что-то вроде «Я буду за тебя молиться» своим одноклассникам, которые читали книги о ведьмах и волшебниках. Затем в первые годы учебы в колледже, когда стала пренебрегать всеми, кто плакал из-за разрыва отношений, кто легкомысленно тратил деньги, кто жаловался на всякую ерунду. К тому времени моя мать уже «исцелилась молитвой», как выразился пастор Джон. Исцелилась, но точно так же, как зажившая сломанная кость, все еще ныла при первых признаках дождя. Всегда были первые признаки дождя, незримо витали где-то в атмосфере. Мама постоянно болела. Приходила ко мне в гости, пока я училась в Гарварде, укутанная, словно зимой, даже если на дворе стояла весна. Я смотрела на ее пальто, туго затянутый головной платок и удивлялась, почему я перестала воспринимать маму как сильную женщину. Ведь есть же сила в том, чтобы готовиться к буре, даже если той еще не видно на горизонте?

Вечеринка подходила к концу. Уши Хана выглядели так, словно тронь – и обожжешься.

– В покер тебе играть нельзя, – заявила я ему.

Почти все гости уже разошлись. Мне домой не хотелось. Я так долго не пила, что хотела посмаковать это состояние тепла и расслабленности.

– А? – переспросил Хан.

– Твои уши выдают тебя с головой. Когда ты пьян или смущаешься, они становятся красными.

– Так, может, мне играть в покер строго тогда, когда я пьян или смущаюсь? – рассмеялся он.

Я наконец вернулась домой и обнаружила следы того, что мама выбиралась из постели. Приоткрытая дверь кухонного шкафчика, стакан в раковине. У нас все нормально.

Глава 9

Чин Чин устроился уборщиком в детский сад. Ему платили в конверте, семь долларов за час, по часу работы в день, пять дней в неделю. После покупки месячного проездного на автобус денег почти не осталось, но отцу хотя бы нашлось занятие.

– С дивана встал, и то хорошо, – сказала мама.

Дети папу любили. Карабкались по его телу, словно по высокому дереву. Руки как ветви, туловище словно ствол. Им даже нравился его акцент. Отец рассказывал им сказки, сочинял, что он – один из двух оставшихся в природе живых деревьев из Какумского леса. Что сперва он был маленьким семечком, перекатывался от куста к кусту, и каждый день бабочки размером с тарелку порхали над тем местом, где папа пытался укорениться. Ветер от их крыльев овевал землю, побуждал его расти, расти, расти – и смотрите, каким он вымахал высоким! Каким сильным! Отец подбрасывал кого-нибудь из малышей в воздух, ловил и отчаянно щекотал. А дети не могли его наслушаться. Половина из них в тот год попросили на Хэллоуин костюмы бабочек, хотя их родители так и не поняли, в чем дело.

Нана стал ходить в садик. Каждый раз, закончив рабочий день, Чин Чин приезжал за ним на автобусе, и они вдвоем пешком шли домой. Нана рассказывал отцу каждую мелочь, любую скучную или потрясающую подробность, чем занимался в течение дня. Папа неизменно проявлял к этим историям огромный интерес, который мама никак не могла понять.

Она приходила домой с работы на гудящих ногах, со звенящими от выслушанных оскорблений ушами. Нана уже спал. Чин Чин говорил ей:

– Погляди. Они нанизали макароны на нитку и сделали из них бусы. Можешь представить такое в Гане? Бусы из еды. Почему не съесть макароны и не сделать бусы из чего-то более подходящего?

Мама завидовала тому, как Нана близок с отцом. Мне она никогда в этом не признавалась, но по ее рассказам чувствовалось. Она не хранила ни одну из наших с братом школьных поделок. Нана перестал ей их носить и молчал, предпочитая делиться новостями с папой. Думаю, когда брат умер, мама пожалела, что не сохранила о нем чего-то более существенного, чем воспоминания да баскетбольная футболка, которая все еще воняла в шкафу. Чего-то более личного.

Укладывая сына в кровать, Чин Чин рассказывал ему те же сказки, что и детям в садике, про живое дерево из Какума. Именно от брата я их впервые услышала.

– Я ему верил, Гифти, – признался Нана. Не помню, сколько лет мне было, но, видимо, мало. В том возрасте, когда дети плохо едят, но вечно голодны. – Я правда верил, что он на самом деле дерево.

– А кто второе?

– Что?

– Папа говорил, что он один из двух последних. Кто второе? Мама?

Лицо брата вдруг стало мрачным, задумчивым, гордым.

– Не-а. Только не мама. Если папа – дерево, то мама – камень.

~

Хан снова закрутил термостат до нуля. Мне даже показалось, что я вижу облачко собственного дыхания. Благо я держала в лаборатории куртку – я надела ее и села за работу. Мои мыши болтались в своих ящиках, как пьяные в цистерне. Аналогия вполне уместная, но мне все равно было грустно так о них думать. Я в миллионный раз вспомнила о птенце, которого мы с братом нашли. Мы так и не смогли заставить его напиться и примерно через пятнадцать минут бесплодных попыток вынесли на улицу и попытались уговорить полететь. Увы, и здесь ничего не вышло. Мама пришла домой, мы в панике замахали руками, мол, лети, лети, а бедняга тупо посмотрел на нас, споткнулся и упал.

– Ему больше не взлететь, – сказала мама. – Мать не опознает птенца, ведь вы его касались и он теперь пахнет вами. Не важно, что вы сделаете. Он умрет.

Нана разрыдался. Он любил животных. Даже в последние месяцы жизни умолял маму завести собаку. Что бы он теперь подумал обо мне, о моей работе?

Я достала одну из мышей. Ее голова слегка кренилась из-за внедренной линзы. Я положила зверюшку под микроскоп, чтобы лучше видеть, что делаю. Внедренный вирус позволил мне ввести в нейроны чужеродную ДНК. Та содержала в себе опсины – белки, заставляющие нейроны иначе реагировать на свет. Стоило направить луч в нужную область – и клетки мгновенно отозвались.

– Это вроде светового шоу для мышиного мозга, – объяснила я однажды Реймонду.

– Почему ты это делаешь? – спросил он.

– Что именно?

– Принижаешь свою работу.

Это был мой первый год обучения в аспирантуре и наше третье свидание. Реймонд защищал докторскую по современной мысли в литературе, изучал протестные движения. Великолепный темнокожий мужчина, чей голос вызывал у меня дрожь. Рядом с ним я забывалась, и ни одна из моих обычных тактик соблазнения – то есть принижение значимости собственной работы – казалось, не производила на него никакого эффекта.

– Но так проще объяснить, чем я занимаюсь.

– Так, может, тебе не нужно все для меня разжевывать? Ты выбрала серьезную профессию и хороша в ней, иначе бы тут не сидела. Так гордись ею. Говори о ней сложными словами.

Он улыбнулся, а мне захотелось стереть улыбку с его лица. Но другого мне хотелось больше.

Когда я впервые заявила матери, что стану ученой, она лишь пожала плечами, мол, ну и ладно. Это была суббота. Я приехала из Кембриджа и пообещала маме назавтра сходить с ней в церковь – о чем тут же пожалела. Возможно, в расстроенных чувствах я и брякнула о своем решении так внезапно. Думала, мама станет спорить, скажет что-то вроде «какая еще наука тебе нужна кроме Священного Писания». После похорон Нана я всеми силами избегала церкви, несмотря на то что мама время от времени умоляла туда пойти. Сначала я придумывала оправдания: то начались месячные, то нужно завершить школьный проект, то хочу помолиться самостоятельно. В конце концов она поняла намек и просто бросала на меня долгие неодобрительные взгляды, прежде чем облачиться в свой лучший воскресный костюм. Но потом мой отъезд в колледж что-то изменил в ней, смягчил. К тому времени я уже стала дочерью своей матери, слишком черствой, слишком бессердечной, чтобы понимать: мама переживает одновременно несколько видов утраты – сначала сын, неожиданная, физическая потеря; потом дочь, что-то более медленное, более естественное. Через четыре недели после моего поступления на первый курс она закончила телефонный звонок словами «я тебя люблю», неохотно пробормотав их по-английски, как и всегда, если приходилось говорить на этом языке. Я расхохоталась до слез. «Я тебя люблю» – от женщины, которая однажды назвала эту фразу aburofo nkwaseasԑm, глупостью белых людей. Сначала мама принялась отчитывать меня за смех, но вскоре и сама не выдержала – ее гулкий смех заполнил мою комнату в общежитии. Позже я объяснила соседке по комнате Саманте, из-за чего так веселилась, и она спросила: «Это же вроде как не смешно? Любить свою семью?» Саманта, богатая белая местная жительница, чей парень иногда приезжал из Университета Массачусетса, вынуждая меня на время переселяться в общую комнату, сама была воплощением aburofo nkwaseasԑm. И я снова засмеялась.

Первое, что я заметила, когда в тот день пришла с матерью в церковь Собраний Божьих, это насколько та разрослась со времен моего детства. Церковь уже занимала два места в торговом центре и ждала – весьма нетерпеливо, судя по количеству возносимых за это молитв, – чтобы соседний магазинчик канцелярских товаров тоже сдался и продал свое помещение. Нескольких человек я узнала, но большинство лиц были для меня новыми. Мы с мамой еще больше выделялись среди всех этих адептов: они – белые южане в пастельных оттенков поло и хаки, и моя мать в своей яркой анкаре.

В комнате воцарилась тишина, когда пастор Джон подошел к кафедре. У него поседели виски с тех пор, как я видела его в последний раз. Он сложил руки, которые всегда казались мне на два размера больше, как если бы Бог нечаянно приставил пастору Джону ладони другого человека, но, осознав свою ошибку, пожал плечами – ну вот так получилось. Мне нравилось представлять себе другого, более крупного человека, который ходит с маленькими руками пастора Джона. Нравилось думать, что этот человек также стал проповедником с паствой, которая могла уместиться на его ладони.

– Отче наш, благодарим тебя за сей день. За то, что вернул наших сыновей и дочерей обратно в лоно церкви, что направил их на путь истинный после отъезда в колледж. Боже, просим тебя, наполни их головы Словом Твоим, да не падут они жертвами искушений сего греховного мира…

Пастор Джон говорил и говорил, то и дело намекая на меня, и я хмуро поглядывала на маму, но та невозмутимо смотрела вперед.

После проповеди, провожая нас на выход, пастор Джон сжал мою руку немного сильнее, чем хотелось бы, и сказал:

– Не волнуйся. У твоей мамы все хорошо. У нее все хорошо. Бог всемогущ.

~

– У тебя все хорошо, – сказала я мышке, кладя ее обратно. И пусть я безупречно проводила этот опыт десятки раз, неизменно произносила небольшую молитву, просила, чтобы все прошло удачно. Вопрос, на который я пыталась ответить, используя терминологию миссис Пастернак, заключался в следующем: можно ли использовать оптогенетику для выявления нейронных механизмов, участвующих в психических заболеваниях, где есть проблемы с поиском вознаграждения, например при депрессии, где слишком много сдерживающих факторов, или наркомании, где их слишком мало?

Иными словами, через много-много лет после того, как мы выявили способ идентифицировать и изолировать части мозга, которые вовлечены в эти заболевания, сумеем ли мы преодолеть все препятствия и сделать это исследование полезным для кого-то, кроме мышей, сможет ли наука помочь тем, кто в ней больше всего нуждается?

Заставить брата слезть с иглы? Заставить мать встать с постели?

Глава 10

Беременность мной стала для мамы полной неожиданностью. Они с папой давно оставили попытки обзавестись вторым ребенком. Жизнь в Америке была дорогой, и бесплодие казалось своего рода благом. Но затем у мамы начались утренние недомогания, пополнела грудь, то и дело хотелось в туалет. И она все поняла. Ей было сорок лет, и она не слишком радовалась тому, что все вокруг называли чудом.

– Ты была не очень хорошим ребенком, – повторяла мама всю мою жизнь. – Тебя и носить-то было неприятно, а уж роды и вовсе стали сущим кошмаром. Тридцать четыре часа мучений. Помню, еще думала: Господи, чем же я так провинилась?

Первым – и настоящим – чудом для нее стал Нана, и его появление на свет отбросило на все прочее длинную тень. В этой тени и родилась я. Я понимала это даже в детстве – мама позаботилась. Она была весьма прямолинейной, не жестокой, но близко к тому. Маленькая, я гордилась тем, что умею видеть разницу. Нана был еще жив, и я спокойно сносила обвинения в том, что я плохой ребенок. Я понимала контекст – им был мой брат. Но потом он умер, и все мамины заявления стали казаться жестокими.

Помню, мама звала меня асаа. Это такая волшебная ягода. Если съесть ее в самом начале, то кислая пища покажется сладкой. Но сама по себе она ничего из себя не представляет. И кислое остается кислым.

Когда нас было четверо, кислятины в нашей жизни хватало, но была я, асаа, был Нана, контекст, – и мы подслащивали существование родителей. Мама тогда еще работала на мистера Томаса и однажды привела меня к нему. До сих пор помню его беспрестанно трясущиеся руки.

– Где моя маленькая чернушка? – спрашивал он, пытаясь протолкнуть слова сквозь дрожащие губы. К тому времени мистер Томас полюбил мою мать, возможно, даже больше, чем собственных детей, но его острый язык не притупился, и я никогда не слышала, чтобы старик сказал маме хоть одно доброе слово.

Чин Чин на постоянной основе работал дворником в двух школах. Его по-прежнему обожали дети, и он славился как порядочный и трудолюбивый человек. У меня сохранились о нем пусть немногочисленные, но в основном приятные воспоминания – впрочем, обычно о людях, которых едва знаешь, и помнишь только хорошее. Это тех, кто остался рядом, судишь строже – они просто всегда под рукой.

Рассказывали, что в детстве я была громкой и болтливой, полной противоположностью той тихой застенчивой девушке, в которую потом выросла. Считается, что если ребенок любит потараторить, он вырастет умным, но меня больше всего занимала столь радикальная смена темперамента. Когда я слушаю себя на записях тех лет, часто мне кажется, будто на них совершенно другой человек. Что со мной произошло? Какой женщиной могла бы я стать, если бы эти потоки речи не поменяли направление и не превратились во внутренние монологи?

Родители сохранили несколько аудиозаписей моих первых слов – сперва невнятных, потом на безупречном чви. На одной из них Нана пытается рассказать Чин Чину историю.

– И вот крокодил запрокинул голову и распахнул свою огромную пасть…

Я пищу.

– Муха села крокодилу на глаз. Он попытался…

– Папа, папа, папа! – кричу я.

Если внимательно послушать пленку, то можно ощутить, как Чин Чин старается сохранять терпение пред лицом растущего разочарования Нана и моих неуместных воплей. Он пытается общаться с нами обоими, но, конечно, ни один из нас не получает того, чего действительно хочет, – полного и безграничного внимания, внимания без компромиссов. Я еще не произношу настоящих слов, но все же в моем бессмысленном лепете чувствуется срочность. Мне нужно сказать нечто важное. Надвигается катастрофа, и, если никто меня не послушает, она произойдет и моему отцу и Нана будет некого в том винить, кроме самих себя. Настойчивость в моем голосе вполне серьезна. Неприятно это слушать, даже спустя столько лет. Я не притворяюсь, что надвигается беда; я искренне верю, что так оно и есть. В какой-то момент я издаю низкий гортанный звук, чтобы вызвать сочувствие у своих собратьев-животных, однако сородичи – мой отец, мой брат – ничего не делают и продолжают беседовать. Они спокойно болтают, потому что мы в безопасности, в небольшом арендованном домике в Алабаме, а не застряли в темном и опасном тропическом лесу или на плоту посреди моря. Поэтому мои вопли – просто чушь, неуместный звук, вроде львиного рыка в тундре. Когда я сейчас слушаю кассету, мне кажется, что катастрофа, которую я предвидела, все же случилась – обычная беда большинства современных младенцев: когда ты рождаешься милым, шумным, требовательным, необузданным, но затем условия тебя меняют.

Нана все пытается продолжить рассказ, но безуспешно. Мое раздражение растет, я не даю ему вставить и слова. Наконец слышен шлепок и вопль брата: «Заткнись, заткнись, заткнись!»

– Не драться, – говорит Чин Чин и начинает что-то объяснять Нана, слишком тихо, но в тоне чувствуется твердость и смирение. Отец убеждает, мол, да, она невыносима, но она наша, поэтому мы должны ее терпеть.

~

Мама снова стала есть, пусть и не в моем присутствии. Пару раз, придя из лаборатории, я обнаруживала в мусоре пустые банки из-под органического томатного супа, поэтому стала скупать его в немыслимых количествах.

В те дни я была худой и нездоровой аспиранткой и мало ела. Все мои блюда появлялись в доме в коробках или банках и давали знать о своей готовности звонком микроволновки. Поначалу такая диета меня смущала. Не помогало и то, что кассирша, которая всегда обслуживала меня в местном магазине, была невероятно красивой. Темно-оливковая кожа с подтоном, который я видела всякий раз, как девушка заправляла волосы за ухо. «Сабиа», – гласил ее кривоватый бейджик, пристегнутый чуть выше левой груди. Я невольно представляла размышления кассирши насчет содержимого моей продуктовой корзины. «Снова на ужин нежирная курица с кунжутом, да?» Я была уверена, что Сабиа меня запомнила, и старалась закупаться в разных магазинах нашего района. Теперь же, когда со мной поселилась мать, я меньше стеснялась того, что моя тележка ломится от банок с супом. Если бы кто-то спросил, у меня нашлась бы отговорка. Я представляла, как отвечаю этой красивой кассирше, что у меня просто мама болеет, это для нее.

– Ничего, если я с тобой поужинаю? – спросила я маму.

Я принесла две тарелки супа в ее комнату – свою комнату – и села на притащенный с собой стул. Спальня была так скудно обставлена, что язык не поворачивался назвать это обстановкой. Внутри только кровать да тумбочка, теперь еще стул. А еще витал запах депрессии, крепкий, осязаемый, как дополнительный предмет мебели.

Как обычно, мама лежала ко мне спиной, но я все равно решила попытаться с ней поговорить. Я поставила мамину миску на тумбочку и подождала, не повернется ли она. Сама ела свой суп громко, прихлебывая, потому что знала, как сильно она ненавидит чавканье, а мне хотелось ее растормошить. Даже злость лучше такой вот апатии. За всю неделю, что мама прожила со мной, она произнесла от силы пять предложений.

Я тоже мало говорила. Просто не представляла о чем. Что можно сказать спине женщины, спине твоей матери? Ее покатый изгиб, дряблую плоть я теперь знала лучше, чем ее лицо, которое когда-то было для меня самым прекрасным в мире. Ее лицо, на которое со временем стало похоже мое, я разглядывала по вечерам, пока мы сидели в ванной и болтали о жизни, а мама красилась, собираясь на работу. В те годы, когда мы остались вдвоем после моего возвращения из Ганы, я изучала ее лицо, выискивая признаки болезни, пытаясь стать экспертом в оттенках печали, которые видела в ее глазах. В них снова таилась темнота, глубокая скорбь – или же обычная повседневная грусть, та, что мы все время от времени испытываем, которая приходит и, что еще более важно, уходит? Прошло почти три дня с тех пор, как я последний раз видела лицо своей матери, но я уже достаточно хорошо ее знала и могла представить написанную на нем печаль.

~

В известном «Эксперименте с каменным лицом» Эдварда Троника семидесятых годов младенцы и матери садятся лицом друг к другу. Сначала они охотно и радостно общаются. Ребенок на что-то указывает, и глаза матери следят за пальцем. Ребенок улыбается, и мать улыбается в ответ. Они смеются; они соприкасаются. Затем через несколько минут лицо матери становится совершенно неподвижным. Ребенок пробует все те же движения, которые вызвали реакцию всего несколько мгновений назад, но безрезультатно. Мать не отвечает.

Нам впервые показали этот эксперимент в колледже на уроке психологии, и я вспомнила аудиозаписи из своего детства, вот только на видео все куда тревожнее. Здесь нет попытки облегчить страдания ребенка, и он явно страдает. Дитя переживает муки предательства, самого открытого и примитивного. Возможно, ситуацию усугубляет тот факт, что именно мать игнорирует ребенка, а не брат, или сестра, или отец. Мать – тот человек, который биологически, эмоционально имеет наибольшее значение на данном этапе жизни. В тот день в классе, наблюдая, как лицо ребенка на проекторе становится все напряженнее, мы с одноклассниками делали заметки и вдруг услышали плач. Но не ребенка из видео. А моей однокурсницы, девушки, которую я никогда не замечала, хотя та сидела неподалеку от меня. Она внезапно вышла из комнаты, задев по пути мою тетрадь, и я поняла: бедняжка знает, что переживает этот ребенок. Она была в его шкуре.

Вот и мы с мамой сейчас воспроизвели «Эксперимент с каменным лицом», превратив его в «Эксперимент с отвернутым», только мне было двадцать восемь, а ей оставалось всего несколько недель до шестидесяти девяти. Наносимый ею ущерб был минимален; я уже стала тем, кем собиралась стать, – ученым, который понимал, что моя мать на самом деле больна, даже если сама она отказывается это признавать. Мама не воспринимала врачей, лекарства, собственную дочь. Она верила в молитву, и только в молитву.

– Я все еще иногда молюсь, – сообщила я маме.

Неправда, конечно, но не совсем. В последний раз, когда мама открыла рот, она спросила, молюсь ли я, поэтому я была готова покривить душой, если бы это помогло. Может, религия была единственным источником, откуда мать черпала силы.

~

«Всегда радуйтесь, непрестанно молитесь». Эта библейская фраза в детстве не давала мне покоя.

– Это вообще возможно? – спросила я маму. – Молиться без остановки?

– Почему бы тебе самой не выяснить?

И я попыталась. Встала на колени в изножье кровати и принялась перечислять все, за что благодарна Богу. За семью, за друзей, за свой синий велосипед, за мороженое-сэндвич, за пса Бадди. Подняла глаза и увидела, что даже минуты не прошло. Я продолжила перечислять людей, которым Господу стоило бы уделить больше внимания, животных, которых он благословил и как-то не очень. Вскоре я отвлеклась, мысли улетели далеко, и я обнаружила, что уже не молюсь, а вспоминаю, что вчера показывали в моем любимом телешоу.

– Похоже, это невозможно, – доложила я матери.

Она была на кухне, цедила использованное масло в пустую бутылку. У мамы была привычка высовывать язык, когда она что-нибудь наливала. Годы спустя, в ванной, наполняя мылом дозатор, я поймала в зеркале свое отражение, и оно меня поразило. То, чего я боялась – стать копией своей матери, – происходило физически, вопреки моей воле.

– «Человекам это невозможно, Богу же все возможно», – ответила она.

– Евангелие от Матфея, глава девятнадцатая, стих двадцать шестой.

Всю мою жизнь мама гоняла меня по библейским цитатам. Иногда те были редкими, настолько редкими, что мать наверняка сама сверялась с текстом, прежде чем меня спросить, но я гордилась тем, что угадывала верно. Даже теперь время от времени эти фразы случайным образом всплывают в памяти. Я могу стоять на бензоколонке или прогуливаться по коридорам универмага, и кто-то скажет: «Вкусите, и увидите, как благ Господь! Блажен человек, который уповает на Него!» И я отвечу: «Псалом тридцать третий, стих девятый».

– Что есть молитва? – спросила мама.

Вопрос застал меня врасплох. Я стояла там, пялилась на мать и ждала от нее подсказки. Тогда я относилась к своему благочестию так же, как и к учебе, – скрупулезно. В восемь лет я за лето прочла Библию от корки до корки – подвиг, который, по ее собственному признанию, оказался не под силу даже моей матери. Превыше всего я хотела быть хорошей. И чтобы путь к этому добру был ясным и четким. Подозреваю, что именно поэтому я преуспела в математике и естественных науках, где правила расписаны шаг за шагом, где, если выполнить все положенные действия, результат окажется именно тем, на который рассчитываешь.

– Если живешь благочестивой жизнью, чистой жизнью, тогда все твои поступки могут считаться молитвой, – сказала мама. – Вместо того чтобы пытаться молиться дни напролет, преврати свою жизнь в молитву.

Ее ответ меня разочаровал, и она это заметила.

– Если тебе сложно молиться, так, может, будешь писать Господу? Помни, все наши деяния и есть молитва. Бог прочтет твои записи и ответит на них. Ты словно будешь шептать ему на ухо.

Позже тем же вечером я набросала свою первую запись в дневнике и поразилась, насколько уверенно себя чувствую, словно Бог и правда рядом, читает меня, слушает. Он есть во всем, так почему же сама жизнь не может быть молитвой? Я видела, как мама цедит отработанное масло через сито, как в нем застревают затвердевшие, обгорелые кусочки пищи, оставшиеся после готовки. Я видела, как мамин язык выглядывает из уголка ее рта, точно улитка из раковины. Было ли это молитвой?

Я с шумом втянула последнюю ложку супа. Мама не пошевелилась, не повернулась. Я смотрела, как ее спина поднимается и опадает, поднимается и опадает. А это – молитва?

Глава 11

Дорогой Боже!

Мы с Баззом после церкви побежали наперегонки к машине. Базз выиграл, но сказал, что ему не по себе: я становлюсь быстрее и в следующий раз могу его обойти.

Дорогой Боже!

Пожалуйста, пошли свою милость Баззу и Черной Мамбе. И пожалуйста, пошли Баззу собаку. Аминь.

Глава 12

При глубокой стимуляции мозга, или ГСМ, те области, что отвечают за движения, получают электрические сигналы. Иногда такие операции проводят людям с болезнью Паркинсона, чтобы улучшить двигательные функции пациента. Я присутствовала на одной из этих операций на первом году обучения в аспирантуре, потому что мне было любопытно, как работает процесс и не пригодится ли он в моем собственном исследовании.

Пациентом в тот день был мужчина шестидесяти семи лет, которому шестью годами ранее диагностировали болезнь Паркинсона. У него отмечалась умеренная реакция на лекарства, и нейрохирург, коллега, который год проводил исследования в моей лаборатории, не давал пациенту уснуть, а сам осторожно поместил электрод в субталамическое ядро и включил батарею генератора импульсов. На моих глазах у пациента утихла дрожь, наиболее выраженная в левой руке. Будто кто-то потерял ключи от машины, но двигатель все гудел, гудел, а потом ключи нашли, зажигание выключили, и гудение стихло.

– Как себя чувствуешь, Майк? – спросил доктор.

– Хорошо, – ответил тот, а потом неверяще повторил: – Эй, мне и правда хорошо.

А пару секунд спустя разрыдался, горько, безутешно, словно недавнее улучшение нам привиделось. Мне пришлось воочию убедиться в одной из проблем ГСМ и прочих подобных ему методов: магниты и электрические сигналы не могут различать отдельные нейроны. Хирург переместил электрод в мозгу Майка на одну десятую сантиметра, чтобы остановить волну печали, внезапно охватившую пациента. Сработало, но что, если бы нет? Одна десятая сантиметра – это все, что разделяло радость и немыслимое горе. Одна десятая сантиметра в органе, о котором мы так мало знаем, несмотря на наши постоянные попытки его изучить.

Одна из замечательных особенностей оптогенетики заключается в том, что она позволяет нам воздействовать на определенные нейроны, обеспечивая большую точность, чем ГСМ. Болезнь Паркинсона интересовала меня отчасти из-за моих исследований, но также из-за воспоминаний о мистере Томасе. Когда мне было три года, старик умер. Лишь много лет спустя, в старших классах, я прочитала о болезни Паркинсона в учебнике и мгновенно вспомнила человека, на которого раньше работала моя мать.

У нас осталась фотография моей семьи на его похоронах. Мы стоим возле гроба. Нана откровенно скучает и сердится – это выражение лица станет его визитной карточкой на протяжении всего подросткового возраста. Чин Чин держит меня, стараясь не помять мое черное платье. Мама стоит рядом. Она не кажется грустной, но что-то кроется в ее взгляде.

Это одна из немногих фотографий, где мы все вместе. Мне кажется, я помню тот день, но не знаю точно, мои ли то воспоминания, или я просто превратила в них мамины рассказы.

Что я помню о том дне: утром мама и Чин Чин поругались. Он не хотел идти на похороны, но она настояла. Как бы ужасно себя ни вел мистер Томас, он все равно старше, а значит, заслуживает уважения. Мы все загрузились в наш красный минивэн. За руль села мама, что редко случалось, когда родители вместе оказывались в машине. Мать с такой силой стискивала руль, что у нее жилки на руках выступили.

«Паршивые дети» мистера Томаса тоже пришли, все трое. Двое сыновей, практически ровесники моего отца, плакали, а вот дочь явно не разделяла их скорбь. Стояла с каменным лицом у гроба и смотрела на родителя с нескрываемым удовлетворением. Когда настала наша очередь прощаться, она сказала моей матери:

– Он был ужасным человеком, и мне не жаль, что он умер. Пожалуй, только жаль, что вам пришлось мучиться с ним все эти годы.

Именно дочь сфотографировала нас, хотя ума не приложу, с чего бы кому-то пришло в голову запечатлеть подобный момент. По дороге домой родители только о ее словах и говорили. Грешно так отзываться о покойниках – хуже того, подобные слова будто проклятие. По мере развития темы мама все больше и больше заводилась.

– Притормози, – велела она отцу; назад вел он. – Притормози.

Чин Чин свернул на обочину шоссе и выжидательно глянул на мать.

– Надо помолиться, – заявила она.

– А подождать это не может?

– Чего нам ждать? Чтобы этот человек вылез из своего гроба и пришел за нами? Нет, надо помолиться сейчас.

Мы с Нана уже знали порядок и быстро склонили головы. Мгновение спустя к нам присоединился Чин Чин.

– Отче наш, мы молимся за эту женщину, что плохо говорила о своем отце. Прости ее за такие слова – и прости нас за то, что мы их слушали. Боже, да упокоится мистер Томас с миром. Во имя Иисуса, аминь.

~

«Во имя Иисуса, аминь» – этими словами заканчивается большинство молитв. В детстве те, что завершались иначе, даже казались мне какими-то неполными. Обедая у друзей, я ждала, чтобы их родители произнесли заветную фразу. Если же не слышала эти четыре слова, то не смела поднять вилку. Шепотом проговаривала их сама, прежде чем приступить к еде.

Мы произносили эти слова, молясь перед играми Нана. Просили Иисуса помочь нашим ребятам победить соперников. Брат стал играть в соккер[8] в пять лет, и к тому времени, как я родилась, уже сделал себе имя на поле. Он был проворным, высоким, быстрым и три года подряд выводил свою команду «Ракеты» в финал штата.

Чин Чин обожал соккер.

– Футбол, – говаривал он, – самый красивый вид спорта. Все движения элегантные и точные, как в танце.

Отец подхватывал меня на руки и танцевал со мной вокруг трибун за старой школой, где проходило большинство игр Нана. Мы двое не пропускали ни одной. Мама обычно работала, но появлялась когда могла, обязательно принося контейнер с виноградом и сок.

Одна игра запомнилась мне больше прочих. Брату тогда исполнилось десять, и он вытянулся, как сорняк по весне. Большинство ребят лет до пятнадцати-шестнадцати уступали ростом девочкам, а потом словно срывались с цепи и приходили по осени, став раза в два крупнее и с голосами, похожими на хрипящее радио. Но не мой брат. Нана всегда был выше остальных. Чтобы записать его в команду, маме даже пришлось принести свидетельство о рождении в доказательство: он не старше заявленного возраста.

День той памятной игры выдался жарким и душным, одним из тех типичных летних дней в Алабаме, когда жара ощущается как физическое присутствие. Уже через пять минут игры видно, как с волос мальчиков слетают капли пота всякий раз, когда они качают головами. Южане, конечно, привыкли к такой жаре, но все же она изрядно давит. А если не поберечься, может и увлечь на дно.

Один из мальчиков из другой команды проехался по траве, чтобы забить гол. Не получилось. Несколько секунд он ошеломленно лежал на земле.

– Вставай сейчас же! – заорал какой-то мужчина.

Вокруг поля стояло совсем немного трибун, потому что никто в Алабаме не увлекался соккером. Детский спорт, куда можно запихнуть ребенка, пока он не дорастет до настоящего футбола. Мужчина сидел по другую сторону поля, но все равно достаточно близко.

Игра продолжилась. Нана был нападающим – и весьма неплохим. За половину отведенного времени он уже забил два гола. Команда соперников – один.

Просвистел судья, и ребята подбежали к своему тренеру. Их скамейка находилась всего в одном ряду от нас. Нана схватил горсть винограда и принялся поочередно отрывать ягоды и забрасывать себе в рот, выслушивая указания.

По ту сторону поля разъяренный мужчина схватил своего сына за мокрые от пота волосы.

– Нельзя, чтобы эти ниггеры выиграли. Не дай им забить еще гол, слышишь?

Все его слышали. Мы провели в обществе этого человека чуть больше получаса, но уже заметили, как он любит внимание.

В силу возраста я не поняла слово, которое употребил грубиян, но то, как изменилась атмосфера вокруг, заметила. Ни Чин Чин, ни брат не пошевелились, однако все уставились на нас, единственных чернокожих на поле. Использовал ли мужик множественное число по ошибке или действительно включил в число соперников меня с отцом? Что мы такого могли выиграть? Чем проигрыш грозил ему?

Тренер Нана прокашлялся и спешно пробормотал слова поддержки команде в попытке всех отвлечь. Раздался свисток, и обе команды высыпали на поле, но не брат. Он посмотрел на трибуны, на отца. Тот сидел со мною на коленях. Во взгляде Нана был вопрос. Я не видела лица Чин Чина, но вскоре поняла, что тот ответил.

Нана выбежал к остальным и всю оставшуюся половину игры вихрем летал по полю, двигаясь не с той элегантностью, которую мой отец приписывал футболу, а с чистой яростью. Яростью, которая стала его сутью. Он забивал гол за голом, иногда даже отбирая мяч у своих товарищей по команде. Никто его не останавливал. Сердитый мужик аж покраснел от злости, но даже он ничего не сказал, хотя я уверена, что его сын поплатился за свою неудачу в машине по дороге домой.

К концу игры Нана совершенно вымотался. Его рубашка так намокла от пота, что прилипала к телу, и можно было различить очертания ребер, а брат все не мог отдышаться.

Судья объявил конец игры. Чин Чин встал, приложил руки ко рту и издал громкий возглас. Mmo, Mmo, Mmo. Nana, wayɛ ade. Затем подхватил меня и принялся танцевать – никакой элегантности, просто дикая необузданная пляска. Отец продолжал кричать «отлично, отлично!», пока смущенный Нана не улыбнулся. Ярость угасла. И хоть повод выдался мрачным, сам момент был радостным. В тот день, садясь в машину, мы с Нана были так счастливы, светились от отцовской гордости, восхищались достижениями брата. Глядя тогда на нас, двух смеющихся детей и их заботливого отца, можно было легко предположить, будто мы и думать забыли, что кричал тот человек. Что мы вообще не помним, есть ли у нас какие-то заботы. Но память осталась; урок, который я так и не смогла выкинуть из головы: мне всегда придется что-то доказывать, и сделать это я сумею, лишь превзойдя саму себя.

Глава 13

Когда брат начал играть в соккер, у мамы с папой начались стычки из-за еды. Как и в любом командном спорте, среди родителей существовало расписание, кто когда приносит перекус. Каждую третью неделю наставал наш черед закупать то, что все матери называли «ракетным топливом», – апельсины, виноград и соки на шестнадцать ребят в команде. В перерыве мальчики высасывали из апельсинов сок и выбрасывали мякоть. «Какое расточительство», – повторяла мама, приходя на игру и видя усеянные полусъеденными фруктами скамейки. Моя семья уже привыкла к подобной трате продуктов: то за обедом кто-то оставит немного куриного мяса на косточке, постеснявшись есть руками; то дети обрежут с сэндвичей корки или вообще раз укусят и больше не притронутся. Я однажды рискнула проявить характер и в безмолвном бунте отодвинула все помидоры на тарелке в сторону. Два дня мама это терпела. А на третий принесла хлыст, положила его на стол и молча уставилась на меня. Ей не пришлось ничего объяснять. Меня выпороли лишь однажды, когда я осмелилась шепотом ругнуться в церкви. Слово эхом разнеслось по святая святых и достигло ушей моей матери – а уж она нашла хлыст. После наказания у нее так дрожали руки, что казалось, больше она подобного в жизни не сделает. Поэтому, когда на столе возник хлыст, я поначалу решила, что мама меня просто запугивает. Я посмотрела на нее, на хлыст, на часы. К полуночи, шесть часов спустя после того, как начался ужин, я в страхе и слезах доела помидоры.

А вот брат никогда не отличался привередливостью. Чтобы напитать растущее тело, он заглатывал все, что только мог. Не брезговал ничем. Мама до последнего цента знала, во сколько обходится каждая крошка пищи в нашем доме. Приходя из магазина, она садилась за кухонный стол, раскладывала чеки, подчеркивала суммы и делала списки. Если рядом оказывался отец, мать кричала на него и приговаривала: «Эти дети проедят нас и весь дом в придачу».

Именно тогда родители повадились разбавлять апельсиновый сок. Словно химики-экспериментаторы, они собирали пустые бутылки, наливали четверть объема сока, а остальное добирали водой, пока получившийся цвет уже язык не поворачивался назвать оранжевым, а саму жидкость – соком. Мы с братом перестали ее пить, но есть Нана не перестал. Хлопья, гранола, фрукты, остатки риса и тушеного мяса. Он ел, ел, ел и, казалось, с каждым укусом становился все выше.

Родители стали прятать продукты везде, где только можно. То засовывали крекеры в глубину выдвижного ящика, то закапывали бананы промеж стопок одежды у себя в шкафу.

– Вот как мы поступим, – заявил брат, когда однажды без вести пропали хлопья, оба родителя были на работе, а мы остались наедине со своими заботами и голодом. – Давай разделимся. Я обыскиваю все, что наверху, ты – все, что внизу.

Мы проверили каждый ящик, обшарили каждую полку и снесли добычу в центр гостиной. Что-то мы ожидали найти, о существовании чего-то даже не подозревали. В четыре года я уже обожала «Мальту», солодовый напиток вроде пива. Мне нравилось слизывать горьковатую пену с горлышка и пить содержимое большими глотками. Будь моя воля, угощалась бы им каждый день по три раза, но мне говорили, что это только для праздников. И вот он оказался посреди прочих запретных плодов.

Мы с братом, хихикая, набросились на добычу. Оставался всего час до возвращения домой отца, и мы знали, что еще нужно положить все на место. Нана ел шоколад и хлопья, я медленно смаковала «Мальту», наслаждаясь сладким вкусом ячменя, и в тот вечер за ужином, сидя друг напротив друга, мы тайком переглядывались, пока родители разносили тарелки с легким супом.

~

– Кто это сделал? – спросила мама, доставая из ведра пустую бумажку от гранолы. Мы с братом старались действовать осторожно, но прокололись. Даже мусор не мог ускользнуть от острого материнского взгляда.

– Кто это сделал? Где вы ее взяли?

Я разрыдалась, выдав нас с потрохами, и уже была готова сознаться во всех грехах, но тут вмешался отец:

– Оставь детей в покое. Ты что, хочешь, чтобы они голодали?

Мама выхватила что-то из сумочки. Чек? Квитанцию?

– Нам всем придется голодать, если не получится больше зарабатывать. Дольше мы такую жизнь не потянем.

– Но ты же сама сюда рвалась, помнишь?

И грянул гром. Нана тихонько взял меня за руку и вывел из комнаты. Мы поднялись в его спальню, он закрыл дверь, достал с полки раскраску и вручил мне карандаши. Вскоре я утратила интерес ко всему прочему.

– Молодец, Гифти, – похвалил брат, когда я показала ему готовый рисунок. – Молодец.

А снаружи бушевал хаос.

Глава 14

К середине моего первого года обучения в аспирантуре мы с Реймондом начали встречаться более серьезно. Я не могла им насытиться. От него пахло ветивером, мускусом и маслом жожоба, которое он наносил на волосы. Даже через несколько часов после расставания я улавливала эти запахи на своих пальцах, шее, груди, во всех тех местах, где мы соприкасались друг с другом. После нашей первой ночи вместе я узнала, что отец Реймонда был проповедником в африканской методистской епископальной церкви в Филадельфии, и рассмеялась.

– Так вот почему ты мне нравишься. Ты сын священника.

– Нравлюсь, да? – усмехнулся он и притянул к себе для второго раунда.

То были мои первые настоящие отношения, и я чувствовала себя «нарциссом Саронским, лилией долин. Что яблоня между лесными деревьями, то возлюбленный мой между юношами. В тени ее люблю я сидеть, и плоды ее сладки для гортани моей». Мы с подругой Бетани любили цитировать друг другу строки из Песни песней Соломона, притаившись за бледно-голубой кафедрой в пустом святилище церкви. Казалось таким возмутительным, что плоть – груди как два козленка, шеи как столпы из слоновой кости – упоминается на страницах священной книги. Было нелепо ощущать между ног прилив желания, пока мы с Бетани, хихикая, читали эти стихи. Откуда вдруг удовольствие, задавалась я вопросом, пока голос мой с каждой главой становился все ниже. Точнее всего это чувство я воспроизвела с Реймондом – удовольствие пополам с ощущением запретности. Наслаждаясь его любовью, я почему-то казалась себе мошенницей.

Он жил в кампусе в малоэтажном поселке Эскондидо, и довольно скоро я стала проводить там большую часть своего времени. Реймонд любил готовить эти роскошные блюда, которые тушат в духовке по пять часов, с домашним хлебом и салатом из редьки и фенхеля. Он приглашал всех своих коллег по факультету, и они вели жаркие, долгие споры о вещах, о которых я понятия не имела. Я кивала и улыбалась, пока гости обсуждали аллегории в «Звездах нового комендантского часа» Бена Окри или травмы поколений в диаспорических сообществах.

Потом я мыла посуду так, как научила меня мама, – выключив воду и сперва намылив кастрюли и сковородки, – чтобы прибрать тот беспорядок, который вечно оставался после кулинарных шедевров Реймонда.

– Ты чего-то притихла, – заметил он, подошел сзади, обнял за талию и поцеловал в шею.

– Я не читала ни одной из ихних книг.

Реймонд развернул меня лицом к себе и улыбнулся. Я крайне редко оговаривалась, и почему-то он смаковал каждый такой момент. Это слово было единственным оставшимся свидетельством моего пребывания в Алабаме. Я убила десять лет, тщательно избавляясь от всего прочего.

– Тогда рассказывай о своей работе. Говори, как там твои мыши. Я лишь хотел, чтобы мои друзья лучше тебя узнали. Чтобы все видели то, что вижу я, – заявил Реймонд.

И что же он такого видел? Обычно я просто отмахивалась, мол, дай домыть посуду.

В тот год я начала свой последний дипломный эксперимент. Поместила мышей в камеру для тестирования поведения – конструкцию с прозрачными стенками, рычагом и металлической трубкой. Научила мышей искать награду. Когда они нажимали на рычаг, в трубку поступал «Эншур». Вскоре грызуны стали жать на рычаг как можно чаще, с энтузиазмом выпивая награду. Как только они закрепили этот механизм, я изменила условия. Теперь, нажимая на рычаг, иногда мыши получали «Эншур», а иногда – легкий удар током.

Ток поступал случайным образом, и невозможно было вычислить закономерность. Мышам предстояло решить, стоит ли гипотетическое удовольствие такого риска. Некоторые сразу отказались от затеи. Условно говоря, подняли лапки, пару раз получив разряд, и больше к рычагу не подходили. Другие тоже остановились, но не сразу. Им нравился «Эншур», и они какое-то время жили надеждой, что удары прекратятся. Осознав обратное, эта группа неохотно отступила. Но осталась третья, самая настойчивая. День за днем, терпя удар за ударом, они продолжали жать рычаг.

~

Родители стали ссориться каждый день. Из-за денег, которых вечно не хватало. Из-за времени, проявления чувств, минивэна, высоты травы на лужайке, Писания. «В начале же создания, Бог мужчину и женщину сотворил их. Посему оставит человек отца своего и мать и прилепится к жене своей, и будут два одною плотью; так что они уже не двое, но одна плоть».

Чин Чин оставил ради мамы не только своих отца и мать, но и родную землю – и не давал супруге об этом забыть.

«В моей стране соседи тебя приветствуют, а не отворачиваются и делают вид, будто вовсе с тобой не знакомы».

«В моей стране можно есть плоды прямо с земли. А тут кукуруза такая же черствая, как души местных людей».

«В моей стране нет таких слов, как сводный родич, пасынок, тетя или дядя. Только сестры, братья, мать и отец. Нам незачем разделяться».

«В моей стране люди, может, и не имеют денег, зато у них счастья в избытке. А в Америке никто не радуется».

Эти мини-лекции о Гане становились все чаще. Мать мягко напоминала Чин Чину, что Гана и ее страна тоже, наша страна. Мама кивала и соглашалась: Америка и правда совершенно другая, но взгляни, чего мы сумели здесь добиться. Иногда брат заходил ко мне в комнату и передразнивал отца.

– В моей стране мы не едим красные M&M’s, – заявлял он, бросаясь в меня конфетой.

Нам с братом было тяжело смотреть на Америку глазами отца. Нана родную страну не помнил, а я и вовсе ее не видела. Юго-Восточный Хантсвилл, Северная Алабама – вот и все, что мы знали, тут прошла вся наша сознательная жизнь. Были ли в мире места, где соседи приветствовали бы нас, а не отворачивались? Где одноклассники не смеялись бы над моим именем – не называли меня угольком, обезьяной или еще как похуже? Я не могла себе такое представить. Не могла позволить себе вообразить это, потому что иначе, если бы я увидела его – тот другой мир, – то захотела бы уйти.

Итог был очевиден. Нам следовало о нем догадаться, но мы просто закрывали глаза.

– Съезжу домой, проведаю брата, – сообщил однажды Чин Чин и больше не вернулся.

Первые несколько недель он регулярно нам звонил.

– Видел бы ты, какое здесь яркое солнце, Нана. Помнишь? Помнишь его?

И брат каждый вторник несся из школы домой, чтобы успеть к половине четвертого.

– Когда ты вернешься? – спрашивал Нана.

– Скоро, скоро, скоро.

Если мать и знала, что обещания отца – неправда, то не подавала виду. Возможно, ей самой хотелось верить в эту ложь. Она то и дело по утрам тихонько беседовала с ним по телефону, пока я болтала с любимой куклой. Мне было четыре года, и я пребывала в совершенном неведении, какое горе причинил нам отъезд отца и насколько сейчас больно маме.

Я множество раз сравнивала мать с эдакой мозолью – чем-то грубым и черствым, однако забывала, что же из себя представляет мозоль: загрубевшая корка, образовавшаяся поверх раны. И какую же глубокую рану нанес нам отец! Разговаривая с ним по телефону, мама неизменно держалась мягко, проявляла невероятное терпение, чего я бы на ее месте не смогла. До сих пор злюсь, стоит подумать о той ситуации. Как этот человек, мой отец, трусливо сбежал назад в Гану, бросив жену и двоих детей, предоставив им в одиночку выживать в сложной стране, недружелюбном штате. Как позволял нам – и маме – верить, что однажды вернется.

Мать ни разу не высказалась о нем дурно. Ни разу. Даже когда его «скоро» превратилось в «не знаю», а затем и в «никогда».

– Ненавижу его, – заявил Нана годы спустя, когда Чин Чин опять отложил свой приезд.

– Не смей, – отрезала мама. – Он не возвращается, потому что ему стыдно, однако это не значит, будто отец о тебе не думает. А как можно ненавидеть того, кому ты небезразличен? Он любит тебя, любит меня и Гифти. Он любит Гану. Как можно ненавидеть такого человека?

~

Больше всего с точки зрения нейрологии меня интересовали те мыши, что продолжали жать рычаг даже после десятков ударов током. К тому времени, как мама приехала ко мне в Калифорнию, мы с коллегами вплотную занимались решением вопроса, какие же нейроны отвечают за стремление грызуна получить награду, невзирая на риск. Подсвечивали те или иные участки мозга синим светом, пытались воздействовать на поврежденные – условно говоря, убеждали мышь не вредить себе.

Я рассказала о своем эксперименте на следующей же вечеринке, что закатил Реймонд. Он приготовил кассуле – густую фасолевую похлебку со свининой, уткой и бараниной. Блюдо получилось таким жирным и таким неприлично вкусным, что все присутствующие практически застонали от наслаждения, едва проглотив первую же ложку.

– Это просто вопрос выдержки, – заявила одна из гостей, Таня. – Например, я вот не смогу удержаться и не съесть еще похлебки, хотя точно знаю, что талия мне за это спасибо не скажет.

Все рассмеялись, а она потерла живот на манер Винни Пуха, нашедшего горшочек с медом.

– Ну да, – ответила я. – Только все немножко сложнее. Будто сама твоя суть не просто не может сдерживать себя, но даже не понимает этого. Химический состав мозга мышей изменился до такой степени, что они вообще не управляют своими действиями. Словно перестали быть собой.

Гости яростно закивали, будто я сказала нечто невероятно мудрое, а затем кто-то упомянул короля Лира. «Мы сами не свои, когда душа томится всеми немощами тела». Я не открывала Шекспира еще со школы, но ради Реймонда сделала вид, что увлечена беседой. Потом гости разошлись, побросав за собой посуду, но зато любимый был счастлив, что я наконец раскрылась перед его друзьями. Мне хотелось разделить его радость, но я чувствовала себя притворщицей. Всякий раз, слушая, как его приятели обсуждают тюремную реформу, изменение климата, опиоидную эпидемию – ведут одновременно разумные, но совершенно бессмысленные речи людей, которым просто важно высказать свое мнение, – я чувствовала себя некомфортно. В чем смысл всех этих разговоров? Какие проблемы мы решаем, переливая из пустого в порожнее?

Я попрощалась с Реймондом, бегом вернулась домой, меня вырвало, и я поклялась больше никогда не есть это блюдо.

Глава 15

Когда я была совсем маленькой, наш пастор объясняла, что грех есть любое помышление, слова или деяние против Господа. Она доставала двух кукол и с помощью них наглядно доказывала свою теорию. Фиолетовый монстрик бил зеленого, и пастор говорила:

– Бить кого-то – грех.

Потом зеленый дожидался, пока фиолетовый отвернется, и воровал у того конфету. Дети приходили в такой восторг, что пастору приходилось напоминать, мол, воровство тоже грех.

Я была хорошим, набожным ребенком, твердо настроенным никогда не грешить, и определение, данное нашим пастором, сбило меня с толку. Довольно просто не делать ничего плохого и не говорить. Но чтобы даже не думать? Возможно ли такое в принципе – не задуматься о том, чтобы солгать, украсть или ударить брата, когда тот входит в твою комнату с намерением тебя помучить? Разве мы можем контролировать свои мысли?

Можно ли жить безгрешной жизнью – это религиозный вопрос, но в то же время и нейробиологический. В тот день, когда пастор с помощью кукол объясняла нам понятие греха, я с немалым смущением осознала, что моя тайная цель стать такой же чистой, как Христос, на самом деле невыполнима – более того, кощунственна. Мыслями управлять нельзя, что я сама и выяснила, когда попыталась молиться без остановки. От меня зависит лишь самый поверхностный уровень мышления, но под ним всегда есть подсознательный. И вот как раз он честнее, непосредственнее, существеннее всего прочего. Подсознание тихо, но настойчиво подсказывает нам действия и определяет саму нашу суть. Теперь я понимаю, что у всех нас есть подсознательная жизнь, яркая, насыщенная, та, что вступает в противоречие с «нами», нашей сознательной оболочкой.

В Евангелии от Матфея Иисус говорит: «Возлюби Господа, Бога твоего, всем сердцем твоим, и всей душой твоей, и всем разумением твоим». Вот оно, разделение. Сердце – то, чем чувствуешь. Разум – то, чем мыслишь. Душа – то, что ты есть. Я почти никогда не слышала, чтобы нейробиологи говорили о душе. Из-за нашей профессии мы часто воспринимаем как жизненно необходимую, необъяснимую сущность нас самих работу нашего мозга – таинственную, отлаженную, важную. Если мы чего-то не понимаем в отношении того, что же делает человека личностью, это будет раскрыто, как только мы досконально изучим орган. Нет никакого разделения. Наш мозг – это и есть наши полные чувств сердца, мыслящие умы и определяющие нас души. Но в детстве я называла эту сущность душой и верила в ее превосходство над разумом и сердцем, в ее неизменность и связь с самим Христом.

За неделю до того, как умер пес Бадди, его золотистая шерсть стала облезать с бедняги клочьями. Захочешь погладить – и вот уже полные руки волосков. Было ясно, что конец близок, и я пришла в гости к Эшли и помолилась за Бадди.

– Дорогой Боже, прими этого пса, и да упокоится его душа с миром, – сказала я.

Мы с подругой стояли на коленях над беднягой и плакали. Мне вдруг представилось, как в кабинете ветеринара душа Бадди золотистым облачком поднимается над его телом и улетает в рай. Было легче верить, что дух, отдельное «я» живого и здорового Бадди продолжает существовать, когда сам он уже нас покинул.

Временами моя жизнь сильно расходится с религиозными учениями моего детства, и я невольно задаюсь вопросом: что бы подумала маленькая девочка, которой я когда-то была, о женщине, которой я стала, – нейробиологе, временами уравнивающей сущность, что психологи называют разумом, а христиане – душой, с работой мозга. Я действительно наделила этот орган своего рода превосходством, веря и надеясь, что все ответы на мои вопросы могут и должны содержаться именно в нем. Но правда состоит в том, что я не так уж сильно изменилась. У меня осталось много прежних вопросов, вроде «контролируем ли мы наши мысли?», но я ищу иной способ на них ответить. Ищу новые названия для старых чувств. Моя душа по-прежнему остается моей душой, даже если я редко ее так называю.

~

У меня сохранилось очень немного воспоминаний об отце, да и те, скорее всего, выстроились на основе рассказов матери. Брату на момент расставания уже исполнилось десять, и он помнил все. Я засыпала его расспросами, какие у Чин Чина были волосы, какого цвета глаза, какого размера руки, какого он был роста, чем пах. Поначалу Нана терпеливо на них отвечал и неизменно заканчивал рассказ словами: «Скоро сама увидишь».

Первый год, пока мы все еще верили, что Чин Чин вернется, мы из кожи вон лезли, стараясь сохранить тот же самый уклад жизни. Вот приедет отец семейства и увидит привычный дом. Мама, которая всегда придерживалась строгого распорядка, за исключением совсем вопиющих случаев, иногда, сталкиваясь с этими самыми случаями в нашем исполнении, кричала: «Ну погоди, вот отец вернется!..» И внушаемого этим обещанием страха хватало, чтобы приструнить нас с братом.

Нана с головой ушел в соккер. Пытался выбиться в более серьезную лигу, сколотить команду. Они занимались каждый день и ездили на игры в Атланту, Монтгомери, Нэшвилл. Маме приходилось нелегко, ведь оплата формы, экипировки и транспортных расходов ложилась на плечи всех родителей. Хуже того, каждому требовалось сопровождать команду по меньшей мере в одной игре на выезде.

В день нэшвиллской поездки маме не с кем было меня оставить. Она уже выбрала отгулы на работе. На тот момент мать трудилась сиделкой у двух семей, Рейнольдсов и Палмеров, и пусть никто из них не третировал ее так, как мистер Томас, работы стало в два раза больше, а вот оплаты – нет. У моего отца был более регулярный график, поэтому обычно он сидел со мной, пока мать бегала от Рейнольдсов к Палмерам и обратно. Когда Чин Чин ушел, мама стала поручать меня старой бейджанской женщине, креолке, дочь которой знала по своей компании. Я любила старушку, жаль только, имя позабылось. От нее пахло свежим имбирем и гибискусом, и еще долгое время эти запахи вызывали в памяти ее образ. Мне нравилось сидеть у нее на коленях, прижиматься к мягкому животу и чувствовать, как он колеблется, когда она дышит. Нянька всегда держала при себе имбирные конфеты и так часто засыпала, что мне было проще простого порыться в ее сумочке и украсть одну штучку. Если старушка просыпалась и ловила меня, то шлепала или пожимала плечами и смеялась, и я смеялась вместе с ней. То была наша маленькая игра, и я обычно выигрывала. Но в день игры в Нэшвилле нянька вернулась на Барбадос, чтобы присутствовать на похоронах своей подруги.

Всю дорогу в автобусе я ехала на коленях матери. Она собрала в сумку-холодильник апельсины, виноград, соки и небольшие бутылочки с водой. Накануне вечером мама вручную стирала джерси Нана, потому что машина с пятнами от травы не справлялась. Мать вообще не доверяла автоматике. И посудомойкам тоже. Как она часто повторяла, если хочешь, чтобы все вышло как следует, сделай это сам.

Команда Нана звалась «Торнадо». Помимо брата в ней был еще один чернокожий парень и двое корейцев, поэтому Нана не приходилось единолично сносить нападки злых ограниченных родителей. Он по-прежнему считался лучшим игроком, продолжал выслушивать гадости, отчего не один рассерженный отец получил красную карточку, но хотя бы от одиночества не страдал.

В автобусе я не могла усидеть на месте. То было лето перед тем, как меня отдали в садик, почти год спустя после ухода Чин Чина. Я чувствовала, что конец моей свободы близок, и бесилась пуще прежнего. Не раз и не два соседи приводили меня домой после очередной проказы, и мать, отчаявшись, махнула рукой на свои прежние угрозы. Я носилась по салону. Дергала за волосы ребенка впереди, пока тот не взвыл. Угрем извивалась в руках матери, пока та меня не отпускала. Дорога от Хантсвилла до Нэшвилла занимала всего два часа, но я задалась целью, чтобы каждый пассажир запомнил каждую ее минуту.

Мама бесконечно извинялась перед другими родителями и бросала на меня выразительные взгляды, мол, я не могу отшлепать тебя на глазах у всех этих белых людей, но погоди у меня. Мне было плевать. Если наказание и так неизбежно, чего его бояться? Последние пятнадцать минут я во все горло орала детскую песенку, пока остальные пассажиры со стоном затыкали уши. Нана не обращал на меня внимания. Он уже успел в этом наловчиться.

Когда автобус зарулил на парковку, там нас ожидали двое судей в непрактичных ковбойских шляпах.

Ребята с родителями поспешили покинуть салон, явно торопясь избавиться от моего общества, но я уже прекратила петь и немного успокоилась. Брат сидел у окна аварийного выхода, неудобно прижавшись лбом к красной перекладине.

– Нана, идем, – позвал кто-то из парней, но брат не сдвинулся с места, лишь слегка бился о перекладину, снова и снова, пока в автобусе не остались только мы трое. Мать, Нана и я.

Мама втиснулась рядом с братом, усадила меня к себе на колени, взяла Нана за подбородок, развернула к себе и спросила на чви:

– Нана, что с тобой?

У того в глазах стояли слезы, а на лице была маска, которую можно увидеть только у юношей – когда пришлось слишком быстро повзрослеть и пытаешься притвориться мужчиной. Я видела эту напускную суровость у ребят, которые толкали тележки с продуктами, отводили младших в школу, покупали сигареты родителям, пока те ждали в машинах. Мне до сих пор больно наблюдать такое притворное мужество, которое взваливает на свои плечи ребенок.

Нана сморгнул слезы и сел немного ровнее. Мягко убрал руку матери и положил ей на колено.

– Я больше не хочу играть в соккер.

В этот момент в автобус зашел один из судей. Увидел нас троих, сгрудившихся на сиденье, смущенно улыбнулся, снял ковбойскую шляпу с головы и прижал к сердцу, словно при исполнении национального гимна.

– Мэм, игра вот-вот начнется, а ребята спрашивают, почему звезда их команды не выходит.

Мама даже головы к нему не повернула, так и сидела, глядя на сына. Мы все замерли в полной тишине. Наконец мужчина понял намек, надел шляпу обратно и вышел.

– Ты же любишь соккер, – сказала мать, когда снаружи захрустел гравий.

– Нет.

– Нана, – резко произнесла мама, потом осеклась и так медленно выдохнула, что я подивилась, где же в ней прятался весь этот воздух.

Она могла рассказать Нана, что ради возможности его сопровождать лишилась дневного заработка, что уже ходила по тонкому льду с Рейнольдсами – ей пришлось пропустить две недели, когда меня рвало и пришлось вызвать скорую. Могла рассказать, что счет за лечение оказался больше, чем она думала, даже страховка не спасла. Когда пришел конверт, мама вечером сидела на кухне и плакала, уткнувшись лицом в халат, чтобы мы не слышали. Могла рассказать, что ей уже пришлось наниматься уборщицей по дому, чтобы оплачивать взносы на высшую лигу, а эти взносы ей не вернут, как и упущенное время. Сколько она трудилась ради того, чтобы поехать на автобусе, промучиться с шумной дочерью, а теперь еще выяснить, что сын за два часа каким-то образом догадался: отец не вернется.

– Мы придумаем, на чем уехать домой, – заявила мама. – Мы и секунды здесь не останемся, хорошо? Если не хочешь играть, то и не обязан.

Мы пешком отправились на остановку, и всю дорогу мама держала нас за руки. Нана не проронил ни звука. Кажется, я тоже. Чувствовала – что-то изменилось в нашей семье, и пыталась понять, какая мне теперь отводится в ней роль. В тот день я прекратила баловство и стала вести себя как паинька. Если мама и сердилась на меня за капризы, а на брата – за резкую смену курса, она ничего не сказала. Просто обнимала нас, сидя с непроницаемым лицом. А дома собрала все спортивные вещи Нана в коробку, запечатала и закинула в глубины гаража, чтобы больше на глаза не попадались.

Глава 16

Я пригласила Кэтрин на ланч в небольшой тайский ресторанчик на первом этаже факультета психологии. Заказ приняла работающая там грубая женщина, из-за которой прием пищи иногда казался наказанием, несмотря на то, какой вкусной была еда. Дожидаясь подругу, я вышла посидеть во дворе. Стоял прекрасный солнечный день. Такую погоду я часто принимала как должное, ведь здесь красота природы проявлялась словно бы играючи. А вот на Восточном побережье красоты добивались с трудом, нужно было смаковать каждый погожий денек, а воспоминания о них люди хранили, как трудолюбивые белки свои желуди, чтобы с их помощью переживать суровые зимы. В первый год в Массачусетсе, когда снега навалило по колено, я так скучала по Алабаме, что сама себе удивлялась. Мне хотелось тепла и света, как другие люди жаждут кофе и сигарет. Больная и вялая, я обратилась в службу психиатрической помощи и получила лампу дневного света, а потом часами сидела, глядя на нее, в надежде, что так обману организм. Якобы я вернулась в то место, где, как полагаю, мои предки впервые и ощутили эту потребность в тепле, – на ганский пляж, чуть выше линии экватора.

Кэтрин опаздывала уже на полчаса. Я начала есть, наблюдая, как двое старшекурсниц спорят на велосипедной стоянке. Было ясно, что они пара. Одна из девушек надела себе на запястье U-образный замок, а другая закричала: «Мне нужно сдать домашку в три, Тиффани. Ты же знаешь!» Тиффани, похоже, не знала, а может, ей было все равно. Она села на велосипед и за несколько секунд умчалась прочь, а ее подруга так и осталась стоять на месте. Затем огляделась, не стал ли кто свидетелем их стычки. Мне следовало отвернуться, не смущать девушку, но я продолжила пялиться. Наши глаза встретились, и лицо бедняжки стало таким красным, что я практически ощутила исходящий от него жар. Я улыбнулась, но, похоже, сделала только хуже. Я помнила себя в ее возрасте – когда кажется, будто весь мир вращается вокруг тебя и следит за твоими мелкими трагедиями. «У меня своих хватает, – хотелось мне сказать, – есть вещи похуже домашки в три и даже похуже твоей Тиффани». Она прищурилась, словно услышала мои мысли, а потом убежала.

Наконец появилась Кэтрин.

– Прости, прости, – повинилась она, садясь напротив. – Электричка внезапно решила сломаться.

Даже такая – растрепанная, запыхавшаяся – она выглядела прекрасно. Длинные черные волосы небрежно собраны на макушке, ровные зубы – маркер человека, выросшего в достатке, – ярко сияют. Я глянула на живот подруги. Плоский.

– Ничего страшного, – ответила я и замолчала.

Я пригласила Кэтрин якобы поговорить о работе. В нашей области трудилось очень немного женщин, и, хотя важно иметь перед глазами пример и наставника, я крайне мало общалась с коллегами по отделению. Вела себя как типичная выпускница: жаждала внимания классных ученых-мужчин, совершавших открытия и завоевывавших награды. Хотелось, чтобы и обо мне говорили с таким же придыханием, чтобы мои работы печатали в тех же журналах. Даже блестящая Кэтрин носила свитер с надписью «СТЕМинистка», от Science, Technology, Engineering and Mathematics – наука, технология, инженерия и математика. Каждый год она организовывала стенд на ярмарке вакансий для студентов, желающих заняться наукой. Когда Кэтрин спросила меня, едва пришедшую в Стэнфорд, не желаю ли я присоединиться к их обществу «Женщины в СТЕМ», я отказалась не раздумывая. У меня в ушах еще звенел смех профессора, которого я попросила стать моим наставником, когда определилась с профилирующей дисциплиной. Да, он не вел у нас занятия и, да, считался ведущим микробиологом, но от этого взрыва смеха – после которого профессор спохватился и сказал: «Да, конечно, милочка», – мне захотелось обратиться в прах и провалиться сквозь землю. Я не хотела, чтобы меня воспринимали как женщину в науке, черную женщину в науке. Я хотела быть ученым, точка, и меня озадачивало, что Кэтрин, работы которой публиковались в лучших журналах, все равно привлекала внимание к своему полу. Даже вопрос о ребенке, те маленькие буквы «о», которые ее муж рисовал в своем календаре как раз в тот момент, когда карьера Кэтрин должна была пойти в гору, сам по себе был напоминанием о тех ожиданиях, что неизменно на нас возлагают.

Я про свои вспоминать не хотела и на самом деле не собиралась обсуждать с Кэтрин ее исследования. А вот чего хотела – это поговорить о своей матери, о ее сонном мычании, потере веса, пустых глазах, согнутой спине. Все мои попытки ее расшевелить ни к чему не привели. Три дня спустя я оставила этот подход и попробовала иной: позвонила пастору Джону, попросила помолиться и поднесла трубку к уху матери.

– Отче наш, просим тебя пробудить эту женщину ото сна, – говорил он. – Иисусе, молим тебя, помоги ей воспрянуть духом. Напомни ей, что Бог дает каждому крест по силам его.

Пастор продолжал, продолжал, и в какой-то момент у меня задрожала уставшая рука. С тем же успехом я могла читать над матерью заклинания. Закончив звонок, я села на край постели и уронила голову на руки. Хотелось плакать, но я не могла. Позади все раздавался гул материнского дыхания. Я невольно вспомнила видео о черной мамбе, которое смотрела в детстве, хотя та змея звуков не производила. Лишь этот звук свидетельствовал, что мама до сих пор жива, поэтому я была благодарна и за него.

Что делать с этической точки зрения? Позволить ей остаться в постели до самой смерти, практически ее предвосхитить? Каждый день я задавалась этим вопросом, прокручивая возможные варианты развития действий, – что должна, что могу. Я знала калифорнийский закон о принудительном помещении в психбольницу, мама не подходила под его требования. Она никому не угрожала, не причиняла вреда. Не слышала голосов, не имела видений. Продолжала есть – пусть и нерегулярно, лишь тогда, когда меня нет дома. Прошла всего одна неделя, но дни тянулись, ложились на меня всем весом. Мать говорила, что «устала» и хочет «отдохнуть». Я уже все это слышала, но стоило подумать о том, чтобы как-то повлиять на ситуацию, вспоминала последний случай и падала духом. Тогда мать вышла из больницы, посмотрела на меня и сказала: «Больше никогда». Я знала – она не шутит.

Мне следовало рассказать это все Кэтрин. Она была прекрасным врачом, чутким человеком, но, когда я попыталась затронуть тему своей матери, слова превратились в пепел у меня во рту.

– Ты в порядке, Гифти? – спросила подруга.

Она пристально смотрела на меня – наверное, так, как смотрит доктор на пациента, – и я отвела взгляд.

– Да, просто немного нервничаю. Хотелось бы сдать работу до конца квартала, но сейчас я не могу заставить себя за нее сесть, – сказала я.

Я смотрела на пальмы. Ветер качал их ветви, колыхал листья.

Кэтрин кивнула, но выражение ее лица не изменилось.

– Хорошо, – тихо произнесла она. – Надеюсь, ты хорошо о себе заботишься.

Я тоже кивнула, не понимая, о чем она, как вообще выглядит хорошая забота о себе. Единственные, о ком мне удавалось заботиться, были мои мыши, и те умудрились поцапаться до крови. Я, моя мать, мои мыши – мы все были немного потрепаны, но пытались жить как умели. Я вспомнила зимний день на первом курсе Гарварда, когда я наконец зашла на консультацию в психиатрическую службу, чтобы попросить лампу дневного света.

– Думаю, это все погода. Мне просто грустно. Не всегда, – сказала я секретарше, хотя та едва успела спросить, как меня зовут. Когда она протянула мне лампу, то поинтересовалась, не хочу ли я обратиться к консультанту.

– Первый год обучения может показаться тяжелым, – сказала секретарша. – Вы далеко от дома, учеба интенсивнее, чем в школе. Может быть полезно с кем-нибудь поговорить.

Я прижала лампу к груди и покачала головой. Мне хотелось этих сложностей и трудностей.

Глава 17

Второй год в Гарварде выдался особенно жестоким. Магия моей лампы иссякла, и большую часть зимы я пробиралась на урок по снегу, доходившему до пояса. Я научила маму отвечать на видеозвонки на компьютере и иногда звонила ей, думая пожаловаться на свои несчастья, но потом видела на экране ее раздраженное лицо, слышала ворчание на технологии и отказывалась от намерений, не желая добавлять свое бремя к ее собственному.

Хуже того, я едва не завалила курс интегрированных наук. Я отлично справлялась с домашними заданиями и тестами, но курс подразумевал проектную лабораторию, работу в небольших группах, и каждый день, молча сидя в классе, я наблюдала, как мои баллы за участие резко падают.

«Классу действительно было бы полезно услышать ваши мысли», – иногда писал профессор поверх моих заданий. Позже, в своей комнате в общежитии, я репетировала, что могла бы сказать, вещала отражению свои идеи, но наступал урок, профессор смотрел на меня, и я замолкала. Моя небольшая группа начала меня игнорировать. Иногда, когда класс разделялся для работы над проектами, меня попросту отсекали. Я пробиралась внутрь своего круга или чаще всего ждала, пока кто-нибудь меня заметит.

Так прошла большая часть семестра. Яо, который зарекомендовал себя как лидер нашей группы, командовал всеми вокруг, распределял задания на ночь и отвергал любые идеи, предложенные женщинами. Он был тираном и женоненавистником, но остальные члены группы – Молли, Зак, Энн и Эрнест – казались добродушными и забавными. Мне нравилось находиться рядом с ними, хотя они просто меня терпели.

Зака все считали клоуном. Метр шестьдесят ростом, он был ниже, чем мы с Молли, но благодаря юмору и интеллекту становился душой любой компании. То и дело переводил половину занятия, рассказывая нам истории, словно мы судьи на комедийном реалити-шоу. Нам было трудно понять, когда он говорит искренне, а когда придумал сложную шутку, и поэтому каждый искал в его высказываниях какой-то подвох.

– Я видел парней на квадроцикле, они раздавали оранжевые Библии, – сказал однажды Зак.

– Такие назойливые, – поддакнула Молли. – Практически засунули книжку мне в карман.

Молли была одновременно умной и яркой, но ее часто игнорировали из-за нежного мелодичного голоса. Как можно воспринимать всерьез сказанное им?

– Если они прикоснулись к тебе, можешь обвинить их в сексуальных домогательствах, – предложил Эрнест. – Это будет не первый случай, когда кто-то использует христианство для прикрытия сексуального насилия. В конце концов, мы же в Бостоне.

– Ух, сбавь обороты, чувак, – отмахнулся Яо и повернулся к Заку. – Ты взял Библию?

– Ага, потом залез на колено статуи Джона Гарварда и принялся размахивать ею и кричать: «Бога нет, Бога нет!»

– Откуда ты знаешь, что его нет? – спросила я сквозь их смех.

Все повернулись ко мне. Немая заговорила?

– Ты же не серьезно? – спросила Энн.

Она была самой умной в группе, хотя Яо в жизни бы этого не признал. Энн временами посматривала на меня, надеясь, что за моим молчанием скрывается блестящий ум, но сейчас я определенно подтвердила ее опасения, что на самом деле полная дура.

Мне нравилась Энн, нравилось, как она сидела и слушала возню остальной группы, прежде чем в последнюю секунду выдать правильный ответ и вызвать раздражение Яо. Было неловко разгневать ее, но я ничего не могла с собой поделать.

– Я просто не считаю правильным высмеивать убеждения других людей.

– Прости, но вера в Бога не просто глупость – это опасно! – заявила Энн. – Религией оправдывают что угодно, от войн до запрета ЛГБТ. Не такая уж безобидная штука.

– Не обязательно. Вера может придавать сил, менять человека к лучшему.

– Религия – опиум для народа, – покачала головой Энн, и я метнула в нее убийственный взгляд.

– Наркотики – опиум для народа, – отрезала я, понимая, как выгляжу. Чокнутой дикаркой.

Энн посмотрела на меня как на ящерицу, что принялась сбрасывать кожу прямо у нее на глазах, как будто наконец увидела во мне какую-то искру жизни. И не стала отвечать.

Яо откашлялся и перевел разговор на более безопасную тему, но я уже разоблачила себя. Глухая деревенщина, религиозная фанатичка. Я вспомнила христианские студенческие группы в кампусе, что развешивали листовки в общежитиях, приглашая людей на богослужение. Им приходилось соревноваться с сотнями других мероприятий: танцевальными марафонами, вечеринками, «открытыми микрофонами». У них не было ни единого шанса на победу. И хотя я не понимала, как отношусь к христианству из своего детства, я знала, как отношусь к матери. Ее преданность, ее вера тронули меня. Я защищала ее право находить утешение любым способом, который она считала верным. Разве мать не заслужила хотя бы этого? Мы все как-то должны выдерживать эту жизнь.

Моя вспышка прорвала плотину молчания, и с тех пор я начала больше говорить в классе. Моя оценка улучшилась, хотя наша группа не скрывала своего пренебрежения ко мне. Вряд ли мои идеи принимали всерьез, пока кто-то другой не озвучивал их как свои собственные. В конце концов, что могла знать чудачка-фанатичка о науке?

Глава 18

Я была спасена и крестилась в Духе, но так и не покрестилась в воде. Нана крестили в воде совсем маленьким, в Гане, где более строгое отношение к правилам и условностям протестантизма, чем у большинства американских пятидесятнических церквей. В домашней церкви моей матери к религии относились по принципу «чем больше – тем лучше». Давайте сюда воду, Дух, огонь. Говорите на разных языках, верьте в знамения и чудеса. Пригласите и знахаря, если он хочет помочь. Моя мать никогда не видела конфликта между верой в мистиков и верой в Бога. Она воспринимала рассказы о гадах, ангелах и смерчах, пришедших разрушить Землю, буквально, а не метафорически. Мама закопала наши пуповины на пляже приморского городка своей матери, как и все женщины семьи до нее, а затем окрестила своего первенца. Больше значит лучше. Больше благословения, больше защиты.

Когда мать родила меня в Алабаме, то узнала, что многие здешние пятидесятники предпочитают не крестить младенцев. Необходимо иметь личные отношения с Христом. Выбрать Господа, выбрать спасение. Младенец не может сознательно принять Иисуса Христа как своего Господа и Спасителя, поэтому, хотя пастор Джон и был счастлив помолиться за меня, до крещения нас не допустили, пока я сама к нему не приду. Моя мама была разочарована. «Американцы не верят в Бога так, как мы», – часто говорила она. Мама считала это оскорблением, но все же ей нравился пастор Джон, и она следовала его учениям.

Когда родился младший брат моей подруги Эшли, нашу семью пригласили на его крестины. Эшли стояла на сцене в белом платье и белых туфлях с хрустальными каблучками. Мне казалось, она похожа на ангела. Колин все время плакал, его лицо было красным, а изо рта текли слюни. Казалось, происходящее ему не очень нравилось, но его семья излучала счастье. Все в комнате это чувствовали, и я тоже.

– А можно и мне креститься? – спросила я маму.

– Только когда спасешься, – ответила она.

Я не понимала, что такое спасение в контексте религии. Когда люди в церкви о нем говорили, я воспринимала слово буквально. Представляла, что должна оказаться на грани жизни и смерти, чтобы меня спасли. Чтобы Иисус вытащил меня из горящего здания или оттащил от края обрыва. Спасенные были для меня теми, кто едва не умер; а остальные ждали вот такого опыта, чтобы Господь мог себя проявить. Думаю, я до сих пор его жду. Иногда пастор говорил: «Попроси Иисуса войти в твое сердце». Я просила, а потом до конца службы гадала, как мне вообще понять, ответил ли он на мой зов. Я прижимала руку к сердцу, слушала его размеренный стук. Может, Бог заключался в нем?

Крещение показалось проще, чем возвращение с того света или слушание сердца, и после Колина я стала одержима идеей, что для явления в тебе Бога нужна вода. Во время купания я дождалась, пока мама отвернется, и нырнула в ванну с головой. Всплыла – и выяснилось, что, даже несмотря на шапочку, волосы намокли. Мама тихо выругалась.

Главный грех чернокожей девочки – лишний раз без надобности намочить волосы.

– У меня нет на это времени, Гифти, – заявила мать, расчесывая мою шевелюру и заплетая косы. После третьей попытки креститься меня так отшлепали, что я не могла нормально сидеть до конца недели. Пришлось отказаться от затеи.

~

Когда раненая мышь наконец умерла, я еще долго держала ее маленькое тельце, гладила головку и воспринимала это как благословение. Каждый раз, кормя грызунов или взвешивая их перед экспериментом, думала о Тайной вечере и омовении ног учеников. Буквальное склонение головы перед другим существом неизменно служило мне напоминанием: эти мыши нужны мне так же, как я им. Даже больше. Что бы я знала о мозге без них? Как смогла бы вести свою работу, находить ответы на вопросы? Сотрудничество, которое мы с мышами ведем в этой лаборатории, если не свято, то, по крайней мере, священно. Я никогда и никому в том не признаюсь, потому что знаю: христиане сочли бы подобное заявление кощунственным, а ученые – странным, но чем больше я занимаюсь своей работой, тем больше верю в своего рода святость нашей связи со всем на Земле. Святость мыши. Святость зерна, которое ест мышь. Святость семян. Святость нас самих.

~

Я начала включать в квартире музыку, любимые песни мамы. Я не слишком верила, что музыка вытащит ее из постели, но вдруг хотя бы чем-то успокоит мятущуюся душу. Я ставила глупые попсовые кантри-песни вроде «Я надеюсь, ты танцуешь». Ставила скучные гимны церковных хоров. Проиграла каждую песню из альбома папы Лумбы, представляя, что к концу «Enko Den» мама встанет и отправится в пляс по дому, совсем как в моем детстве.

Еще я начала чаще убирать в квартире – вдруг маме понравится знакомый запах отбеливателя, то, как он остается в носу даже спустя несколько часов после чистки. Я распыляла токсичное универсальное чистящее средство на подоконник в спальне и смотрела, как его облачка уносятся прочь. Некоторые из этих частиц, вероятно, достигли постели.

– Гифти, – позвала однажды мама, когда я надраила окно до блеска. – Не принесешь мне попить?

– Конечно, – ответила я с такой радостью, словно мне вручили Нобелевскую премию.

Со слезами на глазах я принесла маме стакан. Она села, выпила. Мама выглядела уставшей – невероятно, учитывая, что с момента приезда она ничего не делала, только отдыхала. Я никогда не считала ее старой, но чуть больше чем через год ей исполнялось семьдесят, и прожитая жизнь начала отражаться на ее впалых щеках, загрубевших от работы руках.

Мать очень медленно выпила воду. Я забрала стакан и спросила:

– Еще?

Она покачала головой и начала оседать обратно на постель, и мое сердце упало вместе с ней. Когда пуховое одеяло укрыло ее полностью почти до подбородка, мама посмотрела на меня и сказала:

– Тебе нужно привести волосы в порядок.

Я подавила смех и накрутила на палец свои дреды. Когда я впервые приехала с ними домой, мать месяц со мной не разговаривала. «Люди подумают, что ты выросла у каких-то грязнуль», – твердила она, прежде чем замолчать почти на все мои каникулы, а теперь из-за этих дредов снова заговорила, хотя бы затем, чтобы меня отчитать. Благослови Господь волосы черной женщины.

Глава 19

В колледже, чтобы набрать баллы по гуманитарным предметам, я выбрала поэзию Джерарда Мэнли Хопкинса. Большинство моих знакомых прошли вводные курсы по творческому письму. «Гарантированный высший балл, – сказал один мой друг. – Ты просто записываешь свои чувства и все такое, а потом весь класс их обсуждает. Практически каждый получает пятерку». Мысль о том, что целый класс моих сверстников станет обсуждать чувства, которые я каким-то образом сплету в рассказ, меня пугала. Я решила рискнуть с Хопкинсом.

Мой профессор, невероятно высокая женщина с львиной гривой золотистых кудрей, каждый вторник и четверг входила в класс на десять минут позже звонка.

– Итак, на чем мы остановились? – произносила она, как будто без нее мы уже говорили о стихах и теперь профессор хотела подхватить нить беседы. Никто никогда ей не отвечал, и она смотрела на нас своими пронзительными зелеными глазами, пока кто-нибудь не сдавался и не мямлил что-то бессмысленное.

– Хопкинс – это любовь к языку, – сказала профессор однажды. – Ну только послушайте это: эхо кукушки, гроздь колокольчиков, очарование жаворонка, выжимающий соки из жертвы вор, изгиб реки. Он получает столько удовольствия от того, как эти слова подходят друг другу, от их звучания, что мы, читатели, получаем не меньшее удовольствие от чтения.

Она говорила как в экстазе, будто была на полпути к оргазму. Я не получала от чтения равного удовольствия. Я не получала даже четверти того удовольствия, которое, казалось, испытывала моя профессорша, просто говоря о стихах. Я боялась ее и ненавидела поэзию, но ощущала странное чувство родства с Хопкинсом всякий раз, когда читала о его личной жизни, трудностях примирения религии с желаниями и мыслями, подавляемой сексуальности. Мне нравилось читать его письма, и я, вдохновленная каким-то романтическим идеалом девятнадцатого века, попробовала писать собственные послания маме. Письма, в которых я надеялась рассказать ей о своих сложных чувствах к Богу. «Дорогая мама, – начинались они, – я много думала о том, совместима ли вера в Бога с верой в науку». Или: «Дорогая мама, я не забыла той радости, которую испытала в тот день, когда ты проводила меня к алтарю, и все собрание протянуло руки, и я действительно, по-настоящему ощутила присутствие Бога». Я написала четыре таких письма, и все они могли быть разными лепестками на цветке моей веры. «Я верю в Бога, я не верю в Бога». Ни одно из этих чувств не соответствовало тому, что я на самом деле ощущала. Я выбросила письма и с благодарностью приняла свою тройку.

~

У Нана всегда были противоречивые чувства по поводу Бога. Он ненавидел молодого пастора, человека лет двадцати с небольшим, который только что закончил Собрание Мастеров, своего рода тренировочный лагерь для будущих духовных лидеров, и который настаивал, чтобы все называли его не пастором Томом, а П. Т.

П. Т. стремился общаться с молодежью на ее уровне, что, судя по его отношениям с Нана, сводилось к постоянному употреблению сленговых словечек, которые, по мнению пастора, сейчас были в моде.

– Здаров, чуваки! – любил он приветствовать свою паству.

Нана едва сдерживался, чтобы не закатить глаза. Наша мать отчитывала его за неуважение, но даже она считала П. Т. каким-то дурачком.

Нана исполнилось тринадцать, когда он окончил детскую церковную школу и перешел в группу молодежи. Мне не хватало его по воскресеньям, когда наш пастор доставала кукол, а брат неохотно плелся послушать проповедь П. Т. Я начала неважно себя вести на богослужениях, крутилась на стуле и отпрашивалась в туалет каждые пять минут, пока наконец пасторы не разрешили мне ходить в воскресную школу с Нана, но возвращаться в детский храм в обычные часы богослужений. На этих утренних уроках брат сидел как можно дальше от меня, но я не возражала. Мне нравилось находиться с ним в одной комнате, чувствовать себя старше, мудрее, чем другие дети моего возраста. Те продолжали смотреть сценки пастора для детей, которые к тому времени уже стали утомительными. Даже тогда я отчаянно пыталась доказать свою значимость, свое превосходство, и, став самой юной слушательницей в молодежной группе, считала это некоей демонстрацией моей добродетели.

Как и пасторы детской церковной школы, П. Т. много говорил о грехе, но кукол не любил. Он мало обращал внимания на меня и трактовал Писание так, как считал нужным.

«Если бы девочки только знали, о чем думают мальчики, когда видят их в этих коротких или вызывающих одеждах, то больше никогда бы их не надели».

«Есть много людей, которые никогда не слышали Слова Божьего, и они прозябают во грехе, пока мы не принесем им благую весть».

«Бог гордится нашей преданностью Ему. Помните, он наш жених, а мы его невеста. Мы не должны быть верны никому другому».

П. Т. постоянно ухмылялся и барабанил пальцами по краю стола, пока говорил. Он был из тех молодых пасторов, которые хотели сделать Бога модным и вечно перегибали. Его Бог не любил книжных червей и компьютерных фанатов. Он был богом панк-рока. П. T. любил носить рубашку с надписью «Фрик Иисуса». Слово «фрик» рядом с именем Бога было сознательной провокацией, мол, это не то христианство, которое знала твоя мать! Если бы Иисус был клубом, П. Т. и другие подобные ему молодежные пасторы стали бы вышибалами.

Однажды Нана поставил под сомнение этого Бога не для всех. Брат поднял руку, П. Т. перестал барабанить и откинулся на сиденье.

– Валяй, бро.

– Так что, если где-то в Африке есть крошечная деревня, настолько удаленная, что ее еще никто не нашел, а значит, ни один христианин не смог поехать туда в качестве миссионера и распространить Евангелие, – отправятся ли все ее жители в ад, даже если в принципе не могли слышать об Иисусе?

П. Т. ухмыльнулся и чуть сощурился.

– Бог дал бы им возможность услышать благую весть.

– Ладно, но если предположить?

– Гипотетически, чувак? Да, все они отправятся в ад.

Меня потряс этот ответ, самодовольный вид, с которым П. Т., не моргнув, обрек на вечное проклятие целую беспомощную деревню африканцев. Он не потратил даже секунды на размышления над вопросом Нана, не придумал выход. Например, сказал бы, что Бог не занимается предположениями, – вполне разумный ответ на не совсем разумный вопрос. Готовность пастора участвовать в игре моего брата сама по себе была признаком того, что П. Т. видел в Боге своего рода приз, и лишь немногие из живущих его заслуживали. Как будто он хотел отправить в преисподнюю тех жителей деревни, как будто верил, что есть люди, для которых ад – заслуженная реальность.

А больше всего меня беспокоило ощущение, будто эти невольные грешники в глазах пастора очень напоминали нас с братом. Мне исполнилось семь, но дурой я не была. Я видела брошюры, в которых провозглашалась огромная потребность в миссионерах в других странах. Дети в этих брошюрах, их раздутые животы, жужжащие мухи вокруг глаз, их грязная одежда – все они были такими же темно-коричневыми, как и я. Я уже понимала, как продается образ бедности, вызывающий противоречивые импульсы помочь или отвернуться, но я также понимала, что бедность не имеет цвета кожи. Я видела в школе детей из трейлерного парка, как они мгновенно вскидываются, стоит лишь упомянуть их тесную обувь или чересчур большие штаны. Видела сгнившие сараи и фермерские дома в захолустье в нескольких минутах езды от моего города.

– Не дай бог, чтобы наша машина сломалась в этой грязной деревне, – молилась мама на чви всякий раз, как мы проезжали те места.

Она использовала слово akuraase, которым обозначила бы деревню в Гане, но я уже привыкла воспринимать Америку как нечто возвышенное по сравнению с остальным миром, и поэтому считала, что деревню в Алабаме нельзя называть так же, как ганское захолустье. Спустя годы после выходки П. Т. я начала понимать нелепость этой идеи, идеи особой и правильной американской бедности, ниже которой лежит подлый, нечеловеческий третий мир. Именно вера в эту нечеловечность делала плакаты и рекламные ролики такими эффективными, ничем не отличающимися от рекламы приютов для животных, а людей в этих рекламных роликах – ничем не лучше собак. Необдуманный ответ П. Т., несомненно, был просто небрежной мыслью человека, который не привык слишком глубоко задумываться, почему твердо держится своей веры, но для меня в тот день его слова запустили в движение именно такую цепочку размышлений.

П. Т. продолжил свою проповедь, старательно избегая смотреть на моего брата, а тот сидел в другом конце комнаты с мрачным видом. И в дальнейшем службы почти не посещал.

Глава 20

Дорогой Боже!

Базз говорит, что христианство – это культ, просто зародился так давно, что люди тогда про культы не знали. Говорит, что мы теперь умнее, чем были тогда. Это правда?

Дорогой Боже!

Ты не мог бы показать мне, что существуешь?

Глава 21

В моей квартире пахло маслом, перцем, рисом и бананами. Я поставила сумку в прихожей и бросилась на кухню, чтобы увидеть картину, столь же знакомую мне, как мое собственное тело: моя мать готовит.

– Ты встала, – восторженно-придушенно произнесла я и тут же пожалела, что открыла рот.

Мне не хотелось ее пугать. Я видела фильм, где загнанные в угол черные мамбы наносили удар, а потом ускользали быстрее мысли. Способна ли моя мама на такое же?

– У тебя нет яиц. Нет молока. Нет муки. Чем ты питаешься? – спросила она.

На ней был халат, который мама, должно быть, нашла в одном из моих ящиков. Ее левая грудь, сдувшаяся от потери веса и сморщенная от возраста, проглядывала сквозь тонкую ткань. Когда мы были детьми, мамина склонность к наготе бесконечно смущала нас с братом. Сейчас же я была настолько счастлива видеть мать, что не обращала на это внимания.

– Я практически не готовлю, – призналась я.

Она цыкнула на меня и продолжила нарезать бананы, солить рисовый джолоф, этакий нигерийский плов. Я слышала шипение масла, и его запаха оказалось достаточно, чтобы у меня потекли слюнки.

– Раз уж торчишь на кухне, помогай, хоть будешь знать, как это все готовить. Сможешь нормально питаться.

Я затаила дыхание и сосчитала до трех, чтобы не ответить какой-нибудь колкостью.

– Ты живешь со мной. Теперь я смогу научиться.

Она фыркнула. Значит, вот как все будет? Мать склонилась над горшком, схватила горсть бананов и бросила их в масло, поднеся к нему руку почти вплотную, а когда отвела, я увидела блестящие пятнышки в тех местах, где на кожу попали раскаленные брызги. Мама вытерла пятна указательным пальцем, смочив тот языком. Сколько раз она так обжигалась? Должно быть, привыкла.

– Помнишь, как ты смазывала ногу Нана горячим маслом? – спросила я со своего места у стойки.

Мне хотелось встать и помочь, но я боялась, что мать станет смеяться надо мной или, еще хуже, раскритикует каждое мое движение. Я и правда все детство избегала кухни, но даже сейчас, всякий раз, готовя пищу, слышу мамин голос, твердящий: «Убирай за собой, убирай за собой».

– О чем ты?

– Не помнишь? У нас дома была вечеринка, и ты смазала…

Мать резко повернулась ко мне лицом. В руке она держала сетчатый фильтр, занеся его высоко в воздух, точно молоток, готовая обрушить его на меня в любой момент. Я увидела панику на ее лице, панику, которая перекрыла пустоту, что царила там с тех пор, как мама приехала.

– Я никогда этого не делала, – заявила она. – Никогда, никогда.

Я хотела поспорить, но посмотрела ей в глаза и мгновенно осознала, что допустила ошибку. Не ту, что вспомнила о былом под влиянием запаха масла, а ту, что напомнила об этом маме.

– Прости. Наверное, я что-то напутала, – сказала я, и она опустила фильтр.

~

Моя мать редко устраивала вечеринки, а если уж собиралась, то готовилась к событию всю неделю, с таким рвением бросаясь в уборку/готовку, словно мы принимали королевских особ. В Алабаме жила горстка ганцев, которые вместе составляли Ассоциацию Ганы, и многим из них приходилось ехать более двух часов, чтобы явиться на какое-либо собрание. Моя мать, никогда не любившая вечеринок, ходила на них только в том случае, если поездка занимала меньше часа, и сама принимала гостей, только если у нее выпадало четыре выходных подряд – достаточно редкое явление, поэтому гости у нас были только дважды.

Она купила новое платье мне и новые брюки Нана. Утром мама выгладила их, а затем разложила на наших кроватях, пригрозив убить нас, если мы хотя бы посмотрим на обновки, прежде чем настанет время в них залезть, а затем провела остаток дня на кухне. К тому времени, когда прибыли первые гости, дом практически сверкал и благоухал ароматами Ганы.

Большинство ганцев впервые увидели нас после отъезда Чин Чина, и мы с Нана, уже ставшие изгоями для нашей молчаливой матери, боялись вечеринки, косых взглядов, бестактных советов взрослых, дразнилок других детей.

– Посидим пять минут и скажемся больными, – прошептал брат, улыбаясь тете, что пахла детской присыпкой.

– Она поймет, что мы врем, – ответила я, вспомнив, какой масштабный допрос учинила нам мать, выясняя, кто же украл «Мальту» из глубин ее шкафа.

До этого не дошло. К тому времени, как появились другие дети, мы с Нана уже наслаждались вечеринкой. Моя мама сделала бофрот, шарики из жареного теста, и вскоре вся ребятня была вовлечена в боевые действия. Мы не очень определились с правилами, но в целом суть игры заключалась в том, что, если в тебя попадает бофрот, ты вылетаешь из игры.

Нана, как всегда, был опытным игроком. Он быстро двигался, метко целился и особенно хорошо умел прятаться. Все мы знали, что, если взрослые поймают нас за игрой с пищей, и игра, и наша жизнь обязательно закончится. Я знала, что мне не хватит скорости убежать от брата, поэтому спряталась за кушеткой со своей грудой бофротов, прислушиваясь к разочарованным вздохам и хихиканью других детей, которые поочередно выбывали из игры. Этот диван, единственный диван, который я когда-либо знала, был таким старым, таким уродливым, что медленно разваливался на месте. Швы на одной из подушек лопнули, и набивка, точно внутренности, высунулась наружу. К левому подлокотнику была прибита резная деревянная деталь, но время от времени она отваливалась, гвозди торчали, и Нана, матери или мне приходилось приставлять ее обратно. В тот день я, должно быть, задела деревяшку, когда залезала за диван, потому что вскоре услышала крик брата. Я выбралась из-за кушетки и увидела прибитый к его ступне деревянный брусок.

Все дяди и тети тут же явились на крик. Мать едва смогла протиснуться сквозь толпу, где каждый предлагал свое решение проблемы. Я быстро съела свои бофроты, избавляясь от улик своей причастности, пока взрослые говорили все громче и громче. Наконец мама добралась до Нана. Она усадила его на коварную кушетку и без лишних церемоний выдернула кусок дерева с гвоздем и всем остальным из ступни брата, оставив идеально круглую кровоточащую дыру.

– Столбняк, сестра моя, – напомнила одна из тетушек.

– Верно, он может подхватить столбняк. Нельзя рисковать.

Все принялись обсуждать профилактику столбняка, и гвалт возобновился. Мы с Нана закатили глаза, ожидая, когда же взрослые перестанут кривляться, заклеят рану пластырем и дело с концом. Но было что-то в их разговоре, в том, как они делились воспоминаниями о Гане, своем прежнем доме. Как будто люди заводились от перечислений народных средств, доказывали друг другу, что не растеряли свое наследство.

Мать подхватила брата на руки и отнесла на кухню, и вся компания последовала за ней. Она поставила на плиту кастрюлю с маслом и обмакнула в него серебряную ложку. Нана кричал, взрослые подбадривали маму, а дети со страхом смотрели на нее. Наконец она прикоснулась смазанной горячим маслом ложкой к отверстию в ноге брата.

Могла ли моя мать об этом забыть? В тот момент она перестала верить в силу вакцинации от столбняка и вместо этого предоставила здоровье Нана на усмотрение народной мудрости. После этого брат ужасно злился на нее, злился и смущался. Конечно, она помнила.

Я накрывала на стол, пока мама раскладывала рис и жареные бананы на две тарелки. Она села рядом со мной, и мы молча поели. Эта пища была лучше, чем все, чем я питалась последние месяцы и даже годы, еще лучше, потому что она стала первым проблеском жизни в женщине, которая с момента своего приезда ничего не делала, только спала. Я с жадностью поглощала блюдо. Потом положила добавки и помыла посуду под строгим маминым надзором. Настал вечер, она снова легла в постель и к тому времени, когда на следующее утро я ушла в лабораторию, так и не встала.

Глава 22

Мышь с оптоволоконным имплантатом на голове выглядит как существо из научно-фантастического фильма – хотя полагаю, им выглядело бы любое создание с подобным сооружением. Я часто приделывала имплантаты к головам своих мышей, чтобы во время экспериментов направлять свет в нужную часть их мозга. Однажды Хан пришел в лабораторию и обнаружил, что я прикрепляю оптоволоконный патч-корд к одному из имплантатов моей мыши. И Хан, и мышь, похоже, нисколько не впечатлились происходящим.

– Тебе не кажется странным, как быстро мы привыкаем к вещам? – спросила я Хана. Патч-корд был подключен к синему светодиоду, который я намеревалась использовать для подачи света в следующий раз, когда мышь полезет к рычагу.

– Ты о чем? – спросил Хан, не поднимая головы от своей работы.

– Если бы посторонний человек вошел сюда и увидел эту мышь со всем этим мощным оборудованием на голове, то счел бы это немного странным. Люди бы подумали, что мы создаем киборгов.

– Так мы их и создаем, – отозвался Хан, остановился и посмотрел на меня. – В смысле, ученые спорят, допустимо ли считать людей киборгами, но, учитывая тот факт, что «киборг» сам по себе является аббревиатурой от «кибернетического организма», думаю, можно с уверенностью применять это определение к любой органической материи, созданной биомеханическим путем, не так ли?

Я сама подняла эту тему. Следующие пятнадцать минут пришлось слушать, как Хан говорит о будущем научной фантастики, – пожалуй, самый длинный его монолог на моей памяти. Поначалу разговор казался мне скучным, но было приятно видеть Хана настолько воодушевленным чем-то, и я невольно увлеклась беседой.

– Брат всегда мечтал иметь бионические ноги, чтобы быстрее бегать по баскетбольной площадке, – сказала я не задумываясь.

Хан поправил очки и наклонился ближе к своей мыши.

– Я не знал, что у тебя есть брат. Он все еще играет в баскетбол?

– Он, м-м-м… Он… – Я не могла произнести роковые слова. Мне не хотелось видеть, как у Хана краснеют уши – явный признак стыда или жалости. Я хотела оставаться для него тем, кем была, не портя наши отношения историями из моей личной жизни.

Хан наконец оторвался от своей работы и повернулся ко мне лицом.

– Гифти?

– Он умер. Очень давно.

– Господи, мне так жаль, – сказал Хан.

Он долго смотрел на меня, дольше, чем обычно, но, к счастью, больше ничего не сказал. Не стал расспрашивать, как другие, что же произошло. Я со стыдом поняла, что мне было бы неловко говорить с Ханом о зависимости брата. Вместо этого я сказала:

– Он был великолепным игроком. Ему не нужны были бионические ноги.

Хан кивнул и одарил меня нежной тихой улыбкой. Никто из нас не знал, что делать или говорить дальше, поэтому я спросила Хана, кто его любимые писатели-фантасты, надеясь, что смена темы может растопить комок, который образовывался у меня в горле. Хан понял намек.

~

Примерно через год после того, как мама запихнула коробку с бутсами, футболками и мячами брата в угол нашего гаража, Нана пришел домой из школы с запиской от своего учителя физкультуры. «Отбор в баскетбольную команду в среду. Нам очень хотелось бы увидеть Нана», – говорилось в ней.

Тем летом Нана достиг ста восьмидесяти сантиметров роста, и это всего в тринадцать лет. Я помогла маме измерить его у стены рядом с кухней, взобралась ей на плечи и нанесла бледную карандашную отметку на уровне макушки брата. «Эй, Нана, нам скоро придется поднимать потолок», – поддразнила мама, когда рулетка со щелчком спряталась в футляре. Нана закатил глаза, но заулыбался, гордясь своей генетической удачей.

Баскетбол, конечно, был самым логичным видом спорта для высокого, атлетически сложенного ребенка, но мы были футбольной семьей в футбольной стране. Никому из нас никогда не приходило в голову раздвинуть привычные рамки. И пусть мы никогда не признались бы в этом ни себе, ни друг другу, все чувствовали, что смена вида спорта была бы оскорблением памяти Чин Чина, который однажды сказал, что лучше наблюдать за жирафами в дикой природе, чем за баскетболистами по телевизору.

Однако брат явно скучал по спорту. Его телу требовалось двигаться, чтобы он чувствовал себя комфортно. Нана всегда ерзал, болтал ногами, вертел шеей, хрустел костяшками пальцев. Он не мог усидеть на месте, и те, кто видел, как он играет в футбол, знали, что Нана в движении есть нечто правильное, истинное, реальное. Он становился самим собой, красивым. И мама подписала документы.

Сразу стало ясно, что брат нашел свое призвание. Как будто что-то в его теле, в его сознании встало на место, когда он взял баскетбольный мяч в руки. Нана огорчался, что отстал от других игроков, не начал заниматься этим видом спорта, когда был моложе, поэтому мама купила обруч, который на самом деле не могла себе позволить, и с нашей помощью его собрала. Он обосновался у нас на подъездной дорожке и в ту же секунду стал для брата тотемом. Нана торчал там каждый день часы напролет, поклоняясь своему идолу. К своей третьей игре он уже был пятым по результативности в команде. А по итогам сезона стал лучшим.

Мы с мамой ходили на его игры и сидели сзади. Мы не разбирались в спорте и даже не пытались выучить правила. «Что происходит?» – шептала одна из нас другой всякий раз, как раздавался свисток, но к чему задавать вопрос, если все равно, каков ответ. Люди быстро заметили Нана, потом нас. Родители начали опекать маму, уговаривали ее сесть поближе, рядом с ними, чтобы сказать что-то вроде: «Боже, у него впереди блестящее будущее».

– Что за чушь они несут? – спросила мама в машине на обратном пути. – Конечно, у него есть будущее. У него всегда было будущее.

– Они про баскетбол, – пояснила я.

– Я знаю, о чем они, – огрызнулась мать, глянув на меня в зеркало заднего вида.

Я не понимала, чего мама расстраивается. Она не была похожа на типичных родителей-иммигрантов, тех, кто шлепает своих детей за оценки ниже пятерки, не позволяет отпрыскам заниматься спортом или посещать танцы, которые гордятся своим старшим, врачом, своим средним, юристом, и слишком беспокоятся о младшем, который изъявил желание изучать финансы. Моя мама, безусловно, хотела, чтобы мы выросли успешными людьми, жили так, чтобы нам не приходилось убиваться за гроши, как ей. Но из-за той самой утомительной низкооплачиваемой работы ей часто не хватало времени спросить, получаем ли мы хорошие оценки, и средств, чтобы помочь нам, если мы не справлялись. В итоге мама просто доверилась нам, и мы оправдали ее доверие. Думаю, ее оскорбило, что люди говорили о баскетбольных достижениях Нана как о залоге его будущего, как будто ему нечего больше было предложить миру. Бог даровал брату спортивные данные, и моя мать знала, что лучше не сомневаться в умысле Господнем, но ей не нравилось, что кто-то может решить, будто это единственный талант Нана.

Иногда брат расщедривался и мы играли с ним в мяч на подъездной дорожке. Я предпочитала верить, что обыгрываю его, но он наверняка поддавался.

Мы жили в съемном доме в конце тупика, и место, где стояло баскетбольное кольцо, было вершиной небольшого холма. Каждый раз, когда кто-то из нас промахивался, мяч отскакивал от щита и летел вниз, набирая скорость. Хотя я была энергичным ребенком, заниматься спортом все же ленилась. Я не хотела гоняться за мячом и упрашивала брата самого туда сбегать. В очередной раз, промазав, я пообещала, что целую неделю буду мыть за него посуду. Нана потребовалось пять длинных шагов, чтобы спуститься, и шесть, чтобы подняться обратно.

– Как думаешь, Чин Чину понравился бы баскетбол, если бы он играл в него с детства? – спросила я.

Я пыталась закинуть мяч в кольцо изнутри гаража. Было физически невозможно подкинуть его так высоко, но я еще не проходила физику, и у меня было много неоправданной веры в свои силы. Я ощутимо промахнулась и погналась за мячом, пока тот не убежал.

– Кому? – переспросил Нана.

– Папе, – ответила я.

Слово прозвучало так странно, незнакомо. Будто на языке, который я знала, но начала забывать, как чви, которому родители обучили нас в детстве, а потом перестали контролировать.

– Да мне посрать, что он там думает, – огрызнулся брат.

Я вытаращила глаза. В нашем доме нельзя было ругаться, хотя мама изрядно пересыпала речь бранными словечками на чви, думая, что мы не понимаем. Нана не смотрел на меня. Он готовился к броску. Я смотрела на длинные руки брата, на вены, идущие от бицепса к запястью, пульсирующие на вновь сформированных мышцах. Нана не ответил на мой вопрос, но это не имело значения. Он отвечал на свой собственный вопрос, огромный, тяжелый, который мешал ему жить, и поэтому брат солгал, пытаясь выбраться из-под его груза. «Мне плевать», – твердил он себе всякий раз, когда разговаривал с Чин Чином по телефону. «Мне плевать», – когда набирал двадцать очков в игре, смотрел на трибуны и видел там только своих скучающих сестру и маму. «Мне плевать».

Нана сделал бросок с гребня холма. Он знал, что мне такой не под силу. А затем брат резко бросил в меня мяч. Я поймала его себе на грудь, стараясь не плакать, пока шла к тому месту, где стоял Нана. Я смотрела на маленькую красную мишень на щите и вкладывала в бросок все свои невеликие силы. Пару месяцев спустя Нана залез по лестнице и соскреб этот красный прямоугольник, решив научиться попадать в кольцо вслепую, на основе мышечной памяти. Я пару раз подбросила мяч и посмотрела на брата, лицо того было непроницаемым. Я промазала, и игра закончилась. После того как солнце село, Нана все еще торчал на нашей подъездной дорожке, выполняя штрафные броски на фоне луны.

~

В исследовании Гамильтона и Фремо 1985 года о влиянии когнитивно-поведенческой тренировки на результативность баскетбольных штрафных бросков ученые попросили трех баскетболистов из колледжа с низкой результативностью между играми и тренировками прослушать магнитофонные записи с инструкциями по глубокому расслаблению мышц. Мужчинам также было поручено смотреть видеозаписи своей игры, пытаясь восстановить мысли, которые их тогда посещали. Исследователи хотели, чтобы испытуемые выявляли все моменты, когда страдали от негативной самооценки, и вместо этого пытались культивировать в себе положительную. Не думать: «Я худший. У меня никогда в жизни ничего не получалось. Как я вообще попал в эту команду?», а стремиться к: «Я понял. Я справлюсь. Я здесь не просто так». К концу учебной программы все трое улучшили результат как минимум на пятьдесят процентов.

Не знаю, какие мысли роились в голове Нана в те дни. А жаль. Благодаря своей профессии я мечтала иметь возможность пожить в чужом теле – думать о том, что он думает, чувствовать то, что он чувствует. За копию мыслей Нана, от рождения до смерти, в книжном переплете, я бы отдала абсолютно все. Все. Но поскольку в голову его никогда не удастся залезть, мне остаются лишь размышления, предположения, ощущения – виды логики, с которыми я никогда не чувствовала себя уверенно. Вероятно, не только тело Нана не могло усидеть на месте. Его мозг тоже постоянно работал. Брат был любопытным, настойчивым, часто тихим, и, когда задавал вопрос, за ним пряталась еще сотня. Это постоянное стремление к точности, правильному положению ног, верно подобранной фразе сделало Нана тем, кто мог часами бросать штрафные, но также мешало ему переключаться с отрицательного на положительное. Когда брат сказал: «Мне плевать, что он думает», стало совершенно ясно, что именно этот вопрос его больше всего и заботит. Нана сильно переживал, много думал и, наверное, вспомнил бы все эти негативные мысли, если бы посмотрел видео, как играет в баскетбол или просто живет своей жизнью. Зацикленность не вредила его игре, но повредила ему в других отношениях.

Может, стало бы легче, будь мы той семьей, которая делится своими переживаниями, которая время от времени говорит друг другу aburofo nkwaseasԑm, «я люблю тебя». Увы, я никогда не признавалась Нана, как горжусь им, как мне нравится видеть его на баскетбольной площадке. В дни соревнований, пока мама пропадала на работе, я ходила в старшую школу брата посмотреть, как он играет, а затем ждала, пока брат закончит разговаривать с другими игроками и выйдет из раздевалки, чтобы мы могли вместе пойти домой. «Отлично потрудился, Нана», – сказала я, когда он наконец появился передо мной в облачке дезодоранта. Тренер всегда уходил сразу после финального свистка, поэтому единственным взрослым, который все еще оставался поблизости, был ночной уборщик, но его мы с Нана избегали, потому что такая работа всегда заставляла нас думать о нашем отце.

– Странные вы какие-то родичи, – заметил уборщик однажды. – Отлично потрудился? Он чего, твой наемный рабочий или студент? Ты должна была его обнять.

– Брось, мужик, – отмахнулся Нана.

– Серьезно, вы будто едва знакомы. Ну давай, обними сестренку, – подначивал тот.

– Не-а, не надо, – ответил брат и направился к двери. – Идем, Гифти, – позвал он, но я застыла на месте, глядя на уборщика, а тот лишь головой покачал. – Гифти! – крикнул Нана, не оборачиваясь, и я устремилась за ним вдогонку.

Перед игрой еще было светло, но, когда мы двое вышли на улицу, уже стояла жаркая и влажная ночь. Вокруг нас приветливо мигали светлячки. Длинные шаги брата означали, что мне приходилось спешить, чтобы не отставать от него, переходить на полубег, который я довела до совершенства за все эти годы.

– Это правда странно, что мы не обнимаемся? – спросила я.

Нана проигнорировал меня и ускорил шаг. В те дни он отгораживался ото всех, а мы с мамой лишь сочувственно переглядывались. Брату она говорила: «Ты думаешь, что самый умный? А ну убери с лица это выражение». Мне она говорила: «Это тоже пройдет».

Мы жили примерно в полутора милях от школы, совсем недалеко, по меркам нашей матери, но нам этот путь давался с трудом. Тротуары в Хантсвилле были в основном декоративными. Местные даже в продуктовые магазины в двух кварталах от себя ездили на внедорожниках, врубив кондиционеры на полную мощность. Единственными, кто ходил пешком, были такие же люди, как мы, люди, которым приходилось идти на своих двоих. Потому что у них была одна машина, один родитель, который работал в две смены даже в дни игр. Потому что прогулки обходились бесплатно, а общественный транспорт либо отсутствовал, либо был ненадежным. Я ненавидела гудки, оскорбления, которые нам кричали в опущенные окна. Однажды, когда я шла одна, рядом со мной медленно проехал человек в пикапе, глядя так жадно, что я испугалась, нырнула в библиотеку и пряталась среди книг, пока не убедилась, что он не пошел за мной. Но мне нравилось гулять с братом в те весенние ночи, когда жара только начинала превращаться из приятной в гнетущую, когда песни цикад уступали место стрекоту кузнечиков. Я любила Алабаму по вечерам, когда все было тихо, лениво и красиво, когда небо казалось полным светлячков.

Мы свернули на нашу улицу. Один из фонарей не работал, и надо было минуту идти в почти полной темноте. Нана остановился и спросил:

– Хочешь, обнимемся?

Мои глаза все еще привыкали к темноте. Я не видела лицо брата, не понимала, серьезно он или просто шутит, поэтому подошла к ответу с осторожностью.

– Вообще-то нет.

Нана принялся смеяться. Последние два квартала он шел не спеша, в моем темпе, и я смогла идти рядом.

Глава 23

Я боялась возвращаться в свою квартиру и обнаруживать, что ничего не изменилось, и поэтому стала проводить все больше и больше времени в лаборатории. Вроде как приглядывала за мышами, но ничего интересного не происходило, и дни тянулись впустую. Для большинства моих экспериментов мне требовалось лишь раз в день проверять, что не произошло никаких серьезных сбоев, поэтому в основном я просто сидела в холодном офисе, глядя на пустой файл и пытаясь найти мотивацию для написания статьи. Мне было скучно, но я предпочитала это знакомое однообразие тому, что ждало меня дома. Там однообразие сочеталось с надеждой на избавление от него и потому имело более угрожающий оттенок.

По крайней мере, в лаборатории у меня был Хан. Он использовал инструменты для картирования мозга, чтобы наблюдать за поведением мышей, и был единственным человеком, кто проводил в лаборатории больше времени, чем я.

– Ты что, теперь спишь здесь? – спросила я Хана однажды, когда он вошел в помещение с футлярчиком для зубной щетки. – Не боишься, что однажды умрешь и твое тело найдут только несколько дней спустя?

Хан пожал плечами и поправил очки.

– Нобелевская премия сама себя не получит, Гифти, – сказал он. – Кроме того, ты бы меня нашла.

– Нам надо чаще выбираться наружу, – заметила я и чихнула.

Из-за того, что я проводила так много времени в лаборатории с мышами, у меня развилась на них аллергия. Частый случай в моей сфере. Годы контакта с их перхотью, мочой и слюной делают иммунную систему измученной и ослабленной. Но если большинство людей счастливо отделывается чешущимися глазами и насморком, мне повезло получать зудящие высыпания всякий раз, когда я касалась своей кожи, не вымыв рук. Однажды у меня даже на веке появилась сыпь.

– Перестань чесаться, – говорил Реймонд всякий раз, когда я рассеянно тянулась к пятнам на верхней части спины или под грудью.

Мы жили вместе пару месяцев, и, хотя чувства немного поутихли, мне все еще нравилось смотреть, как он грациозно перемещается по кухне – солит, перчит, слизывает соус с кончика указательного пальца. В то утро я сидела на стуле в кухне, наблюдая, как Реймонд медленно помешивает яичницу. Движение его запястья так завораживало, что я не отдавала отчет своим действиям.

Я сама попросила Реймонда предупреждать меня всякий раз, как захочу почесаться, но это не мешало мне невероятно злиться на него всякий раз, когда он выполнял мою просьбу. «Не говори мне, что делать. Это мое тело», – кричал на него мой разум, но рот произносил: «Спасибо».

– Может, тебе к доктору сходить, – предложил Реймонд однажды, пока я запивала бенадрил апельсиновым соком.

– Зачем? Он скажет то, что я уже знаю. Носи перчатки, мой руки, бла-бла-бла.

– Бла-бла-бла? Да ты раздираешь себе ноги во сне.

Реймонд ел нормальный завтрак – яйца с тостами, кофе. Он предложил мне кусочек, но в те дни я вечно куда-то торопилась. Некогда есть, нельзя терять время.

– Знаешь, для аспиранта медицинского училища ты действительно странно относишься к врачам и медицине, – заметил Реймонд.

Он имел в виду тот случай несколько месяцев назад, когда из-за особенно тяжелого случая стрептококковой ангины врач в клинике неотложной помощи прописал мне гидрокодон в дополнение к обычным антибиотикам. Реймонд отвез меня за лекарством в аптеку, но, когда мы вернулись домой, я смыла обезболивающие в унитаз.

– Иммунная система большинства людей прекрасно справляется с раздражителями сама. Избыточный рецепт – огромная проблема в этой стране, и если мы не берем на себя ответственность за свое здоровье, то становимся уязвимыми для всевозможных манипуляций со стороны фармацевтических компаний, которые наживаются на том, чтобы не давать нам выздороветь и…

Реймонд вскинул руки в знак капитуляции.

– Просто если врач прописывает хорошие таблетки, чего бы их не принять?

Хорошие таблетки. Я ничего не сказала Реймонду. Вышла из дома, села в машину и поехала в лабораторию, изнывая от зуда.

~

После первого года обучения в аспирантуре я стала осторожнее в обращении с мышами. Чаще мыла руки. Никогда не прикасалась к своим глазам. У меня редко возникали серьезные реакции, вроде тех, с которыми я сталкивалась, когда считала себя неуязвимой, но все равно после часов общения с мышами в конце каждого дня мне становилось немного хуже.

Да и само мое торчание в лаборатории меня напрягало. Работа продвигалась неспешно, малейшие изменения занимали кучу времени, и иногда я задавалась вопросом – а в чем смысл?

Эти слова стали моим рефреном. Особенно при наблюдении за одной из мышей. Грызун безнадежно подсел на «Эншур», жал рычаг так часто, что от ожидания спонтанных ударов тока у него развилась психосоматическая хромота. Тем не менее он продолжал ковылять к рычагу, жал, жал и жал… Скоро ему предстояло стать одним из подопытных, которых я использовала в оптогенетике, но пока я наблюдала, как бедняга повторяет свои обреченные действия с этой прекрасной чистой, обманчивой надеждой наркомана, надеждой, которая шепчет: «На сей раз все будет по-другому. На этот раз я все сделаю правильно».

«Какой в этом смысл?» Этот вопрос отделяет людей от прочих животных. Наше любопытство вызывает все: от науки и литературы до философии и религии. Когда в ответ говорят: «Бог так управил», мы можем обрести утешение. Но что, если ответ на этот вопрос – «Я не знаю» или, того хуже, – «Никакого»?

Глава 24

Согласно исследованию, проведенному в 2015 году Т. М. Лурманном, Р. Падмавати, Х. Таруром и А. Осей, шизофреники в Индии и Гане слышат голоса более доброжелательные, чем голоса шизофреников в Америке. В ходе эксперимента ученые опросили шизофреников, живущих в Ченнаи (Индия), Аккре (Гана) и Сан-Матео (Калифорния). Исследователи обнаружили, что люди из Ченнаи и Аккры описали свой опыт общения с голосами как положительный. Они также распознавали голоса как человеческие, например голоса соседа, или брата, или сестры. Напротив, ни один из участников из Сан-Матео не определил свой опыт как положительный. Их словно бомбардировали резкими, полными ненависти словами.

– Смотри, сумасшедший, – сказала мне тетя в тот день в Кумаси так небрежно, как если бы говорила о погоде. Море людей в Кеджетии не расступалось перед ним, не убегало в страхе. Если присутствие того человека сравнить с погодным явлением, на ум приходило облако на ясном небе. Не торнадо; даже не шторм.

~

Мама часто рассказывала нам с Нана о призраке, который регулярно посещал квартиру ее кузины в первые дни жизни в Соединенных Штатах: «Я выключала свет, а он снова его включал. Он перемещал посуду, перетряхивал комнату. Иногда я чувствовала, как он прикасается к моей спине, словно веником по коже провели».

Мы с братом смеялись. «Призраков не существует», – сказали мы, и мать упрекнула нас, что мы стали насквозь американцами, то есть ни во что не верим.

– Погодите, вот сами встретите и узнаете.

~

Призрак, которого видела моя мать, появлялся только тогда, когда ее кузина отсутствовала в квартире, что происходило довольно часто, поскольку та училась на дневном отделении и подрабатывала в курином ресторанчике. Моя мать изо всех сил пыталась найти работу. Чаще всего она сидела дома одна с маленьким Нана. Ей было скучно. Она тосковала по Чин Чину и столько раз звонила ему, что кузина, увидев счета, пригрозила ее выгнать. Родственница выдвинула два правила: не обходись мне слишком дорого и больше не рожай. Мать перестала звонить в Гану, оставив свою половую жизнь по ту сторону океана. Примерно в это время она и начала видеть призрака. Когда мама рассказывала нам обоим истории, то говорила о нем с любовью. И пусть незваный гость расстраивал ее своими выходками, ей нравилось это прикосновение к спине, нравилось чье-то общество.

~

Я прочитала исследование Лурмана в тот день, когда оно было опубликовано в Британском журнале психиатрии, и не могла перестать о нем думать. Что меня поразило, так это качество взаимоотношений между участниками из Ганы и Индии и голоса, которые они слышали. В Ченнаи люди слышали членов семьи, в Аккре – Бога. Вероятно, участники оценили переживания как положительные, потому что воспринимали голоса как настоящие – настоящего живого бога, родных и близких.

~

Мама прожила со мной около полутора недель, когда мне пришло в голову попробовать еще кое-что. Перед тем как уйти утром на работу, я приносила ей тарелку супа и стакан воды и некоторое время сидела с ней и водила рукой по тому участку кожи, который оставался не закрыт одеялом. Если мне хватало смелости, я слегка стягивала одеяло, чтобы погладить ее по спине, сжимала руку мамы, и иногда, несколько драгоценных раз, она отвечала на пожатие.

– Смотри, ты становишься мягкотелой, как американка, – сказала мать однажды.

Она лежала ко мне спиной, и я как раз укрыла одеялом ее голые плечи. Насмешка была ее любимым способом выразить привязанность, проблеском прежнего поведения. Я чувствовала себя как ученый, что нашел единственный зуб титанозавра и предвкушает, как раскопает все остальные кости.

– Я? Мягкотелая? – усмехнулась я. – Да это ты размякла.

Мать с большим усилием повернулась ко мне лицом. Ее глаза на секунду сузились, и я подобралась, но затем мамины черты смягчились; она даже немного улыбнулась.

– Ты слишком много работаешь.

– У тебя научилась.

– Ну да.

– Хочешь как-нибудь прийти в лабораторию? Посмотришь, чем я занимаюсь. Обычно процесс скучный, но я подгадаю под твой визит операцию, чтобы стало поинтереснее.

– Может быть, – сказала она, и этого ответа для меня было достаточно.

Я протянула ей руку, сжала, но на сегодня, а то и еще на несколько недель, больше костей мне отыскать было не суждено. Рука матери осталась безвольной.

Глава 25

Еще до того, как мать ко мне приехала, я поняла, что у меня в доме нет Библии. Я знала, что мама больна и, вероятно, ничего не заметит, но вдруг захочет почитать и не сможет найти? Я пошла в книжный магазин университетского городка и купила «Новую версию Библии короля Якова», смущаясь так, словно просила дать мне тест на беременность. Никто и глазом не моргнул.

Поначалу я держала Библию на тумбочке, куда мать всегда клала наши Библии, но, судя по всему, она так и не притронулась к книге. Та изо дня в день лежала на тумбочке в одном и том же положении, собирая пыль. Иногда, подходя к ней, я брала томик и начинала его листать, выхватывая отрывки тут и там, проверяя, могу ли вспомнить все те сотни библейских стихов, которые сидели в памяти долгие годы. В колледже, отчаянно стараясь запомнить названия белков и нуклеиновых кислот, я жалела, что цитаты занимают место в моем мозгу, и думала: вот бы вытряхнуть все лишнее и освободить место для необходимого. Люди заплатили бы большие деньги тому, кто сумел бы превратить мозг в решето, высосав из него все бесполезные знания – как именно любил целоваться ваш бывший, названия улиц тех мест, где вы больше не живете, – и оставив только самое важное, непосредственное. Многое я хотела бы забыть, но, может, «забыть» – не совсем верное слово. Многое я хотела бы никогда не знать.

Вот только нам совсем не нужно менять свой мозг. Время само нас опустошает. Проживите достаточно долго – и забудете почти все, что, как вам казалось, всегда будете помнить. Я читала Библию как будто впервые. Выбирала наугад грандиозные рассказы Ветхого Завета, интимные любовные письма Евангелий, и мне они нравились гораздо больше, чем в детстве, когда я просто зубрила Священное Писание, почти не задумываясь, что же читаю, не говоря уже о том, чтобы оценить красоту слога. Читая Первое послание Коринфянам, я поразилась, насколько тронул меня его язык. «Это на самом деле очень красиво», – сказала я себе, своей матери, в пустоту.

~

Вот стих из Евангелия от Иоанна: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». Я переписала его в свой детский дневник. Я упоминала о том, как писательство делало меня ближе к Богу, а ведение дневника казалось особенно священным делом, учитывая, что это было Слово, которое было у Бога, и это был Бог. В те дни я бесконечно дорожила своими записями и очень серьезно к ним относилась. Я серьезно относилась к словам; мне казалось, что первые слова Иоанна написаны специально для меня. Я считала себя потерянным апостолом, а свой дневник – еще одной книгой Библии. Когда я переписала тот стих, мне было лет семь или восемь и я очень гордилась собой по этому поводу. Гордилась тем, как хорошо это написано. У меня почти возникло искушение показать дневник моей семье или пастору Джону.

Поэтому годы спустя, когда П. Т. произнес проповедь – одну из немногих его памятных проповедей, – что «Слово» – это перевод греческого «логос», которое на самом деле ближе к «мольбе» или даже «предпосылке», – мне было горько узнать, что я ошиблась в своем дневнике. Еще хуже показалось предательство языка. Почему в английском нет лучшего слова, чем word, если оно недостаточно точное? Я начала с подозрением относиться к своей Библии. Что еще я упустила?

Несмотря на то что я оказалась в тупике, мне нравилась двусмысленность, которую откровение П. Т. внесло в этот стих. Вначале была идея, предпосылка, вопрос.

~

На первом курсе колледжа я пошла на церковную службу в одиночку. На мне было простое черное платье и большая шляпа, под которой я могла легко скрыть свое лицо, хотя женщина в шляпе на церковной службе в университете была достаточно странным зрелищем, и я, вероятно, привлекла к себе больше внимания, а не меньше. Я подошла к последней скамейке и только согнула колени, чтобы сесть, как почувствовала, что у меня на лбу выступил пот. Блудная дочь вернулась.

Преподобной в тот день была женщина, профессор Гарвардской школы богословия, имя которой я уже не помню. Она разбирала буквализм и начала проповедь с того, что попросила прихожан обдумать вопрос: «Если Библия – слово Божье, должны ли мы воспринимать его буквально?»

Ребенком, я бы сказал «да», решительно и не задумываясь. Что мне больше всего нравилось в Библии, особенно в захватывающих историях Ветхого Завета, – так это то, что размышления о ней буквально заставляли меня чувствовать странность и динамизм мира. Словами не передать, сколько ночей я не спала из-за Ионы и его кита. Я натягивала одеяло на голову, сидела в темной, влажной от дыхания пещере, представляла, как Иона едет на том корабле в Фарсис, а карающий Бог приказывает выбросить пророка за борт, чтобы того проглотила гигантская рыба. Я чувствовала, как у меня перехватывает дыхание в этом замкнутом пространстве, переживала историю с Богом, Ионой, китом. Тот факт, что подобные вещи невозможны в настоящем, не мешал мне верить, что они произошли в эпоху Библии. В таком молодом возрасте уже кажется, что время тянется. Промежуток между четырьмя и пятью годами огромен. Промежуток между настоящим и библейским прошлым непостижим. Если время реально, то все могло быть реальным.

Проповедь преподобной в тот день была прекрасной. Она подошла к Библии с необычайной проницательностью, и ее толкование было настолько гуманным и продуманным, что мне стало стыдно, как редко я ассоциировала эти два качества с религией. Вся моя жизнь сложилась бы иначе, если бы я выросла в церкви этой женщины, а не в церкви, которая, казалось, видела в науке ловушку светского мира, созданную для подрыва веры. Даже гипотетический вопрос Нана о деревне в Африке был воспринят как угроза, а не как возможность. П. T., открывший, что вначале был Логос, идея, вопрос, оставался все тем же П. Т., который отказался думать, можно ли спасти этих гипотетических жителей деревни, и тем самым отказался от предпосылки, от самого вопроса.

Когда пастор Джон высказывался против мирских обычаев, он говорил о наркотиках, алкоголе и сексе – но также просил свою паству защитить себя от прогресса, который на протяжении многих лет вторгался в нашу жизнь. Не в политическом смысле, хотя определенно и в этом плане тоже. Прогресса в том смысле, что изучение чего-то нового естественным образом требует избавления от чего-то старого. Например, открыв, что мир круглый, вы больше не можете цепляться за страх, как бы однажды не упасть с края земли. А когда узнаешь, что то, что вы считали правдой, никогда ей не было, практически каждая идея, которой вы твердо придерживались, подвергается сомнению. Если Земля круглая, то существует ли Бог? Буквализм помогает в борьбе с переменами.

Но если некоторые постулаты Библии легко трактовать дословно, остаются другие, куда более сложные. Как, например, мог пастор Джон проповедовать буквально о грехах плоти, когда его собственная дочь забеременела в семнадцать лет? Невероятное клише, но да, так и случилось. Мэри, как ее по иронии судьбы звали, месяцами пыталась скрыть свое состояние с помощью мешковатых свитеров и фальшивой простуды, но вскоре изменения заметили все прихожане. И проповеди пастора Джона о грехах плоти приобрели другой окрас. Вместо карающего Бога нам говорили о Боге милосердном. Вместо осуждений поощряли принимать и смиряться. Библия не изменилась, но изменились выбранные пастором отрывки; то, как он проповедовал, тоже. К тому времени, когда Мэри настал срок рожать, они с отцом ребенка поженились и все было прощено, но я никогда не забывала тот случай. Мы читаем Библию так, как хотим. Она не меняется, мы меняемся.

~

После проповеди П. Т. я глубоко заинтересовалась идеей Логоса. Стала чаще писать в дневнике, но характер моих записей изменился. Если раньше это были просто заметки, как прошел день, и пожелания к Богу, то позже они превратились в списки вопросов, которые у меня накапливались, всего того, что не укладывалось у меня в голове.

Я также стала уделять больше внимания маме. Когда она разговаривала на фанти по телефону со своими друзьями, то хихикала и сплетничала, точно юная девушка. Когда она говорила со мной на чви, то была сама мать, суровая, устрашающая, теплая. На английском мама была кроткой. Она запиналась, смущалась и, чтобы скрыть это, едва открывала рот. Вот запись в дневнике примерно того времени:

Дорогой Боже!

Сегодня Черная Мамба повела нас с Баззом в кафе. Подошла официантка и спросила, чего мы хотим выпить. ЧМ попросила воду, но официантка не расслышала ее и попросила повторить. ЧМ промолчала, и Базз ответил за нее. Может, она думала, что официантка ее не понимает? Но ЧМ говорила так тихо, будто сама с собой.

Были и другие моменты, подобные этому, когда женщина, которую я привыкла воспринимать как страшную, сжималась до едва узнаваемого человека. И вряд ли она делала это сознательно. Скорее, мама просто так и не поняла, как перевести то, кто она есть на самом деле, на этот новый язык.

Глава 26

Мэри, беременная дочь пастора, была предметом сплетен в нашей небольшой евангелической общине все девять месяцев и даже дольше. По мере того, как рос ее живот, росли и слухи. Что она зачала ребенка воскресным вечером после службы. Что ребенок от водителя NASCAR, мать которого была членом нашего собрания. Когда пастор Джон забрал Мэри из школы, чтобы та обучалась на дому у матери, мы все предположили, что школа как-то связана с беременностью. Может, все случилось там. На протяжении всего этого времени Мэри не произнесла ни слова. Когда отец, милый, застенчивый мальчик из соседней церкви, наконец признался в содеянном, жених и невеста поженились до третьего триместра. Слухи попритихли, но не прекратились.

Проблема заключалась в том, что забеременела не только Мэри. В том году еще четыре девочки в возрасте от четырнадцати до шестнадцати лет из нашей церкви тоже огорошили родителей. Не говоря уже о девушках из других церквей города. Мне было двенадцать. Все сексуальное воспитание, которое я получила, сводилось к паре занятий в средней школе, когда женщина из баптистской церкви в Мэдисоне два дня подряд приходила к нам на урок естествознания и рассказывала, что наши тела – это храмы, в которые никому нельзя входить. Затем она дала нам домашнее задание, сочинение с подсказкой: «Напиши, почему терпение – это добродетель». Ее объяснения были расплывчатыми и метафоричными. Наши святые храмы; наши серебряные шкатулки; наши особые подарки. Сомневаюсь, что она хоть раз произнесла слова «пенис» или «влагалище». Я ушла, так и не поняв, что такое секс на самом деле. Но что такое грех – я знала и, глядя, как все эти незамужние девочки носят свидетельство своих преступлений на глазах у всего мира, поняла, что особый вид стыда сошел на мою паству.

Вскоре после того, как Мелисса, последняя из пяти девочек, объявила о своей беременности, моя церковь решила принять меры. Нам не сказали, куда мы направляемся, но меня и всех остальных девочек-подростков посадили в церковный фургон и отвезли в центр города к старому складскому зданию, которое выглядело так, как будто его вот-вот снесут.

Там уже было несколько других девушек. Большинство из них старше нас; одна явно беременная. Комнату обставили как для заседания правления, и во главе стола сидела женщина со светлыми волосами. Вероятно, всего пару десятилетий назад она была красивой и популярной, но затем окончила школу, в которой легко заслужить восхищение окружающих, и теперь страдала в реальном мире.

– Давайте, девочки, садитесь.

Я и мои подруги по церкви заняли места в конце стола. «Не знаешь, что происходит?» – перешептывались мы друг с другом. Девочки, которые приехали до нас, изнывали от скуки.

– Кто из вас уже занимался сексом? – спросила женщина.

Все оглянулись, но никто не признался, даже беременная.

– Ну же, не стесняйтесь.

Медленно вокруг меня девочки начали поднимать руки. Я мысленно их осудила.

– Это здание раньше было местом, куда женщины приходили убивать своих младенцев, но Бог счел нужным это изменить. Он вложил в сердце пастора мысль использовать помещение во благо, а не во зло, поэтому теперь мы приводим сюда таких девушек, как вы, и объясняем: Бог хочет, чтобы вы подождали. Да, девочки, даже если вы уже занимались сексом, вы можете попросить Бога о прощении. Вы можете уйти отсюда, став лучше, чем были. Аминь?

Следующие восемь часов мисс Синди, как она попросила, чтобы ее называли, рассказывала нам о воздержании. Показала слайд-шоу с пятнистыми, опухшими, красными гениталиями, пораженными ЗППП. Рассказала о своей собственной подростковой беременности. («Я люблю свою дочь и верю, что у всего есть причина, но если бы я могла повернуть время вспять, наказала бы себе не раздвигать тогда ноги».) Единственный светлый момент во всем этом – нас накормили стейками на обед.

Где-то через шесть часов мисс Синди сказала:

– Если бы мы с вами были соседями и заключили соглашение, что наши ягнята могут свободно пастись где угодно, нам пришлось бы скрепить этот завет, зарезав одного из них. Завет – это не обещание. Это намного больше. Завет требует кровопролития. Помните, что говорит Библия: брак – это завет, и когда вы ложитесь с мужем в первую брачную ночь и ваша девственная плева рвется, именно кровь скрепляет ваш завет. Если вы занимались сексом с другими мужчинами, то уже дали обещания, которые не можете сдержать.

Мы просидели до конца с широко раскрытыми от страха глазами, глядя на тень, что осталась от этой женщины, и гадая, кто же так с ней поступил.

~

Я дала обещания, которые не могу сдержать, но мне потребовалось время, чтобы их выполнить. Долгие годы слова мисс Синди удерживали меня от исследования «секретного мира» между ног, я боялась уничтожить свой воображаемый брак еще до того, как он случится. Вскоре после восьмичасового сеанса в заброшенной клинике для абортов у меня начались месячные. Мать положила руку мне на плечо, помолилась, чтобы я хорошо распорядилась своей женственностью, а затем вручила мне коробку тампонов и отправила куда подальше.

Сейчас мне смешно вспоминать, насколько ограниченным было тогда мое понимание анатомии человека. Я уставилась на аппликатор тампона. Прижала его к внешним половым губам и надавила. Белый хвост тампона выскользнул из аппликатора, и оба упали на землю. Я извела половину коробки, сдалась и решила, что некоторые вещи лучше не узнавать. Только на первом курсе колледжа на уроке биологии я выяснила, что же такое влагалище и где на самом деле оно находится.

В тот день в классе я с удивлением разглядывала схему, раскрывающую мне тайный мир, внутренний мир. Я посмотрела на своих одноклассников – судя по их лицам, они все это уже знали. Их тела от них не скрывали. Это был не первый и не последний раз в Гарварде, когда мне казалось, что я начинаю с азов, пытаюсь наверстать упущенное в образовании. Я вернулась в общежитие, осторожно, украдкой вытащила ручное зеркало и осмотрела себя, задаваясь вопросом, как бы заполнила этот конкретный пробел в знаниях по анатомии, если бы не покинула свой город, не продолжила обучение. Я устала выяснять все на собственном горьком опыте.

~

– Извини, что повела себя как стерва. Просто странно слышать, как люди говорят об Иисусе на уроках естественных наук, понимаешь?

Энн, девушка из моей группы, догнала меня после моей вспышки на уроке. Я не стала поправлять ее, что вообще не упоминала Иисуса. Я просто ускорила шаг, идя по двору, который в тот час был до жути пустым. Энн продолжала держаться со мной, пока мы не подошли к моему дому, а затем остановилась и посмотрела на меня.

– Ты тоже здесь живешь? – спросила я.

– Нет, но мы могли бы позависать вместе.

Не хотела я с ней зависать. Мне хотелось, чтобы она ушла. Пусть закончится курс, колледж, мир – чтобы все наконец забыли обо мне и о том, какой дурой я себя выставила. Я посмотрела на Энн будто впервые. Ее волосы были собраны на макушке в растрепанный пучок и закреплены палочками для еды из столовой. Щеки раскраснелись от ходьбы или непогоды. Она выглядела усталой и немного злой. Я ее впустила.

В тот год мы стали неразлучны. Даже не знаю, как это произошло. Энн была старше. Среди ее разнополых и разнорасовых друзей я задумалась, что, возможно, и мне найдется место в этой тундре Восточного побережья. Энн была забавной, странной, красивой и едкой. Она не терпела дураков, а я иногда вела себя как дура.

– Это же нелепо. Ты что, собираешься провести остаток жизни, бичуя себя за все дерьмо, которое, по твоему мнению, не одобрит твой Бог? – спросила она однажды, ближе к середине весеннего семестра, когда холода стали отступать, а цветы только начинали раскрываться, тянуться к солнцу.

Мы сидели на моей кровати; Энн прогуливала урок, и я ждала, когда начнется следующий. Иногда она торчала в моей комнате целый день. Однажды после занятий я вернулась и обнаружила, что Энн свернулась калачиком в моей постели с ноутбуком на животе и в миллионный раз смотрит «Секс в большом городе».

Энн всегда говорила «Бог», изображая кавычки и закатывая глаза. Ее отец был бразильцем, а мать – американкой. Они встретились в буддийском медитационном ретрите на Бали, а потом полностью отказались от религии и переехали в Орегон, где и растили двоих детей в атеизме. Энн смотрела на меня как на инопланетянина, который упал с неба и нуждается в подсказках, как приспособиться в человеческой жизни.

– Я себя не бичую. Я даже больше не верю в Бога, – возразила я.

– Но ты к себе так строга. Не прогуливаешь. Не пьешь. Даже не пробуешь наркотики.

– Это не из-за веры, – отрезала я, намекая, что пора бы сменить тему.

– Ты странно относишься к сексу.

– Неправда.

– Ты девственница, да?

– Как и многие другие.

Энн пересела ближе, лицом ко мне, и я ощутила ее дыхание на своих губах.

– Ты хоть раз целовалась? – спросила она.

Глава 27

Баскетбольный сезон начинался в ноябре, но для Нана этот вид спорта был круглогодичным. Летом он ходил в баскетбольный лагерь, в течение сезона играл в школьной команде и весь год проводил у нас на подъездной дорожке или на открытых площадках в Хантсвилле и его окрестностях. Мы с мамой часами смотрели баскетбол по телевизору. Когда к Нана приходили друзья, они громко и неразборчиво кричали в телевизор, как будто игроки на экране им что-то должны. Нана присоединялся к приятелям, но если смотрел сам, то всегда молча и напряженно. Иногда он даже делал заметки.

Вскоре на его игры начали приходить рекрутеры из колледжей. Алабама, Оберн, Вандербильт, Университет Северной Каролины. Нана играл хорошо, кто бы ни сидел на трибунах. Мы с мамой постарались выучить правила, чтобы в полной мере разделять его победы, но это все равно не имело значения. Нана был триумфатором. В начале второго года обучения он побил рекорды по всему штату. Благодаря бесконечным тренировкам и выездным играм брат легко увиливал от вечерних служб в среду и утренних в воскресенье. Я знала, что матери больно видеть, как Нана предпочитает мяч Богу, поэтому вместо того, чтобы отправиться в молодежную группу, я начала ходить во «взрослую церковь». Хотела сидеть рядом с мамой, чтобы она чувствовала: хотя бы один из ее детей все еще ценит то, что ей дорого.

Мне было восемь, потом девять. Я отчаянно скучала. Если я засыпала, как это часто происходило, мама щипала меня за руку и шепотом требовала сосредоточиться.

Я не очень хорошо помню проповеди, зато помню призыв к алтарю, что звучал в конце них каждое воскресенье. Речь пастора Джона всегда была одинаковой. По сей день я могу процитировать ее по памяти:

– Я знаю, что некоторые из вас сидят с тяжелым сердцем. Знаю, что они устали нести крест. И я говорю им: вы можете уйти отсюда другими людьми. Аминь? У Бога есть на вас планы. Аминь? Все, что вам нужно, – это пригласить Иисуса в свое сердце. Остальное он управит сам.

Пастор Джон говорил это, а хорист подбегал к пианино и начинал играть.

– Кто-нибудь хотел бы сегодня подойти к алтарю? – спрашивал пастор Джон, пока музыка наполняла комнату. – Кто-нибудь хотел бы отдать свою жизнь Христу?

Проведя несколько месяцев в большой церкви, я заметила, что мать украдкой поглядывает на меня всякий раз, когда пастор Джон озвучивает призыв. Я знала, что означают эти взгляды, но была не готова шагать к престолу, пока все собрание смотрит на меня, молясь, чтобы Иисус забрал мои грехи.

Я все еще держалась за свои грехи, за свое детство, свободу засыпать в большой церкви без особых последствий. Я не знала, что со мной станет, когда я превращусь из грешницы в спасенную.

~

Нана никак не мог определиться с колледжем. Он часто обсуждал со мной свой список «за» и «против», пока мама была на работе. Брат мечтал остаться на Юге, но не хотел чувствовать, будто практически остался дома. Он мечтал в итоге стать профессиональным игроком, но также хотел получить нормальное образование.

– Может, тебе стоит позвонить папе и узнать, что он думает? – предложила я.

Нана впился в меня взглядом. Чин Чин недавно позвонил нам и сообщил, что снова женится, и с тех пор Нана перестал с ним разговаривать. Нам и в голову не приходило, что родители развелись. До того дня он оставался нашим отцом, ее мужем. Кем Чин Чин стал теперь?

В те дни, когда он звонил, а они становились все реже и реже, мама передавала мне трубку, и я проводила положенные мне две минуты, болтая о погоде и школе, пока Чин Чин не спрашивал, не могу ли я позвать брата.

– У него баскетбол, – ответила я однажды, а Нана посмотрел на меня, яростно мотая головой.

Повесив трубку, я ждала, что мама отчитает меня за ложь или Нана за отказ разговаривать, но она этого не сделала.

Ей пришлось работать в тот день, когда команда Нана выступала против Риджвудской старшей школы. Это была незначительная игра. Риджвуд занял предпоследнее место в штате, и все ожидали легкой победы от нашей команды.

Я быстро перекусила и пошла на игру. Трибуны были почти пустыми, поэтому я выбрала место посередине и достала свою домашнюю работу. Нана и его товарищи по команде проводили разминку, и иногда мы с ним встречались глазами и корчили друг другу глупые рожицы.

Первая половина игры прошла как и ожидалось. Риджвуд проиграл пятнадцать очков, и команда Нана относилась к игре как к тренировке. Я закончила домашнее задание по математике, помахала брату, когда они с ребятами пошли в раздевалку, а затем взяла свое домашнее задание по естествознанию.

Я училась в четвертом классе, и мне нравился наш блок естественных наук. В качестве домашнего задания мы должны были нарисовать человеческое сердце со всеми его желудочками, клапанами и легочными венами. Но пусть мне нравилась наука, художник из меня был никакой. Я взяла с собой пачку цветных карандашей и учебник. Разложила их на трибунах рядом и начала рисовать, переводя взгляд с чистого листа бумаги на образец сердца в книге. Я начала с легочных вен, затем с нижней полой. Я испортила правый желудочек и принялась его стирать, и тут началась вторая половина игры. Я легко злилась на себя всякий раз, когда мне казалось, что я чего-то не понимаю. Иногда мне хотелось уйти с игры, но мое присутствие на игре брата, картина, как он и его товарищи по команде выигрывают без особых усилий, заставляло меня чувствовать, что и я могла бы нарисовать идеальное сердце, если только постараюсь.

Вдруг раздался громкий крик. Сначала я не увидела, что произошло, но потом заметила на земле Нана. Тот подтянул колено к груди и указывал на лодыжку. Я бросилась к площадке и принялась метаться, не зная, чем помочь. Медик вышел на площадку и начал задавать Нана вопросы, но я ничего не слышала. В конце концов брата решили отвезти в больницу.

Я ехала с ним в машине скорой помощи. Мы не были семьей, которая держится за руки, но мы были семьей, которая молится. Я склонила голову и прошептала молитвы, а Нана тупо уставился в потолок.

Наша мама встретила нас в больнице. Я не осмелилась спросить, кто остался с миссис Палмер, но помню, как беспокоилась о том, сможет ли моя мать сохранить работу, не меньше, чем о том, как чувствует себя мой брат. Он все еще страдал от боли, но пытался отнестись к ней стоически. Нана казался раздраженным и, без сомнения, уже думал, сколько игр ему придется пропустить, сколько времени потерять.

– Нана, – сказал доктор, войдя в комнату. – Я твой большой поклонник. Мы с женой видели тебя в игре против Гувера, и ты просто сделал тот матч.

Он выглядел слишком юным для врача и тянул слова, как некоторые южане, будто каждое слово сначала проходило сквозь патоку, прежде чем вырваться изо рта. И моя мама, и я уставились на него с немалым недоверием.

– Спасибо, сэр, – поблагодарил брат.

– Хорошая новость – ничего не сломано. Плохая новость – ты порвал связки в лодыжке. Мы мало что можем сделать, только заморозить ее. Она должна зажить самостоятельно. Я выпишу тебе оксиконтин от боли, а затем через несколько недель проконсультируйся с лечащим врачом, чтобы узнать, как дела. Мы вернем тебя на поле в кратчайшие сроки, хорошо?

Не дожидаясь ответа, врач просто встал и вышел из комнаты. За ним вошла медсестра с инструкциями по уходу, и мы втроем направились к машине. Больше из того дня я ничего не помню. Не помню, ходила ли в аптеку за таблетками. Не помню, были ли у брата костыли или корсет, провел ли он остаток дня, растянувшись в нашей гостиной с приподнятой ногой, и ел ли мороженое, пока наша мать обслуживала его, точно короля. Может, да; может, нет. Это был плохой день, но все плохие вещи по своей природе – совершенно обычное явление, просто невезение. И наша четверка совершенно обычно превратилась в трио. Обычно осталась в нашем крохотном уголке Алабамы. Однако сейчас я мечтаю вспомнить каждую деталь того дня, потому что тогда, возможно, смогу точно определить момент, когда мы отошли от обычного.

Глава 28

Я слишком привязалась к хромой мыши. Не могла не жалеть ее каждый раз, когда она ковыляла к рычагу, готовая к наказанию и удовольствию. Я наблюдала, как маленький язычок высунулся, лакая «Эншур». Смотрела, как бедняга сносит удары, а затем возвращается за новыми.

– Ты когда-нибудь пробовал «Эншур»?» – спросила я Хана однажды в лаборатории. После почти года совместной работы мы наконец сломали лед между нами. Пылающие, как пожарный гидрант, уши остались в прошлом.

– Я тебе кто – старушка или мышь? – рассмеялся Хан.

– Думаю, я куплю себе немного.

– Шутишь.

– Тебе разве совсем не интересно?

Он покачал головой, но я уже приняла решение. Я вышла из лаборатории и поехала в ближайший магазин. Купила два флакона, один с шоколадом и один с орехами пекан, просто ради разнообразия. Я перестала ходить в этот магазин из-за кассирши, с которой хотела переспать, но теперь смело воззрилась на нее, держа в руке «Эншур», мол, да, пытаюсь контролировать свое здоровье. На короткую секунду я представила, как она думает: «Какая сильная женщина», представила, как ее заводит мой необычный, но серьезный выбор, а затем она тайком затаскивает меня в кладовую. Вот только кассирша даже не подняла голову.

Я быстро вернулась в лабораторию. Полицейские часто патрулировали этот клочок дороги в поисках гонщиков, но моя наклейка Стэнфордской медицинской школы на бампере спасла меня как минимум от одного штрафа. В тот день полицейский проверил мои права.

– Что изучаете?

– Простите?

– Наклейка на бампере. Что вы за доктор?

Я не стала его поправлять. Вместо этого я сказала:

– Я нейрохирург.

Он присвистнул и вернул мне права.

– Вы, должно быть, очень умная, – сказал полицейский. – Вы должны беречь свой мозг. В следующий раз езжайте медленнее.

~

Хан рассмеялся, как только увидел меня с бутылками.

– Уверен, что не хочешь присоединиться? – спросила я. – Разве ты не хочешь знать, из-за чего сыр-бор?

– А ты странная, – сказал Хан, как будто только что это понял, а затем пожал плечами, смирившись с моей странностью. – Ты не хуже меня знаешь, что даже если мы его выпьем, то все равно не поймем, в чем суть. Мы не мыши. Мы не можем на него подсесть.

Конечно, он был прав. Я не ожидала получить кайф от обогащенного шоколадного молока. На самом деле я не ждала ничего, кроме легкой эйфории и, как бы глупо это ни прозвучало, точки, в которой я могла бы совпасть с той хромой мышью, которая привлекла мое внимание.

Я встряхнула бутылку с шоколадом, открыла ее, отпила немного, а затем протянула Хану, он тоже сделал пару глотков.

– Неплохо, – сказал Хан, а затем увидел выражение моего лица. – Что случилось, Гифти?

Я сделал еще один глоток «Эншура». Хан был прав. Неплохо, но ничего особенного.

– У моего брата была зависимость от опиоидов, – сказала я. – Он умер от передозировки.

~

В первый раз, увидев Нана под кайфом, я не поняла, что происходит. Он рухнул на диван, его глаза закатились, на лице появилась слабая улыбка. Я думала, что брат дремлет и ему снится что-то приятное. Так прошли дни, потом неделя. Я наконец поняла. Никакой сон не мог нанести такой ущерб.

Набравшись храбрости, однажды я спросила Нана, каково это, когда принимаешь таблетки или колешься. Он шесть месяцев сидел на игле; оставалось два с половиной года до его смерти. Не знаю, что побудило меня задать такой вопрос. До того момента я придерживалась принципа «не смей упоминать об этом», полагая, что если я буду избегать разговоров о наркотиках или зависимости, то проблема исчезнет сама по себе. Но дело было не только в этом, просто она настолько плотно вошла в нашу жизнь, что упоминание о ней казалось нелепым, излишним. За короткое время зависимость Нана превратилась в солнце, вокруг которого вращалась вся наша жизнь. Я не хотела на него смотреть.

Когда я спросила Нана, каково это – быть под кайфом, он слегка ухмыльнулся мне и потер лоб.

– Не знаю. Не могу описать.

– Постарайся.

– Просто становится хорошо.

– Конкретнее, – настаивала я. Мой пыл удивил нас обоих.

Нана уже привык ко всем крикам, мольбам и слезам нашей матери, когда она пыталась убедить его остановиться, но я никогда не кричала. Мне было слишком страшно, слишком грустно.

Нана не мог заставить себя взглянуть на меня, но когда наконец это сделал, я отвернулась. За годы до его смерти я смотрела в его лицо и думала: «Какая жалость. Какая растрата».

Нана вздохнул и сказал:

– Это потрясающее чувство, как будто все мысли из головы просто выливаются наружу и ничего не остается – в хорошем смысле.

Глава 29

После несчастного случая с Нана маме пришлось работать еще и в воскресенье вечером. Флакон с оксиконтином еще не начал истощаться быстрее, чем следовало бы, поэтому мы не знали, что есть поводы для беспокойства, помимо его лодыжки. Мать взяла перерыв на неделю, чтобы ухаживать за сыном, пока гневное голосовое письмо от босса не вынудило ее вернуться в дом Палмеров.

Я спросила ее, не возьмет ли она меня в церковь по дороге на ночную смену. Мама ужасно разволновалась, что я сама хочу пойти в церковь, без уговоров, и согласилась, пусть и пришлось сделать крюк.

В тот вечер народу было не так уж и много. Я выбрала место посередине и заставила себя не спать. Хористкой в тот вечер была женщина с певучим голосом.

– «Тому-у-у, кто сиди-и-ит на престо-о-о-оле», – выводила она с таким сильным вибрато, что слегка не попадала в такт.

Я хлопала в ладоши, борясь с желанием заткнуть уши, пока не вступит какой-нибудь другой солист.

После хора пастор Джон поднялся на кафедру. Он читал из книги Исаии, короткую скучную проповедь, которая мало впечатлила тех немногих прихожан, что решили приобщиться к Богу перед рабочей неделей. Даже пастору Джону, казалось, надоело его собственное послание.

Он прочистил горло и произнес короткую заключительную молитву, а затем призвал к алтарю.

– Я знаю, что некоторые из вас сидят с тяжелым сердцем. Знаю, что они устали нести крест. И я говорю им: вы можете уйти отсюда другими людьми. Аминь? У Бога есть на вас планы. Аминь? Все, что вам нужно, – это пригласить Иисуса в свое сердце. Остальное он управит сам. Кто-нибудь хотел бы сегодня подойти к алтарю? Кто-нибудь хотел бы отдать свою жизнь Христу?

В святилище было тихо. Люди поглядывали на часы, убирали Библии, отсчитывали минуты, оставшиеся до наступления понедельника и работы.

Я не пошевелилась. Что-то на меня нашло. Что-то нахлынуло на меня, наполнило и захватило. Я слышала этот призыв к алтарю сотни раз и абсолютно ничего не чувствовала. Я молилась, делала записи в дневнике и слышала только самый слабый шепот Христа. И этому шепоту я не доверяла, потому что, возможно, то был шепот моей матери или моей отчаянной потребности стать доброй, чтобы понравиться. Я не ожидала услышать громкий стук в дверь моего сердца, но в ту ночь я его услышала. Теперь, поскольку меня приучили задавать вопросы, я иногда спрашиваю себя: «Что на тебя нашло? Что именно?»

Я никогда не чувствовала ничего подобного, ни до, ни после. Иногда я говорю себе, что все это выдумала – переполненное до предела сердце, желание познать Бога и быть им познанной, – но это тоже неправда. То, что я чувствовала той ночью, было настоящим. Таким же настоящим, как все, что может испытать человек. Я знала, что мне нужно делать.

Я училась в четвертом классе. Я подняла руку, как меня научили в школе. Пастор Джон, закрывавший свою Библию, увидел меня в этой кучке народа на центральной скамье.

– Слава Богу, – сказал он. – Слава Богу. Гифти, пройди к алтарю.

Я, дрожа, долго шагала по проходу, опустилась на колени перед пастором, а когда он положил руку мне на лоб, почувствовала луч света от самого Бога. Это было почти невыносимо. Немногочисленные прихожане в святилище тоже протянули ко мне руки и принялись молиться, некоторые тихонько, некоторые громко, некоторые на других языках. Я повторила молитву пастора Джона, прося Иисуса войти в мое сердце, и когда встала, чтобы покинуть святилище, то знала без малейшего сомнения, что Бог уже в нем.

Глава 30

Быть спасенным – невероятно. Каждый день я шла в школу и с жалостью смотрела на своих одноклассников, беспокоясь об их бедных душах. Мое спасение было секретом, чудесным секретом, который я хранила в сердце, и как жаль, что с ними оно еще не произошло. Я улыбалась даже миссис Белл, моей учительнице, и молилась за нее.

Но мы жили в Алабаме, и кого я обманывала? Мой секрет совсем не был только моим. Когда я сказала Мисти Мур, что спаслась, она ответила мне, что тоже успела, еще двумя годами ранее, и я почувствовала стыд за ту маленькую радость, которой жила всю неделю. Я понимала, что это не соревнование, но подсознательно думала, что выиграла. Однако Мисти Мур, девушка, которая однажды на перемене задрала рубашку, чтобы Дэниел Джентри перестал распускать слухи о ее груди, спаслась до меня. Ореол святости исчез, но я изо всех сил старалась сохранить в памяти протянутые ко мне руки, святилище, гудящее от молитв.

Мама вернулась на работу, а Нана так и спал на диване. Не с кем было поделиться хорошими новостями. Я начала работать волонтером в своей церкви, пытаясь куда-то применить свое спасение. Но особо нечего было делать. Иногда я собирала гимны, оставленные на скамьях, и клала их на место. Примерно раз в два месяца моя церковь отвозила фургон в столовую для бездомных, но чаще всего приходила только я. П. Т., который водил фургон, глядел на меня, стоящую в рваных джинсах и футболке, и вздыхал. «Сегодня только ты?» – спрашивал он, и мне было интересно, кого еще П. Т. ожидал увидеть.

Также у нас был стенд фейерверков недалеко от шоссе на границе с Теннесси, который назывался «Бама Бум!». Я до сих пор не понимаю откуда. Может, правительство выделило. Может, пытались немного подзаработать. Подозреваю, что пастор Джон просто любил фейерверки и использовал нашу церковь как предлог. Технически я была слишком молода, чтобы работать волонтером на стенде, но никто не проверял документы, поэтому время от времени я записывала свое имя в регистрационную карточку и направлялась к границе с П. T. и ребятами из старшей молодежной группы, которым было гораздо интереснее тусоваться у киосков с ракетными бластерами, чем разливать суп для бездомных.

На самом деле я им мешала, но я привыкла молчать и держаться подальше. Они поставили меня на кассу, потому что только у меня получалось пробивать чеки, не пользуясь огромным калькулятором, который мы держали под прилавком. Я сидела за стойкой и читала книги, пока П. Т. пытался запустить фейерверк. Мы не должны были использовать товары без оплаты, поэтому всякий раз, когда пастор крался к ящику римских свечей, я громко прочищала горло.

Райан Грин был одним из молодых волонтеров. Ровесник Нана, он бывал у нас дома на нескольких вечеринках. Я его недолюбливала, но не подозревала, что он самый крупный дилер в школе, – тогда бы, вероятно, возненавидела. Он был громким, злым, тупым. Я никогда не записывалась волонтером, если видела его имя в списке, но он был протеже П. Т., и поэтому ему приходилось иногда появляться, даже когда состав укомплектовали.

– Эй, Гифти, когда твой брат вернется на поле? Нам без него туго.

Прошло два месяца с травмы Нана. Врач сказал, что брат идет на поправку, но все еще должен поберечь правую сторону. Наша мать и доктор Нана прекратили давать ему болеутоляющие, но он все равно валялся на диване, смотрел телевизор или просто пялился в никуда с этим мечтательным видом. Брат начал возвращаться к тренировкам, но по-прежнему несильно нагружал ногу и всегда приходил домой с жалобами на боль.

– Не знаю, – ответила я Райану.

– Блин. Передай, что он нам нужен.

Я уклончиво фыркнула и вернулась к своей книге. Райан выглянул наружу, проверить, не вернулся ли пастор. Перед П. Т. он был другим, таким же громким и неприятным, но с религиозным оттенком. Не ругался и не плевался. Поднимал обе руки во время молитвы, плотно закрывал глаза, громко пел и покачивался. Я не любила Райана не только из-за его двуличия, но и потому, что он всегда носил с собой пустую пластиковую бутылку из-под воды, чтобы в нее плевать. Я видела, как эта коричневая жидкость плещется в бутылке, видела, как он смотрел на меня, как будто я не лучше, чем его плевки, и вспоминала, что в мире равенства нет.

– Чего ты вечно с книгами сидишь? – спросил Райан.

Я пожала плечами.

– Лучше попробуй спорт, как брат. – Он поднял руки в притворной капитуляции, хотя я ничего не сказала. – Не зови меня расистом, но эти книги ни к чему не приведут, а вот спорт может. Жаль, что Нана не играет в футбол. Вот настоящий спорт.

Райан потянулся через прилавок и закрыл мою книгу. Я открыла ее, а он снова закрыл. Я бросила книгу и с яростью уставилась на него, а он рассмеялся.

Наконец подошел П. Т., и Райан тут же выпрямился.

– Никто не подходил? – спросил пастор.

Я была в ярости, но знала, что, если нажалуюсь, станет только хуже. Райан вытащил свою бутылку и сплюнул в нее, все еще смакуя свою выходку. В то воскресенье в церкви я увидела, как Райан сидел в первом ряду подле П. Т., воздев руки к небу, и слезы потекли по его лицу, когда хорист спросил: «Насколько велик наш Бог?» Я пыталась сосредоточиться на музыке, на Христе, но не могла перестать смотреть на Райана. Если Царство Небесное принимает кого-то вроде него, откуда там возьмется место для меня?

Глава 31

Мне не хватает обыденного мышления, прямой линии от рождения до смерти, которая составляет жизнь большинства людей. Границу тех одурманенных наркотиками лет жизни Нана провести не так-то просто. Это зигзаги, резкий взлет и резкий спад.

Нана подсел на оксиконтин; мама поняла это примерно два месяца спустя, когда он попросил снова пойти к врачу за дозой. Она сказала нет, а потом нашла таблетки, спрятанные в плафоне. Мать думала, проблема просто исчезнет, ведь что мы знали о зависимости? Что, кроме кампаний «просто скажи наркотикам нет», могло стать для нас выходом?

Я еще не совсем понимала, что происходит. Я просто знала, что Нана всегда сонный или спящий. Его голова моталась, подбородок падал на грудь, как вдруг брат яростно крутил шеей. Я видела его на кушетке с этим мечтательным выражением лица и удивлялась, как травма лодыжки его подкосила. Он всегда был в движении, почему же теперь стал таким неподвижным? Я попросила у матери денег, и несколько раз, когда она их мне давала, я шла и покупала растворимый кофе. В нашем доме никто никогда не касался кофе, но я слышала, как люди говорят о нем в церкви, видела, с каким восторгом подходят к аппаратам в классе воскресной школы. Я приготовила кофе на нашей кухне, следуя инструкциям на обратной стороне упаковки. Размешала порошок в воде, пока та не стала темно-коричневой. Попробовал напиток, нашла его отвратительным, ну а раз гадость, то должна помочь. Я принесла кофе Нана, толкала его в плечо, в грудь, пыталась разбудить, дать выпить. Не получилось.

– А можно умереть от сна? – спросила я свою учительницу, миссис Белл, однажды после школы.

Она сидела за своим столом и перетасовывала наши домашние задания. Миссис Белл бросила на меня странный взгляд, но я привыкла ловить такие взгляды в ответ на свои вопросы. Они всегда были слишком многочисленными, слишком странными, не по теме.

– Нет, милая, – ответила миссис Белл. – От сна не умирают.

И чего я только на нее надеялась?

~

Нана так сильно потел, что рубашки намокали буквально через несколько минут после того, как он их надевал. Это было после того, как мама очистила плафон, выбросив последние рецептурные таблетки. Брату все время приходилось держать рядом мусорный бак, потому что его постоянно рвало. Постоянно трясло. Он обделался и в целом выглядел так, будто даже дыхание причиняет ему боль, и мне становилось за него страшнее, чем когда брат был под кайфом.

Мама совсем не испугалась. По профессии она ухаживала за больными, поэтому делала то же, что и всегда, когда пациент находился в бедственном положении. Поднимала Нана за подмышки и опускала в ванну. Она всегда закрывала дверь, но я их слышала. Смущенный и сердитый голос брата и ее деловой. Мать мыла его так же, как в детстве, как, должно быть, мыла мистера Томаса, миссис Рейнольдс, миссис Палмер и всех остальных.

– Подними ногу, – командовала она, а затем добавляла мягче: «Ebeyeyie». Все будет хорошо.

Наверное, очень стыдно в шестнадцать лет лежать в ванне и плакать, пока твоя мать смывает дерьмо, рвоту и пот с твоего тела. Следующие несколько часов я избегала Нана, потому что знала: каким-то образом мое присутствие делает ему еще хуже. Он прятался в своей комнате и сидел там до тех пор, пока все не повторялось.

Но когда я видела мать сразу после того, как она мыла своего первенца, я обращалась к ней и черпала силы из того же источника, откуда, похоже, брала их она. У нее не было ни малейшего намека на стыд. Она видела меня, мое беспокойство, страх, смущение и гнев, и говорила: «Придет время, когда тебе понадобится помощник, чтобы вытереть задницу».

~

Моя мать привыкла к болезням. Она знала, что такое приближение смерти. Знала этот скрипучий шум, который исходит из любой части тела, где прячется смерть, таится, ожидая своей очереди, пока жизнь не исчезнет.

Мама была с миссис Палмер в последние ее часы. Та тоже была набожной и верующей женщиной и просила мою мать дежурить у постели, чтобы прочитать отрывок из Священного Писания, прежде чем покойная отправится на высший суд.

– Так звучит смерть, – сказала мама, изобразив этот треск. – Не надо ее бояться, но надо знать в лицо. Надо уметь опознать этот звук, ведь он последнее, что мы все издаем.

Миссис Палмер давали морфий, чтобы облегчить боль. Она курила всю свою жизнь, даже в последнюю неделю, и ее легкие стали дырявыми. Вместо вдохов и выдохов она хрипела. Морфий не превратил ее легкие в наполненные воздухом губки, но отвлекал, говоря мозгу: «Вместо воздуха я могу дать тебе некую свободу от страданий».

– Вот для чего нужны наркотики, – сказала мама нам с братом в первую ночь, когда вернулась домой от постели миссис Палмер. – Чтобы облегчить боль.

Нана закатил глаза и убежал, а мама тяжело вздохнула.

Я боялась смерти и боли. Боялась стариков. Когда моя мать возвращалась из дома миссис Палмер, я не подходила к ней, пока она не примет душ и не смоет все, что, как я опасалась, прилипло к ее коже. Когда от нее снова пахло моей матерью, я подходила к ней, садилась рядом и слушала, как она говорит о закате миссис Палмер, как будто я у костра и жду страшилку о привидениях.

Куда пойду от Духа Твоего, и от лица Твоего куда убегу? Взойду ли на небо – Ты там; сойду ли в преисподнюю – и там Ты. Возьму ли крылья зари и переселюсь на край моря, – и там рука Твоя поведет меня, и удержит меня десница Твоя. Мать читала мне отрывки из Священного Писания, которые читала миссис Палмер, и этот всегда стоял особняком. По сей день у меня на глаза наворачиваются слезы. В нем говорится, что вы не одиноки, и это утешение не для умирающих, а для тех из нас, кто боится оставаться.

Потому что на самом деле я боялась не смерти миссис Палмер; не из-за нее мать начала учить нас звуку и избавлению от боли. Я боялась за Нана. Боялась его и предсмертного хрипа, к которому все мы невольно прислушивались. В разных местах и в разные моменты моей жизни я видела людей, которые страдают от зависимости, а также членов семьи и друзей, которые их любят. Я видела, как они сидят на крыльцах и на скамейках в парке. Я была с ними в холлах реабилитационных центров. И что меня всегда поражает, что в комнате всегда находится человек, который прислушивается, ожидает появления этого скрежета, знает, что он придет. В конце концов, смерть неминуема. Священные Писания, которые читала мама, значили для нас не меньше, чем для миссис Палмер. Мы с ней хотели найти поддержку, потому что Нана не мог ее нам дать.

~

Не знаю, как ей это удалось, но однажды в воскресенье мать убедила Нана пойти с нами на службу. Он все еще выводил токсины, и ему не хватило сил поспорить. Мы втроем вошли в святилище, но не заняли свои обычные места. Мы сели сзади у прохода, чтобы Нана мог встать и отправиться в туалет, если ему понадобится. Он выглядел лучше, чем прежде. Я знала это, потому что не могла перестать смотреть на него.

– Господи, Гифти, – говорил он всякий раз, словно мой взгляд причинял ему боль, и мне бы оставить брата в покое, но я не могла. Мне казалось, что я наблюдаю какое-то крупное природное явление – недавно вылупившихся морских черепах, направляющихся к краю океана, медведей, выходящих из спячки. Я ждала, когда появится Нана, новый, возрожденный.

В церкви, при которой я выросла, люди заботились о возрождении. В течение нескольких месяцев по всему Югу, по всему миру ставятся специальные палатки. Проповедники стоят за кафедрами, обещая людям, что те могут воскреснуть из пепла своей жизни. «Нисходит огонь возрождения», – пела я вместе с хором, радостно прося Бога стереть все плохое с лица земли. Я украдкой взглянула на брата в конце нашей скамьи и подумала: «Огонь же снизошел, да?»

– Нана? – окликнул Райан Грин, входя в святилище. Он хлопнул брата по плечу, и тот съежился от удара. – Когда ты снова выйдешь на поле? Приятно видеть тебя в церкви и все такое, но не здесь ты нам нужен. – Он засмеялся.

– Скоро вернусь, – пообещал брат. – Лодыжка заживает.

Райан скептически посмотрел на него:

– Как я уже сказал, мы без тебя покойники. Молитва ребятам не большая поддержка. Я буду рад помочь, если тебе что-нибудь нужно, чтобы вернуться на площадку.

Моя мать бросила на Райана убийственный взгляд.

– Отойди от моего сына, – сказала она.

– Эй, простите, миссис…

– Отойди от нас! – велела она так громко, что люди впереди обернулись.

– Мэм, да я ж со всем уважением, – забавлялся Райан.

Когда он ушел, Нана оперся на край скамьи. Мама положила руку ему на плечо, но он ее скинул.

Глава 32

Дорогой Боже!

Сегодня в церкви Бетани сказала, что мама запретила ей ходить к нам в дом. Я передала Баззу, но ему все равно.

Я без лишних слов знала, что мама хочет держать зависимость Нана в тайне, и секрет разъедал меня, как моль ткань. Я хотела рассказать священнику на исповеди, но в конце концов остановила выбор на своей подруге Бетани. В воскресенье, после моего признания, она сказала мне, что ей больше не разрешают со мной играть, и внезапно я поняла: наркомания – нечто постыдное. Я больше не упоминала о зависимости Нана до самого колледжа, пока одна из моих коллег по лаборатории не спросила меня, откуда я так много знаю о побочных эффектах героина. Когда я рассказала ей о брате, она ахнула: «Прямо история для телевидения». Я засмеялась, а она продолжила: «Серьезно, Гифти, ты потрясающая. Ты словно переживаешь боль от потери брата и превращаешь ее в это невероятное исследование, которое однажды действительно может помочь таким людям, как он». Я посмеялась, попыталась отмахнуться от нее.

Если бы я была такой благородной. Если бы я только чувствовала себя благородной. По правде говоря, были времена, когда мы с мамой часами разъезжали по Хантсвиллу в поисках брата, когда я видела его перед прудом, заполненным карпами, в парке Биг-Спринг и думала: «Боже, лучше бы это был рак», – не ради него, а ради себя. Не потому, что природа его страданий существенно изменилась бы, а потому, что изменилась бы природа моих страданий. У меня имелась бы история получше, чем та, что есть. Я бы легче отвечала на вопросы «Где Нана?», «Что случилось с Нана?».

Нана – причина того, что я начала это исследование, но совсем не для телевизионной картинки. Напротив, наука была для меня способом бросить вызов самой себе, сделать что-то действительно трудное и тем самым преодолеть все мои недопонимания относительно его зависимости и собственного стыда. Потому что мне до сих пор ужасно стыдно. Я полна этим стыдом до краев; он переливается через край. Я могу читать свои данные снова и снова. Могу смотреть МРТ мозга наркомана, похожего на швейцарский сыр, атрофированного, неисправимого. Могу наблюдать, как синий свет мигает в мозгу мыши, отмечать изменения в поведении и знаю, сколько труда ушло на выявление этих крошечных изменений, и все же я по-прежнему думаю: почему Нана не остановился? Почему ему не стало лучше ради нас? Ради меня?

~

В тот день, когда мы нашли его растянувшимся в парке Биг-Спринг, брат был под кайфом. Валялся на траве, точно подношение. Кому и за что, я не могла сказать. Он продержался, может быть, пару недель, но однажды ночью не вернулся домой, и мы всё поняли. Одна ночь превратилась в две, затем в три. Мы с мамой не могли заснуть. Пока мы вдвоем разъезжали в поисках Нана, я думала о том, как, должно быть, устал брат, устал от того, что наша мать мыла его в ванне, как будто он снова стал младенцем, устал от всего этого в плохом смысле слова. Я не знаю, где брат купил наркотики после того, как наш врач перестал выписывать ему рецепты, но, должно быть, это не составило труда, потому что накачался Нана основательно.

Мама попросила меня помочь ей затащить его в машину. Она подняла Нана за подмышки, а я схватила его за ноги, но я все время их роняла, и тогда я начинала плакать, а она на меня кричала.

Я никогда не забуду, как люди на нас смотрели. Была середина рабочего дня, все в парке пили кофе, курили, и никто и пальцем не пошевелил, чтобы нам помочь. Они просто с любопытством наблюдали за нами. Мы были тремя чернокожими людьми в беде. Ничего особенного.

К тому времени, как мы усадили Нана в машину, я давилась рыданиями ребенка, которому велели не плакать. Я не могла остановиться. Я сидела сзади, положив голову Нана себе на колени, думала, что он мертв, и слишком боялась сказать об этом своей матери, потому что знала: мне влетит даже за один только намек, и поэтому я просто сидела там, сопя, с мертвым мужчиной на коленях.

Нана не умер. Мы привезли его в дом, и он проснулся, но находился в том полусне, в котором просыпаются перебравшие люди. Он не знал, где был. Моя мать толкнула его, и брат попятился.

– Почему ты продолжаешь это делать? – закричала она. Затем начала бить его, а он даже не прикрылся. К тому моменту Нана был вдвое больше ее. Все, что ему требовалось сделать, это схватить маму за руку и оттолкнуть. Он не пошевелился.

– Это надо прекратить, – повторяла мама. – Это надо прекратить. Это нужно прекратить. Но она не могла перестать бить его, а он не мог прикрыться. Не мог ничего остановить.

Боже, боже, как мне до сих пор стыдно.

Глава 33

Чаще всего в своей работе я начинаю с ответов, с представления о результатах. Я подозреваю, что какое-то утверждение – правда, и затем работаю над этой гипотезой, экспериментирую, переделываю, пока не найду то, что ищу. Конец, ответ – это просто. Сложнее всего понять, в чем заключается вопрос, попытаться спросить что-то достаточно интересное, отличное от того, что уже спрашивали, попытаться сделать все это важным.

Но как узнать, что приближаешься к выводу, а не к тупику? Как закончить эксперимент? Что вы делаете, когда спустя годы своей жизни понимаете, что дорога из желтого кирпича, по которой вы шагали, ведет прямо в центр торнадо?

~

Моя мать била брата, а тот не шевелился. Наконец я встала между ними, и, когда очередная пощечина досталась мне, мама отдернула руки, прижала их к бокам и в безумной панике оглядела комнату.

Она не имела привычки извиняться перед детьми, но вот эта ее поза и страх говорили сами за себя.

– Все закончится здесь и сейчас, – заявила мама.

Она постояла там еще некоторое время, наблюдая за двумя своими детьми. Мое лицо болело от пощечины, но я не решалась поднять руку и потереть кожу. Позади меня Нана все еще был под кайфом. Он ничего не сказал.

Мама вышла из комнаты, и я подтолкнула брата к дивану. Он упал, свернувшись клубком у подлокотника, и прижался головой к тому месту, где когда-то была коварная деревянная деталь. Я сняла с него туфли и посмотрела на ступню, зажившую, без шрамов, без следов гвоздя или масла. Я накинула на брата одеяло и села. Всю оставшуюся ночь я смотрела, как он приходит в себя, отключается, хнычет. Вот и все, подумала я, потому что, разумеется, никто из нас не выдержит еще одного такого дня.

К утру мама нашла решение. Она не спала всю ночь и звонила, звонила, хотя я не знаю, с кем она разговаривала, кому доверила весть о пагубной привычке, которую мы изо всех сил старались держать в секрете. Нана, теперь уже трезвый, извинился, повторяя старую мантру: «Прости. Это никогда больше не случится. Обещаю, это больше никогда не повторится».

Наша мама терпеливо выслушала, а затем сказала что-то новое:

– В Нэшвилле есть место, куда тебя отвезут. Они придут за тобой через пять минут. Я уже собрала тебе сумку.

– Что за место, мам? – спросил Нана, отступая.

– Хорошее христианское место. Там знают, что делать. Они помогут тебе, и ты поправишься.

– Я не хочу в рехаб, мама. Я завяжу, обещаю. Правда.

Снаружи подъехала машина. Мама пошла на кухню и начала расфасовывать еду по контейнерам. Мы слышали, как она гремит, перебирает крышки, которые держала в идеальном порядке, сложив их по размеру и пометив.

– Гифти, прошу, скажи ей… Я не могу… – впервые обратился ко мне брат.

Его голос затих, а глаза наполнились слезами. Звук моего имени, нежность, с которой он его произнес, – меня будто окунули в холодную воду.

Мама упаковала контейнеры в то, что до сих пор называла «полиэтиленками», – пакеты для продуктов, которые она собирала и использовала повторно, как будто те однажды закончатся. Мать принесла еду и чемодан в гостиную и встала перед нами.

– Нельзя заставлять их ждать.

Нана посмотрел на меня умоляющими глазами. Он посмотрел на меня, а я отвернулась, и снаружи раздался автомобильный сигнал.

~

Перед тем как приступить к дипломной работе, я немного запуталась, пытаясь понять, что же мне делать. У меня имелись идеи и впечатления, но я никак не могла их объединить, не могла задать правильный вопрос. Я бы убила месяцы на эксперимент, обнаружила, что он ни к чему не привел, а затем отступила бы лишь затем, чтобы вернуться в исходную точку. Настоящая проблема заключалась в том, что я не хотела обращаться к теме, которая маячила прямо перед глазами: желание и сдержанность. Хотя я никогда не была наркоманкой, зависимость и ее избегание управляли моей жизнью, и я не хотела уделять ей ни единой лишней секунды. Но, конечно, это и был мой вопрос. То, что я действительно хотела знать. Может ли животное удержаться от погони за наградой, особенно когда есть риск? Как только я сформулировала этот вопрос, все остальное стало становиться на свои места.

~

Программа реабилитации в Нэшвилле длилась тридцать дней. В учреждение не допускались посетители, но после того, как период детоксикации Нана закончился, каждую пятницу нам разрешалось позвонить ему и поговорить с ним в течение нескольких минут. Звонки были удручающими. «Как дела?» – спрашивала я. «Хорошо», – отвечал Нана, а затем повисала тишина. Прямо как с Чин Чином, и я волновалась, не проведем ли мы с братом всю жизнь в молчании, неохотно общаясь по телефону.

Я рада, что мне не удалось поговорить с братом, пока он проходил курс детоксикации. Не думаю, что я сумела бы спокойно наблюдать, как он снова переживает свою зависимость. Как бы то ни было, тех трезвых пятничных звонков оказалось достаточно, чтобы разбить мне сердце. Каждую неделю звук голоса Нана менялся. Он все еще злился на нашу мать и меня, все еще чувствовал себя преданным, но с каждой неделей говорил немного яснее, немного увереннее.

Наконец мы с мамой поехали в Нэшвилл на выписку. После тридцати дней дерьмовой больничной еды брату ужасно хотелось сэндвич с курицей. Мы подъехали к ближайшему ресторанчику, сели, и мама пошла делать заказ. Тридцать дней, три телефонных звонка, а нам нечего было сказать друг другу. Когда мама вернулась, мы втроем поели, ведя ту же скучную светскую беседу, что и раньше.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила мама.

– Хорошо.

– В смысле…

Нана взял руки матери в свои.

– Я в порядке, мам. И собираюсь держаться дальше. Мне правда – правда! – хочется вылечиться.

– Ладно, – ответила она.

За кем когда-либо наблюдали так же пристально, как за любимым членом семьи, только что вышедшим из реабилитационного центра? Мы с мамой смотрели на брата так, словно лишь наши взгляды удерживали его на месте, приковывали к ярко-красному сиденью, пока Нана макал картошку в кисло-сладкий соус. Над его головой висел логотип, призывающий нас «Еш курыцу». Я всегда считала их рекламу забавной и испытывала странную южную гордость за это место, которое сохраняло христианские ценности даже во времена прогресса. Спустя годы, после того как мои политические и религиозные взгляды изменились, друзья выступили против ресторана, но я не смогла заставить себя их поддержать. Все вспоминала ту субботу с братом, как я была счастлива в окружении своей семьи, произнося краткую молитву над нашими подносами с фастфудом.

Когда мы закончили есть, Нана рассказал нам о том, как персонал реабилитационного центра обучил их утренним молитвам и медитации. Нана был там самым молодым, а персонал относился к нему с теплотой и поддержкой. Каждый вечер на групповых терапевтических встречах пациенты говорили не только о своих проблемах, но и о своих надеждах на будущее.

– И что ты сказал? – поинтересовалась я.

Я не позволяла себе думать о будущем. Пока Нана болел, наша жизнь двигалась одновременно медленно и с огромной скоростью, из-за чего невозможно было предугадать, в каком направлении станут развиваться события.

– Я просто сказал, что хочу поправиться. Играть в баскетбол, проводить время с близкими. В таком духе.

~

Как животное удерживается от погони за наградой, особенно когда есть риск? К тому времени, когда мать приехала ко мне в Калифорнию, я начала получать более четкое представление о том, как ответить на этот вопрос, которым была одержима большую часть своей аспирантуры, которому посвятила много часов своей жизни и исследований. Я обнаружила намеки на две разные нейронные цепи, опосредующие стремление к вознаграждению, и проверила нейроны, чтобы узнать, есть ли какие-либо заметные различия в паттернах. Как только я подтвердила разницу, то использовала визуализацию кальция, чтобы записать активность мозга мышей и определить, какая из двух цепей отвечает за нужное поведение. Наконец я собрала почти достаточно информации, чтобы написать статью, где утверждала, что если бы кто-нибудь использовал оптогенетику для стимуляции mPFC → NAc клеток, то, да, можно было бы подавить тягу к вознаграждению.

Все эти манипуляции поведением, вся эта настройка и корректировка, инъекции и визуализация требовались, чтобы выяснить: сдерживание возможно, зависимость можно остановить с помощью сложной науки. Столько труда ушло на то, чтобы разобраться в том, что не имело смысла: у Нана случился рецидив всего через четырнадцать часов после выхода из реабилитационного центра.

Глава 34

Опиоиды воздействуют на цепи вознаграждения мозга. Когда вы впервые принимаете их, ваш мозг настолько переполнен дофамином, что вам кажется, будто наркотики полезны и, как еда или секс, необходимы для выживания вашего вида. «Еще! Еще!» – говорит вам ваш мозг, но каждый раз, когда вы слушаетесь, наркотики действуют немного меньше и требуют немного больше, пока наконец вы не отдаете им все и ничего не получаете взамен – ни энергии, ни всплеска удовольствия, просто мгновенное облегчение от страданий ломки.

Я посетила лекцию Хана о процессе визуализации клеток, связанных с ожиданием вознаграждения. Лекционный зал не слишком заполнился, поэтому Хан заметил меня, как только я вошла, и слегка помахал мне рукой.

Я села сзади, и он начал. На экране проектора дофаминовые нейроны вращались на фиолетовом фоне с небольшими зелеными вспышками.

– Зеленый цвет – это места активного высвобождения на нейронах дофамина, – сказал Хан, указывая на пятна с помощью лазерного луча. – Мезокортикальный, мезолимбический и нигростриатальный дофаминовые пути – это то, что мы называем путями вознаграждения, ясно? Именно они активируются, когда мы ожидаем или получаем награду.

Хан осмотрел зал, и я показала ему большой палец вверх. Он усмехнулся и закашлялся, чтобы скрыть улыбку. Хан продолжил читать лекцию, и я оглядела комнату. В основном тут сидели амбициозные студенты, явившиеся на полуденную лекцию по нейробиологии ради лишних баллов, или потому что хотели продолжить карьеру в этой области, или, возможно, просто из старого доброго любопытства.

Когда Хан наконец договорил, я подождала, пока комната освободится, села на свое место, а он начал перекладывать бумаги на столе. Я подняла руку, но Хан не смотрел на меня, поэтому я громко прочистила горло.

– Простите, профессор?

Он начал смеяться, прислонился к столу.

– Да, Гифти?

– Вы утверждаете, что, если я получу лайк на фейсбуке, у меня произойдет выброс дофаминов?

– Да, именно так.

– А если я сделаю что-то плохое?

– Зависит от ситуации, – пожал плечами Хан. – Насколько плохое?

– Очень, очень плохое, – ответила я, и он снова рассмеялся.

Глава 35

Дорогой Боже!

Пусть Нана уже умрет. Пожалуйста, пусть все закончится.

Глава 36

Во всей литературе по самопомощи, которую я читала, утверждается, что нужно говорить о своей боли, чтобы ее преодолеть, но единственным человеком, с которым я когда-либо хотела поговорить о Нана, была моя мать, и я знала: она не справится. Было нечестно возложить на нее свою боль, и я проглотила свои страдания. Я вела дневниковые записи, которые становились все более безумными, все более отчаянными, пока не дошли до этой гнусной фразы.

«Бог прочитает то, что ты пишешь, и ответит на твои письма, как на молитвы», – сказала однажды моя мать. В ту ночь, когда я пожелала смерти брату, я подумала: «И хорошо, пусть будет так», но к утру, поняв, что никогда себе такого не прощу, я выдернула лист из своей записной книжки, разорвала его в клочья, а затем смыла в унитаз, надеясь, что Бог все забудет. Что я натворила? Когда у Нана случился рецидив, я зарылась в свой стыд. Я замолчала.

Я замолчала, а мама сошла с ума. Она превратилась в своего рода охотницу, разъезжала по улицам Хантсвилла в поисках моего брата. В церкви мать подходила к алтарю во время прославления и танцевала как одержимая. Если хор призывал пасть на колени, она воспринимала это буквально и сразу же падала вниз весьма болезненным образом.

Церковные сплетни так же стары, как сама церковь, и ох, как моя церковь любила посплетничать. Спустя годы Мэри, дочь пастора, стала хористкой. Ее малыш каждое утро бегал по святилищу, прежде чем она приводила его в детскую, и все ласково улыбались ему, при этом помня обстоятельства, при которых он появился на свет. Эти сплетни были сочными, как персик. Мои прихожане растолстели от них, но, когда Мэри вышла замуж, мы оголодали. И тут мама начала свои пляски у алтаря. Если беременность Мэри была персиком, то Нана стал для них настоящим пиром.

Все знали, что брат пострадал в игре, но нескоро разгадали его зависимость. Каждое воскресенье, когда пастор Джон предлагал помолиться, мы с мамой клали записку с именем Нана в корзину. Просили молиться за его исцеление, и поначалу всем было легко предположить, что речь идет о лодыжке. Но сколько времени нужно Богу, чтобы исцелить вывихнутую лодыжку?

~

– Я слышала, что он употребляет наркотики, – сказала миссис Клайн. Она была дьяконом нашей церкви. Пятьдесят пять лет, не замужем, прямая как палка, с такими тонкими губами, что они напоминали разрез на лице.

– О нет, – ахнула миссис Мортон.

– О да, дорогая. Как вы думаете, почему он больше сюда не ходит? Он не играет в этом сезоне, поэтому явно не слишком занят.

– Как печально. Как печально, что он употребляет.

– Да, печально, но – и мне действительно неприятно это говорить – их вид, кажется, склонен к зависимости. Ну то есть они всегда принимают наркотики. Вот почему в их среде так много преступлений.

– Верно. Я тоже заметила.

Я изучала библейские стихи в комнате воскресной школы, когда уловила этот разговор в коридоре. Если бы я услышала его сегодня, то знаю, как бы поступила. Я бы вышла наружу и сказала сплетницам: нет данных, подтверждающих идею, что чернокожие люди биологически более склонны к наркотикам или преступности, чем любая другая раса. Я бы вышла из этой церкви и больше никогда не вернулась.

Но мне было десять лет, и мне было стыдно. Я неподвижно сидела на стуле и надеялась, что они не услышат меня по ту сторону двери. Я так крепко сжала корешок Библии, что оставила отпечатки на страницах. Когда сплетницы ушли, я выдохнула и ущипнула кожу между большим и указательным пальцами – трюк, который я использовала, чтобы не плакать. В тот момент впервые в жизни я возненавидела Нана по-настоящему. Я ненавидела его и себя.

~

Я не психолог, историк или социолог. Я могу исследовать мозг животного, находящегося в депрессии, но не задумываюсь, какие обстоятельства, если таковые были, привели к этому состоянию. Как и все остальные, я получаю часть истории, одну строчку, которую нужно изучить, процитировать и запомнить.

В моем детстве никто никогда не произносил слов «узаконенный расизм». Мы даже не говорили про расизм. Вряд ли в колледже был хоть один курс, в котором говорилось бы о физиологических эффектах длительного переживания личного опосредованного расизма и расизма внутреннего. Это было до того, как появились исследования, которые показали, что чернокожие женщины в четыре раза чаще умирают от родов, до того, как люди заговорили об эпигенетике и о том, является ли травма наследственной. Если эти исследования и были, я их никогда не читала. Если подобные занятия и предлагались, я никогда на них не ходила. В то время эти идеи не вызывали особого интереса, потому что люди мало интересовались жизнями чернокожих.

Я хочу сказать, что выросла не затем, чтобы объяснять, как разбиралась с ненавистью к себе. Внутри меня словно жил маленький пульсирующий камешек, который я носила с собой в церковь, в школу, во все те места в моей жизни, которые работали, как мне тогда казалось, неправильно. Я была ребенком, которому нравилось оказываться правым.

Мы были единственными чернокожими в церкви Первых Собраний Божьих; моя мать не придумала ничего лучше. Она считала, что Бог Америки тот же самый, что и Бог Ганы, что Иегова белой церкви не может отличаться от Иеговы черной. В тот день, когда она увидела надпись, спрашивающую: «Вы чувствуете себя потерянным?», в тот день, когда впервые вошла в святилище, мама начала терять своих детей, которые раньше, чем она сама, узнают, что не все церкви в Америке равны, как в религиозном плане, так и в политическом. И для меня ущерб от посещения церкви, где люди шептали пренебрежительные слова о «моем виде», сам по себе был духовной раной – настолько глубокой и скрытой, что мне потребовались годы, чтобы найти ее и исправить. Я не знала, что делать с миром, в котором я тогда находилась. Не знала, как с ним примириться. Когда мы с мамой просили молиться за Нана, действительно ли прихожане молились? Им действительно было не все равно? Когда я услышала сплетни этих двух женщин, я увидела, как приподнялась пелена и появился теневой мир моей религии. Где во всем этом был Бог? Где был Бог, если не в тишине комнаты воскресной школы? Где был Бог, если его не было во мне? Если моя чернота была чем-то вроде кары, если Нана так и не выздоровел и если моя община никогда не могла по-настоящему поверить в возможность его исцеления, где тогда был Бог?

В тот вечер, когда я подслушала миссис Мортон и миссис Клайн, я написала:

Дорогой Боже!

Пожалуйста, поторопись и вылечи Базза. Пусть вся церковь увидит.

Даже когда я писала эти строки, я знала, что Бог так не работает, но потом я задалась вопросом: а как именно он действует? Я сомневалась в нем и ненавидела себя за эти сомнения. Мне казалось, Нана доказывает, что опасения сплетников справедливы, и я хотела, чтобы он поправился, ведь выздороветь – идеальный способ доказать обратное. Я ходила по тем местам, набожный ребенок, и думала, что моя доброта и есть доказательство. «Посмотрите на меня!» – хотелось мне закричать. Я мечтала стать живой теоремой, Логосом. Наука и математика уже научили меня, что если у правила много исключений, то оно и не правило вовсе. Посмотрите на меня.

Все это было ужасно неправильным, но я не знала, как думать иначе. Правило никогда не было таковым, но я приняла его за истину. Мне потребовались годы сомнений и стремления увидеть больше, чем мой маленький мир, и даже сейчас я не всегда его вижу.

~

Моя мать сошла с ума, когда у Нана случился рецидив, и я замолчала. Я зарылась в свой разум, спряталась там, лихорадочно вела дневник, надеясь на конец света. Фактически это были последние времена. Не мира, а моей веры. Я просто еще этого не понимала.

Я молчала и злилась, как легко и быстро все в нашей жизни повернулись спиной к Нана. Даже спорт уже не мог его защитить. Когда Нана был королем, пастор Джон иногда по воскресеньям вызывал его на сцену, и прихожане протягивали руки и молились за предстоящую неделю, за победу во всех играх. Там, наверху, склонив голову и протянув руки во время своей коронации, Нана получал благословения. И когда пришло время игры и его команда победила, все мы были довольны. «Как же велик наш Бог?» – пели мы во время службы и сами себе верили.

В те редкие дни, когда команда брата проигрывала, я слышала, как искра ярости пробегает по толпе.

– Ну же.

– Да вернись ты в игру.

В Алабаме любили не баскетбол, а футбол. Люди не так сильно переживали, но тем не менее поневоле вовлекались в процесс. До того как Нана вывел свою команду на высшие строки рейтинга в штате, трибуны оставались почти пустыми, но, когда команда стала популярной, каждый зритель резко стал экспертом.

За время своей зависимости Нана сыграл ровно две игры. Он был в раздрае, работал неряшливо и рассеянно. Постоянно мазал, а после и вовсе уронил мяч, и тот покатился к трибуне.

– Где этот дебил играть учился? – заорал рассерженный фанат, и я поразилась стремительному падению брата.

Пастор Джон перестал звать его к алтарю за нашими молитвами, нашими протянутыми руками. Нана провел эти две игры так, как будто вообще впервые узнал, что такое баскетбол. В последний раз его освистали все трибуны. Обе стороны, обе группы фанатов объединили свои голоса в общий хор. Нана изо всех сил бросил мяч в стену. Судья прогнал его с площадки, и все радостно закричали. Брат оглянулся, показал всем средние пальцы и вылетел с поля. В ту ночь на трибунах я увидела Райана Грина. Я видела миссис Клайн. Я видела свою церковь и не могла не видеть их.

~

Возлюби Господа, Бога твоего, всем сердцем твоим, и всей душой твоей, и всем разумением твоим. Это первая и наибольшая заповедь; вторая же, подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя. В те дни я много думала над этими строками. Они заполняли три страницы моих детских дневников, повторяясь снова и снова, пока мой почерк не становился неряшливым и небрежным. Я пыталась напомнить себе, что нужно любить Бога, любить своего ближнего.

Но наставление – не просто любить ближнего, а делать это так же, как любишь себя, и в этом заключалась главная трудность. Я не любила себя, и даже если бы любила, то не сумела бы полюбить своего ближнего. Я начала ненавидеть свою церковь, ненавидеть свою школу, свой город, свой штат.

Как бы ни старалась, мать не смогла убедить Нана снова пойти с нами в церковь после воскресенья, проведенного на последней скамье. Я почувствовала облегчение, но не поделилась с ней этими мыслями. Я не хотела, чтобы все смотрели на нас и судили. Мне не требовались дополнительные доказательства того, что Бог не смог исцелить моего брата, поступил невероятно жестоко, несмотря на то что мне всю жизнь твердили, мол, пути Господни неисповедимы. Меня не интересовали тайны. Я жаждала разума, и мне становилось все более ясно, что я не получу ничего из желаемого в том месте, где провела большую часть своей жизни. Если бы я могла вообще перестать ходить на службы, то так бы и сделала. Каждый раз я представляла свою мать там, у алтаря, как она кружится и падает, возносит хвалу, и я знала, что, если не пойду с ней, она просто отправится туда одна. Она была последним человеком на Земле, который все еще верил, что Бог может исцелить ее сына, и я не могла представить себе ничего более одинокого.

Глава 37

Теперь я хочу написать о зависимости Нана изнутри. Разобрать ощущения, как свои собственные. Я вела подробные записи о его последних годах в своем дневнике, словно я антрополог, а Нана – мой единственный объект изучения. Я могу рассказать вам, как выглядела его кожа (желтоватая), волосы (нечесаные, нестриженые). Брат, и без того всегда слишком худой, похудел так сильно, что его глаза начали выпучиваться из-за впалых глазниц. Но вся эта информация бесполезна. Этнографию моего дневника больно читать – да и не нужно, потому что я никогда не смогу заглянуть в разум своего брата, прожить его последние дни. В своих записях я пыталась найти путь в место, где нет ни входа, ни выхода.

Нана начал воровать у матери. Сначала пропадали мелочи – ее бумажник, ее чековая книжка, но вскоре исчезла машина, а за ней и обеденный стол. Вскоре исчез сам Нана. Он пропадал несколько дней и недель подряд, а моя мать его искала. Мы с ней знали имена всех администраторов и каждой уборщицы во всех мотелях Хантсвилла.

– Ты можешь сдаться, если хочешь, – иногда шипела мама по телефону Чин Чину, – но я никогда не сдамся. Я никогда не сдамся.

В те дни отец звонил регулярно. Я разговаривала с ним по телефону, отвечая на скучные вопросы и слушая, как время и чувство вины изменили его голос, а затем передавала телефон своей матери и ждала, пока они закончат ругаться.

– Где ты был? – однажды воскликнула мать. – Где ты был?

То же самое она говорила Нана по ночам, когда он под кайфом крался через заднюю дверь, не ожидая, что мать ждет его в гостиной.

Это были дни сломанных вещей. Нана проделал дыру в стене. Он разбил телевизор об пол и перебил все фоторамки и лампочки в доме. Обозвал меня назойливой лошней, когда я застала его внизу и мы с мамой спрятались от него в комнате.

Мы заблокировали дверь в мою спальню стулом, но вскоре брат принялся ломиться внутрь. «Да пошли вы обе», – рявкнул он, и мы слышали, как он выносит дверь плечом, видели, как створка трещит на петлях. Мама громко взмолилась: «Господи, защити моего сына. Господи, защити моего сына». Я боялась и злилась. Кто защитит нас?

Когда Нана был под кайфом, становилось почти лучше. Он не болел, не злился. Брат вел себя подавленно, тихо. Однажды я увидела, как он колется. На диване в гостиной нашего дома Нана воткнул иглу в сгиб локтя, а затем куда-то уплыл, не обращая внимания на меня и на все, что его окружало. С тех пор я не могла смотреть на иглу, не вспоминая своего брата. И теперь предпочитаю мышиную плоть человеческой, потому что не желаю вонзать иглу в локоть. Не могу смотреть на срединную локтевую вену и не видеть, как мой брат отключается на диване.

Как мне рассказать о дне, когда он умер? Я не помню то утро, а в дневнике накануне написано только: «Базз выглядел усталым, но нормальным!» С тех пор я сотню раз перечитала эту строчку, но восклицательный знак по-прежнему насмехается надо мной. В тот день я, должно быть, отправилась в школу. Наверное, пришла домой, приготовила себе перекусить и стала ждать маму. Я не ожидала прихода брата: видела его накануне вечером и не волновалась.

Помню, мама запоздала. Она была у семьи Фостеров, куда перешла после кончины миссис Палмер. Мама снова работала в дневную смену, поэтому обычно приходила домой к семи часам. Но в ту ночь она приехала в восемь и принялась разгружать машину. Дочь мистера Фостера приехала к больному и заболтала маму.

Я приготовила себе ужин и предложила матери присоединиться. Мы обе уставились на часы, затем на дверь, на часы – и снова на дверь. Он не пришел. Мы разработали распорядок, безмолвный ритуал. Через два дня садимся в машину и начинаем его искать. Через четыре звоним в полицию, но до этого дошло лишь однажды. Время еще было.

Мы не знали, что нужно волноваться, поэтому, когда около девяти часов к нам в дверь постучала полиция – сообщить, что Нана умер от передозировки героина на стоянке у «Старбакса», новость прозвучала как гром среди ясного неба. Мы думали, что наш распорядок спасет нас, спасет его.

Я ничего не написала в дневнике в ту ночь и многие годы после.

Глава 38

Я столкнулась с Кэтрин в магазине примерно через неделю после встречи за ланчем. Увидела, как она наклонилась перед стойкой с чипсами, пытаясь выбрать, какие из них ей нужны, и развернулась, чтобы убежать.

– Гифти! – окликнула она и подбежала с пакетом сметаны и лука в руке. Я почти добралась до дверей. – Как дела?

– Ой, привет, Кэтрин. Отлично, спасибо.

– Пообедаем вместе?

– У меня много работы.

– Она никуда не денется, – заявила Кэтрин, беря меня за руку. – Я настаиваю.

Она заплатила за свои чипсы и мой сэндвич, и мы направились к высоким стульям в дальнем конце магазина. Тот был почти пуст, если не считать нескольких студентов, которые перебрались в эту часть студенческого городка, вероятно, ради тишины и покоя. Когда-то я была такой одинокой, что жаждала еще большего одиночества. Даже после того, как у меня появилось несколько друзей в колледже, я все равно изо всех сил старалась создать все необходимые мне условия, в которых могла побыть одна. Если бы я в тот день все сделала правильно, то не застряла бы с Кэтрин.

– Все еще не можешь писать? – спросила она.

– Нет, стало намного лучше.

Я взяла свой сэндвич, а Кэтрин открыла пакет с чипсами и начала медленно их есть, одну за другой. Некоторое время мы сидели тихо. Мне хотелось избежать пристального взгляда Кэтрин, поэтому я уставилась на свою еду, как будто между ломтиками лежал ключ к жизни. Наконец Кэтрин нарушила молчание.

– Знаешь, Стив с Восточного побережья и хочет вернуться туда после того, как я закончу здесь работать, но зачем жить где-нибудь, кроме Калифорнии? Я провела лето в Лос-Анджелесе, и теперь даже в районе залива для меня слишком холодно. Смену времен года переоценивают.

– Вы уже решили насчет ребенка?

Кэтрин удивилась. Очевидно, она не помнила, как рассказывала мне о тайном календаре Стива.

– Мы еще не определились. Муж торопится, но я хочу подождать, по крайней мере до окончания моей докторантуры. Мне тридцать шесть лет, так что, возможно, это будет тяжелая битва, но то же касается и моей работы. Я просто не знаю. А ты? Ты когда-нибудь задумывалась о детях?

Я быстро покачала головой, слишком быстро.

– Не думаю, что из меня выйдет хорошая мать. Кроме того, я не занималась сексом больше года.

Я удивилась, с чего так разоткровенничалась, но Кэтрин, похоже, нисколько не смутилась. Мне показалось, что я сбросила платье, обнажив кожу. Я перестала переживать по поводу секса, но не до конца. Долгие годы я не могла примирить желание чувствовать себя хорошо с желанием быть хорошей – две вещи, которые часто казались несовместимыми во время секса, особенно во время секса, который мне нравился. Каждый раз после него я лежала и смотрела в потолок, представляя свои обещания в виде маленьких воздушных шариков, уплывающих куда-то вдаль.

Я познакомилась с Джастином, парнем, с которым официально лишилась девственности, в нью-йоркском клубе летом после окончания колледжа. В наш первый раз мое тело было таким жестким, а влагалище – таким напряженным, что Джастин неуверенно посмотрел на меня и сказал:

– Вряд ли я смогу это сделать. В смысле, не уверен, что протиснусь.

– Что нам делать? – спросила я смущенно, но решительно. У меня был поезд обратно в Бостон через несколько часов, и я хотела секса, хотела Джастина.

Он вышел из комнаты, вернулся с банкой кокосового масла и после массажа и ласк оказался внутри меня. Тогда было больно, но к концу того лета мы нашли восхитительный ритм, навещая друг друга по выходным, чтобы провести вместе одну-две ночи. Мне захотелось больше, больше царапин, больше разговоров.

– Ты плохая девочка? – спрашивал Джастин в постели. Я поступала в Калифорнию в аспирантуру, и мы оба знали, всегда знали, что конец близок. – Ты плохая девочка?

– Да, – стонала я сквозь стиснутые зубы, наслаждаясь удовольствием, которое он мне дарил, но сама думала: «Нет, нет, нет». Почему я не могу быть хорошей?

Кэтрин закончила есть чипсы и вытерла руки салфеткой.

– Тебе ведь еще и тридцати нет, верно? Господи, ты такая молодая и такая чертовски умная. Честно говоря, мне не терпится увидеть, чего ты достигнешь через пять лет, и если дети не являются частью этого уравнения, кого это волнует? Твоя работа произведет фурор. Я это чувствую. Что вообще привело тебя в эту сферу?

Вопрос застал меня врасплох, и, вероятно, этого она и хотела. Я посмотрела на Кэтрин. На ее губах осталась пудра от чипсов, придавая им жемчужно-белый блеск.

– У мамы депрессия. Сейчас она со мной. В моей кровати. В прошлом у нее уже был приступ и неудачный опыт психиатрической помощи, поэтому она категорически не хочет обращаться за помощью. Так что да, она здесь уже около двух недель.

Слова вырвались из меня, и я была так счастлива, испытала такое облегчение. Кэтрин накрыла мою руку своей.

– Мне так жаль. Тебе, должно быть, очень тяжело, – сказала она. – Чем я могу помочь?

Gye Nyame, хотелось мне ответить. Только Бог мне поможет.

~

Когда Нана умер, мама взяла неделю отпуска. Она хотела устроить большие похороны в ганском стиле с едой, музыкой и танцами. Отправила деньги и мерки Чин Чину, чтобы тот смог пошить нам траурную одежду. Когда та приехала, я вынула свою из упаковки и пригляделась. Наряд был кроваво-красным и восковым на ощупь, и я не хотела его надевать. Я не могла вспомнить, когда в последний раз меня заставляли носить традиционную одежду, и казалась себе лицемеркой. Я имела такое же отношение к Гане, как яблочный пирог, но как я могла сказать это маме?

Какой плач, какой скрежет зубов. Я едва узнавала собственную мать. Когда полицейские вышли из нашего дома, она упала на землю, раскачиваясь, царапая руки и ноги в кровь, выкрикивая имя Господа: «Awurade, Awurade, Awurade». С тех пор она не переставала плакать. Как я могла сказать ей, что моя траурная одежда чересчур яркая? Что я не хотела того внимания, которое привлекут эти похороны? Я вообще не хотела никакого внимания, и первые несколько недель прошли тихо. Ничто так не открывает вам истинную природу ваших дружеских отношений, как внезапная смерть или, того хуже, смерть, окутанная позором. Никто не знал, как с нами разговаривать, поэтому даже не пытался. Я не должна была оставаться наедине с моей матерью в те дни после смерти Нана, и мать не должна была оставаться наедине с собой. Где была наша церковь? Где были те немногие ганцы, разбросанные по Алабаме, с которыми моя мать подружилась? Где был мой отец? Моя мать, женщина, которая почти никогда не плакала, рыдала так много, что в первую неделю упала в обморок от обезвоживания. Я стояла над ее телом, обмахивая маму тем, что первое попало под руку, – ее Библией. Когда она пришла в себя и поняла, что случилось, то извинилась. Мать пообещала мне, что больше не будет плакать, но пока не могла сдержать своего обещания.

Где был пастор Джон? В ту первую неделю они с женой прислали в наш дом цветы. Он пришел после работы на третье воскресенье – единственные три воскресенья с момента присоединения к церкви, когда моя мать пропустила службу. Я открыла дверь, и первое, что он сделал, это положил руку мне на плечо и начал молиться.

– Господь, я прошу тебя, благослови эту юную леди. Я прошу тебя напомнить ей, что ты рядом, что идешь с ней, пока она проходит через свое горе.

Я хотела стряхнуть его руку, но была так благодарна, что он пришел, так радовалась любому прикосновению, что стояла там неподвижно.

Он вошел в дом. Моя мать была в гостиной; пастор Джон приблизился к ней и сел рядом на нашу кушетку. Он положил руки маме на плечи, и она сжалась. Мне это показалось таким же интимным, как нагота, поэтому я вышла из комнаты, дав им возможность побыть друг с другом и с Господом. И пусть я не всегда одобряла пастора Джона, я очень радовалась ему в тот день, когда он наконец пришел. С тех пор пастор оставался в моей жизни и в жизни моей матери.

~

Я так и не сказала матери, что ненавижу погребальную одежду. Я надела свою, моя мать – свою, и мы вдвоем приветствовали гостей в клубе, который моя мать арендовала для похорон сына. Приехали ганцы – из Алабамы, Теннесси, Огайо и Иллинойса. А в Гане, на похороны, устроенные Чин Чином, пришли ганцы из Кейп-Коста, Мампонга, Аккры и Такоради.

Моя мать ходила по комнате и пела:

Ohunu mu nni me dua bi na masɔ mu

Nsuo ayiri me oo, na otwafoɔ ne hwan?[9]

Я не знала слов, но даже если бы знала, вряд ли бы присоединилась. Я села в первом ряду с горсткой других ганцев и пожимала руки всем скорбящим, которые проходили мимо. Когда их руки хватали мои, все, о чем я могла думать, – как отчаянно хочется смыть каждое прикосновение горячей водой, очиститься, избавиться от следов.

Мы были в «Элкс Лодж», единственном помещении, чьей площади хватало, чтобы провести экстравагантные похороны, которые хотела устроить моя мама. Но клуб не был погребальным шатром Кумаси, и, хотя мы пригласили всю баскетбольную команду Нана, его старые футбольные команды, всех из церкви, весь маленький мир, который моя мать сумела построить за пятнадцать лет, пространство заполнилось только наполовину.

Мама продолжала расхаживать и петь:

Prayԑe, mene womma oo

Ena e, akamenkoa oo

Agya e, ahia me oo[10]

Ганцы плакали и ходили, вскидывали руки и вопрошали Бога. Американцы стояли в недоумении.

Вскоре пастор Джон взял микрофон и подошел к импровизированной кафедре в передней части комнаты, чтобы сказать надгробное слово.

– Мы знаем, что Нана был талантливым молодым человеком. Многие из присутствующих видели его на баскетбольной площадке, когда он запускал этот баскетбольный мяч прямо в небеса. Нам было приятно наблюдать за ним и узнавать в этом юноше славу Господа. Когда умирает молодой человек, тем из нас, кто остался, легко разозлиться. Мы думаем: зачем Богу так делать? Нана так много мог нам дать, Боже, почему? Это нормально, но позвольте мне напомнить вам, что Бог не ошибается. Я сказал: Бог не ошибается. Аминь. Бог в своей безграничной мудрости счел нужным привести Нана к себе домой, и мы должны верить, что Небеса, где сейчас Нана, намного прекраснее всего, что этот мир мог ему предложить. Нана находится в лучшем месте с нашим Небесным Отцом, и однажды мы испытаем великую радость, великую, великую радость встречи с ним там.

Я сидела и слушала слова пастора Джона, слушала «аминь» и «аллилуйя», которые хором сопровождали его речь, и думала, что Нана возненавидел бы церемонию. И это понимание, и эта комната, полная людей, которые были знакомы с моим братом, но не знали его, которые обходили стороной обстоятельства его смерти, говоря о нем так, будто только та часть его жизни, которая произошла до зависимости, была достойна сострадания, сокрушили меня и срубили давно растущее дерево моей веры. Я сидела в том клубе, обратившись в камень, и гадала, что со мной будет.

Глава 39

Чин Чин прислал нам фотографии похорон Нана в Гане. Сотни людей собрались в палатке в Кумаси в одежде, подобной той, которую носили мы с моей матерью. Мой отец присутствовал только на одной из фотографий. В черно-красной мантии он выглядел величаво. Его лицо было старым, увядшим воспоминанием. Я никогда не походила на него, но, глядя на фото, видела себя в его склоненной голове, грустных глазах.

– Много людей пришло, – сказала мама, листая фотографии. – Твой отец хорошо постарался.

Я не знала никого из них, изображенных на фото. Большинство не знали брата, но некоторые признались, что помнят ребенка, которым он когда-то был.

Когда Чин Чин позвонил и спросил, получили ли мы фотографии, я поговорила с ним несколько минут.

– Что ты всем сказал? – спросила я.

– Ты о чем?

– Про смерть Нана. Что ты им сказал? Что сказал своей жене?

Он замолчал, а я уставилась на фото, ожидая ответа.

– Сказал, что он болел. Разве неправда?

Я даже не передала телефон маме. Я просто повесила трубку. Я знала, что она перезвонит ему и что они двое будут говорить обо мне, прежде чем обсудят все детали похорон. Что ели, какие песни играли, какие танцы танцевали.

– Мне не нравится, как ты неуважительно относишься к своему отцу, – сказала мама позже в тот же день. Она не выходила на работу две недели, и было странно видеть, как она сидит дома, занимается повседневными делами, приходит в мою комнату, чтобы высказать родительский упрек, который американский ребенок мог бы услышать по телевизору. В те первые несколько недель после смерти Нана, до болезни моей матери, мне казалось, что я живу той же жизнью, только перевернутой с ног на голову. Для стороннего наблюдателя все выглядело нормально, но когда моя мама сидела дома, не спала и разговаривала со мной в три часа дня?

– Прости.

– Много людей пришло.

– Ты уже говорила.

Она предупреждающе посмотрела на меня, и я опомнилась. Все так перевернулось, что меня можно было принять за обычную американскую девочку-подростка, огрызающуюся на слова матери.

– Ты жалеешь, что не была там? – спросила я, меняя тему.

– В Гане? Нет. Нана бы этого не хотел.

Она еще немного постояла, прислонившись к дверному косяку. В те дни и до сих пор мне всегда было интересно, как следовало себя повести. Стоило ли мне встать и обнять ее? Она сказала мне, что собирается принять «Амбиен». Мать вышла из комнаты, и я слышала, как она шуршит в ванной в поисках снотворного, которое ее спасало долгие годы работы в ночную смену. Я слышала, как она ложится в постель. Что я тогда знала.

~

«Амбиен» сделал мою мать вялой и злой. Она принимала таблетку, но не могла уснуть сразу. Вместо этого мама бродила по дому в поисках неприятностей. Однажды она застала меня на кухне за приготовлением бутерброда с арахисовым маслом и сказала: «Ты же знаешь, я не хотела детей после Нана». На «Амбиене» она всегда говорила медленно, невнятно, как будто каждое слово проползало через пелену наркотика, прежде чем слететь с ее губ.

– Я хотела только Нана. А теперь у меня осталась только ты.

Мать сказала эти слова, а затем поднялась наверх в свою спальню. Через несколько минут я услышала ее храп. Меня обидело ее признание, но я поняла, что она имела в виду. Я поняла и простила. Я тоже хотела только Нана, но у меня осталась только мама.

Когда она просыпалась от наркотического сна, то выглядела обезумевшей, как женщина, которую сбросили на какой-то безлюдный остров и сказали, что у нее всего час, чтобы найти воду. Ее глаза становились дикими. Зрачки метались, что-то ища. Наблюдая за ней, я чувствовала себя укротителем львов или заклинателем змей. «Тихо, тихо», – думала я, пока она медленно возвращалась в реальность.

– Где я? – однажды спросила мама.

– Ты дома. В Хантсвилле.

Она покачала головой, и ее глаза перестали кого-то искать. Вместо этого они нашли меня.

– Нет, – сказала она, а затем повторила громче: – Нет.

Мать поднялась наверх, снова легла в постель. Это было началом.

Глава 40

Моя мать в постели в пятьдесят два года. Моя мать в постели в шестьдесят восемь лет. Когда я кладу два ее изображения рядом, ища различия, сначала кажется, что их мало. Может, только стала старше, похудела, больше морщин. Ее волосы, поздно поседевшие, теперь испещрили серебряные пряди. Эти различия были незначительными, но все равно присутствовали. А вот что труднее заметить: я в одиннадцать – ничего не понимаю; я в двадцать восемь – все еще растеряна.

~

«Амбиен» – это препарат, предназначенный только для краткосрочного использования. Он нужен для посменных рабочих, людей, которые давно нарушили ритм жизни, но его также используют те, кто просто хочет немного легче уснуть. Препарат относится к классу снотворных, и в тот первый день, когда я не смогла вытащить мать из постели, мне показалось, что таблетки просто слишком хорошо подействовали.

Я прогуливала посещения церкви с похорон Нана и в тот день решила заодно не пойти в школу. Единственный раз в жизни, потому что, хоть я и ненавидела социальные аспекты средней школы, учиться я любила. Мне нравились классы, и особенно мне нравилась библиотека с ее старым влажным запахом.

Мне не удавалось поднять маму, поэтому я решила отложить размышления о том, что же делать, и пойти в школу пешком.

– Ты в порядке, Гифти? – спросила библиотекарь миссис Грир, когда увидела меня среди стеллажей.

Я остужала пот от прогулки под холодным дыханием кондиционера. Я не ожидала, что кто-нибудь окажется в библиотеке в такой ранний час. Даже миссис Грир имела привычку появляться немного позже, с огромной диетической колой в руке и застенчивой улыбкой на лице. Я приходила первой, лазила в браузере, пока она загружала компьютеры для системы. Миссис Грир была библиотекарем и всегда думала о том, как сделать чтение модным и увлекательным для молодежи. Проблема заключалась в том, что она буквально говорила самим студентам: «Давайте сделаем чтение модным и крутым для вас, молодых», а это означало, что ее планы никогда не сработают.

Меня не смущало, что библиотека не была ни крутой, ни модной. Мне нравилась миссис Грир с ее пристрастием к газировке и преданностью химической завивке родом из восьмидесятых. Фактически, если бы в школе в тот год нашелся человек, который искренне справился бы о моих проблемах дома, кто бы выслушал мои тревоги и нашел способ помочь, это была бы миссис Грир.

– Я в порядке, – ответила я ей, и как только ложь слетела с моих губ, я поняла, что сама позабочусь о своей матери. Я собиралась вылечить ее одной лишь силой своей одиннадцатилетней воли. Я бы не потеряла маму.

~

Моей матери шестьдесят восемь, мне двадцать восемь. Кэтрин стала заходить ко мне в офис. Она приносила угощения: печенье и пироги, свежий хлеб. Садилась в углу кабинета и настаивала, чтобы мы сразу принялись за вкусняшки, даже если я писала работу, чем обычно оправдывалась, и почти всегда врала.

– Я никогда раньше не пробовала этот рецепт, – говорила Кэтрин, отмахиваясь от моих слабых протестов. – Посмотрим, хорошо ли вышло.

Всегда выходило хорошо. Я знала, что подруга не совсем лжет, а уклоняется от правды о причине своих посещений. Эти домашние угощения были ее способом сказать, что она рядом, если нужна мне. Я не была готова просить о помощи, но исправно все ела. Я принесла выпечку домой матери, и, к моему удовольствию, она тоже кое-что пожевала. Когда Кэтрин вернулась, я сказала: «Кажется, маме очень понравился пирог с лимонной начинкой», и на следующий день в моем почтовом ящике лежал свежий лимонный пирог, завернутый в целлофан и перевязанный лентами так профессионально, что я начала мысленно звать их «Торты Кэти», именно так, с заглавных букв, как будто она была ходячей пекарней. Не знаю, где подруга находила время.

~

В первую неделю добровольного заточения матери в спальне я спешила домой из школы. Каждый день меня ждало одно и то же. Я трясла ее за руку, и она что-то шептала, чтобы убедить меня, мол, да, я по-прежнему жива. Я приготовила для нее бутерброды с арахисовым маслом и желе, а когда несколько часов спустя обнаружила их нетронутыми, выбросила еду и вымыла тарелки. Я убрала все, что могла, – ванную, гараж, ее спальню и мою. Я никогда не заходила в комнату Нана. Вместо этого я вытащила пароочиститель из глубин туалета и отчистила ковер в гостиной, снова и снова сливая сероватую воду в ванну. Меня успокаивало то, как вся грязь стекает в канализацию, а вода становится все чище и чище. Вот бы и моя жизнь так же посветлела. Я хотела, чтобы мы с мамой вышли из этого трудного периода чистыми, свободными.

Я привыкла сидеть дома одна, но это ложное одиночество было намного хуже, чем любое другое, которое я когда-либо испытывала. Моя мать находилась в доме, не могла, не хотела встать с кровати, чтобы быть рядом со мной, чтобы помочь мне в моей печали, и я злилась, а затем терзалась угрызениями совести, и так по кругу. Чтобы бороться с этим, я держала телевизор включенным с того момента, как возвращалась днем домой, до того, как уходила утром. Я хотела, чтобы мама услышала это, вышла из спальни и накричала на меня за то, сколько энергии я трачу впустую. Я хотела услышать, как она с точностью до цента рассказывает мне, сколько она платит за электричество каждый месяц, как дорого ей стою я, ребенок, которого она никогда не хотела.

– Не выпускай холодный воздух, – говорила мать, когда я слишком долго смотрела в недра нашего холодильника, надеясь, что там волшебным образом появится желанное лакомство. – Ты знаешь, сколько я плачу за электричество?

Поэтому, пока она лежала в постели, я не выключала телевизор. Я выпустила холодный воздух.

~

Хан постучал в дверь моего офиса.

– Заходи, – позвала я.

Кэти как раз занесла мне один из своих гостинцев, и он лежал теперь у меня на столе, дразня красивой оберткой.

– Я собираюсь в кафе. Принести тебе чего-нибудь?

– Ой, спасибо, Хан, но я скоро иду домой.

– Ого, Гифти решила отдохнуть? Что стряслось?

Я тяжело сглотнула.

– Ко мне мама приехала. Я думала поесть с ней клубничный пирог, которым меня угостила Кэтрин.

Я знала, что глупо надеяться, но мне стало легче, когда я представила, как мы с мамой сидим на моем маленьком балконе с двумя вилками и увесистым куском пирога.

Хан попрощался, а я собрала вещи и поехала домой. Там я поставила пирог на тумбочку рядом с мамой и взяла Библию. Я начала читать ей Евангелие от Иоанна. Это было ее любимое, и когда-то давным-давно я его тоже любила. Я хотела прочитать ей о Лазаре, человеке из Вифании, которого Иисус воскресил из мертвых.

Даже в детстве этот эпизод казался мне притянутым, слишком чудесным событием в книге, наполненной чудесами. Давид и Голиаф, Даниил и львиный ров, даже Иона и кит казались правдоподобными, но Лазарь, умерший четыре дня назад, а затем восставший к жизни по одному только слову Иисуса, – это чересчур.

Тогда проблема для меня заключалась не в том, что я не верила, будто Иисус мог это сделать. Я не понимала зачем. Каждую Пасху я надевала платье пастельных тонов и белые лаковые туфли и кричала: «Он во-о-осстал, ОН ВО-О-ОСКРЕС И ЖИЛ ДАЛЬШЕ», отмечая воскресение человека, которого смерть не смогла победить. Так для чего вернули Лазаря? Почему Иисус применил свою силу таким образом и почему мы не воспевали Лазаря, человека, которого Бог счет достойным снова жить?

«Лазарь, друг наш, уснул; но Я иду разбудить его», – прочла я, но мать не пошевелилась.

Я отложила Библию и вернулась на кухню, чтобы поставить чай. Размышления о Лазаре всегда побуждали меня думать о том, что значит быть живым, что значит участвовать в жизни мира, бодрствовать. В детстве я задавалась вопросом, сколько прожил Лазарь после своей смерти. Ходит ли он все еще среди нас? Древний, вампир, последнее уцелевшее чудо? Я хотела, чтобы целая книга Библии была посвящена ему и тому, как он, должно быть, чувствовал себя владельцем странного и удивительного дара Бога. Я задавалась вопросом, остался ли он тем же человеком, которым был до того, как обманул смерть, или навсегда изменился и что значит вечность для человека, который однажды уснул.

Оглядываясь назад, я понимала, что мои сомнения легко поддаются психоанализу. Я размешала чай, подумала о Кэтрин, подумала о Лазаре и попыталась проанализировать свой поступок. Какое клише – выбрать Евангелие от Иоанна, выбрать Лазаря для этого конкретного момента моей жизни.

– Веришь ли ты в Евангелие Иисуса Христа как свидетельство Святого Духа? – спросила я себя, смеясь в одиночестве на кухне. И не стала отвечать.

~

В «Философских основах нейробиологии» Беннет и Хакер пишут:

«Чего [нейробиология] не может сделать, так это заменить широкий спектр обычных психологических объяснений человеческой деятельности с точки зрения причин, намерений, целей, ценностей, правил и условностей неврологическими объяснениями… Потому что нет смысла приписывать такие психологические атрибуты чему-либо меньшему, чем животное в целом. Воспринимает животное, а не части его мозга, и думают и рассуждают люди, а не их мозг. Мозг и его деятельность позволяют нам, а не ему воспринимать и думать, чувствовать эмоции, а также создавать и реализовывать проекты».

Когда я была студенткой, нам предлагали много курсов, вроде «Философия и разум» или «Философия и психология», но мало по философии и нейробиологии. Книгу Беннета и Хакера мне порекомендовал на первом курсе ассистент по имени Фред, который однажды назвал меня «нервирующей и нетрадиционной», то есть, по его мнению, я задавала слишком много неправильных вопросов. Я почти уверена, что Фред дал мне книгу, чтобы спровадить меня если не навсегда, то, по крайней мере, на то время, которое мне потребуется, чтобы ее прочитать. Я никогда не считала свои научные и религиозные вопросы философскими, но тем не менее вернулась в общежитие, открыла книгу и читала, пока глаза не затуманились и я не устала. На следующей неделе я вернулась в офис Фреда.

– Я знаю, что психология и нейробиология должны работать согласованно, если мы хотим затронуть весь спектр человеческого поведения, и мне действительно нравится идея изучать животное в целом, но если мозг не может объяснить нам такие вещи, как разум и эмоции, тогда что может? Если мозг позволяет «нам» чувствовать и думать, тогда что такое «мы»? Вы верите в души?

Я запыхалась. Офис Фреда располагался далеко от моего последнего класса, и мне пришлось бежать, чтобы попытаться поймать его до того, как он уйдет на обед.

– Гифти, на самом деле я не читал книгу. Просто решил, она тебе понравится.

– Ой.

– Я гляну ее, если хочешь обсудить прочитанное.

– Ничего, – ответила я, уходя. – Оставить дверь открытой или закрыть?

Весь долгий путь домой из офиса Фреда, я гадала, не слишком ли поздно передумать и стать врачом. По крайней мере, тогда я могла бы смотреть на тело и видеть тело, смотреть на мозг и видеть мозг, а не загадку, которую невозможно разгадать, не «нас», которых никогда не объяснят. Все годы моего христианства, размышления о сердце, душе и разуме, с которыми Писание велит нам любить Господа, побудили меня поверить в великую тайну нашего существования, но чем ближе я пыталась подойти к разгадке, тем дальше отодвигались предметы. Тот факт, что я могу определить местонахождение той части мозга, где хранится память, отвечает лишь на вопросы «где» и, возможно, «как». Но не дает ответ на вопрос «почему». А он не давал мне покоя.

~

Я бы никогда не сказала такого на лекции, презентации или, не дай бог, в статье, но в определенный момент наука терпит неудачу. Вопросы превращаются в догадки, в философские идеи о том, каким, возможно, должен быть предмет. Я выросла среди людей, которые не доверяли науке, которые считали ее хитрой уловкой, нацеленной лишить их веры, меня воспитали среди ученых и мирян, которые говорили о религии, как будто это спасительное одеяло для сирых и убогих – способ превозносить достоинства Бога, более невероятного, чем наше собственное человеческое существование. Но это противоречие, эта идея о том, что нужно обязательно выбирать между наукой и религией, неправильна. Раньше я видела мир через линзу Бога, и, когда эта линза помутнела, я обратилась к науке. Обе стали для меня ценными методами, но в конечном итоге обе же не смогли полностью выполнить свое предназначение: прояснить, придать смысл.

– Ты же не серьезно, – протянула Энн в тот день, когда я рассказала о своем бывшем помешательстве на Иисусе. Всю нашу дружбу она вела своего рода проповедь, пытаясь разубедить меня в моей вере. Мне не требовалась ее помощь; я выполняла эту работу самостоятельно в течение многих лет.

– Ты веришь в эволюцию? – спросила она однажды, в солнечный весенний день. Мы вытащили пару одеял для пикника на лужайку, чтобы заниматься на солнышке. Это был один из самых счастливых периодов в моей жизни. И хотя мы все время ссорились и не собирались оставаться друзьями надолго, она знала меня лучше, чем кто-либо еще. Даже моя мать, плоть от моей плоти, никогда не видела меня так, как видела Энн. Только Нана знал меня лучше.

– Конечно, верю, – ответила я.

– Ладно, но как можно одновременно верить в эволюцию и Бога? Это же диаметрально противоположные вещи.

Я сорвала цветок у края одеяла и стала раздавливать его лепестки в руке, измазывая пальцы желтым пигментом, а затем продемонстрировала его Энн, точно подарок.

– Я думаю, что мы сделаны из звездной пыли, а Бог создал звезды, – сказала я, подула, и желтая пыльца полетела в воздух, в волосы Энн, и она посмотрела на меня как на сумасшедшую.

~

Я не знаю, почему Иисус воскресил Лазаря из мертвых, но я также не знаю, почему одни мыши перестают нажимать на рычаг, а другие – нет. Может, я зря сопоставляю два явления, но это два вопроса, которые возникли из моего единственного уникального ума в тот или иной момент моей жизни и потому имеют для меня ценность.

Я мало думала о Лазаре после смерти Нана. Я уже перестала верить в такие чудеса. Но на маленькие, повседневные чудеса, вроде того, как моя мама встанет с постели, все еще хотелось надеяться.

– Пожалуйста, вставай, – говорила я ей каждый день перед тем, как уйти в школу, энергично тряся ее руку, торс, ноги, пока она не издавала в мою сторону какой-то звук, не делала какой-то жест, который успокаивал мой разум, позволял мне верить, что, может, сегодня все будет иначе.

Мама уже потеряла работу, но я этого не знала. Медицинская компания звонила сотни раз или больше, но я давно перестала отвечать на телефонные звонки. Я придерживалась своего распорядка, как будто он мог меня спасти, а затем в четверг, полторы недели спустя, я вошла в комнату матери, а ее не оказалось в постели.

Мое сердце забилось. Я сделала это. Подобно Иисусу, я велела женщине встать и выйти. Я пошла искать маму в гостиной, на кухне. Ее машина по-прежнему стояла в гараже, и только после того, как я увидела нашу маленькую коричневую «камри», ее фары, которые, словно глаза, заглядывали мне в душу, я поняла, какую серьезную ошибку совершила. Я побежала обратно в спальню матери, открыла дверь в ванную и нашла ее там, в ванне, с пустой бутылкой «Амбиена» на столике.

Я больше не хотела видеть полицейских, поэтому набрала пастора Джона.

– Тише, милая, успокойся, – попросил он, а потом запаниковал: – Боже, боже. Просто жди там.

Скорая приехала еще до пастора. Медики подняли маму на носилках. Она не могла на меня смотреть, лишь твердила «прости» и «я должна была его отдать».

– Что? – спросила я. – Кого?

– Он хотел забрать Нана в Гану, а я не дала. Ох, Awurade, почему, почему я его не отпустила?

Пастор Джон вошел, когда врачи забрали мою мать. Мы вышли из дома вслед за носилками, и я почти не слушала, как пастор получал инструкции от медперсонала. Я зажмурилась так сильно, что почувствовала напряжение во лбу. Я плакала и молилась.

Глава 41

Пастор Джон жил в ярко-желтом доме примерно в трех кварталах от церкви. Там были две пустые спальни, потому что старшие сыновья уехали, перебравшись в другие церкви в Алабаме, чтобы самим стать молодыми пасторами и хористами. Меня поселили в комнате старшего мальчика, а Мэри, их дочь, осталась с тетей. Я до сих пор не понимаю, почему они отослали Мэри. Может, думали, что несчастье моей семьи заразно.

Мать доставили в психиатрическую больницу в Бирмингеме. Та находилась примерно в полутора часах езды, но мама не хотела, чтобы я видела ее там, поэтому, невзирая на мои мольбы, пастор Джон и его жена Лиза так меня никуда и не повезли. Вместо этого я осталась в комнате Билли. Я ходила в школу. Я говорила как можно меньше и отказывалась ходить в церковь по воскресеньям.

– Я уверена, твоя мама хотела бы, чтобы ты помолилась за нее в это воскресенье, – сказала Лиза. В ночь, когда я приехала, она спросила меня, что мне больше всего нравится есть. Я не могла соображать, поэтому сказала ей – спагетти с фрикадельками, блюдо, которое я пробовала всего несколько раз. Моя семья редко ела вне дома, а мама готовила только ганские блюда. Той ночью Лиза приготовила большую порцию спагетти с фрикадельками, и мы втроем ели практически в тишине.

– Не пойду в церковь, – заупрямилась я.

– Тебе сейчас нелегко, Гифти, но помни, Господь не дает нам крест, которого мы не могли бы вынести. Ты и твоя мама – воины Христовы. Ты справишься.

Я запихнула в рот целую фрикадельку и медленно жевала, чтобы не пришлось отвечать.

Моя мать пробыла в больнице две недели, поэтому две недели я жила в доме пастора Джона, изо всех сил стараясь избегать его и его жены. Ела холодные фрикадельки из холодильника всякий раз, когда оставалась в одиночестве на их кухне. Через две недели приехала мама. Я ожидала, что она будет выглядеть иначе, более энергичной, более живой, но нет. Такая же усталая, такая же грустная. Она поблагодарила пастора Джона и Лизу, но не сказала мне ни слова. Мы молча поехали обратно в наш дом, а когда заехали в гараж, посидели там секунду, заглушив мотор.

– Прости, – сказала мама.

Я не привыкла слышать ее извинения, а теперь она просила прощения второй раз за месяц. Я чувствовала себя так, как будто оказалась в машине с незнакомцем, пришельцем с планеты, которую мне не хотелось посещать. Я не поднимала голову. Уставилась на свои колени, как будто в них заключены все тайны мира. Моя мать взяла меня за подбородок и потянула, пока я не повернулась к ней.

– Больше никогда, – пообещала она.

~

Когда мама привела меня домой из дома пастора Джона, я внимательно за ней наблюдала. Она не пошла прямо в спальню. Вместо этого мать села за наш обеденный стол, положив локти на стол, а голову на руки. Я осторожно маячила на пороге. Последняя пара лет научила меня, что состояние спокойствия никогда не длится долго. Краткие периоды трезвости Нана были своего рода уловкой, убаюкивавшей меня, заставлявшей поверить, что теперь это навсегда. Моя мама встала с постели, но я не купилась. Я узнала опустошение, когда его увидела.

– Гифти, я больна. Мне нужны твои молитвы, – сказала она.

Я не ответила. Я осталась на пороге, наблюдая за ней. Когда она говорила, то не смотрела на меня. Я знала, что ей стыдно, что ей больно, и хотела этого.

– Я купила тебе билет на самолет в Гану. Ты поедешь туда, когда закончится школа, чтобы я могла сосредоточиться на своем исцелении.

– Нет, – ответила я, и она резко вскинула голову и заговорила на чви:

– Только не ты. Не смей мне перечить. Не смей капризничать.

– Я не хочу уезжать, – прошептала я. – Я могу помочь тебе поправиться. Я буду хорошей. Буду молиться. Я снова пойду в церковь.

Она вытерла лицо рукой и покачала головой:

– Ты можешь пойти в церковь в Гане. Мне нужна духовная война. Ты будешь моим воином, не так ли?

Приторно-сладкий тон, которым она это сказала, наконец заставил меня понять, что передо мной не та женщина, которую я когда-то называла матерью. Та женщина никогда не вернется.

~

Летом, приехав в Гану, я обнаружила, что у меня есть тетя. В то время как Чин Чин свободно рассказывал обо всех людях и вещах, которые он оставил в Гане, моя мать редко говорила о прошлом. В моих воспоминаниях она всегда выбегает за дверь, слишком занята, слишком устала, чтобы отвечать на мои бесконечные вопросы.

«Как звали твою маму?»

«Сколько у тебя родственников?»

«Где ты родилась?»

На каждый мой вопрос она отвечала молчанием. А потом Нана умер, и я оказалась в самолете, летя в страну, в которой никогда раньше не была. Когда я приехала, меня встретил не отец, а пышная болтливая женщина, лицо которой было таким же, как у моей матери.

Первое, что сделала моя тетя Джойс, когда меня увидела, – осмотрела мою руку, подняла ее и опустила обратно к боку. Позже я замечала, как она проделывает это с курицей на рынке, прикидывая, сколько готова заплатить за мясо, оценивая птицу по прочности крыла, по величине ноги.

– Ты слишком худая, – сказала тетя. – Точно в отца.

Чтобы доказать это, она задрала свою рубашку, схватила складку живота и потрясла им. Я умерла от стыда, увидев, как она исполняет этот номер посреди загруженного терминала. У нее был выпуклый пупок, чего я никогда раньше не видела, и мне казалось, будто мне показывают рудиментарный хвост. Я хотела, чтобы моя мама встала с постели, увидела этот пупок как светящуюся мишень и пришла за мной. Я хотела, чтобы мои худые руки остались незамеченными. Я хотела своего брата назад.

Возле аэропорта тетя Джойс остановила мужчину, продававшего коко в пакетиках, купила два для меня и один себе.

– Ешь, – велела она, решив сразу же начать откорм.

Я сосала кашу из пластмассовой тары, убеждала себя не плакать, а незнакомая тетя наблюдала за мной. Она не смотрела в сторону и не прекращала говорить, пока я не допила оба пакета до последней капли.

– Твоя мать всегда думала, что она лучше нас, но ты же видишь, – сказала тетя, подняв брови.

Что я должна была увидеть? Свое слишком худое тело? Свое присутствие в Гане? Или, может быть, я должна была увидеть свою мать, которую от меня прятали тем летом? Как бы ни старалась, я не могла представить себе ее лицо. Мы с тетей Джойс сидели около аэропорта целый час, пока она рассказывала мне истории о моей матери, но всё, что я могла вспомнить, – это изгиб женской спины.

Глава 42

– Ни одно орудие, сделанное против меня, не будет успешно. Я говорю, НИ ОДНО ОРУДИЕ. СДЕЛАННОЕ ПРОТИВ МЕНЯ. НЕ БУДЕТ УСПЕШНО.

Пастор крупнейшей пятидесятнической церкви в Кумаси расхаживал взад и вперед по сцене, топая ногами в такт словам. Когда он кричал, хор «аминь» и «аллилуйя» заполнял святилище. Одна женщина упала, а другая бросилась обмахивать ее, вопя: «Благодарю Тебя, Иисус», а ее белый носовой платок, точно птица, колыхался над телом женщины. Я сидела в первом ряду с тетей Джойс, которая периодически кивала, показывала на пастора и говорила: «Ага, верно», как будто они с ним разговаривали наедине, а не в душном жарком святилище харизматической евангелической церкви в Кумаси, посреди сотни других прихожан.

Мы были вовлечены в духовную войну. Или, по крайней мере, все остальные. Я падала в обморок на воскресном солнце, глядя на капли пота на своих руках. Каждый раз, когда пастор топал ногами, его собственный пот стекал с волос и крестил тех из нас, кто сидел в первом ряду. Мне было противно каждый раз, когда на меня попадала капля, но затем я вспоминала свое желание креститься в воде, и мне приходилось сдерживать смех.

Мой смех не соответствовал посланию пастора.

– Вокруг нас демоны, – вещал он. – Демоны, которые пытались забрать наших детей. Мы изгоняем их во имя Иисуса.

Слева от меня женщина приложила руки к груди, животу, ногам, прежде чем снова ими всплеснуть. Ее почти сердитое лицо сказало мне все, что требовалось знать: она пыталась изгнать из себя демонов.

Это не была церковь Собраний Божьих в Хантсвилле, штат Алабама. Это не был евангелизм в том виде, в каком я его знала. Один только шум богослужения заставил службу в церкви моего детства походить на приглушенное робкое пение детсадовского хора. Я никогда не слышала, чтобы пастор Джон говорил о демонах и ведьмах, как если бы они были живыми, дышащими существами, но этот пастор вещал так, как если бы видел их среди нас. Моя мать выросла в такой церкви, но она не вернулась в Гану для того, чтобы участвовать в духовной войне. Она прислала меня как своего рода эмиссара. Сидя там, растворяясь в луже пота у собственных ног, я представляла мать такой, какой я ее оставила, и я знала, что если ее собственная вера, живое, дышащее существо, не сможет спасти ее, то моя капля в море ничего не изменит.

Мы с тетей Джойс взяли такси до ее дома. Я опустила окна и попыталась охладить тело.

– Это была мощная служба, – сказала тетя Джойс. – Мощная.

Я выглянула в окно и подумала, как бы Нана здесь понравилось. Он увидел бы эту нашу страну и помог мне разобраться в моих противоречивых чувствах.

– Очень мощная, – поддакнула я тете.

Она улыбнулась и взяла меня за руку.

– Не волнуйся. Твоя мама очень скоро поправится.

~

Тем летом в Гане я научилась месить фуфу. Научилась торговаться на рынке, мыться из ведер с холодной водой, стряхивать кокосы с деревьев. Я разработала целую Энциклопедию нежеланных знаний, ожидая того дня, когда мать призовет меня обратно в Америку и я забуду все, что узнала. Одна неделя превратилась в две, затем в три. Время шло, и я подумала, что, может быть, иду по пути Чин Чина, потерянного для этой страны, потерянного для моей семьи.

– Где мой отец? – спросила я однажды тетю Джойс.

Я уже месяц сидела тут и ни разу о нем не упомянула. Если тетя Джойс и ждала этого момента, то не показала виду.

– Он живет в городе. Я видела его несколько раз в Кеджетии, но он уже нечасто бывает в моем ларьке. Не думаю, что он даже в церковь ходит. – Последнюю фразу она произнесла, сморщив нос, как будто почувствовала запах чего-то гнилого. Но оставление церкви Чин Чином пахло розами по сравнению со зловонием всех прочих его проступков.

– Можно мне его увидеть? – спросила я, и через несколько минут мы уже садились в такси.

~

Чин Чин жил в Таносо, недалеко от улицы Суньяни и средней школы Яа Асантева. Его дом был скромного размера, кирпично-красного цвета, с высоким внушительным стальным забором. Он держал по крайней мере пять собак, и все они бросились к забору, грозно лая, когда мы с тетей Джойс подошли. Я стояла и смотрела сквозь щели, пока тетя Джойс нажимала кнопку на воротах. Она позвонила дважды, трижды, и мы услышали пронзительный писк.

– Ну где он там? – спросила тетя, давя на кнопку еще раз.

Наконец вышла женщина, угомонила собак и открыла ворота. Следующую минуту они с тетей Джойс говорили на чви, слишком быстро, чтобы я могла понять.

– Гифти, это жена твоего отца, – представила нас тетя.

Женщина повернулась ко мне и улыбнулась.

– Входите, входите, – сказала она, и мы все направились к дому.

Чин Чин ждал нас в гостиной. Он встал, как только мы вошли, и шагнул ко мне с распростертыми объятиями.

– Эй, Гифти, только посмотри, как ты выросла.

А я не могла его обнять. Мне было невыносимо слышать его голос, который большую часть своей жизни я воспринимала только в бестелесной форме через электрические токи. А сейчас он доносился изо рта, прикрепленного к голове, покоящейся на этом длинном, стройном, мускулистом теле. Теле Нана.

– Ты знал, что я здесь? – спросила я.

Он опустил руки и глаза. Откашлялся, чтобы что-то сказать, но я еще не договорила.

– Она пыталась покончить с собой, ты знал? Она чуть не умерла, а потом заставила меня уехать сюда, и ты все это время знал, что я здесь, не так ли?

Вошла его жена, предложила напитки и еду. Хотя меня учили, что отказываться от ганского гостеприимства грубо, я все равно так поступила и следующий час молча сидела и хмурилась, пока Чин Чин говорил.

А он не затыкался. Нервно, громко, неуклюже рассказывал истории о своей работе, друзьях, жизни без нас. Он не упомянул ни словом мою мать или Нана. Он не просил прощения, а мне хватило ума понять, что никогда и не попросит.

По дороге домой я спросила тетю, интересовался ли у нее когда-нибудь мой отец обо мне или о моей матери, когда подходил к прилавку.

– Ох, Гифти, – вздохнула тетя.

– Что?

– Ofɛre.

– И что это значит? – спросила я.

Я уже исчерпала пределы моего понимания чви, но тетя Джойс либо не могла, либо отказывалась говорить по-английски больше пары предложений в день. Всякий раз, когда я просила ее повторить что-то на английском, она говорила, что я не стараюсь понять, или снова указывала, как плохо моя мать справлялась с воспитанием детей.

– Я не знаю вашего английского. Твоей матери следовало лучше тебя учить.

Оставался второй вариант.

Позже тем днем я позвонила маме, как делала раз в неделю. Она ответила на звонок с фальшивым энтузиазмом в голосе, и я попыталась представить, в какой комнате нашего дома мама сейчас находится. Была ли она в пижаме или в приличной одежде? Вернулась ли к работе?

– Тетя имела в виду, что ему стыдно, – объяснила мама.

– А, – протянула я. Нана, возможно, и переживал, что чувствует Чин Чин, но меня его мнение не волновало. Он был для меня таким же чуждым, как местный язык, как все люди, проходившие мимо меня в Кеджетии. Да мне мужчина с дредами показался ближе и роднее.

– Когда я смогу вернуться? – спросила я.

– Скоро, – ответила мать, но слово давно утратило свой смысл. Я слышала его от отца и понимала, что это просто ложь, которую родители говорят детям в утешение.

~

«Ангедония» – это психиатрический термин, обозначающий неспособность получать удовольствие от вещей, которые обычно доставляют удовольствие. Это характерный симптом большого депрессивного расстройства, но также он может быть симптомом злоупотребления психоактивными веществами, шизофрении, болезни Паркинсона. Я выучила этот термин в университетской лекционной аудитории и сразу почувствовала – вот оно. Ангедония была чувством «ничего», тем, что удерживало мою мать в постели.

В профессиональном плане я интересовалась ангедонией, потому что меня занимает поведение, ориентированное на вознаграждение, но лично я никогда не испытывала ее в той степени, что и изучаемые мной предметы. Это всего лишь симптом, а значит, конечно, суть в другом. Меня интересует причина, связанная с психическим заболеванием, но я исследую только одну часть, один кусочек истории.

Я знаю, как выглядит моя семья на бумаге. Я знаю, как выглядит Нана с высоты птичьего полета: темнокожий иммигрант из неполной семьи, принадлежащей к низшему среднему классу. Любого из этих факторов может оказаться достаточно, чтобы вызвать ангедонию. Если бы Нана был жив, если бы я ввела его в исследование, было бы трудно выделить употребление наркотиков как причину этой конкретной части испытываемой им боли. Было бы сложно даже просто выделить причину употребления наркотиков.

Именно это и хотят понять многие ученые – причину употребления наркотиков, почему люди принимают вещества. Каждый раз, когда я говорю о своей работе неформально, неизбежно встречаю кого-то, кто хочет знать, почему наркоманы становятся наркоманами. Они используют такие слова, как «воля» и «выбор», а в конце говорят: «Не думаешь, что дело здесь не только в мозге?» Они скептически относятся к определению зависимости как болезни, чего-то вроде высокого кровяного давления или диабета, и я их понимаю. Они признаются, что немного баловались препаратами в средней школе и колледже, но посмотрите на них сейчас. Посмотрите, какая у них сильная воля, сколько правильных решений они сделали. Им нужны заверения. Они хотят верить, что их достаточно любили и что они достаточно хорошо воспитали своих детей, а предмет моих исследований никогда, никогда не коснется их собственной жизни.

Я понимаю этот порыв. Я тоже потратила годы на создание маленького рва из добрых дел в попытке защитить свой замок. Я не хочу, чтобы меня отвергли так, как когда-то отвергли Нана. Я знаю, легче сказать, что «их вид, кажется, любит наркотики», легче обозначить всех наркоманов как плохих и безвольных людей, чем внимательно присмотреться к природе их страданий. Я тоже иногда так делаю. Я сужу людей. Хожу с надменным видом, стараясь, чтобы все знали о моих степенях в Гарварде и Стэнфорде, как будто эти вещи заключают меня в капсулу, и когда я делаю это, то поддаюсь тому же поверхностному, ленивому мышлению, которое характерно для тех, кто думает: все наркоманы ужасные люди. Просто я стою по другую сторону рва. Что я могу сказать с уверенностью, так это что в мире не существует тематического исследования, которое могло бы охватить всю суть моего брата, которое могло бы показать, насколько он умный, добрый и щедрый, как сильно хотел поправиться, как сильно хотел жить. Забудьте на мгновение, как Нана выглядел на бумаге, и вместо этого увидьте его таким, каким он был во всей своей красе. Это правда, что за годы до его смерти я смотрела на брата и думала: «Какая жалость, какая растрата». Но растратой занималась я сама, когда смотрела на него и видела только его зависимость.

Глава 43

Дорогой Боже!

Черная Мамба сегодня работает, поэтому Базз приготовил нам ужин. Он спросил меня, как дела в школе, и когда я пожаловалась, как Лорен дразнит меня из-за того, что я ношу одежду из «Волмарта», Базз сказал: «Не волнуйся. В аду есть котел с ее именем». Знаю, это нехорошо, но мне стало легче.

Дорогой Боже!

С Рождеством! Вчера вечером мы поставили в церкви рождественский вертеп, и я изображала заблудшего ягненка. Это совсем небольшая роль. У меня была только одна строчка: «Вот агнец Божий». Все остальное время я просто сидела на сцене и ничего не говорила. Я не сделала ничего особенного, но, когда мне пришло время поклониться, Базз аплодировал мне стоя.

Глава 44

Пока я была в Гане, моя мать лечилась дома в Алабаме. Ее ангедония была такой же тяжелой, как и прежде, но пребывание в психиатрической больнице, похоже, облегчило некоторые из симптомов. Она перестала ходить на терапию, но, по крайней мере, снова посещала церковь. Я звонила пастору Джону по воскресеньям, прося отчетов о проделанной работе, но он мало что мог сказать мне, кроме того, как она выглядела в тот день, что на ней надето.

Тем летом я знала, что моей матери нужно исцеление, но не понимала от чего. Единственный раз, когда я слышала, как люди говорят о депрессии, они использовали ее как синоним печали, поэтому я никогда не воспринимала ее как болезнь. «Гифти, я больна», – сказала моя мать, и я знала, что это правда, но чем и почему, не понимала.

Когда я узнала о глубокой депрессии и ангедонии в колледже, то начала получать более четкое представление о своей матери. Через несколько лет после моего возвращения из Ганы я попросила ее рассказать мне о больнице и лете, которое она провела одна.

– Зачем тебе это? – спросила мама.

– По учебе надо.

Она издала звук, похожий на что-то среднее между рычанием и вздохом. Мы пробовали внести что-то новое в наши отношения. Моя мать не уклонялась от моих вопросов, а значит, должна была сказать мне правду. Она ненавидела это, но у меня было больше вопросов, чем в детстве, и поэтому мама делилась со мной мыслями, которые прежде никогда бы не озвучила.

– Хотели, чтобы я поговорила с доктором, дали мне таблетки.

– Ты их приняла?

– Да, я принимала их, пока была в больнице, а затем продолжала принимать еще некоторое время, пока ты была в Гане, но они не помогли, поэтому я бросила.

– Ты сказала им, что лекарство не помогает? Надо говорить, чтобы врачи могли скорректировать предписание. Поначалу лекарство не всегда помогает. Нужно подобрать правильные комбинации в правильных дозах. Разве они тебе этого не сказали?

– Я не хотела с ними разговаривать. Не хотела признаваться, что лекарство не работает, потому что боялась, вдруг меня станут бить током.

Настал мой черед застонать.

– Мне стало лучше, не так ли? – спросила мама, и с этим я поспорить не могла.

Психиатрическая помощь прошла долгий путь со времен лоботомии. В то время на диком западе неврологии и психохирургии лобные доли человека иссекали с чуть большей силой, чем можно было бы продемонстрировать при выполнении аппендэктомии. То были дни вялых периодов испытаний, когда люди экспериментировали непосредственно на людях, а не проводили один и тот же эксперимент на мышах и крысах. Когда я думаю о том, насколько медленные и утомительные мои исследования, то иногда испытываю ностальгию по ушедшей эпохе. Если бы я только могла ввести этот зараженный вирусом опсин непосредственно пациентам – людям, включить синий свет и посмотреть, что на самом деле творится… Но дело в том, что нельзя доставить свет, не доставив также вирус. И хотя тысячи и тысячи пациентов, подвергшихся лоботомии, иногда поправлялись, они так же часто становились не более чем тенями самих себя, брошенными на окраине плохой, поспешной науки, остались сидеть в лужах собственной слюны. Вспоминая о них, я благодарна за свою работу, за то, сколько времени она занимает, насколько она медленная.

«Удары», которых боялась моя мама, давно канули в Лету с тех пор, как их впервые применили в сороковых и пятидесятых годах. Все мы помним сцену из фильма «Пролетая над гнездом кукушки», где электросудорожная терапия использовалась не как средство лечения психических заболеваний, а как своего рода контроль над разумом. В то время терапии подвергался любой человек, от шизофреников и депрессивных людей, нуждающихся в психиатрической помощи, до гомосексуалистов и «истеричных» женщин, которые не нуждались в лечении и не просили о нем, которые просто жили за пределами того, что общество считало «нормальным». Трудно поколебать этот образ людей, которых заставляли исправлять то, что никогда не было неправильным. Трудно забыть о примитивных истоках этой терапии, стоять на ее стороне. Для многих, как и для моей матери, это лечение, то, как оно вызывает припадок, чтобы вылечить то, что невозможно увидеть и часто трудно принять, кажется слишком далеким. Но правда в том, что электросудорожная терапия может работать, действительно работает. Она часто используется как крайняя мера и так же часто выполняется потому, что сам пациент просит об этом в последней попытке выползти из глубокого темного туннеля.

Работа, которую делают Кэтрин и те из нас, кто заинтересован в поиске методов биоинженерии и нейробиологии для лечения психических заболеваний, во многом сводится к тому, чтобы выйти за рамки последнего средства, последней попытки. Когда Кэтрин вернется к практике, то станет психиатром, который принимает только пациентов, у которых нет другого выхода, пациентов, для которых всё, даже смерть, утратило силу. Помимо оптогенетики работа Кэтрин в Стэнфорде включала в себя улучшение стимуляции блуждающего нерва, лечение устойчивой депрессии и эпилепсии, когда крошечное устройство имплантируется под кожу рядом с ключицей пациента, доставляя электрические импульсы к блуждающему нерву. Это своеобразное зарядное устройство для разряженной батареи пациента, находящегося в депрессивном состоянии. Минус этой технологии в том, что, как и в случае с ГСМ при болезни Паркинсона, никто точно не знает, почему она работает. Вдобавок технология несовершенна, она использует электричество, которое не может отличить одну клетку от другой. Если бы мы могли лучше понять эти методы лечения, если бы могли предложить вмешательства, которые затрагивали бы только те конкретные нейроны, которые участвуют в каждом конкретном психическом заболевании, тогда, возможно, мы могли бы предложить что-то лучшее.

~

Моя мать выползла из своего глубокого темного туннеля, но, возможно, эта формулировка слишком неточна, образ слишком силен, чтобы выразить упорную, но тихую работу по борьбе с депрессией. Возможно, правильнее было бы сказать, что ее тьма рассеялась, туннель обмелел и мамины проблемы снова оказались на поверхности Земли, а не в ее расплавленном ядре.

Тетя в последний раз повела меня в церковь. Пастору я не нравилась. Его возмущали мои упорные отказы подняться на сцену, получить исцеление. В тот день он проповедовал о том, что упрямство – не более чем замаскированная гордость. Он посмотрел прямо на меня, когда сказал, что гордость Запада заключается в его неспособности искренне верить.

– Вчера я услышал о чуде, чуде, которое напомнило мне о чудесах, о которых мы читаем в этой священной книге. Наша сестра в Америке не могла встать с постели, а теперь встала. Слава Богу, – сказал он, и церковь подхватила: «Аминь».

– Наша сестра в Америке нуждалась в Боге чудес, и Бог чудес явился, аминь?

– Аминь!

– Те, кто на Западе, могут взглянуть на нее и сказать, что это просто совпадение, но мы, верующие, знаем правду, аминь?

– Аминь!

– Когда Бог говорит встать, мы встаем. – Пастор оглянулся на прихожан; многие аплодировали, кивали и воздевали руки, но наша реакция его не удовлетворила.

– Когда Бог говорит встать, МЫ ВСТАЕМ. – Он топнул ногой, и прихожане поняли намек. Все верующие вокруг меня поднялись на ноги, принялись топать, прыгать и кричать.

Я села на свое место и уставилась на пастора, который грозно наблюдал за мной. Я не могла пошевелиться. Неужели моя мама восстала? Как Лазарь, как Иисус? Я не смела поверить.

На следующий день мы с тетей Джойс поехали на автобусе в Котоку. Несколько мужчин подошли спросить, не отнести ли за меня мои чемоданы. Тетя Джойс упрекнула их:

– Оставьте нас в покое. Разве вы не видите, мы не хотим, чтобы нас отвлекали?

Когда они ушли, она подхватила меня на руки и стала качать вверх-вниз, словно взвешивая. Затем опустила меня и удовлетворенно улыбнулась. Ее улыбка была сияющей, уверенной и гордой. Тетя так сильно отличалась от моей матери, но в тот момент, когда ее руки меня обнимали, держали, как редко позволяла себе моя собственная мать, ярко улыбалась, когда мама улыбалась редко, я знала, что женщина, с которой я провела лето, – это отражение той, кем могла бы стать моя мама. Она тоже заслуживала быть такой счастливой, такой непринужденной.

– Ты замечательный ребенок, – сказала тетя Джойс. – Продолжай молиться за свою мать и заставь всех нас гордиться тобой.

Всего несколько недель назад я даже не знала о существовании тети, и вот она гордилась мной.

Я села в самолет и проспала большую часть своего первого полета, а затем в полусне перебралась в Нью-Йорк, затем в Атланту. Мать встретила меня в Хантсвилле. Она подарила мне улыбку, и я с жадностью ее приняла. Я хотела все, что она была готова мне дать.

Глава 45

Когда миссис Палмер, женщина, за которой моя мать много лет ухаживала, умерла после продолжительной болезни, я училась в пятом классе. Ей было девяносто пять лет, и я до сих пор помню ее вид в открытом гробу. Сотни глубоких морщин на лице и руках создавали впечатление, будто когда-то бесчисленные реки текли от ее лба до кончиков пальцев ног. Но вода высохла, оставив только эти пустые бассейны и русла, ручейки, истощившие свои реки. Я наблюдала, как моя мать выражает свое почтение семье миссис Палмер, группе людей, которые совсем не походили на злобную семью Томасов. Они крепко обняли мою мать, как будто ровню, и я впервые поняла, что для них она и была такой.

Кто же моя мама, гадала я, пока дети и внуки миссис Палмер ее обнимали. Моя мать, которая никогда не обнимала нас, даже когда мы были маленькими и приходили к ней со своими ссадинами и синяками, принимала прикосновения этих незнакомцев, которые, конечно, не были для нее чужими. Она провела с миссис Палмер больше дней, чем с нами. И поэтому я, возможно, впервые осознала, что моя мать – не моя.

~

Обычно я просыпалась, складывала постельное белье на диване и заглядывала проведать маму, прежде чем бежать в лабораторию. Я перестала ее беспокоить, готовить еду, которая может ей понравиться, поднимать шум. Но однажды я просунула голову в комнату и увидела, как мама натягивает штаны.

– Ма?

– Ты сказала, что покажешь мне свою лабораторию, – заявила она, как если бы мы жили в мире логики, где время движется упорядоченно и прямолинейно, а не здесь, в зигзагообразном перевернутом мире.

Я предложила маме пойти со мной в лабораторию за полторы недели до этого, но мне ответили «может быть», после чего последовали одиннадцать дней полной тишины; почему сейчас?

Я решила жить в ее мире.

Хотя день был пасмурным, мама продолжала щуриться и закрывать глаза, пока мы ехали в кампус. Я сделала себе мысленную заметку, что нужно чаще открывать жалюзи в спальне, даже если мама будет возражать, добавив пункт «недостаточно витамина D» к моему растущему списку забот. Лаборатория была пуста, и я почувствовала угрызения совести за радость, что мне не придется объяснять своим коллегам поведение моей матери, ее слегка взлохмаченный вид, медленное шарканье. Кроме Кэтрин и Хана, никто даже не знал, что она живет у меня, не говоря уже о том, что мама почти не вставала с кровати в течение нескольких недель. Я знала, что мое нежелание говорить им кроется глубже, чем моя естественная склонность к замалчиванию, глубже, чем типичное смущение, возникающее при представлении членов семьи друзьям. Дело в том, что я работала в лаборатории, полной людей, которые увидели бы мою мать, увидели ее болезнь и поняли то, чего не могла понять широкая публика. Я не хотела, чтобы коллеги смотрели на нее и видели проблему, которую нужно решить. Я хотела, чтобы она предстала в лучшем виде, но это означало, что я делала то, что делали все остальные, – пыталась приукрасить депрессию, скрыть ее. Для чего? Для кого?

Если бы я знала, что мама приедет, подгадала бы что-нибудь интересное, например операцию или опыт. Вместо этого я показала ей ныне пустую камеру поведенческого тестирования и нетронутые инструменты.

– А где мыши? – спросила она.

Я достала мышей Хана, их коробка стояла ближе. Грызуны спали и выглядели очень мило.

– Можно подержать одну?

– Они бывают юркими, так что осторожнее, хорошо?

Мама кивнула, я поймала мышь и вручила ей.

Она держала мышь обеими руками, затем провела большим пальцем по голове грызуна, и один глаз открылся и закатился, словно вслед за раздражителем, прежде чем снова закрыться. Мама засмеялась, и мое сердце забилось от этого звука.

– Ты делаешь им больно?

Я никогда полностью не объясняла маме свою работу. Когда бы я ни говорила ей об этом, то использовала лишь научные и технические термины. Я никогда не употребляла слов «зависимость» или «рецидив», я говорила «поиск награды» и «сдержанность». Я не хотела, чтобы она думала о Нана, думала о боли.

– Мы стараемся быть как можно более гуманными и не используем животных, если можем обойтись без них. Но иногда мы доставляем им дискомфорт.

Мать кивнула и осторожно положила мышь обратно в коробку, и мне стало интересно, о чем она думает. В тот день, когда мама пришла домой и обнаружила, что мы с Нана ухаживаем за птенцом, она сказала нам, что малыш не выживет, ведь мы к нему прикоснулись. Мать взяла его в руки, а мы вдвоем умоляли ее не причинять ему вреда. В конце концов она просто пожала плечами, вернула птенца нам и сказала на чви: «Нет такого живого существа на Земле Бога, которое хоть раз не познало бы боль».

~

На заключительном этапе теории Малера о развитии ребенка, основанной на разделении-индивидуации, младенцы начинают осознавать самих себя и тем самым определяют своих матерей как индивидуумов. Моя мать, гуляющая по лаборатории, наблюдающая за вещами, проявляющая нежность к мыши, когда редко проявляла нежность к любому живому существу, находясь в глубине своей депрессии, углубила для меня этот урок. Конечно, моя мама сама по себе. Конечно, у нее множество черт. Ее реакции меня удивляют, отчасти просто потому, что она – это не я. Я забываю об этом и переучиваюсь заново, потому что это урок, который не может закрепиться. Я знаю ее только в роли моей матери, поэтому, когда вижу ее как себя, например, когда ее обзывают на улице, возникает диссонанс. Когда мама хочет для меня того, чего я для себя не хочу, – Христа, брака, детей, – я злюсь, что она меня не понимает, не видит во мне отдельного человека, но этот гнев проистекает из того, что я тоже не вижу ее такой. Я хочу, чтобы она понимала мои желания так же, как я сама. Хочу, чтобы она выздоровела, просто потому, что хочу, и разве этого недостаточно? Когда умер брат и мать легла в постель, я подумала, как мне нужно, чтобы она снова стала моей, стала матерью, в моем понимании этого слова. И когда мама не вставала, когда лежала изо дня в день, чахла, я поняла, что не знаю ее полностью. И никогда не узнаю.

Глава 46

И все же иногда я смотрела на нее и видела то, что живо и трепещет во всех нас, во всем сущем. Мама держала мышь, держала меня за руку или смотрела в глаза, и я могла мельком уловить самую ее суть. «Пожалуйста, не уходи, – подумала я, когда мы приехали домой из лаборатории и она снова легла в постель. – Не покидай меня, не надо».

Я стала работать за столом в гостиной, держа дверь в спальню открытой, чтобы услышать, если мама меня позовет. Она никогда не звала меня, и я никогда не работала. Я наловчилась думать о работе, не занимаясь ею. «Вот что я бы написала, если бы взялась за статью», – думала я, но затем мое внимание рассеивалось, и вскоре я думала о других вещах – в основном о пляже. Мне никогда не нравилось это запекание себя на солнце, оно ассоциировалось только с белыми людьми, к тому же я плохо плавала.

Но мать была родом из пляжного городка. Я начала писать свою собственную сказку, в которой мою маму, красавицу Абандзе, которая с каждым годом становилась все более сонной и сонной, пока наконец не перестала просыпаться, несут на золотой постели четверо великолепных, сильных мужчин. Ее несут от моей квартиры в Калифорнии до побережья Ганы, где кладут на песок. И когда приходит прилив, облизывая сначала подошвы ее ступней, затем щиколотки, икры, колени, мама медленно начинает просыпаться. К тому времени, когда вода поглощает золотое ложе, унося ее в море, она снова оживает. Морские существа берут кусочки ее постели и лепят из них хвост русалки, надевают на нее, учат плавать. Она остается там с ними навсегда. Спящая красавица, русалка Абандзе.

~

– Исключительность, – сказала однажды профессор моего курса по Джерарду Мэнли Хопкинсу, – это та невыразимая вещь, которая делает каждого человека и объект уникальным. Это святость вещи. Как иезуитский священник, Хопкинс считал…

– Как вы думаете, можно ли читать Хопкинса, не затрагивая его религию или сексуальную ориентацию? – прервал ее однокурсник.

Профессор стряхнула волосы с лица и пристально посмотрела на него:

– А вы?

– Чувака так придавила церковь, что он сжег свои стихи. Странно превозносить его религиозные идеалы, когда они так явно причинили ему большие страдания.

– Церковь не всегда карает, – сказал другой однокурсник. – Это хороший способ узнать о морали, о том, как стать ответственным гражданином, и тому подобное. Я водил бы своих детей в церковь лишь затем, чтобы они могли узнать о добре и зле.

– Да, только способ познания того, что хорошо, а что нет, такой запутанный, – возразил первый. – Я все время чувствовал себя виноватым, потому что никто никогда не сажает тебя и не говорит: «Задача быть непорочным в глазах Бога или кого-то еще – невыполнима. Вы захотите заняться сексом, вы захотите солгать, вы захотите обмануть, даже если знаете, что это неправильно», и само желание сделать что-то плохое давило на меня.

Наша профессор закивала, и полог ее светлых волос, который так часто падал на глаза, раздвигался и закрывался в такт ее движениям. Я посмотрела на нее и подумала, слышала ли она когда-нибудь душераздирающий звук смерти.

~

Мы знаем, что хорошо, а что плохо, потому что так или иначе этому учимся. Иногда у родителей, которые большую часть наших ранних лет обучают нас выживанию, отводя руки от горелок и электрических розеток, не давая пить отбеливатель. В других случаях мы должны учиться самостоятельно – прикасаться руками к горелке, обжигаться, выяснять, что есть вещи, которые нельзя трогать. Эти уроки, которые мы извлекаем из практики, имеют решающее значение для нашего развития, но не все можно усвоить таким образом.

Многие люди пьют, не становясь алкоголиками, но некоторым достаточно сделать один глоток и подсесть, и кто знает почему? Единственный гарантированный способ избежать зависимости – никогда не пробовать вещества. Вроде все достаточно просто, и политики и фанатики, проповедующие воздержание, заставляют нас верить в эту легкость. Возможно, это было бы просто, если бы мы не были людьми, единственным известным животным в мире, которое готово пробовать что-то новое, веселое, бессмысленное, опасное, захватывающее, глупое, даже если в процессе нам грозит смерть. Тот факт, что я проводила исследования зависимости в университете штата Калифорния, был результатом того, что тысячи пионеров забирались в свои фургоны, столкнувшись с болезнями, ранениями и голодом, и колесили по огромным, жестоким просторам земли, простирающимся от горы до реки в долине, и все ради того, чтобы добраться из одной части этой огромной страны в другую. Они знали, что есть риск, но перспектива триумфа, удовольствия перевешивала опасность. Достаточно посмотреть, как ребенок едет на велосипеде прямо в кирпичную стену или прыгает с самой высокой ветки платана, чтобы понять: мы, люди, безрассудно обходимся со своим телом, со своей жизнью по той лишь причине, что хотим знать, что произойдет; что такое столкнуться со смертью, приблизиться к самому краю – а это в некотором смысле и означает жить полноценной жизнью.

В своей работе я пытаюсь задавать вопросы, которые предвосхищают наше неизбежное безрассудство, и пытаюсь найти выход, но для этого мне нужны мыши. Мыши не ищут опасность, не так, как мы. Они, как и все остальное на этой планете, подчиняются прихотям людей. Мои прихоти включали в себя тесты, которые могли значительно продвинуть наше понимание мозга, и стремление понять мозг вытеснило все прочие желания. То, что делало людей великими, – наше безрассудство, творчество и любопытство – было также тем, что мешало жизни всего, что нас окружало. Поскольку мы были достаточно смелыми животными, нас не страшило выводить лодки в море, даже когда мы думали, что мир плоский и наши суда упадут с края; мы открыли для себя новую землю, других людей. Ценой этого открытия было разрушение этой новой земли, этих иных людей. Без нас океаны не превратились бы в кислоту, лягушки, летучие мыши, пчелы и рифы не оказались бы на грани исчезновения. Без меня хромающая мышь не хромала бы; она никогда бы не поддалась зависимости. Меня учили, что Бог дал нам власть над животными, но никогда не учили, что я сама являюсь животным.

Когда хромая мышь была наконец готова к оптогенетике, я вытащила ее из коробки и сделала ей анестезию. Скоро я побрею грызуну голову и введу вирус, содержащий опсины. В конце концов, если все пойдет по плану, мышь никогда больше не нажмет на рычаг, потеряет безрассудство, которое я научила ее проявлять.

Глава 47

Дорогой Боже!

Сегодня мы с Эшли решили выяснить, кто дольше задержит дыхание под водой. Я глубоко вдохнула и села на мелководье у бассейна, а подруга принялась считать. Я задерживала дыхание так долго, что у меня заболела грудь, но я не хотела проигрывать, потому что Эшли всегда выигрывает, но потом у меня закружилась голова, и я подумала, чего бы не пройти на глубину, хотя бы на секунду. Я, должно быть, потеряла сознание, потому что мама Эшли вытащила меня из бассейна и стала хлопать по спине, пока изо рта не потекла вода, а бедная женщина все твердила: «Ты что, сумасшедшая? Ты могла себя убить!» Но ты бы не позволил мне умереть, не так ли, Боже?

Глава 48

Я всегда медленно переходила к безрассудству, боялась опасности и смерти. Я годами избегала красных пластиковых стаканчиков и чаш для пунша на редких школьных вечеринках, куда меня приглашали. Только на втором курсе колледжа я впервые выпила. Не из любопытства, а от отчаяния. Я так устала от одиночества. Я просто хотела подружиться, что у меня никогда особенно не получалось. Эшли, лучшая подруга моего детства, стала таковой благодаря чистой силе воли и прямоте, которые проявляют только маленькие дети. Она спросила, хлопнув меня по плечу в тот день, когда застала меня на детской площадке по соседству: «Ты будешь моим другом?» Я сказала – да. Больше никогда так легко не получалось.

Нана дружба давалась проще. Помогали команды, то, как спорт скреплял эти стаи ребят вместе, давая им имена, чтобы обозначить их единство, – Торнадо, Гризли, Змеи. Стая крадущихся хищников. Раньше наш дом наводняли баскетболисты. В те дни, когда мама работала в ночную смену, я иногда замечала, как они дремлют после вечеринок в нашей гостиной, словно лес спящих гигантов.

Нана всегда любили, но после того, как он выбился в лучшие баскетболисты города, его крутость стала безграничной. В магазине, куда мы вдвоем ходили покупать продукты на обед, кассиры говорили: «Мы придем в субботу на игру, Нана». Было странно слышать, как имя моего брата звучит из уст алабамцев, их дифтонговый акцент замедлял гласные, пока оно не превращалось в другое имя. Когда я услышала его из их уст, посмотрела на него их глазами, он совсем не походил на моего брата. Этот Нана, Наа-наа, герой родного города, был не тем, кто жил в моем доме, кто подогревал молоко, прежде чем добавить в него хлопья, кто боялся пауков, мочился в постель до двенадцати лет.

Он был тихим, но хорошо ладил с людьми, зажигал на вечеринках. Я никогда не могла пойти с ним, и по ночам, когда он приводил друзей в наш дом, мне давали двадцать долларов, чтобы я сидела у себя в комнате. Я не возражала. Я была набожной маленькой девочкой, сидела на кровати, читала Библию и молилась, чтобы Бог спас их души от вечного проклятия, которое казалось неизбежным. Когда я убеждалась, что они заснули, то на цыпочках шла через лес, боясь разбудить великана. Если Нана не спал, иногда он требовал свою двадцатку обратно, но иногда готовил мне бутерброд с арахисовым маслом и желе, прежде чем отправить меня спать. Он всех выгонял, а потом до самого утра спешно убирался, пока наша мама не вернулась.

– Нана, что это? – спрашивала она всегда, замечая пробку от бутылки, упавшую за оконную раму, пятно от пива на тряпке для посуды.

– Брент заходил, – говорил Нана, прежде чем послать мне выразительный взгляд, мол, сдай нас – и умрешь.

Я никогда не говорила маме, но иногда жалела об этом. Например, вскоре после травмы, когда в компании брата стали появляться люди, которых я обычно не видела, и вечеринки длились дольше, чем обычно. Бутылка с оксиконтином начала истощаться, и вскоре Нана сказал моей маме, что его боль усиливается, а не уменьшается. Вскоре доктор выпишет рецепт, и мы увидим, как исчезнет эта бутылка и половина следующей. Мама найдет таблетки в люстре. Но в ту ночь, прежде чем я поняла, что нужно бояться, я спустилась к лестнице и увидела, как мой брат стоит на журнальном столике, давя на лодыжку больше, чем следует, а его друзья кружили рядом, подбадривали. Мне отчаянно захотелось обладать талантом брата собирать людей, вызывать их восхищение.

~

Когда я впервые выпила на той вечеринке в середине второго года обучения, то подумала: «Может, теперь я разгадала его секрет». Остаток ночи я болтала, смеялась и танцевала, ожидая одобрения. Я видела, как мои соседи по комнате удивленно смотрели на меня, поражаясь перемене. Я тоже удивилась. Я пила, но не обратилась в соляной столб.

– Ты пришла, – сказала Энн, обнимая меня, когда появилась на вечеринке. Она быстро взглянула на чашку в моей руке, но промолчала.

– Вообще-то я здесь уже давно.

– Вижу.

С ней были пара друзей, но вскоре мы их потеряли. Людей приходило все больше и больше. В комнате становилось темнее, сырее, музыка звучала громче. Я пила свой коктейль час или больше, и наконец Энн забрала его у меня из рук.

– Потанцуй со мной, – попросила она. И прежде чем я успела что-то сказать, подруга оказалась на столе. Она затащила туда меня, притянула ближе. – Тебе хорошо? – прошептала Энн мне на ухо.

– На самом деле это не мое, – призналась я. – Здесь слишком громко; слишком много людей.

Она кивнула:

– Поняла. Должно быть тихо, малолюдно. Я храню всю информацию в файле «Как завоевать Гифти».

– Ты даже файл завела?

– Ага. Там целая простыня. Тебе понравится.

Я закатила глаза, а песня сменилась на что-то более медленное. Энн обняла меня за талию, и мое дыхание участилось. На полу рядом с нами засвистела группа ребят.

– Пьяной я тебе нравлюсь больше? – спросила я, со страхом ожидая ответа.

– Ты мне нравишься, когда заливаешься о своем Иисусе, – сказала она. – Когда чувствуешь себя святой. Через тебя и я чувствую эту святость.

Я запрокинула голову и рассмеялась.

~

Через неделю мы вдвоем одолжили машину у подруги Энн, чтобы поехать в Гарвардский лес в Питерсхэме. Поездка должна была занять всего час и пятнадцать минут, но на шоссе произошла авария, и мы ползли в машине два часа, просто дожидаясь, пока трасса освободится. Когда мы наконец миновали обломки, кусок металла, который больше не напоминал машину, у меня возникли сомнения относительно грибов, которые я согласилась попробовать.

– Суть в том, что тебе просто нужно это сделать, – сказала Энн. – Например, кто знает, что на самом деле означает эйфория, пока ее не почувствует? Это просто слово.

Я что-то пробормотала.

– Будет классно, – заверила Энн. – Честно говоря, это похоже на религиозный опыт. Обещаю, тебе понравится.

Энн приняла участие в семинаре для первокурсников, на котором два выходных провела, исследуя лес, и поэтому знала его лучше, чем другие. Она свела меня с тропы, пока мы не нашли поляну, окруженную деревьями, которые казались мне невероятно высокими. Спустя годы, когда я приехала в Калифорнию и впервые увидела секвойи, то вспомнила деревья в Гарвардском лесу – те были совсем маленькими по сравнению с гигантами, жившими на другом конце страны.

Но в тот день я была впечатлена. Энн расстелила одеяло для пикника и некоторое время лежала на нем, глядя вверх. Она вытащила из заднего кармана смятый пластиковый пакет и вытряхнула грибы в ладонь.

– Готова? – спросила Энн, протягивая мне мою порцию. Я кивнула, сунула ее в рот и стала ждать, когда меня накроет.

Не знаю, сколько это заняло. Время тянулось так медленно, что мне казалось, будто между каждым морганием проходит час. Как будто все мое тело было сделано из нити, туго намотанной на катушку, и пока я сидела там, она разматывалась, сантиметр за сантиметром, пока я не превратилась в лужу на одеяле. Энн смотрела на меня с такой прекрасной доброжелательностью. Я взяла ее за руку. Мы лежали на спине, смотрели друг на друга, смотрели на деревья, а деревья смотрели на нас. «Деревья-люди», – произнесла я, и Энн кивнула, как будто поняла, а может, и поняла.

Когда меня отпустило, Энн тоже уже протрезвела.

– Ну что? – нетерпеливо поинтересовалась она.

– Я вспомнила историю, которую отец рассказывал моему брату. Годами о ней не думала.

– Что за история? – спросила Энн, но я только покачала головой. Мне больше нечего было отдать. Я не хотела рассказывать ей свои истории. Я не могла представить, как она жила, свободная, как оголенный провод, готовая прикоснуться ко всему, чему только можно. Я не могла себе представить такую свободу, даже после этих нескольких украденных моментов психоделического превосходства, не вызывающего привыкания, безвредного – и да, эйфорического.

~

К концу семестра мы с Энн были в гуще дружеских отношений, настолько близких, что они казались романтическими; так оно и было. Мы целовались, обжимались, но я не могла разобраться в себе, да и Энн это не заботило. По мере приближения выпуска она большую часть времени проводила в моей комнате или в библиотеке, сгорбившись над учебниками, ее волосы, неуклюже отрастающие после старой химической завивки, были собраны в растрепанный пучок.

«Самурай Энн», – звала я ее, когда хотела позлить или просто отвлечь от работы и обратить на себя внимание.

– Расскажи мне что-нибудь, чего я о тебе не знаю, – попросила она, распустив волосы и накрутив их на палец.

– Чего ты не знаешь?

– Да. Пожалуйста, избавь меня от скуки этого практического теста. Я просто умру, если сделаю еще один. Можешь представить? Смерть от вступительного экзамена, когда собираешься стать врачом.

– У меня нет хороших историй.

– Так расскажи плохую.

Я знала, что она делает. Она пыталась уговорить меня рассказать ей о Нана, потому что, хотя я слышала все истории Энн, она знала лишь некоторые из моих, и я всегда тщательно выбирала счастливые. Иногда подруга пыталась заставить меня говорить о брате, но никогда напрямую, только такими хитрыми способами, которые я всегда видела насквозь. Она рассказывала мне о своей сестре, а потом выжидающе смотрела на меня, как будто я должна что-то взамен. История о сестре за рассказ о брате, но я не хотела этого делать. Рассказы Энн о ее сестре, о вечеринках, на которые они ходили, о людях, с которыми они спали, не воспринимались как равноценный обмен на мои рассказы о Нана. У моих сказок не было счастливого конца. Годы его вечеринок и спячки не закончились тем, что он получил финансовую должность в Нью-Йорке, как сестра Энн. И это было несправедливо. В этом крылась причина моего сопротивления и негодования. Некоторые люди выходят из своих передряг невредимыми, преуспевающими. Некоторые – нет.

– Однажды я накрасила ногти своему брату, пока тот спал, а когда он проснулся, то попытался смыть лак для ногтей в раковине. Брат не знал, что требуется жидкость для снятия лака, поэтому продолжал тереть руки все сильнее и сильнее, а я смотрела на него и смеялась. А потом он повернулся и ударил меня, и у меня неделю был синяк под глазом. Такую историю ты хочешь услышать?

Энн сняла очки, надела их на макушку и закрыла учебник.

– Я хочу услышать любую историю, которую ты будешь готова рассказать, – заявила она.

– Ты не доктор. Ты не мой чертов психотерапевт, Энн.

– Так, может, тебе стоит к нему сходить.

Я начала смеяться злобным смехом, смехом, которого никогда раньше от себя не слышала. Я не знала, откуда он взялся, и, когда смех сорвался с моих губ, я подумала: «Что еще таится внутри меня? Насколько мрачна эта тьма, насколько глубоко она проникает?»

– Он умер, – ответила я. – Он умер. Он умер. Он умер. Все. Что еще ты хочешь знать?

Глава 49

Целую неделю в старшей школе мне снились кошмары. Я просыпалась в холодном поту, не могла вспомнить, что же в них происходило, но всякий раз, вскакивая от страха, я хватала блокнот и пыталась зарисовать сон. Когда это не помогло, я стала избегать сна.

Я не могла рассказать маме, что происходит, потому что знала: она будет волноваться, переживать и молиться, и я не хотела ничего такого, поэтому просто желала ей спокойной ночи и отправлялась в свою спальню. Я прислушивалась к звукам ее шаркающих шагов, а затем, как только убеждалась, что она заснула, прокрадывалась обратно вниз и смотрела телевизор на небольшой громкости.

Было трудно бороться со сном, и телевизор мало помогал. Я засыпала в кресле, и кошмар заставлял меня вздрогнуть, проснуться в панике. Я начала лихорадочно молиться. Я просила Бога остановить сны, а если нет, хотя бы позволить мне их вспомнить. Я терпеть не могла не знать, чего бояться.

После недели безответных молитв я сделала то, чего не делала годами. Я заговорила с Нана.

– Я скучаю по тебе, – шептала я в темноте гостиной, чью тишину нарушал лишь храп матери. – Нам тут нелегко.

Я спрашивала его о самых разных вещах, например: «Что нам сегодня посмотреть по телевизору?» или «Что мне съесть?». Моим единственным правилом было не произносить имя брата, потому что иначе все станет реальным, сведет меня с ума. Я знала, что говорю с Нана, но я также знала, что это вовсе не он и, если я произнесу его имя, а он не появится передо мной – мой совершенно здоровый, живой брат, – это разрушит заклинание. И поэтому я не упоминала его имя.

Однажды ночью мама застала меня в кресле. Я подняла глаза от телевизора, а она стояла там. Я поражалась, как мать иногда умудрялась двигаться так тихо, как будто была бесплотным духом.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она.

Прошло четыре года со смерти Нана. Три с половиной – с моего лета в Гане, месяц – с начала кошмаров. В то время я пообещала себе, что никогда не буду обременять маму, что она получит от меня лишь добро и мир, спокойствие и уважение, но все же я призналась:

– Иногда я разговариваю с Нана, когда не могу уснуть.

Она села на диван, и я внимательно следила за ее лицом, беспокоясь, что сказала слишком много, что нарушила наш маленький кодекс, свое личное обещание.

– О, я тоже разговариваю с Нана, – сказала мать. – Все время. Все время.

Слезы навернулись у нее на глаза.

– Он отвечает? – спросила я.

Мама закрыла глаза, откинулась на спинку и утонула в подушках.

– Да, думаю, да.

~

В ночь накануне экзаменов я наконец призналась Энн, что Нана умер от передозировки.

– Боже, Гифти, – ахнула подруга. – Блин, прости. Я столько наговорила, прости.

Мы провели остаток ночи, прижавшись друг к другу на моей слишком длинной двойной кровати. Когда вечер стал тихим и темным, я услышала плач Энн. В ту ночь ее мучительные рыдания казались мне слишком драматичными, и я ждала, пока подруга успокоится и уснет. Когда это наконец произошло, я лежала и гадала: что она знает? Что Энн знает о боли, этом темном и бесконечном туннеле? И я почувствовала, как мое тело напряглось, как мое сердце ожесточилось, и я больше никогда с ней не разговаривала. Она прислала мне текстовые сообщения на следующий день, после того как вышла с экзамена.

«Можно приехать увидеть тебя? Я принесу пинту мороженого, перекусим».

«Еще раз прости за вчерашнюю ночь. Нечего было на тебя давить».

«Ау? Гифти? Если ты на меня злишься – понимаю, но давай поговорим?»

Сообщения приходили ровно две недели, а затем настала тишина. Энн закончила учебу, наступило лето, я поехала домой в Алабаму, подработать официанткой и накопить немного денег, прежде чем мне придется вернуться в колледж. Следующий год начался так же, минус подруга. Я с головой ушла в работу. Я проходила собеседование в лабораториях по всей стране. Я не молилась много лет, но иногда перед сном, когда скучала по Энн, я разговаривала с Нана.

Глава 50

Моя мама проснулась и сидела в постели на следующий день после того, как я подготовила хромую мышь для оптогенетики.

– Привет, – сказала я. – Хочешь сегодня выйти? Мы можем где-нибудь позавтракать. Ты как, не против?

Она слабо мне улыбнулась.

– Только воды, – попросила мама, – и батончик мюсли, если есть.

– Конечно, у меня их целая куча. Дай-ка подумать. – Я бросилась в кладовую на кухне и вытащила все, что могла. – Выбирай.

Она взяла батончик с арахисовым маслом и шоколадной крошкой и кивнула мне. Затем отпила воды.

– Я могу остаться сегодня с тобой, если хочешь. Мне не нужно в лабораторию.

Это была ложь. Если бы я не пошла туда, то свела бы на нет неделю или больше работы, и пришлось бы начинать все сначала, но я не хотела упускать свой шанс. Я чувствовала, что моя мать была моим личным сурком. Увидит ли она свою тень? Неужели зима закончилась?

– Ступай, – ответила мама. – Ступай.

Она снова легла под одеяло, а я закрыла дверь и бросилась к своей машине, испытывая одновременно грусть и облегчение.

~

В лаборатории был повод для праздника. Хан опубликовал свою первую статью в журнале Nature. Он был основным автором статьи, и я знала, что его постдокторская работа скоро закончится. Я уже начинала по нему скучать. Я купила кекс в магазине на территории кампуса и принесла его Хану, зажгла единственную свечу посередине и спела странную версию «С днем рождения», заменив слова на «Поздравляю, Хан».

– Тебе не нужно было этого делать, – сказал он, задув свечу. Его уши снова стали красными; мне было приятно увидеть знакомый оттенок, и я задумалась, почему он вообще исчез. Ценой сближения с Ханом стало меньшее проявление этой странной и восхитительной реакции организма.

– Шутишь? Может, я еще к тебе на работу скоро попрошусь.

– Сказала женщина с двумя статьями в Nature и одной в Cell. Я просто пытаюсь тебя нагнать.

Я посмеялась над ним и принялась за работу. Я мечтала попасть в эту лабораторию из-за ее тщательности, из-за того, что каждый результат нужно было проверять, а затем перепроверять. Но наступал момент, когда подтверждение превращалось в прокрастинацию, и я знала, что приближаюсь к этой точке; возможно, я уже ее миновала. Хан был прав. Я хорошо выполняла свою работу. А мечтала стать еще лучше, быть лучшей. Мне требовалась собственная лаборатория в элитном университете. Профиль в The New Yorker, приглашения выступить на конференциях – и деньги. Хотя академия не лучший способ заработать кучу денег, я все же мечтала об этом. Я хотела прыгать в нее каждое утро, как Скрудж из «Утиных историй», мультсериал, который мы с Нана смотрели, когда были молоды, а денег не хватало. Поэтому я проводила тест за тестом.

Энн называла меня помешанной на контроле. Она говорила это дразняще, с любовью, но я знала, что подруга имела в виду, и знала, что она права. Я так и хотела. Я хотела рассказывать свои истории по-своему, в свое время, устанавливая своего рода порядок, которого на самом деле не существовало. В последнем сообщении, которое Энн мне прислала, говорилось: «Я люблю тебя. Ты знаешь это, верно?» Потребовались все мои силы, чтобы не ответить. Я наслаждалась своей сдержанностью, болезненным удовольствием, похожим на похмелье, словно у человека, который выжил в лавине только затем, чтобы потерять конечности из-за обморожения. Эта сдержанность, этот контроль делали меня ужасной во многих вещах, зато помогали добиваться результатов на работе.

Я вернулась к эксперименту с рычагом. Я использовала как опсины, так и флуоресцентные белки, которые позволяли мне регистрировать активность мозга, видеть, какие конкретные нейроны префронтальной коры активны во время ударов тока. Флуоресцентные белки были чем-то вроде чуда. Всякий раз, когда я направляла синий свет на белок, он светился зеленым. Интенсивность этого зеленого цвета менялась в зависимости от того, активирован нейрон или нет. Я никогда не уставала от этого процесса, от его святости, от сияния и получения света взамен. Когда я впервые увидела это, то хотела призвать всех в здании собраться. В моей лаборатории, в этом святилище, было что-то божественное. «Сладок свет, и приятно для глаз видеть солнце»[11].

Теперь я видела его столько раз, что глаза привыкли. Я не могу вернуться к тому первоначальному состоянию удивления, поэтому работаю не затем, а для того, чтобы преодолеть его.

– Эй, Гифти, не хочешь как-нибудь поужинать со мной? В смысле, было приятно поделиться «Эншуром» и все такое, но, может, на этот раз мы пообедаем?

На Хане были перчатки и защитные очки. Он смотрел на меня тепло, с надеждой, его уши слабо светились красным.

Вот бы у меня было собственное свечение, ярко-зеленое флуоресцентное мерцание под кожей на запястье, которое бы предостерегающе вспыхивало.

– Я ужасна в отношениях, – призналась я.

– Ладно, но в еде-то не так ужасна?

– Не так, – рассмеялась я, хотя немного покривила душой. Я вспомнила о званых обедах с Реймондом пятью годами ранее, об оправданиях, которые я использовала, чтобы от них увиливать, о наших ссорах.

– Ты проводишь больше времени с лабораторными мышами, чем с людьми. Ты же знаешь, что это вредно, верно? – спрашивал он.

Я не знала, как объяснить ему, что времяпрепровождение в лаборатории по-прежнему было для меня способом проводить время с людьми. Не с ними, а с мыслями о них, с ними на уровне разума, который казался мне таким же близким, как любой ужин или вечер с выпивкой. Нездоровая философия, но, если мыслить абстрактно, то было стремление к здоровью, и разве это не считалось?

– Ты прячешься за своей работой. Ты не впускаешь людей. Когда я встречусь с твоей семьей?

В наших отношениях начали проявляться трещины. Одна – я плохо вела себя за ужинами. Другая – я слишком много работала. Самая большая – моя семья.

Я сказала Реймонду, что я единственный ребенок. Мне нравилось думать об этом как о длительном упущении, а не о прямой лжи. Он спросил, есть ли у меня братья и сестры, и я ответила отрицательно. Я продолжала говорить «нет» в течение нескольких месяцев, а затем, когда он стал спрашивать: «Когда я встречусь с твоей семьей?», ссориться. Я не могла придумать способ снова сказать «да».

– Мама не любит путешествовать, – говорила я.

– Хорошо. Алабама недалеко.

– Отец живет в Гане.

– Никогда там не был, – признался Реймонд. – Всегда мечтал посетить родину. Давай съездим.

Меня раздражало, когда он называл Африку «родиной». Меня раздражало, что Реймонд чувствовал близость к континенту. Это была моя родина, родина моей матери, но единственные воспоминания о ней были неприятными: жара, комары, толчея в Кеджетии тем летом, когда я думала лишь о брате, которого потеряла, и о матери, которая от меня ускользала.

Тем летом я не потеряла маму, но что-то внутри нее ушло и больше не вернулось. Я даже не сказала ей, что встречаюсь с кем-то. Наши телефонные звонки, нечастые и отрывистые, были настолько краткими, что казалось, будто мы говорим шифром. «Как дела?» – спрашивала я. «Хорошо», – говорила она, что означало: «Я жива, разве этого мало?» Было ли этого достаточно? Реймонд происходил из большой семьи из трех старших сестер, матери и отца, кучи тетушек, дядюшек и двоюродных братьев. Он разговаривал по крайней мере с одним из них каждый день. Я встречала их всех и застенчиво улыбалась, когда они хвалили мою красоту, мой интеллект, когда они говорили, что за такую, как я, надо держаться обеими руками.

– Не облажайся, – прошептала старшая сестра Реймонда достаточно громко, чтобы я услышала, когда мы однажды вечером выходили из дома его родителей.

Но Реймонд не был идиотом. Он знал, что я чего-то недоговариваю, и вначале спокойно ждал, пока я буду готова рассказать, но затем, почти шесть месяцев спустя, я почувствовала, что период отсрочки заканчивается.

– Я буду стараться изо всех сил на обедах. Я буду стараться, – пообещала я однажды ночью после очередной ссоры. Мы уже сомневались, нужно ли нам оставаться вместе.

Он вытер рукой лоб и закрыл глаза. Не мог смотреть на меня.

– Дело не в гребаных вечеринках, Гифти, – мягко сказал Реймонд. – Ты вообще хочешь быть со мной? В смысле, действительно быть со мной?

Я кивнула, подошла к нему сзади и обняла его.

– Может быть, следующим летом мы вместе поедем в Гану.

Он повернулся ко мне лицом, его глаза были полны подозрения, но также и надежды.

– Следующим летом?

– Ага. Спрошу маму, не захочет ли она присоединиться.

Если Реймонд и знал, что я лгу, то позволил мне солгать.

~

Моя мать никогда не возвращалась в Гану. Прошло более трех десятилетий с тех пор, как она уехала с малышом Нана на буксире. После ссоры с Реймондом я позвонила ей и спросила, не думала ли она когда-нибудь о возвращении. Мама откладывала деньги; она могла бы жить там более простой жизнью, не работать все время.

– Вернуться для чего? – спросила мать. – Моя жизнь здесь.

И я знала, что она имела в виду. Все, что мама построила для нас, и все, что она потеряла, хранилось в этой стране. Большинство ее воспоминаний о Нана остались в Алабаме, в нашем доме в тупике на вершине этого небольшого холма. Даже если Америка принесла ей боль, там была и радость – отметины на стене у нашей кухни, показывающие, как Нана подскочил на полметра за один год, баскетбольное кольцо, проржавевшее от дождя. Была я в Калифорнии, моя отдельная ветвь на этом генеалогическом древе росла медленно, но упорно. В Гане оставался только мой отец, Чин Чин, с которым никто из нас много лет не разговаривал.

Вряд ли это место дало все, на что надеялась мать в тот день, когда спросила Бога, куда ей пойти, чтобы дать своему сыну мир. И пусть она не переправлялась через реку вброд и не переходила горы, она все же делала то, что делали многие пионеры до нее, – безрассудно, с любопытством шла в неизведанное в надежде найти что-нибудь немного лучше. И, как и они, она страдала и выстояла, возможно, в равной степени. Когда бы я ни смотрела на нее, потерпевшую кораблекрушение и выброшенную на остров моей королевской кровати, мне было трудно закрыть глаза на страдания. Трудно не провести инвентаризацию всего, что мама потеряла – родную страну, мужа, сына. Убытки только накапливались. Мне было тяжело видеть ее, слышать ее прерывистое дыхание и думать о том, как она выстояла, но да, она смогла. Даже лежание в постели было свидетельством ее настойчивости, того, что она осталась жить, даже когда не очень того хотела. Раньше я считала, что Бог никогда не дает нам больше, чем мы можем выдержать, но потом мой брат умер, и мы с матерью остались наедине с огромным горем; оно раздавило нас.

Мне потребовалось много лет, чтобы понять: жить в этом мире тяжело. Я не имею в виду механику жизни, потому что у большинства из нас сердца будут биться, легкие – поглощать кислород, а мы вообще ничего не будем для этого делать. Для большинства из нас физически и механически умереть труднее, чем жить. Но все же мы пытаемся умереть. Мы слишком быстро едем по извилистым дорогам, занимаемся незащищенным сексом с незнакомцами, пьем, употребляем наркотики. Мы стараемся выжать из своей жизни немного больше. Это естественно. Но жить в этом мире каждый день, когда нам дают все больше и больше испытаний, поскольку меняется природа того, «с чем мы можем справиться», и наши методы того, как мы с этим справляемся, – само по себе чудо.

Глава 51

Кэтрин спросила, может ли она приехать.

– Не надо представлять меня или как-то суетиться. Я просто заскочу на чашку кофе и уйду. Что скажешь?

Я упиралась. Я узнавала в себе старую привычку, потребность самой поправить психическое здоровье моей матери, как будто все, что ей нужно, чтобы выздороветь, – это я с клеевым пистолетом, я с ганской кулинарной книгой и высоким стаканом воды, я с куском песочного коржа. Это не сработало тогда и не работало сейчас. В какой-то момент мне пришлось сдаться, принять помощь.

Я прибралась в доме до прихода Кэтрин. У нас не было грязно, но от старых привычек трудно избавиться. Она пришла с букетом цветов и тарелкой шоколадного печенья. Я обняла ее, пригласила сесть за мой маленький обеденный стол и поставила кофейник.

– Не могу поверить, что не была здесь раньше, – сказала Кэтрин, оглядываясь по сторонам.

Я жила тут почти четыре года, но с виду и не скажешь. Я прожила свою жизнь как женщина, которая привыкла уходить в любой момент. Реймонд называл мою квартиру «центром по защите свидетелей». Ни фотографий семьи, ни вообще каких-либо фотографий. Мы всегда ходили к нему домой.

– На самом деле ко мне нечасто ходят гости, – призналась я. Я отыскала пару кружек и наполнила их. Села напротив Кэтрин, обхватив кружку и грея руки.

Подруга смотрела на меня. Ожидала, что я заговорю, что я каким-то образом возьму на себя инициативу. Я хотела напомнить ей, что не я все затеяла.

– Она там, – прошептала я, указывая на спальню.

– Хорошо, не будем ее беспокоить, – согласилась Кэтрин. – Как поживаешь?

Я хотела плакать, но не плакала. Я унаследовала эту черту от матери. Я стала своей матерью во многих отношениях, и было трудно думать о себе как о личности, отличной от нее, трудно было видеть дверь моей спальни и не вообразить, что однажды я окажусь по ту сторону. Буду лежать в постели, только одна, без ребенка, который бы обо мне заботился. Половое созревание стало таким шоком. Раньше я выглядела как никто, то есть выглядела как я сама, но стала похожей на мать, мое тело росло под форму, оставленную ее телом. Я хотела плакать, но не могла, не хотела плакать. Как и мама, я хранила все свои слезы в запертом ящике. Мать открыла свой только в тот день, когда Нана умер, и вскоре после этого снова заперла его. Мышиная стычка открыла мой, но я пыталась его закрыть.

Я кивнула Кэтрин.

– Все в порядке, – сказала я, а затем сменила тему: – Я когда-нибудь говорила, что в юности вела дневник? Я читаю его с тех пор, как приехала мама, и снова пишу.

– Что именно пишешь?

– В основном наблюдения. Вопросы. Историю, как мы здесь оказались. Немного стыдно, но я привыкла обращаться в дневнике к Богу. Я выросла евангелисткой. – Я насмешливо помахала руками, подчеркивая последнее слово, а когда поняла, что делаю, резко опустила ладони.

– Нет, я не знала.

– О да. Так неловко. Я даже шифр придумала.

– А почему тебе неловко? – спросила Кэтрин.

Я невнятно махнула рукой, как бы говоря: «Посмотри на все это. Посмотри на мой мир. Посмотри на порядок и пустоту в этой квартире. Посмотри на мои работы. Разве это не стыдно?»

Кэтрин не поняла жеста, а если и поняла, то не приняла.

– Я считаю, что верить во что-то, во что угодно – это хорошо и важно. Правда.

Она выделила последнюю фразу, потому что я закатила глаза. Меня всегда раздражала фальшивая духовность тех, кто приравнивал веру в Бога к вере, скажем, в странное присутствие в комнате. В колледже я однажды ушла с выступления, на которое меня затащила Энн, потому что поэт все время называл Бога «она», и это желание шокировать слушателя казалось слишком банальным, слишком простым. Оно также шло вразрез с самой основой ортодоксии и веры, которые просят вас подчиняться, принять, что вы верите не в нечто абстрактное, не в дух матери-земли, а в конкретного Бога, как про него написано. «Во что угодно» вообще ничего не значило. Поскольку я больше не могла верить в конкретного Бога, присутствие которого так остро ощущала в детстве, у меня не получалось просто «во что-то поверить». Я не знала, как объяснить это Кэтрин, поэтому просто сидела и смотрела на дверь своей спальни.

– Ты по-прежнему пишешь Богу? – спросила подруга.

Я посмотрела на нее, гадая, в чем подвох. Вспомнила, как сама только что говорила о вере. Когда я училась в колледже, надо мной так насмехались за мою религию, что я начала издеваться над собой. Но в голосе Кэтрин отсутствовала злость; ее глаза были серьезными.

– Я больше не пишу «Дорогой Боже», но в целом да, наверное.

Когда дело доходило до Бога, я не могла дать прямого ответа. Я не могла дать прямого ответа со дня смерти Нана. Тогда Бог подвел меня, настолько всеобъемлюще, что это поколебало мою способность верить в него. И тем не менее. Как объяснить трепет? Как объяснить это некогда твердое знание о том, что он присутствует в моем сердце?

~

В тот день, когда миссис Пастернак сказала: «Думаю, мы сделаны из звездной пыли, а звезды сотворил Бог», я громко рассмеялась. Я сидела в задней части класса и рисовала в своем блокноте, потому что уже обогнала остальных учеников. Я училась на курсах математики в университете для получения дополнительных баллов и мечтала, мечтала о том, чтобы уехать как можно дальше от дома.

– Хочешь поведать что-то классу, Гифти? – спросила миссис Пастернак.

Я выпрямилась на своем месте. Я не привыкла к взысканиям, неприятностям. Меня никогда не наказывали, и я верила – и это казалось справедливым, – что моя репутация умного и хорошего ребенка меня защитит.

– Как по мне, довольно удобно, – сказала я.

– Удобно?

– Да.

Она бросила на меня странный взгляд и продолжила урок. Я откинулась на сиденье и продолжила рисовать – а так хотелось поспорить! Я училась в государственной школе, которая отказалась преподавать эволюцию, в городе, где многие в нее не верили, и слова миссис Пастернак, как мне тогда казалось, были отговоркой, способом сказать что-то без слов.

Что делать с временем до появления людей? Что делать с пятью предыдущими катастрофами, включая те, которые уничтожили мамонтов и динозавров? Что делать с динозаврами и тем фактом, что у нас с деревьями общая четверть ДНК? Когда Бог создал звезды, как и почему? Это были вопросы, на которые я никогда не найду ответы в Хантсвилле, да и вообще никогда не найду ответы, которые бы меня удовлетворили.

~

– Была рада повидаться, – сказала Кэтрин. Она допила остаток кофе, уже третью чашку, и встала, чтобы уйти.

Я проводила ее до двери, и мы вдвоем встали на пороге.

Кэтрин взяла меня за руку.

– Ты должна продолжать писать. Богу, кому угодно. Если от этого тебе лучше, продолжай. Нет причин себе отказывать.

Я кивнула и поблагодарила. Я помахала ей вслед, когда она села в машину и уехала.

Глава 52

«Больше никогда» вернулось. После того как Кэтрин ушла, я заглянула к маме. Никаких изменений. Несколькими днями ранее я встретилась со своим куратором, чтобы обсудить возможность окончить учебу в конце четверти, а не ждать еще год или больше.

– Каковы твои цели? Чего ты хочешь? – спросил он.

Я посмотрела на него и подумала: сколько у тебя времени? Мне нужны деньги и дом с бассейном; партнер, который меня любит, своя собственная лаборатория, где бы работали только самые блестящие и сильные женщины. Я хочу собаку и Нобелевскую премию и найти лекарство от зависимости, депрессии и всего остального, что нас беспокоит. Я хочу все и хочу хотеть меньше.

– Не уверена, – ответила я.

– Вот что я тебе скажу: просто закончи работу, отправь ее, а затем еще раз оцени перспективы. Торопиться некуда. Продолжишь ты работу сейчас, в следующем году или через год, это действительно не имеет большого значения.

В лаборатории было холодно. Я вздрогнула, схватила пальто со спинки стула и надела его. Закатала рукава и начала убирать свое рабочее место, что требовалось сделать напоследок. Я наконец закончила свой эксперимент, ответила на вопрос. Я проверила результаты, чтобы быть как можно более уверенной в том, что мы сможем заставить животное, даже эту хромающую мышь, удержать себя от поиска награды, изменяя свою мозговую активность. Когда я в последний раз наблюдала за хромоножкой, оснащенной оптоволоконным имплантатом и патч-кордом, все выглядело так же. Рычаг, маленькая металлическая трубка, манна «Эншура». Эта мышь, эта хромота. Я поставила свет, и грызун перестал нажимать на рычаг.

Я оставила рабочее место, пошла к себе в офис и села писать статью, думая обо всех своих мышах. Я должна была испытывать восторг от того, что закончила, от того, что буду писать, с надеждой на новую публикацию и выпускной, но вместо этого я чувствовала себя обделенной.

Требования к научному письму отличаются от требований по гуманитарным наукам, от написания дневника по ночам. Мои тексты были сухими и безыскусными. Они отмечали факты моих экспериментов, но ничего не говорили о том, каково держать мышь в руках и чувствовать, как ее тело ударяется о мои ладони, когда она дышит, как бьется ее сердце. Я хотела об этом рассказать. Я хотела сказать – вот оно, дыхание жизни. Хотела поведать кому-нибудь об огромной волне облегчения, которую чувствовала каждый раз, когда наблюдала, как зависимая мышь отказывается от рычага. Этот жест, этот отказ – вот суть работы, ее торжество, но ничего из этого нельзя было рассказывать. Вместо этого я пошагово описала процесс, цель. Надежность, стабильность работы, импульс, то, как мышь продолжала попытки, пока я не нашла выход, – все это было для меня оболочкой, но сутью оставалась волна облегчения, эта хромая, крошечная, живая мышь, ее по-прежнему живущее тело.

Пастор Джон говорил: «Протяните руку», прежде чем попросить прихожан помолиться за кого-то из паствы. Если вы стояли достаточно близко к человеку, который нуждался в помощи, то буквально прикасались к нему, возлагали на него руки. Вы касались любой доступной вам части его тела: лба, плеча, спины, и это прикосновение, это драгоценное прикосновение было одновременно и молитвой, и проводником. Если вы не подходили достаточно близко, если просто протягивали руку, дыша тем же воздухом, все еще можно было почувствовать то, что часто называли «энергией», то, что я раньше называла Святым Духом, движущимся по комнате от пальцев к телу нуждающегося. В ночь, когда я была спасена, меня вот так касались. Рука пастора Джона лежала на моем лбу, руки святых касались моего тела, руки прихожан тянулись в мою сторону. Спасение, искупление – это было так же преднамеренно, как прикосновение кожи к коже. И я никогда этого не забывала.

Спасение, как меня учили в детстве, было способом сказать: «Я был грешник, грешником и останусь, но передаю контроль над своей жизнью Тому, Кто знает больше меня, Тому, Кто знает все». Это не превращение в безгрешного и непорочного, это скорее способ сказать: «Иди со мной».

Когда я наблюдала, как хромающая мышь отказывается от рычага, мне еще раз напомнили, что значит возродиться, стать новым, спастись, – это просто еще один способ сказать, как важны протянутые руки ваших товарищей и милость Бога. Спасение – это рука и прикосновение, оптоволоконный имплантат, рычаг и отказ.

Глава 53

Наконец-то я всерьез начала писать свою статью. Я потратила двенадцать часов, курсируя между лабораторией, офисом и кафе через дорогу, где подавали посредственные бутерброды и салаты. Когда я возвращалась домой ночью, то падала на кушетку, полностью одетая, и засыпала, считая все, что мне нужно сделать на следующий день. Назавтра я повторяла все заново.

Мой писательский ритм задавал микс, который Реймонд подарил мне на нашу шестимесячную годовщину. Возможно, это был акт мазохизма – проигрывать саундтрек к последним дням отношений, которые длились так недолго, но песни, блюзовые и драматические, заставили меня почувствовать, что моя работа перекликается с исполнителями. Я подпевала музыке, печатая свои заметки или читая ответы моей команды, и впервые с тех пор, как моя мать приехала, чтобы остаться со мной, почувствовала, что делаю что-то правильно. Я писала, напевала и избегала всех, кто напоминал мне о мире за пределами моего офиса. А именно Кэтрин. Она пыталась уговорить меня снова пообедать вместе, и у меня наконец закончились оправдания.

Мы встретились за суши в пятницу моей первой хорошей недели. Я заказала ролл-гусеницу и, когда ее принесли, сначала съела голову – ее взгляд меня нервировал.

– Похоже, у тебя работа кипит. Это отлично, – похвалила Кэтрин.

– Да, я действительно довольна прогрессом.

Она разломила палочки для еды и потерла их друг о друга, рассыпая крошечные щепки.

– А как мать? – спросила Кэтрин.

Я пожала плечами. Я принялась за туловище гусеницы и следующие несколько минут пыталась направить разговор на более предсказуемую тему: моя работа, насколько она важна, как хорошо я справляюсь.

Кэтрин похвалила меня, но не так бурно и убедительно, как я надеялась.

– Ты все еще ведешь дневник? – спросила она.

– Да, – ответила я.

После смерти Нана я спрятала все свои дневники под матрасом и не вынимала их до лета перед отъездом в колледж. Тогда я выудила их под скрипы и стоны пружин. Я могла бы воспринять эти стоны как предупреждение, но нет. Вместо этого я начала перебирать каждую запись, которую когда-либо писала, читая то, что было, по сути, хронологией всей моей сознательной жизни. Я была так смущена ранними записями, что прочитала их все, съеживаясь и щурясь, пытаясь спрятаться от своего прежнего «я». К тому времени, когда я дошла до зависимости Нана, я была уничтожена и не могла продолжить. Я тут же решила, что «построю» новую Гифти с нуля. Она будет тем человеком, который отправился в Кембридж, – уверенной, уравновешенной, умной. Она будет сильной и бесстрашной. Я открыла пустую страницу и накарябала новую запись, которая начиналась со слов: «Я найду способ быть собой, что бы это ни значило, и не буду все время говорить о Нана или моей маме. Это слишком удручает».

Я пошла в университет и продолжала писать в своем дневнике, а к тому времени, когда поступила в аспирантуру, он стал моей привычкой, столь же жизненно важной и бессознательной, как дыхание.

Я знала, что Реймонд неделями читал мой дневник, прежде чем правда вышла наружу. Хотя я не была такой чистюлей, как моя мать, я унаследовала ее сверхъестественную способность чувствовать, когда какой-то предмет находится немного не на своем месте. В тот день, когда я нашла свой дневник в ящике тумбочки слева, а не справа, я подумала: «Ну вот и все».

– Ты не хочешь объяснить это, Гифти? – спросил Реймонд. Он размахивал моим дневником.

– Что объяснить? – спросила я и услышала в своем голосе всех остальных Гифти, которых я обещала оставить позади, но которые вместо этого пошли со мной.

– «Я позволила Реймонду думать, что планирую нашу поездку в Гану, но на самом деле ничего не сделала. Не знаю, как ему сказать».

– Что ж, теперь мне и говорить не нужно, – произнесла я и увидела, как его глаза сузились. Я написала это в тот день, когда поняла, что он читает мой дневник. Чтобы добраться до этой записи, у него ушло две недели.

– Зачем ты так? – Этот его голос, голос, который я любила, голос проповедника без кафедры, такой низкий, что мне казалось, будто он исходит изнутри меня, теперь грохотал от гнева.

Я начала смеяться тем же подлым и ужасным смехом, который заставлял меня бояться саму себя. Такой звук – пронзительный и отчаянный – можно издать на самом дне пещеры.

Смех напугал и Реймонда. Он задрожал, как птенец, бросил на меня обиженный взгляд, и в этом взгляде я увидела лазейку, возможность исправить то, что было сломано между нами, и снова обрести его благосклонность.

Я могла бы унизиться, заплакать, отвлечь его. Вместо этого я засмеялась еще сильнее.

– Ты действительно читал мой дневник? Мы что, в старшей школе? Ты думал, я тебе изменяю?

– Я не знаю, что и думать. Почему ты не скажешь мне, что думать? А еще лучше – скажи мне, о чем ты думаешь, потому что я, черт возьми, не могу читать твои мысли. Все это, все это… как будто я на самом деле ничего о тебе не знаю.

О чем я думала? Я думала, что снова все испортила. Что никогда не смогу избавиться от своих призраков, никогда, никогда. Они таились в каждом написанном мной слове, в каждой лаборатории, во всех отношениях.

– Ты облажалась, понимаешь? – спросил Реймонд, а я не ответила. – Ты чертова сумасшедшая. – Он швырнул мой дневник в другой конец комнаты, и я смотрела, как распахиваются страницы. Смотрела, как Реймонд схватил ключи и бумажник, куртку – тяжелую ненужную вещь под этим полуостровным солнцем. Собрался и ушел.

~

– Я очень ценю твою помощь, Кэтрин, но все в порядке. Я в порядке, и моя мама тоже.

Кэтрин очень быстро ела. Она опустошила свою тарелку задолго до того, как я добралась до последних кусочков ролла, и мы провели последние несколько минут в тишине, пока я намеренно медленно жевала.

– Гифти, здесь нет никакой игры. Никакого трюка. Я не пытаюсь лечить тебя, подвергать психоанализу или заставлять говорить о Боге, семье или о чем-то еще. Я здесь только как друг. Один друг ведет другого на обед. Все.

Я кивнула. Под столом я ущипнула кожу между большим и указательным пальцами. Каково было бы ей поверить? Что для этого нужно?

Глава 54

Я ушла с обеда и решила отдохнуть остаток дня. Моя мать не выходила из дома или из постели с того дня, как приехала навестить меня в лаборатории, но все же тот эпизод вселил в меня надежду, что она добивается успехов. Может, мне удастся убедить ее поехать со мной в Хаф-Мун-Бэй.

Я поехала обратно в свою квартиру с выключенным радио и опущенными окнами. Мое свидание с Ханом приближалось, и я нервничала по этому поводу, снова и снова прокручивая в голове возможные варианты развития событий. Если дела пойдут плохо… Возможно, именно этого стимула мне не хватает, чтобы закончить учебу, покинуть лабораторию, хотя бы для того, чтобы не видеть его каждый день. Если дела пойдут хорошо – ну, кто знает?

Я подъехала к дому. Кто-то припарковался на моем месте, поэтому я припарковалась на чужом, добавив кому-то проблем.

– Ма, – позвала я, войдя в свою квартиру. – Ты бы хотела увидеть Тихий океан?

Я поставила сумку в прихожей. Сняла обувь. Я не ожидала ответа, поэтому не удивилась, что меня встретила тишина. Я просунула голову в спальню, а мамы там не было.

В детстве у меня было это чувство уверенности, что вещи вокруг реальные и важные, что мир имеет смысл согласно божественной логике. Я любила Бога, моего брата и мою мать – именно в таком порядке. Когда я потеряла брата, двое других ушли. Бог исчез в одно мгновение, но моя мать превратилась в мираж, образ, созданный преломленным светом. Я двинулась к ней, но она не двинулась ко мне. Ее там никогда не было. В тот день, когда я пришла из школы и не нашла ее, я почувствовала себя тридцать девятым днем в пустыне, тридцать девятым днем без воды. Вряд ли я смогу пережить еще один такой случай.

«Больше никогда», – сказала мама, но я ей не поверила. Не желая и не планируя этого, я провела семнадцать лет в ожидании сорокового дня. Вот он настал.

– Ма? – заорала я. Это была маленькая квартира. Из середины гостиной было видно почти все, что только можно было увидеть. Мамы явно не было дома. Я бросилась в ванную, единственную комнату с закрытой дверью, но матери там тоже не оказалось.

– Ма? – Я выбежала наружу, вниз по лестнице, через нетронутые лужайки, по парковке со всеми неправильно припаркованными автомобилями, по тротуарам, сверкающим карбидом кремния. – Ма!

Я остановилась перед пожарным гидрантом и осмотрела комплекс. Я даже не знала, с чего начать. Я вытащила телефон и позвонила Кэтрин. Она, должно быть, почуяла, что что-то не так, потому что даже не поздоровалась, просто спросила:

– Гифти, ты в порядке?

– Нет, я не в порядке, – сказала я и задумалась, когда в последний раз так говорила. Признавалась ли я в этом когда-нибудь даже Богу? – Я пришла домой, а мама пропала. Ты можешь мне помочь?

– Держись. Сейчас приеду.

Когда она подъехала, я сидела на гидранте, опустив голову между колен, и смотрела на его ярко-красный цвет, который каким-то образом отражал мое состояние.

Кэтрин положила руку мне на плечо, немного сжала, и я встала.

– Она не могла далеко уйти пешком, – сказала подруга.

Пока Кэтрин возила нас сначала по моему маленькому жилому комплексу, а затем по главной дороге, которая вела к магазину, к университетскому городку, я представляла себе каждый мост, каждый водоем.

– Она здесь кого-нибудь знает? – спросила Кэтрин. – Кому-нибудь могла позвонить?

Я покачала головой. У мамы здесь не было церкви; не было собрания, которое могло бы ее поддержать. Была только я.

– Может, нам стоит вызвать полицию, – сказала я. – Она бы этого не хотела, но я не знаю, что еще делать. Как думаешь?

А потом мы увидели ее, под деревом, недалеко от дороги. Она купалась прямо в пижаме, без бюстгальтера, с растрепанными волосами. Мать ругала меня, если я выходила из дома без серег, а теперь выкинула это.

Я даже не стала ждать, пока Кэтрин остановится. Я просто выпрыгнула из машины.

– Куда ты ушла? – крикнула я, подбегая к матери и обнимая. Она была жесткой, как доска. – Где ты была? – Я взяла ее за плечи и сильно встряхнула, пытаясь заставить ее взглянуть на меня, но она не хотела.

Кэтрин отвезла нас обратно в мою квартиру. Она сказала несколько слов моей матери, но в остальном поездка прошла тихо. Когда мы добрались ко мне, подруга попросила мою маму подождать у машины, а сама взяла меня за руку.

– Я могу остаться, если хочешь, – сказала она, но я покачала головой.

Кэтрин помедлила, наклонилась ко мне ближе и сказала:

– Гифти, утром первым делом я вернусь и помогу тебе во всем разобраться, хорошо? Обещаю. Звони мне сегодня в любое время. Правда, в любое.

– Спасибо, – сказала я. Я вышла из машины и отвела маму в свою квартиру.

Внутри мать выглядела маленькой и сбитой с толку, невинной. Я была так напугана и зла, что забыла пожалеть ее, но теперь мне стало ее жалко. Я затащила маму в ванную и начала набирать воду. Стянула с матери рубашку, проверяя запястья. Развязала шнурок на ее пижамных штанах, и те сами сползли вниз шелковой лужицей.

– Ты что-нибудь принимала? – спросила я, готовая открыть ей рот, но, к счастью, мать покачала головой. Когда ванна наполнилась, я попросила ее залезть. Лила воду ей на голову и смотрела, как ее глаза закрываются и открываются от потрясения, от удовольствия.

– Мама, я умоляю тебя, – начала я на чви, но не знала язык, чтобы закончить предложение. В любом случае не уверена, как бы я его закончила: я умоляю тебя остановиться. Умоляю тебя проснуться. Умоляю тебя жить.

Я вымыла мать и причесала ей волосы. Я намылила ее тело, проводя губкой по каждой складке кожи. Когда я добралась до ее рук, она схватила одну из моих, прижала к сердцу и удержала там. «Ebeyeyie», – сказала она. Все будет хорошо. Она говорила это Нана, когда мыла его. Тогда это было правдой, пока не стало ложью.

– Посмотри на меня, – попросила мать, взяв меня за подбородок и развернув к себе. – Не бойся. Бог со мной; ты меня слышишь? Бог со мной, куда бы я ни пошла.

~

Наконец я уложила ее в постель. Я просидела у ее двери целый час, прислушиваясь к храпу. Я знала, что не засну. Я знала, что должна оставаться там, бодрствовать, но потом начала чувствовать, что в моей квартире не хватает воздуха для нас двоих, поэтому ускользнула, чего никогда не делала, когда была подростком. Я села в машину и направилась на север в сторону Сан-Франциско, ехала с опущенными окнами, глотая воздух, и ветер хлестал меня по лицу и высушивал губы. Я продолжала их облизывать.

«От этого только хуже станет», – всегда говорила мама.

Она была права, но меня это никогда не останавливало.

Я не знала, куда еду, только знала, что мне не хочется находиться среди мышей или людей. На самом деле я даже не хотела быть рядом с собой, и, если бы могла найти способ избавиться от себя, найти переключатель, который мог выключить мои собственные мысли, чувства и резкие увещевания, я бы сделала это.

…И уши твои будут слышать слово, говорящее позади тебя: «Вот путь, идите по нему», если бы вы уклонились вправо и если бы вы уклонились влево[12].

Я ждала этого голоса, ждала пути, ездила взад-вперед по узким улочкам города, который мне никогда особо не нравился. Я почти слышала, как моя машина фыркает от усталости, пока взбирается по этим обширным холмам, и с облегчением выдыхает, когда летит с них вниз. Я видела районы с домами, похожими на миниатюрные замки, с огромными и яркими лужайками, мерцающими зеленью, – и видела переулки, где худые мужчины и женщины сидели на ступенях и содрогались на тротуарах, и все это меня опечалило.

Когда мы были детьми, без сопровождения и без присмотра, то вдвоем с Нана пробирались по ночам в закрытый бассейн в нескольких кварталах от нашего дома. Наши купальники стали слишком тесными еще несколько лет назад. Они не успевали за нами. Нана и я были слишком счастливы окунуться под покровом темноты. В течение многих лет мы умоляли родителей разрешить нам ходить в бассейн, но в течение многих лет те придумывали оправдания, почему нам нельзя. Нана сообразил, что ему хватает роста, чтобы протянуть руку через ворота и открыть их для меня. Поскольку наша мама работала в ночную смену, мы шли в этот бассейн.

– Как думаешь, Бог знает, что мы здесь? – спросила я. Никто из нас на самом деле не умел плавать, и хотя мы лазили здесь незаконно, но дураками не были. Мы знали, что наша мать убьет нас, если мы утонем, поэтому держались на мелководье.

– Конечно, Бог знает, что мы здесь. Он все знает. Каждую секунду каждого дня он знает, где находится каждый человек.

– Значит, Бог разозлится на нас за то, что мы лазим в бассейн, верно? Мы грешим.

Я уже знала ответ на этот вопрос, и Нана знал, что я знаю. В то время мы вдвоем ни разу не пропускали воскресные службы в церкви. Даже когда у меня болели глаза, мать вручила мне солнцезащитные очки и повела меня в святилище за исцелением. Нана сначала мне не ответил. Я решила, что он меня игнорирует, и я привыкла, что меня игнорируют – в школе, где я задавала слишком много вопросов, и дома, где я делала то же самое.

– Все не так уж плохо, – наконец сказал Нана.

– То есть?

– То есть это хороший грех, не так ли?

Выпуклая луна казалась мне не совсем правильной. Мне становилось холодно, я уставала.

– Да, это хороший грех.

Я проезжала мимо кафе и магазинов подержанной одежды. Видела, как дети играют на площадках под присмотром матери или няни. Я ехала, пока не стемнело, а затем зарулила на заднюю стоянку у кафе-мороженого и выключила мотор.

– Моей маме станет лучше, – сказала я лобовому стеклу, ветру или Богу, я не знаю. – Я собираюсь закончить свою работу и получить диплом, и через несколько лет вся эта работа будет чего-то стоить, будет иметь значение для кого-то, и моя мать будет жива и увидит все это, верно?

На стоянке было пусто и темно, если не считать пары ленивых уличных фонарей, ливших тусклый свет. Я снова завела машину и посидела там еще минуту, фантазируя, как будет выглядеть моя квартира, когда я в нее вернусь. Моя мама сидит на кушетке прямо, а горшок с рисом джолоф греется на плите.

– Пожалуйста, пожалуйста, – взмолилась я и еще немного подождала какого-то ответа, какого-то знака, какого-то сигнала, чего-то еще, прежде чем выехать с этого места и начать долгую дорогу домой.

~

Из нашего дома в Нью-Джерси мы с Ханом каждое воскресенье слышим звон церковных колоколов.

«Твои люди вызывают тебя», – иногда шутит Хан. Я закатываю глаза, но на самом деле я не против шуток, я не против колоколов.

Раз в несколько месяцев или всякий раз, когда есть настроение, я отправляюсь туда из лаборатории, которой управляю в Принстоне, просто затем, чтобы войти в эту церковь. Я ничего не знаю о епископстве, но, кажется, никто не возражает, когда они находят меня на задней скамье смотрящей на фигуру распятого Христа. Хан был здесь со мной пару раз, но он ерзает, украдкой переводит взгляды с Христа на меня, и я знаю, что он отсчитывает секунды до ухода. Я много раз говорила ему, что он не должен приходить сюда, но Хан так хочет. Он знает все, что нужно знать обо мне, моей семье, моем прошлом. Он был со мной, когда моя мать наконец скончалась в доме моего детства, в своей собственной постели, рядом с собственной сиделкой, чтобы помочь нам всем пройти этот путь до конца. Хан понимает меня, мою работу, мои навязчивые идеи так глубоко, как если бы они были его собственными, но не понимает этого. Он никогда не слышал стука сердца, поэтому никогда не узнает, что значит пропустить этот звук, прислушаться к нему.

Обычно я там одна, за исключением Боба, помощника, который сидит в офисе, ожидая либо начала вечерней службы, либо просто закрытия.

– Гифти, как продвигаются эксперименты? – спрашивает он всегда, подмигивая. Похоже, Боб из тех людей, которые слышат слово «ученый» и думают о научной фантастике, и его подмигивания должны уверить меня, мол, он никому не скажет, что я пыталась придумать, как клонировать инопланетянина. Они с Ханом ладят.

Мне жаль, что я не пыталась придумать, как клонировать инопланетянина, мои объекты исследования гораздо скромнее: нейроны, белки и млекопитающие. Меня больше не интересуют другие миры или духовные планы. Я достаточно повидала мышей, чтобы понять превосходство, святость, искупление. В людях я видела даже больше.

С задней скамьи лицо Христа – это портрет экстаза. Я смотрю на него, и оно меняется: от злости до боли и радости. Иногда я сижу там часами, иногда – всего несколько минут, но никогда не склоняю голову. Я никогда не молюсь, никогда не жду, чтобы услышать голос Бога, я просто смотрю. Я сижу в благословенном молчании и вспоминаю. Я пытаюсь навести порядок, осмыслить всю эту неразбериху. Всегда, прежде чем уйти, я зажигаю две свечи.

Благодарности

Этот роман во многом является мостом между моей работой и интересами моей блестящей подруги Кристины Ким, постдока лаборатории Тинг в Стэнфордском университете. Исследовательский и дипломный проект Гифти смоделирован по образцу докторской работы Тины из лаборатории Деиссерота в Стэнфорде, в частности той, которая легла в основу ее совместной работы «Молекулярная и цепно-динамическая идентификация нисходящих нейронных механизмов для ограничения поиска вознаграждения», опубликованной в Cell в 2017 году. Опыт написания этой книги, в которую вошло все, от экскурсий по лаборатории Тины до содержательных дискуссий о больших и малых вопросах, – это то, что я буду всегда ценить. Спасибо, Тина, за ту работу, которую ты делаешь, и за дар твоей дружбы.

Спасибо Фонду Ucross, Американской академии в Берлине и Вюрцбургскому университету за стипендии, которые позволили мне посвятить себя написанию этого романа.

Спасибо журналу «Герника» за то, что он подарил мне мой рассказ «Побег». Этот роман упоминает многих персонажей и вопросы из того рассказа, изменяя их и подстраивая так, чтобы задавать новые вопросы.

Спасибо Эрику Симонову, Трейси Фишер и всем в WME за неизменную веру в мою работу и карьеру. Я в надежных руках.

Спасибо Джордан Павлин, выдающемуся редактору. Какое удовольствие работать с тобой, знать тебя. Спасибо также всем в Knopf за то, что они приняли мою работу. Я также благодарна Мэри Маунт из Viking UK, Тиффани Гассук из Calmann-Lévy и всем замечательным редакторам и издательствам, которые продвигали мою работу за рубежом.

Спасибо Жозефине Кальс за то, что она лучший публицист в мире. Мне повезло, что ты на моей стороне.

Спасибо моей семье и семье Мэтта, а также всем друзьям, которые поддерживали меня последние несколько лет.

Спасибо Кристине Гонсалес Хо, надежному читателю и любимому другу. Я так благодарна за твое время и заботу.

Спасибо Клэр Джонс за заметки об этом романе и за нашу ценную переписку в целом.

Наконец, особое спасибо Мэтту за то, что он прочитал мою работу, за все годы любви, веры и безграничной доброты. Жизнь с тобой всегда богата и благословенна.

Над книгой работали

Ответственный редактор Надежда Молитвина

Арт-директор Яна Паламарчук

Корректоры Надежда Болотина, Светлана Липовицкая

В коллаже на обложке использована иллюстрация:

© Atlas Illustrations / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Примечания

1

Фанти (самоназвание – мфантсе, фанте) – народ, по большей части живущий в Гане между г. Секонди и р. Денсу (ок. 1,8 млн человек), также небольшая часть живет в Либерии. Здесь и далее прим. пер.

2

Ашанти (ашантийцы; самоназвание – асантефо, асанте – означает «объединяющиеся для войны») – народ группы акан. Живут в центральных районах Ганы (области Ашанти и Бронг-Ахафо).

3

Бытие 18:12.

4

Популярное западноафриканское блюдо, которое готовят из бананов, перетертых до состояния пюре, с добавлением овощей и специй.

5

Д. Эдвардс. Грешники в руках разгневанного Бога.

6

Первое послание к Коринфянам 6:18.

7

В переводе «чувак, приятель» – ганское словечко, образовавшееся от чикагского сленгового Charlie, неформальное обращение к человеку.

8

Мы знаем соккер как классический футбол (в отличие от football, который для американцев является аналогом английского регби).

9

«Нет ветки, за которую я могла бы ухватиться.

Я в топях, где же мой спаситель?»

10

«Что с нами станет?

Я осталась одна.

Я обнищала».

11

Екклесиаст 11:7.

12

Исаия 30:21.

Content

Яа Гьяси
Мир неземной

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Благодарности

Над книгой работали

Примечания